sci_psychology Виктор Михайлович Аллахвердов Методологическое путешествие по океану бессознательного к таинственному острову сознания

С разных сторон рассматривается самое загадочное явление человеческой психики - сознание. Как разгадать его тайну? Как распутать коварные головоломки и разрешить вечные проблемы, над которыми бились лучшие умы человечества? В книге предлагается оригинальный подход к тайне сознания.

ru
Oley FictionBook Editor Release 2.6.6 13 May 2012 2BE3D32F-7D96-49DE-AE2B-B8E6FE196C09 1.0

v 1.0

Методологическое путешествие по океану бессознательного к таинственному острову сознания Издательство "Речь" Санкт-Петербург 2003 5-9268-0203-2

Кто мы? Откуда мы? Куда мы идем?

Сознание – это маленький остров посреди великого океана возможностей человеческой психики, о границах которой мы не знаем ничего.

Уильям Джеймс

 В этой книге я решился на самое страшное – на штурм вечных проблем сознания (психологи их иногда называют проклятыми и специально подчеркивают их философское происхождение – может быть, отчасти для того, чтобы самоустраниться от их решения). Я убежден, что отсутствие хоть какого-нибудь приемлемого решения этих проблем тормозит становление психологии как теоретической науки и лишает психологов твердой почвы под ногами. Известно, что не существует единой, всеми признанной теории психических явлений. Десять лет назад я говорил об этом так: «Все до сих пор созданные концепции психики содержат какой-то общий порок. Поэтому следует найти то общее, что содержится во всех психологических концепциях, и попробовать от него отказаться».[1] Конечно, призыв к пересмотру имеющегося знания всегда рискован, поскольку, как хорошо известно психологам, обычно приводит к отторжению. Тем не менее мои предшествующие публикации вызвали гораздо меньше протестов, чем можно было ожидать.

Отдельные и достаточно принципиальные положения того, что обрело название психологики, потихоньку стали получать поддержку в стане отечественных психологов и даже философов. Но плата за принятие такого подхода в целом столь высока, что пока никто не рискнул объявить себя его приверженцем. Ведь практически все – даже во всём остальном не совместимые друг с другом – психологические школы предполагают, что психика, (а в конечном счете и сознание) предназначены для отражения действительности и регуляции деятельности. (Замечу в скобках, что рефлексия, которую часто упоминают в разговорах о сознании, – это тоже отражение, ведь это отражение процесса отражения). Логика обычной позиции понятна: если психика и сознание не влияют на деятельность, то они вроде бы и не нужны, а если влияют, но при этом не отражают реальность, то их существование абсурдно. Но, может быть, всё-таки именно эта привычная банальность и неверна? Психологика отказывается от этого привычного взгляда, полагая, что как отражение, так и регуляция деятельности осуществляются организмом автоматически, и психика для этого не нужна.

Выбранный жанр изложения – это жанр набросков путешественника, ищущего опасных методологических приключений. Опасных, потому что самые искушенные головы обычно пугаются набегающей волны парадоксов. Изобилие заводящих в тупик логических пируэтов отбивает даже у излишне самоуверенных людей всякую надежду понять, что же на самом деле происходит. Как известно, путешественники замечают далеко не всё, но оставляют подробные дневниковые записи о самом разном. Жанр набросков, прежде всего, удобен тем, что позволяет рассматривать под единым углом зрения различные проблемы, не слишком беспокоясь об их стилистической или содержательной однородности.

Методологические проблемы психологии, как известно, имеют длинное прошлое, но краткую историю. Советская психология, опиравшаяся на "единственно верное" марксистское учение и делавшая вид, что она все заранее знает (в том числе, разумеется, и ответы на вечные вопросы), как-то незаметно завершила исторический период своего существования и передала накопленный ею опыт, все свои как свершения, так и неудачи своей наследнице – психологии российской. Отечественная психология с этой ношей вошла уже в новый век, но не только не приступила к решению вечных проблем, но даже до сих пор не подвела общий баланс предшествующих побед и поражений. Что из сделанного советскими психологами должно сохраниться, от чего следует отказаться? Как российская психология вписывается в мировое научное сообщество? На какие основания будет опираться грядущая психологическая наука? Как – при таком обилии и разношерстии концептуальных построений – психологи могут найти взаимопонимание? На эти вопросы напрямую должен искать ответы Третий Съезд психологов России. На меня возложили почетную и ответственную обязанность председателя Программного комитета Съезда. Это усилило мое давнее желание написать полемические заметки "путешественника в страну сознания" в надежде стимулировать обсуждение методологических проблем нашей науки. Разумеется, сказанное здесь отражает только мое собственное видение. Хотя некоторые из обсуждаемых далее идей более подробно рассмотрены в других моих работах, предлагаемый текст имеет вполне самостоятельное значение.[2]

Принято считать, что психология как самостоятельная наука возникла тогда, когда стала экспериментальной. Первыми психологами часто были физики и физиологи, которые, будучи по образованию естествоиспытателями, привыкли, как пишет П. Фресс, «подчиняться и доверять фактам больше, чем умственным конструкциям».[3] Г. Айзенк то же самое говорит о современных психологах, для которых «разумные рассуждения значат меньше, чем экспериментальные доказательства».[4] Однако прошло время отцов-основателей психологии, пытавшихся строить созидаемую ими новую дисциплину по образцам науки естественной. Их наследники всё больше призывают к смешению в психологии естественнонаучного, гуманитарного и даже религиозного подходов. Но разве можно в одну телегу впрячь коня и трепетную лань? Как, например, религия, опирающаяся на не подлежащую сомнению веру, может претендовать стать основой научного – т.е. всегда сомневающегося – знания? Психологи-практики, в свою очередь, с некоторой отнюдь не всегда оправданной надменностью стали называть естественнонаучную психологию академической в полной уверенности, что её лабораторные знания представляют ценность только для оторванных от подлинной жизни академиков. И даже успокаивать теоретиков: не переживайте, тут уж ничего не поделаешь, «психологии не суждено стать наукой в полном смысле этого слова».[5]

Что ж, пусть прав В. Гёте, пусть теория суха, а древо жизни вечно зеленеет. Но без развитых теорий мы бы не летали на самолётах, не разговаривали друг с другом с помощью компьютеров и не могли бы расшифровывать генетическую информацию. Да, и большинство психотерапевтических техник никогда бы не возникло без теоретических изысканий их основателей. Одно дело признать слабость существующих психологических концепций. Но зачем же, гг. практические психологи, рубить сук, на котором приходится сидеть? Впрочем, если науки нет, то в какой-то мере это создает для практиков своеобразное удобство: можно работать цивилизованными шаманами и не бояться профессиональной критики коллег. Кстати, термин "психология" вошел в русскую культуру вместе с пушкинскими «Сценами из "Фауста"» именно как искусство манипуляции, поскольку в этих "Сценах" величайший манипулятор всех времён Мефистофель так охарактеризовал сам себя: «Я психолόг. О, вот наука!».

В России психологи сызмала слышали от своих учителей, что советская психология обязана опираться на естественнонаучный метод. Но с освобождением от идеологического прессинга нежданно почувствовали, что можно заодно освободиться и от мучительного словоблудия некоторых философствующих психологов, почему-то считавших, что они столь извращенным способом проповедуют именно естественнонаучный подход в психологии. Эти проповедники излишне самоуверенно и не всегда справедливо именовали себя марксистами и материалистами. При этом, к несчастью, они зачастую занимали важные посты и заставляли других, скрепя зубами, повторять их невнятные, а то и бессмысленные конструкции. За плечами самих проповедников скрещивания психологии с диалектическим материализмом, к тому же, стоял страх. Они помнили, как "с диалектических позиций" громили психотехнику с педологией и объявляли генетику с кибернетикой продажными девками буржуазной науки. Ну, а затем и многих представителей этих наук на всякий случай увозили в далекие северные края.

Не удивительно, что у многих психологов освобождение и от прессинга, и от бессмыслицы вызвало желание как можно быстрее отказаться от материализма (хотя, казалось бы, лучше было отринуть демагогию и пустословие), а заодно и от естественнонаучности как таковой. В большом количестве публикаций последнего времени видно стремление реально работающих психологов отмежеваться от советского естественнонаучного прошлого. Думаю, что неудовлетворенность психологов этим прошлым во многом определена тем, что в ранг образца были возведены заведомо неудачные концепции. Беда этих концепций – в принципиальном уходе от обсуждения оснований науки, что, как правило, порождает лишь квазинаучные объяснительные конструкции, только запутывающие и без того не слишком понятные явления.

Западная психология создала хоть какие-то – пусть даже, по оценке западных же методологов науки, достаточно плохонькие – психологические концепции, но эти концепции до сих пор играют важную роль в развитии мировой психологической мысли. А вот советская психология вообще как-то исчезла с теоретического горизонта даже на постсоветском пространстве. Поразительно, но лучшей отечественной книгой по психологии только что ушедшего столетия был признан (и в подтверждение этого заслуженно награжден "Золотой Психеей") учебник, написанный С.Л. Рубинштейном в первой половине века! Новых же теоретических разработок, сопоставимых по своему влиянию с идеями Б.Г. Ананьева, А.Н. Леонтьева, Д.Н. Узнадзе и других создателей самостоятельных школ советской психологии, не появилось. Да и сами эти школы как-то незаметно почти сошли со сцены.

Отход от марксизма сам по себе, разумеется, не мог напоить психологов живительной влагой. Но вместе с марксизмом исчез и единый язык, на котором психологи разговаривали друг с другом. Свято место пусто не бывает. На фоне возникшей концептуальной пустоты тотально расцвела эклектика, превосходя по своим неплодоносным гибридам даже столь удачно разрекламированный западный постмодернизм. Даже авторы диссертаций зачастую манифестируют в своей работе несовместимые методологические принципы, якобы лежащие в основаниях принятых ими концептуальных построений. Тезис о единстве сознания и деятельности, остроумно названный В.П. Зинченко "уныло-советским", ничтоже сумняшеся, может соседствовать с призывом к самоактулизации личности или, ещё того круче, с признанием раскола (схизиса, по выражению Ф.Е. Василюка) теоретической и практической науки. В атмосфере методологической вседозволенности приверженцы московской и ленинградской школ легко становятся одновременно психоаналитиками, бихевиористами и чуть ли ни христианскими психологами, загадочным образом продолжая считать себя последователями Леонтьева или Ананьева. Одновременно стала явно нарастать тенденция к размежеванию психологов по сферам деятельности и постепенному разрыву коммуникаций между ними. Не удивительно, что появляется всё больше статей и монографий, посвященных методологическим проблемам нашей науки, их активно печатают все психологические журналы России.

Действительно, нельзя что-нибудь построить без знания метода построения, т.е. без методологии. Российская психология, не договорившись, как надо строить теории, фактически не может не только их разрабатывать, но даже и толком обсуждать, поскольку не выработала общепринятого языка для их обсуждения. Правда, в советское время под методологией обычно понималось только марксистско-ленинское учение, трактуемое как заведомо верное, а, значит, не подлежащее сомнению. Любые догмы тормозят развитие науки. Клишированные цитаты из "классиков марксизма", выдаваемые за непререкаемую истину, разумеется, не способствовали развитию советской психологической науки. (Замечу, что всё это именовалось марксизмом не всегда справедливо, поскольку даже сам К. Маркс, напуганный догматизмом своих последователей, уверял, что он не марксист). Для российской психологии исчезновение единственно "истинного" учения было, безусловно, прогрессивным. Но одновременно с водой многие психологи выплеснули и ребенка: большинство из них с удовольствием вообще отказалось от принятия каких-либо методологических позиций и предпочитают избегать любых методологических разговоров. Но ведь отказ от методологии – это тоже методология, только методология непродуманная, не отрефлексированная, а потому непоследовательная.

Финальным методологическим аккордом советской психологии стала книга Б.Ф. Ломова "Методологические и теоретические проблемы психологии". В ней замечательный советский исследователь и организатор науки начинает вроде бы с оптимизма: «Современное состояние психологической науки можно оценить как период значительного подъема в ее развитии». Однако пояснение этой фразы вызывает странное чувство. Подъём, оказывается, состоит в том, что «психология созрела для революции». Признаюсь, неожиданный поворот. Ведь сказанное буквально означает следующее: мы так хорошо движемся вперед, что ещё немного, ещё чуть-чуть, и мы сможем, наконец, отказаться от тех идей, которые до сих пор так успешно развивали. Хоть и пророческий, но какой-то не слишком веселый оптимизм!

Что же, по мнению Ломова, должно быть положено в основание будущей послереволюционной психологии? Вот его самое главное требование: психические явления надо рассматривать сразу со всех сторон, при изучении целостной системы нельзя вырывать из нее отдельные связи: ведь «такая "вивисекция" не продвинет нас по пути понимания действительной детерминации поведения человека».[6] Ломов настаивает: надо обязательно учитывать разные уровни детерминации и разные порядки психических свойств – без этого, мол, теорию не создать. Но, "к сожалению", как он сам пишет, в психологии ещё не разработаны даже критерии выделения уровней психики, "к сожалению", ещё не разработан вопрос о разных порядках свойств. Отсюда прямо следует, что в ближайшее время построить психологическую теорию невозможно. Но и этого мало. Психология, уверяет он, только вместе с развитием всех биологических и общественных наук может надеяться хоть на какой-либо успех. Ну, а учитывая уровень, достигнутый общественными науками, ждать появления добротной психологической теории хоть в каком-либо обозримом будущем, по-видимому, вообще не приходится.

Б.Ф. Ломов вряд ли планировал такой вывод, но он сам загнал себя в угол. Теория, как известно из методологии науки, – это всегда "вивисекция", всегда выпячивание только какой-то одной стороны, подлежащей рассмотрению. Без вивисекции вообще никакое исследование невозможно, ибо нельзя изучать всё сразу. Ломов это понимает, а потому  добавляет в примечании к процитированной фразе, что при решении некоторых специальных задач такое вычленение и возможно, и целесообразно (хотя непонятно, в чем состоит целесообразность, если, согласно его же утверждению, такой путь никуда не продвигает). Следовательно, речь идет о том, что вычленение недопустимо только при попытке решения фундаментальных проблем! Соответственно требование рассматривать психику со всех сторон оказывается наложением запрета на создание общей теории. Столь откровенный (хотя прямо и не заявленный) антитеоретизм не случайно превращает грандиозную по замыслу книгу Б.Ф. Ломова в заупокойную мессу по советской психологии. Где же искать выход?

 Причина демонстративного избегания фундаментальных проблем понятна – никто не знает, как их решать. Даже самые глубокие мыслители честно признаются, что не ясно даже, как думать об этих проблемах. Например, глубочайшей тайной психологической науки является сознание. Так считали самые несхожие исследователи – такие, как А.Н. Леонтьев и Ф. Пёрлз. Вот уж воистину наше сознание творит чудеса! Оно – и об этом будет ещё сказано немало – каким-то невероятным образом помнит о том, о чем забывает, умудряется воспринимать невоспринятое и различать неразличимое. Оно исхитряется ошибки превращать в истину и способно успешно решать загадки, решению, на первый взгляд, не подлежащие. Сознание обо всём догадывается, хотя знает лишь о том, о чём ведать - не ведает, а, в довершение, зачастую не имеет ни малейшего представления о том, что ему хорошо известно. Как во всем этом разобраться? Пока, как мы далее увидим, не определено даже направление, в котором следует искать ключи от этой тайны. Не удивительно, что в большинстве случаев о сознании как о проблеме предпочитают просто не говорить. Поэтому-то ещё до сих пор столь популярны очевидно нелепые для психологической науки позиции психологов В.М. Бехтерева («в объективной психологии не должно быть места вопросам о субъективных процессах или процессах сознания»), Дж. Уотсона («психология обязана отбросить всякие ссылки на сознание») и физиолога И.П. Павлова («учение об условных рефлексах совершенно исключило из своего круга психологические понятия, а имеет дело только с объективными факторами»). Долгое время эти чудовищные позиции казались многим весьма привлекательными и, к сожалению, именно они считались образцом естественнонаучного подхода.

Как исключить из теоретико-психологического рассмотрения самое очевидное психическое явление –  осознание? Ведь только благодаря нему мы вообще что-то знаем о существовании всех других психических явлений. Психология, не понимающая природы сознания, в принципе не может рассчитывать на успех. Психологи зачастую строили очень странную науку, старающуюся не давать ответов на самые главные вопросы, а потому лишенную основополагающих высказываний. Но в той мере, в какой психология претендует на статус науки и не хочет быть теоретически бесплодной, она должна всё же опираться хоть на какие-либо исходные базовые утверждения.

О противоречивости представлений о сознании первыми заговорили философы. Они сформулировали фундаментальные парадоксы, делающие сознание логически невозможным. Но ведь оно, тем не менее, существует! В течение сотен веков шёл непрестанный поиск выхода из неразрешимых вечных проблем. В результате этих грандиозных изысканий картина оказалась гораздо более запутанной, чем была вначале. Вряд ли стоит этому удивляться. Философы сделали своё по-настоящему великое дело. Стоит поверить Б. Расселу: достоинство философии в том и состоит, что она видит проблемы там, где всё кажется простым, а заканчивает тем, что существовавшую в начале неясную уверенность заменяет ясным сомнением.[7] Многие, тем не менее, оказались удрученными столь пессимистическим итогом тысячелетнего философского труда, а потому решили вообще не касаться фундаментальных проблем. Я уверен, что философия, а вслед за ней и психология мучается в беспросветных страданиях просто потому, что философские, да и психологические построения опираются на весьма туманные и зачастую просто ошибочные представления о сознании. Может, достаточно изменить взгляд на природу сознания и тогда хотя бы появится надежда на разрешение парадоксов?

Психология, однако, оказалась просто пресыщена парадоксами. Большинство современных психологов, не зная, как к ним подступиться, запретили себе вообще о них думать, а чтобы не чувствовать себя ущербными, объявили их рационально неразрешимыми. Иначе говоря, психологи, не видя выхода, предпочли профессионально успокаивать себя психотерапевтическими пассами: теоретический хаос – это хорошо, поскольку, когда не известно, куда идти, то тогда вперед можно двигаться сразу во все стороны. И это замечательно, а главное – правильно! Раз все опоры сомнительны, то и любое исследование, на что-либо конкретно опирающееся, не может приблизить нас к познанию истины. А потому: да здравствует "доброжелательный" (в устах одних психологов), а ещё лучше "принципиальный" (в устах других) эклектизм, опирающийся на подлинную свободу, даруемую психологии ничем не ограниченным и, вроде бы, самыми современными методологическими концепциями – такими, например, как анархизм и постмодернизм. Прав А..Ю. Агафонов: «Тот коллапс, в котором оказалась отечественная психология, есть прямое следствие обесценивания рационализма».[8]

Казалось бы, тьма нерешенных вопросов делает психологию самой перспективной для теоретиков наукой, ведь наличие неразрешимых загадок – наилучший повод для их деятельности. Если нет загадок, то что же тогда разгадывать? Однако любая наука хочет быть хоть немного уверенной в своих основаниях, пусть в полной мере это никогда и не удаётся. К сожалению, основания психологии выглядят слишком уж шаткими и противоречивыми. Не потому ли психология до сих пор чувствует себя Золушкой на Королевском балу Науки, смиренно ожидая неизбежного превращения своих достижений, кажущихся такими драгоценными, в никому не нужную тыкву? Для продвижения вперед иногда стоит остановиться и приглядеться к собственным позициям. Это не просто. Иногда возникает чувство, что, ударившись о космическое дно не подлежащих пониманию проблем, ты всё ещё продолжаешь слышать стук снизу. Но, размышлял ещё Сократ, мудрый человек знает, что он ничего не знает. Однако это знание ведёт к прогрессу, а не к отчаянию.

Я предлагаю позволить себе, наконец, перестать делать вид, что мы понимаем больше, чем на самом деле понимаем. Давайте внимательно присмотримся к парадоксам и головоломкам, от одного лишь приближения к которым мутнело в глазах не у одного поколения исследователей. Однако не будем стоять перед ними, дрожа от ужаса, а попробуем поискать выход из их тяжелых объятий. И. Кант называл людей, дружащих с парадоксами, логическими эгоистами, ибо, писал он, они не считаются с общепризнанными взглядами и упорно предлагают публике утверждения, противоречащие общему мнению. Но тут же добавлял: парадокс пробуждает душу к вниманию и исследованию, а обыденность, лежащая в основе общего мнения, навевает сон.[9] Разумеется, в полной мере оценить, насколько предложенный в этой книге подход эвристичен, можно только в конце пути. Вот я и приглашаю всех подготовиться к совместному и, смею надеяться, удивительному путешествию. И да не страшат нас лабиринты, наполненные неизведанным!

В заключение несколько слов признательности: моему брату – Борису Аллахвердову, который, не будучи психологом, но, обладая более оригинальным умом, чем я, всегда со вниманием и поразительным умением выискивать рациональное зерно первым выслушивал самые шальные идеи, приходившие мне в голову; верному другу-однополчанину Михаилу Иванову, во всём готовому помочь и всегда с восхищением относившемуся к моим работам (что воодушевляло), но редко с ними соглашавшемуся (что стимулировало); моему старшему и более мудрому другу и коллеге замечательному философу Анатолию Кармину, мужественно прочитавшему огромное количество моих предварительных текстов к этой книге и сделавшему множество полезных и – главное – отрезвляющих замечаний; Виктору Петренко, своей дружеской поддержкой и заинтересованностью – думаю, даже незаметно для себя самого – вдохновившего меня на эту работу, а также всем близким, почти смирившимся со своим даже в отпуске безотлучно сидящим за компьютером и не замечающим ничего вокруг мужем и отцом.

I. Вечные головоломки

Сознание есть то, что оно не есть, и не есть то, что оно есть.

Жан-Поль Сартр

Обольстительное сознание в своём недоступном неглиже

Недавно я пытался разъяснить одной умной женщине проблему: как понять, что мы вообще воспринимаем что бы то ни было. Но мне это никак не удавалось. Она не могла понять, в чем тут проблема. Наконец, в отчаянии я спросил ее, как она сама считает, каким образом она видит мир. Женщина ответила, что, вероятно, где-то в голове у нее есть что-то вроде маленького телевизора. "А кто же в таком случае, - спросил я, - смотрит на экран?"

Френсис Крик

Все мы представляем себе, что такое сознание, но только до тех пор, пока об этом не задумываемся. А стоит задуматься, как почти всё, что мы о нём знаем, покрывается пеленой тумана. Тем не менее всё, что мы знаем, мы знаем только потому, что об этом думаем, это осознаём. Явление осознания является самым очевидным фактом на свете. Это признавали даже такие разные мыслители, как Р. Декарт и У. Джеймс. Вся трагедия в том, что объяснение этого очевидного факта не может быть столь же очевидным, ибо само сознание не знает, откуда и как оно возникает. Х. Ортега специально поясняет, почему столь трудны размышления о природе сознания. Чтобы составить себе отчётливое впечатление о каком-либо предмете, говорит он, его необходимо мысленно изолировать, вычленить из окружения. Однако сознание – это такая вездесущая вещь, которая неизменно входит для нас в состав всех других предметов. «Оно есть неизбежный привесок ко всему, что мы воспринимаем и о чём думаем, однообразный и неустранимый, неотлучный спутник всех прочих предметов и явлений». Как же нам определить, что такое сознание, спрашивает Ортега, если оно присутствует во всём, что мы воспринимаем?[10]

Никто не знает, как, когда и почему у такого блистательного физиологического автомата, каким является человеческий организм, появляются и исчезают субъективные переживания. Никто не знает, куда сознание уходит во время сна и уходит ли вообще. Никому не удалось сформулировать надежные критерии наличия осознаваемых переживаний. То, что переживается мной, как данное моему сознанию, т.е. как непосредственно очевидное (любимый термин отцов-основателей психологии), не может быть передано другому лицу в качестве столь же непосредственно очевидного. И о сознании у кого-то другого, кроме себя, можно только предполагать, но не знать. Конечно, общаясь с другими людьми, мы верим, что у них есть сознание. В противном случае, зачем так много времени своей недолгой жизни мы тратим на разговоры? Более того, каждый человек в нормальном состоянии даже способен дать словесный отчёт о том, что он сейчас осознаёт. Впрочем, как можно узнать, что его слова действительно соответствуют наличию у него субъективной реальности?

Во всяком случае, люди, вышедшие из состояния клинической смерти, способны иногда вспомнить, что происходило вокруг них в момент их смерти, например, разговоры медицинского персонала.[11] И это в то время, когда у организма почти нет регистрируемых физиологических реакций! На основании чего можно определить, больной хоть что-то осознает в период подобных переживаний или нет? Или осознаёт только тогда, когда рассказывает о том, что помнит? Надежных критериев наличия сознания нет. Что же мы тогда вообще можем знать о сознании? Как определить, осознают ли что-нибудь пчёлы, дельфины, новорожденные дети, да и, например, спящие взрослые? Они ведь даже не могут сообщить нам своё мнение об этом.

Начнём рассуждать (и да простит меня читатель за однообразное движение по кругу!): уже для того, чтобы нечто осознать, надо вначале уметь осознавать. Беда, однако, в том, что само это умение не может осознаваться, и никакие осознаваемые процессы не могут его породить. Иначе следует признать, что осознание возможно ещё до того, как оно возникло. Чтобы почувствовать весь ужас этого вывода, приведу аналогичные пируэты: для того, чтобы нечто знать, надо уметь знать до того, как мы узнаем, каким образом мы это умеем. А для того, чтобы помнить, что мы нечто забыли, надо помнить о том, о чём мы забыли. И т.д. В том и проблема: зачем забывать и помнить об этом? Зачем осознавать, если мы умеем знать без всякого осознания?

Мы не умеем осознавать процесс создания осознаваемого; то, что мы осознаем (мысли, чувства и пр.), всегда присутствует в нашем сознании в уже готовом виде. Человек способен дать себе отчет лишь в том, что именно он осознает, но не может объяснить переход от одних своих мыслей к другим. Вот как писал об этом О. де Бальзак в «Драме на берегу моря»: «Почему обуревают меня думы? Почему вдруг находит тоска? Кто знает? Мысли западают вам в сердце или голову, не спрашивая вас». А вот размышляет о своём творчестве В. Моцарт: «Мысли приходят ко мне часто наплывом. Откуда и как, этого я не знаю и не могу ничего сделать, чтобы узнать. Те из них, которые мне нравятся, я удерживаю в памяти и тихонько напеваю про себя».[12] И. Бродский сходное переживание выразил в своей Нобелевской лекции так: «Поэт есть средство существования языка... Начиная стихотворение, поэт, как правило, не знает, чем оно кончится, и порой оказывается очень удивлен тем, что получилось, ибо часто оказывается лучше, чем он предполагал».[13]

Психологи, опираясь на экспериментальные данные, сказали об этом лишь чуть более наукообразно: мысли управляются неосознаваемой детерминирующей тенденцией. Как удачно высказался А. Бине, «мышление – это бессознательная деятельность ума».[14] Неосознаваемая детерминация мышления логически неизбежна, коли заведомо работа механизма, приводящего к осознанию, нами не может быть осознана. Никто не способен почувствовать, как по его нервным путям идут импульсы или как они обрабатывается в коре головного мозга. Осознается только течение собственных мыслей, а не причины, которые этими мыслями управляют. Вы, дорогой читатель, наверное, сейчас понимаете, что читаете книгу определенного формата, видите те или иные буквы. Если потребуется, то способны ответить и на вопрос, в каком месте Земного шара вы читаете эту книгу. Но на самом деле вы не видите книгу. То, что вы видите, – это ворох кусочков информации (по выражению Г. Бейтсона[15]), которые вы синтезируете в зрительный образ. Но процесс этого синтеза вы не видите! Человек всегда осознает некое содержание (связанное с внешним миром или самим собой), но не сам процесс осознания этого содержания. Э. Аронсон с соавторами описывают целую серию остроумных экспериментов, непосредственно доказывающих, что «мы хорошо осознаем конечный результат мыслительного процесса, но не в состоянии понять путь, который привел к этому результату»[16].

Особенно остро неосознаваемость причин (неосознаваемая детерминация) заметна в случае появления в сознании совершенно новых идей, которых ранее в сознании не было и быть не могло, – например, в результате творческого акта. Субъективно приход новой идеи переживается самим творцом как нечто, от него самого не зависящее. Ведь он не знает, откуда эта идея появилась – её же только что в сознании не было. Великий поэт и мудрый человек Ф. Шиллер эффектно назвал возникающее состояние "неожиданностью души". Ученые описывают свое состояние в процессе научного открытия словами: "с глаз внезапно упала пелена", "неожиданная мысль, словно молния, пронзила воображение" и т. д. Творец идеи обычно чувствует свою личную отстранённость от процесса придумывания именно этой идеи. Не удивительно, что верующий Р. Декарт, когда ему в голову пришла идея аналитической геометрии, упал на колени и стал благодарить Бога за ниспосланное ему озарение. А композитор Й. Гайдн, когда у него возникла мелодия, символизирующая рождение света в "Сотворении мира", воскликнул, ослеплённый блеском этой для него невесть откуда взявшейся мелодии: "Это не от меня, это свыше!". Менее верующие связывают подобное переживание с таинственным словом "интуиция", которое, впрочем, никак не разъясняется по существу, а потому ничего и не объясняет.

Подойдём к проблеме сознания с другой стороны. Очевидно, что сознание как-то перерабатывает информацию. И, как на всякий информационный процесс, на него должны быть наложены некоторые ограничения. Однако осознавать свои границы сознание не может. Так, глухой от рождения человек не способен непосредственно осознавать свою глухоту, потому что он живёт в беззвучном мире и не в состоянии непосредственно переживать, что он не слышит звуков, так как в своем опыте никогда не сталкивался со звуками. Такому человеку может быть известно, что он не обладает некоторыми способностями, которыми обладают другие люди, но он не знает, в чем именно эти способности состоят. И дальтоник не способен непосредственно переживать, что он не отличает красный цвет от зеленого, потому что он их действительно субъективно не отличает. Конечно, он может переживать невозможность получить водительские права и пр., но никогда бы сам не догадался, что не воспринимает различия некоторых цветов. Потому же нет и людей, которые бы непосредственно переживали свою глупость как присущую самому себе характеристику, ибо для оценки границ своих собственных интеллектуальных возможностей надо обладать превосходящим эти возможности интеллектом, что, разумеется, никому не дано. Вот нас и радует шутка М. Монтеня: из всех богатств на земле Бог лучше всего распределил ум, ибо никто не жалуется на его недостаток.

Сознание не знает самых простых наложенных на него ограничений. Например, люди не осознают границ своих возможностей запоминания. На занятиях со студентами я много раз спрашивал их, сколько двузначных чисел вы можете запомнить с одного предъявления. И почти всегда находился студент, который на спор со мной брался запомнить с десяток. Более информированные студенты-психологи, зная о том, что человек с первого предъявления обычно может запомнить (сохранить в сознании) семь или около того знаков, столь же безуспешно пытались запомнить семь двузначных чисел. Ошибка студентов-психологов заключалась в том, что семь – это средний объём запоминания с одного предъявления однозначных цифр, а не двузначных чисел. Сказанное ещё раз подчёркивает: даже если человек может знать об ограничениях (как глухой от рождения может знать о своей глухоте), то само это ограничение всё равно непосредственно не осознаётся.

Временные ограничения на работу сознания. вообще впервые заметили астрономы. Известный эпизод, рассказываемый в учебниках: в 1796 г. из обсерватории в Гринвиче был уволен ассистент за то, что, выполняя астрономические измерения, допускал ошибку почти в секунду при регистрации момента прохождения звезды по координатной сетке телескопа. Много позже стало ясно, что эта ошибка была вызвана не небрежностью ассистента, а индивидуальными ограничениями на скорость реагирования на сигнал, существующими у каждого человека.[17] То, что потребовалось время для осознания самого этого факта, как раз и говорит о том, что существование временных ограничений никто не осознавал.

Предъявим испытуемому один и тот же по физическим параметрам звук в левое ухо на одну тысячную секунды раньше его появления в правом ухе. Испытуемому в этом случае будет казаться, что был предъявлен только один звук. Но, поскольку по разнице времени прихода звука в разные уши мы устанавливаем местоположение источника звука, испытуемому будет казаться, что звук находится слева от него. Нужно, как показали исследования Э. Пёппеля[18], предъявлять второй звук через 3-5 мс, чтобы услышать два звука. И, хотя никто не способен осознавать различие интервалов времени в 1 мс и в 3-5 мс, тем не менее все без особых затруднений осознают, сколько звуков – один или два – предъявлено. Но разве кто-нибудь когда-нибудь осознавал граничные интервалы в несколько миллисекунд?

Содержание сознания изменяется даже вопреки нашему желанию. Посмотрите на рисунок. Его можно увидеть (осознать) или как усеченную пирамиду, обращённую к вам передней стороной, или как удлиненный коридор, где меньший квадрат является задней стенкой. Известно, что при всём желании невозможно удержать в сознании что-то одно. Если вы хотите видеть только пирамиду, то рисунок всё равно внезапно для вас превратится в коридор, а если вам захотелось видеть один только коридор, то он всё равно рано или поздно станет пирамидой.

Но это и значит, что содержание сознания действительно изменяется независимо от осознанного желания носителя этого сознания! Но это значит, что каким-то образом принимается решение, что осознавать, а что – нет, и это решение делается неосознанно.

В той мере, в какой человек хоть что-нибудь осознает, содержание его сознания никогда не будет осознаваться им как пустое – именно потому, что он нечто осознает. Сознание не способно в момент перерыва в собственной деятельности замечать наличие этого перерыва. Поэтому же человек никогда не сможет осознать факт собственной смерти, ибо в этот момент сознание уже не функционирует. Более того, включение и выключение осознания (например, во время сна) также не могут происходить осознанно. Для этого, наверное, тоже должно каким-то образом приниматься специальное решение.

Показательно, что неизменные стимулы ускользают из сознания даже вопреки осознанному желанию удерживать свое внимание именно на этих стимулах. Не меняющееся по яркости и цвету изображение, стабилизированное относительно сетчатки глаза (с помощью контактных линз, к которым прикреплен источник света, двигающийся, тем самым вместе со зрачком), перестает осознаваться уже через 1-3 сек. Многократное повторение одного и того же слова или группы слов приводит к субъективному ощущению утраты смысла этих слов – не случайно восточные мистики используют прием многократного проговаривания одной и той же словесной формулы для достижения состояния, которое они называют состоянием "опустошения сознания". Перестает замечаться постоянный раздражитель умеренной интенсивности, действующий на слух или кожу (постоянный шум, надетые наручные часы и пр.).

В 1935 г. Дж. Струп описал простое, но удивительное явление. Возникающий эффект можно легко почувствовать на самом себе. Возьмите фломастеры красного, зеленого, желтого и синего цвета и, пользуясь этими фломастерами в случайной последовательности, напишите несколько раз в произвольном порядке слова: красный, синий, зеленый, желтый. А затем попробуйте, не читая самих слов, назвать цвет фломастера, которым эти слова написаны. Пример: если слово «красный» написано зеленым цветом, то надо говорить: «зеленый». Поразительное ощущение: несмотря на всё желание не читать слов, написанные слова лезут нам в голову и мешают делать не слишком мудреную вещь: распознавать цвета! Оказывается: время называния цвета (в рассмотренном примере – зеленый), которым написано слово, обозначающее цвет (красный), примерно в два раза больше, чем время называния цвета зеленого пятна. Но это снова значит, что сознание не может помешать осознанию той информации, которую оно стремится не осознавать. Как же тогда оно вообще влияет на процесс осознания?

Дальше – больше. Мы осознаём нечто только в результате неосознаваемой переработки информации! Даже когда мы разговариваем, мы не осознаем, как мы это делаем. Люди не знают причин, почему они избирают именно это слово, а не иное, эту грамматическую конструкцию, а не другую. Билингвы (люди, свободно говорящие на двух языках), беседуя на одном языке, не думают о том, на каком языке им следует говорить, но при этом обычно не сбиваются с одного языка на другой. В беглой речи с друзьями мы не подбираем слова – они произносятся как бы сами собой. Психологи не случайно любят так называемый ассоциативный эксперимент, когда испытуемых просят назвать в ответ на предъявленное слово «первое слово, которое придёт в голову». Предполагается, что эти первые слова испытуемых отражают их неосознаваемые установки и желания. Ведь их ответ, утверждают глубинные психологи, чем-то предопределен, но поскольку сам человек не осознаёт причины появления именно этой ассоциации, то, следовательно, за это ответственно нечто неосознаваемое.

Прочитайте фразу:

Мужчина уронил хрустальный бокал на стол, и он разбился.

К чему или к кому относится местоимение «он» в этом предложении? Кто разбился: мужчина, бокал или стол? Встречаясь с подобными двусмысленными предложениями, мы зачастую вообще не осознаём этого. Мы заранее считаем, опираясь на жизненный опыт, что разбиться в такой ситуации может хрупкий бокал, но не осознаём ни самого процесса принятия решения, ни того, что для понимания предложения мы совершали весьма сложную переработку информации, опирающуюся на накопленный жизненный опыт. Мы осознаём лишь результат – однозначный смысл прочитанного. Требуется неожиданное продолжение, чтобы внезапно понять, что у текста был ещё иной смысл. Подобный приём часто используется в лингвистических анекдотах, героем которых ироничная молодёжь почему-то сделала Штирлица – героя популярного советского телесериала. Например: «Штирлиц всю ночь топил печь. К утру печь затонула». Требуется время, чтобы концовка этого анекдота заставила нас пересмотреть его начало. Но это значит, что мы отнюдь не единственным образом интерпретировали смысл первой фразы. Если бы у нас изначально не было возможности иного понимания, мы бы никогда не смогли понять продолжение. Воспринимая речь, мы всегда делаем выбор. Другое дело, что сам процесс выбора остается неосознанным.

Хорошо известно, что человек воспринимает, хранит и перерабатывает гораздо больше информации, чем осознаёт. Мы узнаем об этом, потому что неосознаваемая информация оказывает воздействие на то, что мы делаем или осознаем. Из этого снова следует, что неосознаваемая детерминация самого процесса осознания обязательно происходит. И снова мы приходим к тому, что принимается решение, что осознавать, а что – нет. Но в связи с этим также возникает ещё один страшный вопрос: зачем сознание нужно, если осознается крайне малый объём воспринятой информации? Рассмотрим несколько примеров.

Способность наших органов чувств воспринимать информацию оценивают как близкую к теоретическим пределам.[19] Глаз реагирует на 2-3 кванта света, т.е. темной ясной ночью он должен заметить горящую спичку на расстоянии в десятки километров. Если бы глаз видел лучше, он реагировал бы на собственное свечение. Ухо способно слышать соударение больших молекул. Если бы оно слышало лучше, то должно было бы слышать соударение молекул в самом себе, а потому не было бы способно вообще что-либо воспринимать. Мозг, по-видимому, всю эту информацию перерабатывает. Во всяком случае, можно зарегистрировать наблюдаемые (в том числе, и физиологические) реакции на столь слабые сигналы, которые человек, тем не менее, не видит и не слышит. А мы всего этого колоссального потока информации не осознаём.

Человек воспринимает и перерабатывает информацию, предъявляемую с такой скоростью, что в сознании от неё, казалось бы, вообще ничего не остаётся. Известно, например, что человек быстрее опознает цвет стимула, если ему предварительно будет предъявлено словесное обозначение этого цвета. И, наоборот, время опознания цвета увеличится, если предварительно будет предъявлено название другого цвета. Самое поразительное, что подобные эффекты наблюдаются даже тогда, когда предваряющее слово предъявляется всего на 10 мс![20] Результат поразительный: ведь предъявленное на такое короткое время слово не может быть осознано и, казалось бы, не может быть прочитано.  Следовательно, в сознании от него не должно быть никакого следа. Однако это неосознаваемое слово каким-то непонятным образом осмысливается и влияет на последующий процесс переработки информации. Другой пример. Если слово движется по экрану дисплея с угловой скоростью 80° в секунду, то человек видит лишь «смазанный» текст, который невозможно осознанно прочитать. Но, оказывается, и при таких условиях смысл слова воспринимается и влияет на выполнение последующих заданий.[21]

Похоже, что и задачи вначале решаются неосознанно, а уже потом происходит осознание найденного ответа. Считается, что увлажнение ладони (регистрируемое как изменение электрокожного потенциала) является реакцией на эмоциональное переживание. Так вот, оказывается, что в процессе решения шахматных задач испытуемые на несколько секунд раньше называния решающего хода, ещё не осознавая найденное решение, уже выдают выраженную эмоциональную реакцию. Поэтому, например, О.К. Тихомиров прямо говорит об эмоциональном предвосхищении решения.[22]

Психологи конца XIX – начала ХХ в. любили изучать неосознаваемую детерминацию в процессе решения задач, используя технику гипноза. Немецкий психолог Н. Ах давал инструкцию одному из загипнотизированных испытуемых следующую инструкцию: «Будут показаны две карточки с двумя цифрами. При предъявлении первой карточки вы должны назвать сумму чисел, при предъявлении второй – разность». Затем испытуемого будят и показывают карточку с цифрами 6 и 2. Испытуемый говорит «восемь». Следующая карточка с цифрами 4 и 2 вызывает у него ответ «два». На вопрос, почему в первом случае он произнёс «восемь», испытуемый ясно ответить не может, но сообщает, что испытывал «настоятельную потребность сказать именно это слово».[23] А вот испытуемому, погруженному в гипнотический сон, внушается, что в ряду карточек, на которых изображены числа, он не увидит ту, на которой изображена формула, дающая после выполнения указанных в ней действий число 6. Карточку, на которой изображено выражение: √16×3:2 (или даже нечто, ещё более сложное), испытуемый перестает после этого воспринимать.[24] Для того, чтобы не увидеть предъявленную карточку, т.е. чтобы принять решение о невосприятии того, что стоит перед глазами, испытуемый должен за время, отведенное на узнавание, выполнить следующие действия: прочитать формулу, написанную на карточке; провести соответствующие вычисления и получить ответ; затем сравнить этот ответ с заданным в инструкции числом и только после этого принять решение о том, вводить ли информацию о данной карточке в сознание. И всё это делается почти мгновенно!

Француз И. Бернгейм внушил однажды испытуемому, что после того, как тот будет выведен из состояния гипнотического транса, он должен взять зонтик одного из гостей, открыть его и пройтись дважды вперёд и назад по веранде. А о самой инструкции должен забыть. Когда этот человек проснулся, то взял, как ему и внушили, зонтик. Затем, хотя он всё-таки не открыл этот зонтик, но всё же вышел на веранду и дважды прошёлся по ней вперед и назад. Когда его спросили, что он делал, он объяснил, что вышел «подышать воздухом». Он настаивал на том, что имеет привычку иногда так прогуливаться. Когда же его спросили, почему у него чужой зонтик, он был крайне изумлен и поспешно возвратил зонт на вешалку.[25] Отсюда делался вывод: человек может делать нечто по причине, ему совершенно неизвестной, но при этом он обязательно должен придумать вполне правдоподобное объяснение своим поступкам. Иначе говоря, осознаваемое объяснение собственного поведения порождается неосознанно.

А уж о неосознаваемости работы нашей памяти вроде бы и доказывать не надо. Само хранение информации явно неосознанно. Что именно происходит в нашей памяти, мы толком сами не знаем. Для человека инструкция “Запомни!” в каком-то смысле сродни телеграмме: “Волнуйся. Подробности письмом!”, ибо он не имеет ясного алгоритма, определяющего, что именно он при этом должен делать. Человек не способен осознанно управлять ни запечатлением информации в памяти, ни извлечением из нее этой информации. Мы забываем, не зная, почему мы это делаем. Забывание явно протекает иначе, чем в современном компьютере – человек не пользуется кнопкой «стереть информацию». Как, впрочем, не пользуется и кнопкой “сохранить информацию” – никто ведь не умеет осознанно управлять физико-химическими процессами. А ведь не бывает сознательного процесса без памяти. Память, как обычно любят говорить психологи, – сквозной процесс, пронизывающий всю психическую деятельность. Ну, действительно, что бы человек ни делал, о чём бы ни думал, он должен хотя бы помнить о том, что это он делает, а не кто-либо другой, помнить язык, на котором он выражает свои мысли, помнить людей и предметы, о которых он думает, помнить, что он думал о них раньше, чтобы не думать о них всё время одно и то же, и т.д. А поскольку способы извлечения той или иной информации из памяти не осознаются, то мы снова приходим к уже ранее сделанному выводу: причины хода мыслительной деятельности, невозможной без процесса извлечения из памяти, не могут полностью осознаваться.

Вообще сама работа памяти выглядит парадоксально. Поразительно, например, что человек способен осознавать факт забывания чего-либо. Иначе говоря, человек способен помнить о том, что он нечто забыл. Но что это значит? Ещё много веков назад Августин Аврелий (признанный католиками Святым, а православной церковью Блаженным) изумлялся по этому поводу: «Каким образом я могу вспомнить то, при наличии чего я вообще не могу помнить?» Нелепо же считать, уверяет он, что в памяти моей нет того, о чём я помню. «Когда мы забываем и силимся припомнить, то где мы производим наши поиски, как не в самой памяти?» Его изумление по этому поводу было весьма велико. «Кто сможет это исследовать? Кто поймёт, как это происходит?», – вопрошает он. И констатирует, не находя ответа: «каким-то образом – хотя это непонятно и необъяснимо – я твердо знаю, что я помню о своей забывчивости, которая погребает то, что мы помним».[26] Единственный способ вырваться из противоречия – признать: в памяти хранится информация, которую человек не осознаёт, но, тем не менее, как-то учитывает в своём поведении.

Теперь сравним это признание с собственными переживаниями в процессе припоминания чего-либо. Допустим, вы хотите вспомнить стихотворение, которое когда-то давным-давно знали наизусть, но давно уже к нему не возвращались. Прежде всего, пока вы не начнете вспоминать, вы не можете уверенно утверждать, какие куски этого стихотворения помните, а какие – нет. Даже если несколько строк всплывут в памяти, то вы, как правило, не осознаете, почему именно эти строки пришли вам на ум. Более того, вы чувствуете, что помните гораздо больше, чем можете вспомнить. Пробел в памяти от забытых слов – это вроде бы некое отсутствующее в сознании содержание, но, тем не менее, этот пробел каким-то невыразимым образом всё же воспринимается сознанием. Отдельные слова как бы "вертятся на кончике языка". Вы, например, иногда можете сказать: здесь было какое-то длинное (или, наоборот, короткое) слово, а здесь оно начиналось (или заканчивалось) на такую-то букву и т.п. Как заметил великий американский психолог У. Джеймс, забытая фамилия "Спалдинг" – совсем не то же самое, что забытая фамилия "Баулс". Пробел от одного забытого имени переживается иначе, чем пробел от другого.[27] Парадоксально, но внашей осознанной памяти существуют не только элементы, которые мы осознаем ясно и отчётливо, но и элементы, которые мы вообще не осознаём.

Многие психологи вообще утверждают: человек помнит всю когда-либо поступившую информацию. Конечно, что подобное утверждение нельзя доказать – ни в одном эксперименте нельзя иметь дело со всей информацией. Но разве нельзя опровергнуть? Разве, дорогой читатель, вы помните всё, например, что с вами происходило в младенческом возрасте? Однако оказывается, что при гипнотическом внушении человеку детского возраста он начинает вести себя как в детстве: говорить с такими же интонациями, писать таким же почерком, делать в письме такие же ошибки, какие он делал в детстве.[28] Иногда, конечно, загипнотизированный испытуемый просто пытается угодить гипнотизёру и не столько вспоминает, сколько придумывает свои воспоминания на основе собственного знания о том, как дети рисуют и пишут.[29] Однако иногда испытуемые действительно вспоминают то, что в их сознании явно не содержится. Так, у взрослых людей при внушении им возраста новорожденности появляются физиологические реакции, которые никто не может сознательно имитировать (например, плавающие несинхронные движения глазных яблок или соответствующая возрасту электрическая активность мозга).[30] В.Л. Райков, проводивший подобные опыты, рассказывает, что, когда он внушил испытуемому, что тот еще находится в утробе матери, испытуемый вообще перестал дышать, и его пришлось срочно выводить из гипнотического состояния (личное сообщение).

И без внушения люди способны иногда вспоминать поразительные вещи. Одна неграмотная немка ещё в XVIII в. поразила наблюдателей тем, что во время болезни в горячке заговорила на древнееврейском, древнегреческом и латинском языках. Позднее выяснилось, что в возрасте 9 лет она жила в доме пастора. Пастор же любил расхаживать по коридору возле кухни, где жила девочка, читая вслух свои любимые тексты древних авторов. Когда женщина выздоровела, она не смогла вспомнить ни одного слова из того, что бормотала в бреду.

В качестве ещё одного аргумента, характеризующего возможности человека хранить огромные массивы информации, часто также говорят о случаях феноменальной памяти. Оказываются, существуют люди, обладающие способностью к воспроизведению практически неограниченных массивов информации. Предъявленная информация воспроизводится ими без видимых усилий – с такой же легкостью, с какой мы, глядя на дом или дерево, без каких-либо осознанных усилий вспоминаем, что это именно дом, дерево. Пожалуй, самый яркий пример человека с феноменальной памятью подробно описан А.Р. Лурия.[31] Психологи не обнаружили у героя книжки Лурия – С.Д. Шерешевского – никаких ограничений ни на объём запоминания, ни на время хранения информации в памяти. Шерешевский, например, с первого предъявления безошибочно запомнил длинную строфу из «Божественной комедии» Данте на незнакомом ему итальянском языке, которую легко повторил при неожиданной проверке через 15 лет. При подобном феноменальном хранении информации, судя по всему, не проводится никакая работа сознания над подлежащим запоминанию материалом. Когда на одном из публичных выступлений Шерешевскому предложили запомнить ряд цифр: 3 6 9 12 15 и т.д. до 57, он это сделал, даже не заметив простой последовательности чисел.[32] «Если бы мне дали просто алфавит, я бы не заметил этого и стал бы честно заучивать», – признавался сам Шерешевский.

Может быть, ещё более неожиданный случай описал Ч. Стромейер. Он сконструировал на компьютере два стереоскопических изображения, каждое из которых состояло из 10 тысяч точек. Если на эти изображения смотреть через стереоскоп, когда одно изображение предъявляется правому глазу, а другое – левому, то можно увидеть трехмерную фигуру. Если же смотреть на эти изображения без стереоскопа, то они выглядят совершенно бессмысленными. Испытуемая Стромейера – художница – обладала феноменальной зрительной памятью. Она была способна, посмотрев в течение минуты вначале правым глазом на одно изображение, потом – спустя 10 секунд! – левым глазом на другое, наложить их в памяти друг на друга и увидеть изображенную трехмерную фигуру. Для этого она должна была помнить расположение 20 тысяч точек![33]

Поразительно, но почти ничем не ограниченная возможность воспроизведения предъявленной информации хотя и встречается у людей гениальных (математик Гаусс, шахматист Алехин, композитор Рахманинов и пр.), но чаще встречается у трёх категорий лиц: у представителей нецивилизованных племён, у детей и у лиц с выраженной умственной отсталостью. Если чудеса памяти чаще обычного демонстрируют люди с менее развитым сознанием, то разве удивительно сделанное выше утверждение, что каждый человек обладает феноменальными способностями хранения информации в памяти. Просто следует признать, что именно развитое сознание обычно мешает этим способностям проявляться.

Проявляемая людьми сила и ловкость явно лучше, когда их действия не контролируются сознанием. У младенцев нескольких дней от роду наблюдается хватательный рефлекс (бессознательный акт подкоркового уровня регуляции) такой силы, что можно даже поднять ребенка, схватившегося за пальцы взрослого. Потом ребенку придется еще долго развиваться, чтобы уже на уровне сознательной регуляции научиться тому, что он от рождения умел делать бессознательно. Лунатики демонстрируют чудеса ловкости, недоступные им в сознательном состоянии: ходят по карнизам крыш, вскарабкиваются по веревке на башню и т.д. И не следует сознанию вмешиваться в хорошо автоматизированные действия бегуна или гимнаста, пианиста или скрипача – как правило, такое вмешательство сразу же приводит к сбою.

Обычно считается, что сознание предназначено для отражения реальности и регуляции деятельности. Но, как мы убедились, и то, и другое без осознания зачастую делается лучше. Может быть, сознание способствует приспособлению к среде и выживанию? Отнюдь. Для непосредственного решения задачи жизнеобеспечения сознание не только не нужно, оно может мешать, нарушая спасительные автоматизмы организма. Гораздо проще пройти по бревну, лежащему на земле, чем пройти по точно такому же бревну, осознавая, что это бревно положено над пропастью. Люди, попав в катастрофу, чаще погибают не от реального физического воздействия, а от ужаса, охватывающего их сознание. Вообще именно сознание побуждает человека рисковать своей жизнью и здоровьем. Геройство и мужество – это всё-таки проявления величия, а не слабости сознания.

Сознание даже включает в себя и свое отсутствие – неосознаваемое, оказывается, тоже каким-то образом осознается. В своих исследованиях я обнаружил, что тό, что однажды не было осознано, имеет тенденцию при следующем предъявлении снова не осознаваться.[34] Так, то, что было не воспроизведено или не было опознано, при следующем предъявлении имеет тенденцию снова не воспроизводиться или не опознаваться. Это поразительно: ведь для того, чтобы некий знак повторно не воспроизвести (или не опознать), надо помнить, что именно этот знак не следует воспроизводить (или опознавать), узнать его при повторном предъявлении и не воспроизвести (или не опознать). Ещё пример: три неопытных машинистки печатали текст (примерно 16 тыс. слов) и сделали в среднем ошибки примерно в 4% слов. Но вероятность совершить повторную ошибку в тех же самых словах составляет уже около 35%. Но ведь для того, чтобы в том же самом слове сделать новую ошибку (впрочем, и старую тоже) как-то надо помнить, что именно в этом слове ранее была сделана опечатка! Зачем? (Один мой коллега, знакомый с этими результатами, после работы на компьютере ворчит на меня, как будто я в чём-то виноват: колдун несчастный, я при наборе текста всё время делаю одни и те же ошибки). А вот в другом моём исследовании испытуемые читают вслух слова и выделяют те из них, в которых содержатся заранее указанные буквосочетания (например, ˝лес˝ и ˝лос˝). Вероятность пропуска слов с этими буквосочетаниями в реальном эксперименте составило всего 7%. Однако через месяц при повторном испытании вероятность повторения той же самой ошибки намного увеличивается – 33%. А ведь речь идет о повторении ошибки в столь простом задании как обнаружение буквосочетания ˝лос˝ в слове ˝полоса˝ или ˝лес˝ в слове ˝пылесос˝. И этакую-то ошибку человек, разумеется, никак этого не осознавая,  склонен повторять через месяц. Из всего этого следует, что однажды принятое решение о неосознании имеет тенденцию повторяться.

В.Ф. Петренко и В.В. Кучеренко демонстрируют в экспериментах совершенно другого типа, что человек действительно может целенаправленно не осознавать то, что хорошо воспринимает. «Испытуемым, которые находились в третьей стадии гипноза, характеризуемой, в частности, последующей амнезией, внушалось, что по выходе из гипноза они не будут видеть некоторые предметы. По выходе из гипнотического состояния испытуемых просили перечислить предметы, лежащие перед ними на столе, среди которых находились и ˝запрещенные˝. Испытуемые действительно не указывали на запрещенные предметы, но ˝не видели˝ также и другие предметы, семантически с ними связанные. Например, если испытуемым внушалось, что они не будут видеть сигареты, то они не замечали при перечислении не только лежащую на столе пачку сигарет, но и пепельницу с окурками и т.п. Некоторые предметы, семантически связанные с запрещенными, могли быть указаны испытуемым, но в этом случае он забывал их функцию. Например, один из участников эксперимента, указав на лежащую на столе зажигалку, назвал ее ˝цилиндриком˝, другой именовал ˝тюбиком для валидола˝, третий с недоумением разглядывал зажигалку, пытаясь понять, что это за предмет.[35]

Но зачем вообще нужно сознание, которое побуждает нас быть субъективными и совершать столько ошибок? Психологи в растерянности оставляют сознанию невнятно прописанную площадку: то ли оно – не очень понятно, с какой стати – специально маркирует некую информацию, то ли накладывает ничем не объяснимые ограничения на ее прием и переработку, то ли вообще просто служит помехой для полноценного функционирования человека. Сознание активно вмешивается в любой психический процесс, но как узнать, что же именно оно при этом делает? Наверное, у людей, размышлявших над подобными проблемами, были основания придти в отчаяние.

На фоне этой полной неясности постоянно появляются люди, рассказывающие о совершенно фантастических вещах, которые, вроде бы, умеет делать сознание. Психологи относят подобные явления к категории паранормальных и обычно не любят о них даже вспоминать. Действительно, неоправданно жгучий интерес к разговорам о них среди обывателей и студентов-первокурсников, обилие аферистов, спекулирующих на жажде соприкосновения с таинственным, а также полное отсутствие каких-либо научных объяснений этих якобы наблюдаемых явлений мешает отнестись к ним всерьёз. Но всё же о загадочных явлениях человеческой психики писали и звёзды психологии первой величины.

Вот В.М. Бехтерев рассказывает о мысленном внушении различных заданий собачкам В.Л. Дурова. Экспериментатор охватывал ладонями голову собаки и мысленно (иногда даже с завязанными глазами) – в течение полминуты – внушал ей, что она должна, например, забрать на диван и достать лежащую на мягкой спинке дивана кружевную салфетку, или снять зубами книгу с этажерки, стоявшей у стены комнаты, или ещё что-нибудь подобное. И собака всё это делала! Сам Бехтерев не дает этим опытам объяснения, но предлагает скептикам задуматься.[36] В 1990 г. Ч. Хонортон с соавторами провел эксперимент по мысленному внушению. В нем использовалось компьютерное управление выбором и показом целевых изображений, звукоизолированные помещения, «слепое» судейство и автоматизированное хранение данных. В 355 опытах 241 получатель сигнала показали 34% попаданий при вероятности случайного угадывания – 25%. Вероятность случайного получения подобного результата p<0,00005!! Г. Айзенк и К. Сарджент уверяют, что эти исследования «настолько убедительны и выводы настолько близки к окончательным, насколько можно пожелать».[37]

Но как решить, действительно ли подобное возможно, если мы вообще не понимаем, что в этом мире делает сознание? В общем, как пишут в учебнике, «таинственность, окружающая сознание, ставила в тупик величайшие умы в истории человечества».[38]

Кошмарное величие вечных проблем

Философия учит нас, как жить без уверенности и при этом не быть парализованным нерешительностью.

Бертран Рассел

Вопросы, которые касаются самых исходных оснований наших знаний, обычно просто не подлежат какому-либо эмпирическому исследованию. Действительно, ни в каком опыте нельзя исследовать, что было тогда, когда ещё ничего не было (или что будет, когда ничего уже не будет). Тем не менее, я убежден, что нельзя строить научное знание без хоть каких-либо ответов на подобные вопросы. Решение глобальных парадоксов, если оно вообще возможно, – всегда лишь логический трюк, изощренная словесная эквилибристика, поскольку других путей поиска ответа не существует. Этими трюками и богата философия, которая всегда ищет такое решение проблем, чтобы ответ был справедлив для любого – реального или даже только мыслимого – опыта.

Но сначала попробую кратко предуведомить читателя о своих философских вкусах. Выбор той или иной философской системы всегда субъективен, его нельзя доказать. Любая философская концепция заведомо так сконструирована, что она не может быть опровергнута никаким опытом, ибо любое опровержение в той мере, в которой оно хотя бы может быть помыслено, уже заранее должно соответствовать этой концепции. Поэтому ни одна концепция в философии никогда и не была непосредственно экспериментально опровергнута. (Другое дело, что те или иные высказывания философов на каком-то этапе развития науки отбрасывались как противоречащие опыту, если эти высказывания удавалось перевести на язык естественной науки – так, например, канули в Лету атомная теория Демокрита и утверждение Гегеля о противоречии ньютоновских концепций инерции и гравитации). Выбор философской позиции, тем не менее, неизбежен: он задает точку отсчета, позволяющую смотреть на мир. Поэтому даже отказ от выбора философской позиции есть философская позиция, правда, как показывает история, не очень эффективная для построения  научных теорий.

Я всегда с восторгом и упоением читал Платона (но не его приводящие в уныние «Законы» и «Государство»), именно Платон ввёл меня в круг важных проблем, о которых я просто раньше не задумывался. Общему видению философской проблематики я, наверное, более всего обязан Б. Расселу. Без его «Истории западной философии» я бы, кстати, никогда не рискнул столь вольно и субъективно реконструировать историю психологии.[39] Философию математики открыли для меня «Доказательства и опровержения» И. Лакатоса, лекции по космологии, прослушанные мной в блистательном исполнении Р.И. Пименова, а позднее и работы В.Я. Перминова. Ироничного Д. Юма я прочел, уже будучи знакомым с его идеями по многочисленным пересказам. Однако ни один пересказ не смог передать ту детективную занимательность, которой насыщены его книги. А вот любимого мной И. Канта иногда мне всё-таки тяжко читать, хотя его идеи вдохновляли меня едва ли не больше всего. Уж слишком, на мой взгляд, этого мудрого философа тянуло к избыточному педантизму в рассуждениях.

Всех повлиявших на меня философов даже не перечислить. Я полагаю, что любая выбранная психологом позиция должна найти способ непротиворечивой интерпретации других философских школ и вобрать её в себя, ибо любая серьёзная концепция содержит в себе важное логическое или психологическое оправдание. Я уверен, что даже системы, которые мне совсем не нравятся – такие, как, например, феноменология и методологический анархизм, – содержат в своих построениях разумное начало, которое должно быть  выявлено и  включено в наличную систему знаний. Тем не менее, к сожалению или к счастью, есть несколько признанных великими авторов, которые всегда настолько раздражали меня, что я практически не мог их читать. Более того, никогда даже не читаю те книги, в которых на этих авторов часто ссылаются, так как заранее знаю, что никакой интеллектуальной радости я в итоге всё равно не получу. Речь, прежде всего, идёт об Аристотеле и Гегеле.

Гегеля воспринимаю просто со священным трепетом. «Феноменологию духа» даже не смог дочитать, возомнив – наверное, самонадеянно, – что нашел в ней множество логических ошибок. В итоге нескольких неудачных попыток разобраться в построениях короля диалектики у меня сложилось впечатление, что Гегель довёл свои построения до такого всеобъемлющего логического конца, что они полностью лишились логического начала. Учитывая высокий ранг этого философа в мировой истории, я стал уже подумывать о каких-то собственных защитах, связанных с его текстами. Но затем обратил внимание на ту оценку,  которую дают этому любителю мудрости самые ценимые мной авторы.  Б. Рассел заявил, что почти всё учение Гегеля не только ложно, но и требовало от его автора значительного невежества.[40] У. Джеймс признался, что Гегель писал до того отвратительно, что он отказывается его понимать.[41] Вл. Соловьев писал: «Логика Гегеля, при всей глубокой формальной истинности частных своих дедукций и переходов, в целом лишена всякого реального значения, всякого действительного содержания, есть мышление, в котором ничего не мыслится».[42] К. Поппер идет ещё дальше, полагая Гегеля наглым мошенником, стремившимся лишь обмануть и сознательно запутать своих читателей, а его учение – откровенной клоунадой и блефом. Поппер уверен, что слава Гегеля была сотворена людьми, которые вместо трудоемкого пути науки избрали быстрое и не отягощенное знанием ˝посвящение˝ в якобы не доступные простым смертным секреты этого мира.[43]

Наверное, работы Гегеля не были лишены замысла, его загадочная терминология даже стала событием в истории культуры. Но он не обладал мудростью Сократа и самоуверенно считал, что постиг окончательную Истину, чем отличался от всех остальных смертных, для которых Истина, как он сам утверждал, – это всегда лишь процесс. Задумайтесь: а что, собственно, мог сделать амбициозный и  не слишком одаренный мыслитель, получивший из рук прусского монарха, разбирающегося в философии строго в соответствии со своей должностью, титул самого лучшего философа? Ну, во-первых, прославлять прусскую монархию как вершину достижений мирового духа, а, во-вторых, писать настолько глубокомысленно и непонятно, чтобы никто не догадался, что сам философский король – голый. Но ведь именно это Гегель и делал! У него просто не было иного выхода. Самую убийственную оценку Гегелю дал А. Шопенгауэр, знавший его лично: «Гегель, назначенный властями сверху в качестве Великого философа, был глупый, скучный, противный, безграмотный шарлатан, который достиг вершин наглости в преподнесении безумнейшей мистифицирующей чепухи».[44]

Мне доводилось встречаться с людьми, восхищавшимися Гегелем и как философом, и как стилистом, но так и не удалось понять, что же именно приводит их в восторг. Тем не менее на флаге психологии как науки гуманитарной должно стоять имя Гегеля, ибо его влияние на развитие психологи огромно, хотя, признаюсь, и не достаточно отрефлексировано. Так, гуманистическая психология умудрилась многие свои построения заимствовать именно у Гегеля. Психологи, правда, выразили его напыщенные конструкции куда более вразумительными словами, но всё равно эти слова остались не до конца понятными. Как правило, психологи-гуманисты, психологи-феноменологи –  это вдохновенные и мудрые практики. Но присущее их теоретическим обобщениям родство с гегелевским словоблудием вызывает  очень серьезные опасения.

И всё же самым скучным и неудобочитаемым для меня всегда оставался Аристотель. Восхищенных аристотелианцев сейчас, конечно, не найти. Более того, многие вообще не считают его оригинальным мыслителем – К. Поппер, например,  по стилю и пристрастию к решению любых вопросов приравнивает его к посредственным писателям[45] – но всё же не случайно его имя переводят как "наилучший завершитель".[46] Влияние Аристотеля на становление европейской науки до сих пор считается решающим. Он так все удачно завершил, что далее можно было только отказываться от того, что он сделал. Я даже придумал эвристику, до сих пор меня не подводившую: если по мучающей меня проблеме Аристотель что-то говорил, то точно ошибался, и надо найти ошибку. Признаюсь, впрочем, что Аристотель уникален как образец всепобеждающего здравого смысла. Но, как остроумно и точно говаривал В.А. Ганзен, наука отличается от здравого смысла именно тем, что она от него отличается.[47]

Труднее всего, тем не менее, найти то, в чём именно ошибается здравый смысл. Опровержение утверждений Аристотеля составляет суть естественной науки Нового времени. Это отмечают даже те авторы, которые относятся к Аристотелю с принятым в истории науки пиететом. Вот как А.А. Любищев характеризует становление естественной науки: «то время было ознаменовано решительной борьбой с авторитетом Аристотеля, и эта борьба, как мы знаем, принесла огромную пользу свободному развитию науки».[48] Т.Я. Дубнищева также говорит о формировании науки Нового времени: «Основной принцип новой науки – перейти от аристотелевских схем к изучению природы».[49] Если вслед за К. Поппером считать опровергаемость главным критерием научности, то вполне справедливо, что Аристотель считается величайшим ученым всех времен и народов. (Правда, сам Аристотель не любил ученых, считая, что ˝чрезмерно ревностное занятие науками с целью их тщательного изучения˝ причиняет вред[50]).

Психологи же, к сожалению, явно недооценивают редчайший эвристический дар "Отца европейской науки" по части умения ошибаться и весьма стандартно подчёркивают лишь его, как предполагается, прогрессивный вклад в развитие науки о душе. Более того, на флаге психологии как эмпирической науки явно (хотя, на мой взгляд, не слишком оправданно) начертано имя Аристотеля. Поэтому-то М.Г. Ярошевский вполне справедливо написал, что «связанное с именем Аристотеля понимание природы психического получило резонанс в веках».[51] А С. Эверсон в порыве восторга даже в 1997 г. (!) уверяет, что психология Аристотеля «знаменует собой более глубокое понимание» этой науки, чем это свойственно многим современным психологам.[52] Давайте приглядимся, какие же такие идеи, во многом ещё не понятые нашими современниками, смогли вызвать резонанс, длящийся тысячелетия. Приведу все высказывания Аристотеля, включенные М.Г. Ярошевским в свой учебник по истории психологии – видимо, они произвели на него самое сильное впечатление. (С равным успехом мог бы набрать цитат и из любого другого учебника – эффект был бы тот же). Не обращайте внимания на шершавость аристотелевского стиля, который, конечно же, нельзя сравнивать с блестящими по форме диалогами Платона. Главное – попробуйте почувствовать непреходящую мощь его высказываний:

"Необходимо душу признать сущностью, своего рода формой естественного тела, потенциально одаренного жизнью". "Души от тела отделить нельзя". "Если бы глаз был живым существом, душой его было бы зрение". "Невозможно различить посредством отдельных чувств, что сладкое есть нечто отличное от белого, но и то и другое должно быть ясно чему-нибудь единому". "Тело представляет собой среду, приросшую к осязающему органу, через нее возникают ощущения во всем многообразии". "Ощущение есть то, что способно принимать формы чувственно воспринимаемых предметов без их материи, подобно тому, как воск принимает оттиск печати". "Косвенно нами воспринимаются при каждом ощущении: движение, покой, фигура, величина, число, единство". "Душа не мыслит без образов". "Теоретический ум не мыслит ничего относящегося к действию и не говорит о том, чего следует избегать и чего надо домогаться". "Всякий в состоянии гневаться и это легко, также и выдавать деньги и тратить их, но не всякий умеет и нелегко делать это по отношению к тому, к кому следует, и насколько и когда следует, и ради чего и как следует".

Некоторые конкретные и понятные без долгих раздумий высказывания гиганта античной мысли сегодня могут сразу квалифицироваться как ошибочные (например, утверждение, что мышление всегда образно или что местом обитания человеческого духа является сердце). Но не так просто догадаться, в чём именно не прав Аристотель в других своих утверждениях. Прежде всего, потому, что часть его утверждений метафорична, другая кажется такой банальностью, что её и опровергать нелепо. Попробуйте опровергнуть любое из приведенных высказываний – вы быстро почувствуете невероятные трудности. Но если вам это всё-таки удастся, вы неизбежно построите иную психологическую науку. В ней не будет ни оттисков на воске (следов памяти), ни единого чувствилища, "возводящего мост между ощущением и мышлением"[53], ни внутрителесных изменений в процессе познавательной деятельности, ни разрыва между познанием и аффектами, ни трактовки внешних предметов как таких, которые подобно огню, поджигающему фитиль, запускают в действие ощущающую способность, ни многого другого, привнесенного в европейскую науку величайшим по своему здравомыслию античным философом.

Но, разумеется, самым важным является реакция на главное достижение Аристотеля – создание формальной логики (впрочем, этот термин И. Канта сам Аристотель не употреблял, он использовал только наречие "логично", да и то при описании вербальных техник в процессе дискуссий). Даже К. Поппер считает, что Аристотель заслуживает за это нашей глубочайшей признательности. Т. Котарбиньский справедливо подытоживает огромное влияние героического труда великого грека в области логики: «сотни и даже тысячи лет "пережёвывали" его идеи». (При этом, всё же, предлагает изучать логику по современным публикациям, ибо после них, заверяет он, «ничего нового и важного у Аристотеля не найти»). Что же было самым выдающимся в творчестве античного титана? Вот мнение К. Поппера: «Каждая дисциплина, как только она начинала использовать аристотелевский метод определений, останавливалась в своем развитии, впадая в состояние пустых словопрений и голой схоластики... Именно поэтому наша ˝социальная наука˝ до сих пор в основном принадлежит к средним векам».[54] Сами логики считают важнейшим итогом его работ признание того, что «силлогистика (т.е. логика – В.А.) – это не психология».[55] Правда, эту очевидность почему-то приходится всё время подтверждать. М. Минский, например, считает нужным в очередной раз пояснить: «Я не очень-то верю, что нечто формально-логическое могло бы служить хорошей моделью человеческого мышления».[56] Изящно формулирует различие между психологией и логикой Б. Рассел: «Психология есть то, что имеет место, когда мы верим в высказывания; логика есть, возможно, то, что должно было бы иметь место, если бы мы были логическими святыми».[57]

Раз логика – это не психология, то многие психологи, видимо, не слишком приученные размышлять с помощью силлогизмов Аристотеля, сделали ошибочный вывод, что психология – это не логика. Отсюда уже следовало, что психика не может быть описана с помощью логики или, в лучшем случае, что психика – это какая-то иная не подлежащая формальному описанию логика. (Вот пример, поясняющий логическую природу этой ошибки: из того, что "все черствые булочки – невкусные" не следует, что "всё невкусное – это черствые булочки"). Я предлагаю избавиться от этой ошибки и солидаризируюсь с К. Поппером, который утверждал: «что верно в логике, то верно и в психологии».[58] Психология как наука обязательно должна быть логичной. Сделанный же по недоразумению вывод о нелогичности психического оказался самым чудовищным подарком, который Аристотель невольно принёс психологии. Разрушительное влияние такого взгляда – хотя Аристотель именно в этом был меньше всего виноват – до сих пор мешает строить психологию как науку.

Впрочем, возвращаясь к анализу исходных предубеждений, признаюсь, что я не знаток философских пассажей вообще, а аристотелевских – тем более, поскольку не был способен их дочитать. Философские дискуссии – отнюдь не моя стихия. Да, я и сам не всегда всерьёз принимаю собственные оценки философских проблем, ведь, как показывает накопленный мной жизненный опыт, они всё же иногда меняются. Допускаю, что читатель вправе отнестись к последующему тексту этой главы как к суждениям человека поверхностного и весьма субъективного. Что ж! И рад бы в рай, да грехи не пускают. Наверное, представленные ниже и, пожалуй, чересчур свободные экзерсисы могут даже вызвать недовольство философов. Единственный спасающий меня аргумент: я лишь пытаюсь, опираясь на конкретную психологическую концепцию, найти логически оправданный выход из существующих парадоксов. Хотя предлагаемый подход разрубает отдельные гордиевы узлы и позволяет увидеть вечные проблемы с такой стороны, с какой на них ещё никто не смотрел, но, конечно, не стоит полагать, что именно на таком пути окончательно решаются все головоломки.

В заключение кратко сформулирую принятые мной предпосылки. Мне нравится позиция, которую К. Поппер назвал критическим рационализмом: никто не обладает и не может обладать знанием окончательной Истины, каждый может ошибаться, но совместными усилиями, прислушиваясь к критическим замечаниям и опираясь на накопленный опыт, мы постепенно к истине приближаемся.[59] Согласно этой позиции, ученые – не носители Истины, они всего лишь ее искатели. Но их поиск приводит к лучшему пониманию устройства мира. Наука способствует постижению Истины и направлена на познание того, что есть на самом деле. Правда, путь науки довольно своеобразен. Мне нравится поясняющий образ, созданный М.А. Розовым. Он сравнивает развитие научного знания с производственным конвейером, где каждому следующему рабочему попадает не основной, а побочный продукт деятельности: «Например, один рабочий обтачивает деталь, но следующему она не нужна, а нужны только опилки; он тщательно сметает их и собирает, а третьему рабочему, оказывается, нужна только щётка, которая при этом наэлектризовалась».[60] Итак, я верую, что природа вообще (и природа сознания в частности) рационально постижимы. Соответственно я уверен, что психология может быть построена по канону естественной науки и что она сможет найти ответы на самые главные вопросы о человеке и его сознании. Я знаю, что человек свободен в выборе своих действий и что это не противоречит детерминизму – правда, детерминизму, признающему случайность в качестве необходимого атрибута реальности. Наконец, я догадываюсь, в чём состоит работа механизма сознания и как этот механизм проверяет свои гипотезы.

Я отчасти принимаю взгляд (восходящий к Л. Витгенштейну и столь излюбленный в постмодернизме), что ученые, занимаясь наукой, играют в некие игры, прежде всего, языковые, правда, в отличие от постмодернистов, убежден, что наука к этим играм не сводится. (Впрочем, постмодернисты не столь уж последовательны, ибо свои собственные произведения не считают одной только языковой игрой[61]). Я исхожу из того, что по природе языковой игры, в которую играют ученые, научное описание мира не может быть противоречивым (диалектические словоизвержения поклонников Гегеля при этом я оставляю без комментариев и без внимания). А, значит, не может существовать нескольких разных Истин. Придерживаться двух противоречащих друг другу идей – значит, ˝флиртовать с абсурдом", что психологически невозможно.[62] А раз я надеюсь, что и самая увлекательная из всех наук – психология – действительно ищет Истину, то в этих поисках следует исходить из того, что психическое в принципе подлежит логическому, т.е. непротиворечивому, описанию. Другое дело, что такое описание никогда в полной мере не достижимо. Раз Истина всегда одна и не может быть противоречивой, то принятие в качестве верных сразу нескольких концепций, описывающих одну и ту же предметную область и при этом противоречащих друг другу, – что весьма типично для современной психологии – это сигнал незрелости науки и ошибочности всех (в лучшем и очень редком случае – всех, кроме одной) концепций.

Я допускаю, что на наши познавательные возможности могут быть наложены какие-то ограничения. Понятно, что вряд ли мы когда-нибудь точно узнаем, что конкретно чувствовали жители Помпеи во время извержения Везувия или как мы сами переживали момент своего появления на свет. Однако могут быть и иные – более принципиальные – ограничения познавательных возможностей, которые мы не знаем и не способны непосредственно осознавать. Как заметил Дж. Сёрл, «будет ошибкой считать, будто всё существующее доступно нашим мозгам». Но для того, чтобы осознанно узреть границу наших возможностей, надо находиться по обе стороны этой границы, что заведомо невозможно. Тем не менее из того, что мы не знаем и не можем знать ограничений, наложенных на возможности нашего познания, не следует, что они существуют или, наоборот, не существуют. Поэтому в реальном исследовании следует исходить из того, что у познания (в том числе, познания природы сознания) нет никаких границ – по крайней мере, до тех пор, пока не доказано обратное. Сёрл формулирует эту мысль следующим образом: «нам следует поступать так, как если бы мы могли понимать всё, поскольку нет способа узнать, чего мы не можем понять».[63] Я согласен с такой позицией.

И ещё одно важное допущение: в психологическом исследовании до тех пор, пока не доказано обратное, надо исходить из того, что деятельность сознания возможна, только если она обеспечивается соответствующими физиологическими механизмами. Однако – и в этом существенное отличие моей позиции от канонического материализма советской эпохи – логика такой деятельности не этими механизмами определяется. Эти механизмы – здесь я полностью солидарен с Е.А. Климовым – таковы именно потому, что предназначены обеспечивать психическую деятельность. (Приверженцам марксизма напомню классическую формулу на сходную тему: анатомия человека – ключ к анатомии обезьяны). Только тогда, когда нам удастся понять логику сознательной деятельности, мы сможем понять и логику работы обеспечивающих эту деятельность физиологических механизмов.

А теперь приглядимся повнимательнее к вечным головоломкам.

1. Сознание не знает, как и почему оно появляется. Но тогда (онтологическая проблема) откуда же оно возникает?

 Природа сознания неведома. Никто не знает, как и почему оно возникает, не знает, как грубая материя порождает нечто идеальное и эфемерное, именуемое душой. Уже само существование сознания ведёт во тьму головоломок. Но пока мы рассмотрели лишь эмпирический фон, который следует учитывать в рассуждениях о природе сознания. Продолжение раздумий ведёт в ещё более глубокий тупик, но теперь уже логический. Действительно, само сознание не осознает, откуда оно происходит. Но ведь когда-то его не было, а потом оно вдруг возникло. Что же явилось причиной его появления на свет? Как бытиё, говоря философскими терминами, порождает сознание? Где граница между духом и телом? Эти вопросы относятся к онтологической проблеме. Многие психологи и психотерапевты признаются в грандиозности и нерешаемости этой проблемы. Психотерапевт М.Е. Бурно с трепетом (и, видимо, с удовольствием, поскольку сам себя многократно цитирует) признаётся: «это есть великая, вечная Тайна».[64]

Попробую сформулировать обсуждаемую проблему на простой модели. Представим себе фантастическую ситуацию. Допустим, инженеры будущего лет через сто, пятьсот или через тысячу на компьютере очередного нового поколения (можно ли сегодня предугадать возможности этакого технического монстра?) смоделируют все законы физиологии и психической деятельности, которые к тому времени откроют десятки сменяющих друг друга поколений физиологов и психологов. Легко представить себе, что такой компьютер будет обладать способностью самопрограммирования и отражения собственного состояния, он будет прекрасно обучаться (в частности, способен сам овладеть речью в языковой среде). Кроме того, он будет способен делать многое-многое другое, о чём мы сейчас и помыслить не умеем. (Вообще говоря, это вполне может быть даже некий биокомпьютер, построенный из органических соединений на основе улучшенного генома человека). Но при всём при этом компьютер останется компьютером, т.е. только моделью человека, пусть самой замечательной, но не самим человеком. Компьютеры, как справедливо говорят знающие люди, – это "сама бессознательность".[65] Поэтому мы вправе предположить, что, несмотря на всё сказанное, у этой модели не появилось никаких субъективных переживаний, что она не способна что-либо осознавать, не способна радоваться и грустить, любить и ненавидеть, чувствовать свою правоту и сомневаться.

А теперь страшный вопрос: можно ли что-нибудь добавить к этой замечательной модели, чтобы она при этом стала бы обладать субъективными переживаниями? Или иначе: существует ли какая-нибудь вещь (не важно, будет ли это физиологическая, психологическая конструкция или что иное), стоит лишь смоделировать которую на компьютере, как наш компьютер станет не просто самым совершенным в мире автоматом, а субъектом, обладающим сознанием? Это есть переформулировка знаменитой психофизиологической проблемы: вследствие чего у такого блистательного физиологического автомата, каким является человек, возникают субъективные переживания?

Философы не смогли найти удовлетворяющее всех решение психофизиологической проблемы.[66] Встречаемый вариант ответа: «скорее всего, автомат может породить субъективное» – мало что даёт, если мы не знаем, что именно надо добавить к автомату, дабы это произошло. Если же ответ на поставленный вопрос: «нет, никогда ни при каких условиях автомат не сможет ничего субъективно переживать», то такой ответ тоже ни на чём не основан, лишь признаётся, что ментальное принципиально отлично от материального и ни при каких условиях не может являться порождением последнего. Но мы ведь рассматривали абстрактный автомат, в которого можно встроить всё, что мы понимаем. Признать, что наш автомат никогда не будет обладать сознанием, – значит, признать, что субъективное в принципе не подлежит пониманию и детерминированному описанию. Явление сознание тогда – что-то заведомо таинственное, до конца не разгадываемое и не известное. Из этого ответа, в частности, следует, что психологическое знание принципиально неполно, так как ограничено в самой существенной своей части, что психология – ущербная наука, которой не дано познать самое для неё важное – субъективную реальность.

Впрочем, можно признать, что заданный вопрос о возможности возникновении субъективного переживания у материальной модели не имеет никакого смысла, так как верный ответ на него в принципе никогда (и даже через 1000 лет!) не может быть получен, потому что не может быть проверен. Ведь, мол, надежных критериев наличия субъективного переживания не существует. Эта позитивистская (и, соответственно, бихевиористская) позиция, разумеется, не противоречит ни логике, ни опыту (впрочем, такого опыта ни у кого из нас и не будет – кто ж проживёт тысячу лет??). Но она уж точно ничего не объясняет.

Мудрецы давно задумались над самой общей из всех разновидностей онтологической проблемы: откуда появилось то, что существует (т.е. бытиё)? Оно происходит из небытия? Это предположение невероятно: из ничего, вроде бы, ничего не может происходить. Тогда откуда всё взялось? Эта простенькая головоломка смущает умы любителей мудрости уже много тысячелетий. У. Джеймс цитирует А. Шопенгауэра: «Мысль о том, что небытиё мира столь же возможно, как и его бытиё, является импульсом, который сообщает движение непрестанно идущим часам метафизики». И добавляет от себя: «Философия изумленно созерцает загадку, но не даёт ей никакого разумного решения, ибо нет логического моста от небытия к бытию».[67] Даже физические теории Большого Взрыва, сворачивая всю материю в начальной точке во что-то наподобие пол-литровой банки, не могут объяснить, как возникла эта начальная точка, т.е. не знают, откуда сама материя взялась. Признаюсь, трудно представить себе хоть один вариант вразумительного и доказательного ответа на столь абстрактный вопрос. Более того, любое решение никогда не может быть окончательным. Что бы ни было названо исходным, всегда можно спросить, из чего это исходное произошло.

Здравый смысл своеобразно решает такие проблемы. Известен анекдот, связываемый в исторической памяти как раз с именем У. Джеймса. (Правда, рассказывающий эту историю Дж. Росс замечает: «Я не смог найти никаких опубликованных ссылок на нее, так что, возможно, она приписана другому лицу или является апокрифической»). После лекции Джеймса об устройстве солнечной системы к нему подошла маленькая старая дама и заявила, что у нее есть гораздо лучшая теория: Земля – это блин, который покоится на панцире гигантской черепахи. Джеймс вежливо спросил: «Если, сударыня, Ваша теория верна, то объясните, на чем стоит эта черепаха?» «О, мистер Джеймс, – ответила старая дама, – вы очень умный человек и задали хороший вопрос. Но я знаю ответ: первая черепаха стоит на панцире второй, гораздо большей черепахи!». «Но на чем же стоит эта вторая черепаха?» – задал следующий вопрос Джеймс. И вот внимание: слушаем голос здравого смысла! Старая леди торжественно вскричала: «Ничего не выйдет, мистер Джеймс! Там дальше вниз идут одни черепахи[68]

Аристотель, как считается, как раз и выдвигает решение онтологической проблемы, типичное для здравого смысла: дальше вниз идут одни черепахи, т.е., простите, дальше вниз идет одно бытиё. Иначе говоря, бытиё существует всегда. Разумеется, так думали многие не зависимо от античного философа. В одном из древнейших памятников древнеиндийской мысли эпохи Упанишад – в Чхандогья – уже делается попытка логического доказательства, что Сущее существует всегда, ибо оно никак не могло произойти от не-Сущего.[69] А потому онтологической проблемы вообще как бы и нет. Действительно, такое решение проблемы, до сих пор, кстати, поддерживаемое многими современными физиками, выглядит соблазнительно простым. Но уж слишком оно попахивает банальным позитивистским уходом от вечных проблем. К тому же, как я уже говорил, что Аристотель вообще обладал удивительным чутьем на совершение ошибок.

Впрочем, могут быть и другие вполне логичные решения, отличающиеся от позиции Аристотеля. Н. Гудмен, например, предполагает, что наш мир сделан из других миров: всякое создание, предполагает он, есть переделка.[70] Но, разумеется, отказывается решать, что было до этих самых других миров, мол, поиск универсального начала лучше оставить богословию. Более популярна другая логическая идея, которая, впрочем, тоже далеко не всё решает: небытиё содержит возможность бытия. А.В. Курпатов и А.Н. Алехин с некоторым пристрастием к гегелевской терминологии трактуют возможность одновременно и как ничто, и как имманентно присущее всему предсуществование.[71] К. Поппер говорит проще: каждое событие обладает предрасположенностью к своему осуществлению. Предрасположенности, – заявляет он, – это не просто возможности, а физические реальности наподобие силовых полей.[72] Впрочем, вопрос о происхождении бытия может далеко завести. Посему здесь остановимся и вернемся к проблеме происхождения сознания.

По существу, эта проблема тождественна вопросу: можно ли построить такую психологическую теорию, логическим следствием которой было быпризнание неизбежности факта субъективного переживания, осознания? В конце концов, вся история психологии – это как раз усердный, но не слишком успешный поиск ответа.[73] Весь ужас проблемы связан с тем, что сознание не может определяться ни физическими, ни биологическими, ни физиологическими законами. В противном случае, оно было бы не способно самостоятельно принимать свободные, не зависимые от физики и биологии решения, вообще не может во что-нибудь вмешиваться, а, следовательно, должно было бы "быть выброшено за ненадобностью". А часто встречающееся утверждение, что сознание порождается социальными процессами, вообще выглядит нелепостью: ведь, согласно этой версии, получается, что люди, не имеющие никаких проблесков сознания, каким-то чудным образом умудряются создать язык и общество, а те, в свою очередь, неведомо как и зачем образуют у каждого отдельного человека феномен осознанности.[74]

Может быть, стоит принять, что в неосознаваемом бытии находится возможность (предрасположенность) возникновения осознаваемого бытия? Но что это значит? Где именно находится эта возможность? Какими механизмами реализуется?

Среди разных попыток решения проблемы возникновения сознания существует и такой: сознанию приписывается статус особого природного явления. Тогда сознательное (идеальное) вообще не является следствием каких-либо материальных процессов, а является чем-то иным. Так мы приходим к дуализму: бытиё изначально состоит, по меньшей мере, из двух не сводимых друг к другу субстанций – материи и духа. Иначе говоря, сознание существует всегда наряду с материей, а потому незачем объяснять, откуда оно взялось. Однако такой вариант снятия проблемы не кажется удовлетворительным, по крайней мере, до тех пор, пока не будет объяснено, что это за странный природный (т.е., по буквальному смыслу слова – физический) процесс такой, именуемый сознанием.

Пока же дуализм мало кому нравится. Как писал в начале двадцатого века известный русский психолог А.Ф. Лазурский, «ум человеческий никогда не останавливается на этом двойственном объяснении». И добавлял: «это неискоренимое стремление человеческого рассудка» привело к признанию единства всего существующего, к монизму.[75] По мнению П.Я. Гальперина, «подлинным источником "открытого кризиса психологии" был и остается онтологический дуализм – признание материи и психики двумя мирами, абсолютно отличными друг от друга».[76] А Дж. Сёрл в конце ХХ века высказался ещё жестче: «О дуализме в любой его форме не может быть и речи, поскольку считается, что он не согласуется с научной картиной мира».[77]

Иногда в живых существах видят особую жизненную силу (vis vitalis, отсюда – витализм), напрямую связываемую с психикой. Этому способствовал и авторитет Аристотеля, любившего своим своеобразно-шершавым языком говорить здравоосмысленные банальности. Я уже приводил его знаменитое высказывание: "Необходимо душу признать сущностью, своего рода формой естественного тела, потенциально одаренного жизнью". Если принять такую позицию, то принципиальная возможность субъективных переживаний у нашей компьютерной модели связана с проблемой наличия жизни у такой модели. Действительно, можно ли компьютер сделать живым? Тем самым дополнительно порождается иной – тоже пока неразрешимый – вариант онтологической проблемы: как из неживого бытия возникает жизнь? Что вообще означает «быть живым»? Где граница между жизнью и смертью? Вирусы, ферменты, гены, сухие бактерии, виноградные косточки – живые? Космос – живой? Петух, которому отрубили голову, способен пробежать несколько шагов – он в это время живой? Человек, реанимированный из состояния клинической смерти, был в состоянии смерти живым? "Может быть, – провокационно спрашивает В.В. Налимов, – неживым мы называем просто то, в чем не умеем видеть живое?"[78] Сегодня, наверное, никто точно не скажет, что же конкретно надо ввести в модель, чтобы её можно было однозначно оценить как живую. Но даже если кому и удастся сделать такую оценку, то на самом деле всё равно не ясно, как решить, есть ли субъективные переживания у виноградной косточки, муравьёв, обезьян или, тем более, у космоса. Впрочем, учебное пособие по экологии, написанное выдающимися специалистами, решило эту проблему с достоинством и простотой: «Сознание – это свойство передвигающихся животных».[79]

Многие и философы, и психологи связывают жизнь с познанием. Х. Плеснер предлагал рассматривать жизнь как «бытиё для созерцания».[80] «Жизнь как процесс познания», – называет целую главу своей книги К. Лоренц.[81] Ему вторит У. Матурана: «Живые системы – это когнитивные системы, а жизнь как процесс представляет собой процесс познания».[82] Дж. Келли заявляет: жизнь – это «отношение заинтересованности между частями нашего мира, в котором одна часть – живое существо – способно побудить себя к тому, чтобы репрезентировать другую часть – своё окружение».[83] (Текст Ф. Шиллера из "Кассандры": «Жизнь заключается в ошибках, Познанье означает смерть», разумеется, не столько противоречит, сколько подтверждает сказанное: когда познание закончится, тогда, полагает поэт, закончится и жизнь).

Из всего этого можно сделать разные выводы. Когнитивисты решили: уж если сама жизнь – это познание, то сознание должно быть неизбежным следствием протекания познавательных процессов. Но они сами заявляют, что не знают, ни что такое сознание, ни что оно делает. Для них главный процесс, осуществляемый психикой, – это процесс переработки информации. Поэтому они всё же готовы предположить, что часть перерабатываемой информации специальным образом маркирована как осознанная[84] (хотя они, разумеется, не поясняют ни как, собственно, осуществляется маркировка, ни какую роль она играет). Тем самым они признают, что мозг обрабатывает два разных типа информации: обычную и осознанную. В итоге онтологическая проблема может быть переформулирована так: что надо сделать, чтобы маркированная информация субъективно воспринималась? Или: существует ли такой физически реализуемый способ маркировки информации, чтобы при переработке маркированной этим способом информации возникало субъективное переживание? Понятно, что переформулировка сама по себе проблему не решает, тем не менее, есть надежда, что если проблема не решается в лоб, то иногда даже просто иное её выражение может иметь эвристическое значение.

            Но пока, всё же, остается грустно развести руками и признать, что ясного логического выхода из обсуждаемого тупика никем не было предложено. О чем, собственно, идет речь, когда мы говорим о сознании, на самом деле никому не известно. В общем, как точно сказал М.К. Мамардашвили, «сознание есть нечто такое, о чём мы как люди знаем всё, а как учёные не знаем ничего».[85] Но, уважаемые коллеги-психологи, если мы ничего не знаем о сознании, то чтó же мы вообще как психологи знаем?

1*. Вариант той же неразрешимой дилеммы: социальное versus биологическое

Вот ещё одна удручающая многих разновидность онтологической проблемы: с чего вдруг на каком-то этапе эволюции биологических систем возникает социальное? Б.Ф. Поршнев удачно формулирует базовое противоречие: «социальное нельзя свести к биологическому. Социальное не из чего вывести как из биологического».[86] Существует несколько неудачных, хотя и весьма популярных версий происхождения социального. К ним стоит приглядеться повнимательнее, чтобы почувствовать всю трагичность ситуации.

Первая версия: чем выше на эволюционной лестнице находится животное, тем более совершенные способы приспособления оно вынуждено использовать. Так, согласно А.Н. Леонтьеву, когда животные переходят к более сложным формам жизни, им уже требуется психика. Психика, тем самым, есть продукт усложнения жизни, – вторят Леонтьеву его последователи. Поэтому, даже утверждают они, психическая деятельность возникает раньше нервной.[87] Данная версия уже на этой стадии рассуждений выглядит крайне загадочно. Жил, например, себе червь и до сих пор живёт. Зачем было его потомкам усложнять себе жизнь? Не понятно, зачем вообще животное передвигается по эволюционной лестнице, если ему там труднее выжить. Сам Леонтьев чувствовал проблему. Поэтому он к предшествующему высказыванию о роли усложнения жизни в возникновении психического добавлял характерное «и наоборот»: само усложнение жизни – следствие способности психического отражения.[88] После такого дополнения данное Леонтьевым объяснение о происхождение психического можно считать аннулированным.

Как бы то ни было, но "наиболее развитая ветвь животного мира" – человек – достигает пика эволюции. Тут уже, говорят сторонники данной версии, ему и психики становится мало: он конструирует социальные (в частности, трудовые) отношения. И.Л. Андреев поясняет это так: человек оказывается перед выбором «либо вымереть, либо найти "неживотные" средства, чтобы выжить». Но как так происходит, что животное, которому не хватает животных средств, не погибает? Как оно способно породить "неживотные" средства, которых у него до этого не было?

Представители второй версии чувствуют логическую несуразность первой. В.Г. Асеев утверждает: повышение психических возможностей никакому живущему организму не только не нужно, оно гибельно.[90] По этой второй версии, всё происходит строго наоборот. Не новые функциональные задачи вызывают необходимость возникновения ранее неведомых способов приспособления, а новые способы приспособления порождают решение новых задач. Так, биологическая эволюция мозга приводит к тому, что сам этот орган всё более и более усложняется. А чем сложнее любая система, тем она медленнее, тем труднее перестраивается, а потому должна погибнуть. Единственный путь – использовать свои преимущества, например, по предугадыванию и объяснению хода будущих событий. Л.И. Божович так объясняет возникновение социального в онтогенезе: «Кора головного мозга ребёнка уже с момента рождения представляет собой орган такой степени сложности, при которой он для своего  развития нуждается в специальной организации раздражителей со стороны взрослого человека и в постоянном их усложнении».[91] Кора должна функционировать, иначе организм погибнет. Ведь если раздражений не хватит, утверждает Божович, то это может вызвать смерть. А потому становление социальных отношений становится биологически целесообразным.

В свою очередь, представители первой версии видят логическую странность второй. Усложнение головного мозга не имеет никакого биологического оправдания, говорят они. Ведь такое сомнительное эволюционное приобретение приносит организму только вред. Беспомощные человеческие существа с огромным мозгом должны были бы погибнуть, а не создавать социальные отношения. В чём же может быть биологический смысл вредных эволюционных изменений? Я знаю только один логически выверенный, хотя и весьма головокружительный, ответ на сделанное возражение. Его автором является Б.Ф. Поршнев.

Он, прежде всего, признает: мышление и в антропогенезе, и в онтогенезе у ребёнка на первых порах всегда вредно для организма, так как делает его беспомощнее по сравнению с животными. «Но как же, если исключить всякую мистику, объяснить это «неполезное» свойство? Ведь естественный отбор не сохраняет вредных признаков».[92] И придумывает логический трюк, специально сконструированный, чтобы распутать столь коварную головоломку: это свойство, утверждает он, могло сохраниться только в результате искусственного отбора. И далее рассказывает, по сути, детективную историю. Архантропы, по его словам, были людоедами. Они поедали наиболее беспомощных представителей своего вида. Постепенно они стали специально разводить представителей «поедаемой ветви». В результате наиболее беспомощные постепенно становились ещё беспомощнее, но зато со всё более большими головами и, как важное следствие для архантропов, с очень вкусными мозгами … Поэтому-то достаточно быстро произошло формирование неоантропов. Ну, а уж затем сформировавшиеся неоантропы воспользовались преимуществом своего огромного мозга и – за счёт возникших интеллектуальных преимуществ – породили социальные отношения и расправились с архантропами. Экзотичность этой версии лишь подчёркивает, какие невероятные (и, признаюсь, мало чем обоснованные) гипотезы приходится выдвигать, какие логические трудности преодолевать, чтобы объяснить происхождение социального усложнением мозга.

Третья типичная версия приписывает биологическому неожиданные тенденции. Утверждается, что живые системы должны, кроме самосохранения, обладать самодвижением. По мнению П.В. Симонова, сохранение служит лишь фоном для реализации тенденций роста, развития, совершенствования живых систем.[93] Таким путём легко вывести социальное: есть специальная потребность, которая это социальное порождает. Но откуда берутся эти потребности роста? Симонов, по-видимому, считает, что они генетически заданы и исходно независимы от самосохранения. Правда, всё равно не понятно, когда и каким образом врожденная биологическая потребность превращается в социальную – как, например, оценить, когда, ребенок уже становится социальным существом, а когда еще нет? Поэтому чаще пытаются показать, что все эти потребности развития и роста вторичны и целиком сводимы к самосохранению. Так, Б.В. Якушин утверждает: эти потребности должны иметь в качестве биологической базы инстинкт самосохранения, иначе неясны их биологические корни.[94] А Р.И. Кругликов поясняет: стремления к выживанию недостаточно для выживания. «Живая система, «настроенная» на то, чтобы выжить во что бы то ни стало, заведомо обречена на гибель».[95] Но такая трактовка, по сути, представляет собой кажущееся решение и ничего нового к предшествующим версиям не добавляет.

Все объяснения возникновения социального в эволюции живых существ вращаются в круге. Очевидно, что живые существа существуют и эволюционируют по биологическим законам. Отсюда следует: социальное неизбежно порождается в результате действия биологических законов. Возникновение социального тогда – врожденная биологическая потребность человека. Но, ещё раз спросим мы вместе с Л.И. Божович[96],  как же врожденная биологическая потребность может превратиться в социальную? Социальное,  в свою очередь, столь же очевидно, не тождественно биологическому. Но тогда получается, что социальное должно зарождаться и действовать не только по биологическим законам. Значит, ли это, что хотя бы иногда оно должно действовать вопреки жизненно важным законам? Судя хотя бы по возрастающему числу самоубийств в ситуациях социального напряжения – да. Но все живые существа потому и существуют, что они живут по биологическим законам. Тогда, казалось бы, социальное вообще не должно возникнуть и существовать. Тем не менее оно существует. Как же вырваться из логического круга, кажущегося таким запутанным?

Б.Ф. Поршнев, на мой взгляд, был не совсем точен, когда утверждал, что социальное неоткуда вывести, кроме как из биологического. Наверное, всё же и проще, и правильнее объяснять социальные процессы работой механизмов, порождающих сознание. Только вначале надо понять, что же именно делают эти механизмы. Может быть, тогда станет понятнее, с какой стати они порождают и социальное. Думается, что, минуя проблему сознания, объяснить возникновение социальных отношений в принципе невозможно.

2. Сознание не способно оценить, верно ли то, что оно знает. Но тогда (гносеологическая проблема) как оно может хоть что-нибудь достоверно знать?

Перейдём к обсуждению самой запутанной и самой величественной философской проблемы – гносеологической. Очевидная парадоксальность одновременно делает эту проблему и одной из самых изящных. Вот суть проблемы. Содержание сознания – это единственное, что нам известно и в чём мы можем быть уверены. Только благодаря этому содержанию мы знаем о существовании вещей. Но как мы можем узнать, каковы вещи на самом деле, если мы знаем о них только то, что известно нашему сознанию?

Гносеологическая проблема во всем своем величии была сформулирована философами Нового времени. В исполнении Дж. Локка эта проблема выглядит так: «Наше Познание реально лишь постольку, поскольку наши Идеи сообразны с действительностью Вещей. Но что будет здесь Критерием? Как же Ум, если он воспринимает лишь собственные Идеи, узнает об их соответствии самим Вещам?».[97] Этот же «логический круг» отмечает И. Кант. Он пишет: «Моё знание, чтобы иметь значение истинного, должно соответствовать объекту. Но сравнивать объект с моим знанием я могу лишь благодаря тому, что объект познаю я. Следовательно, моё знание не достаточно для истинности. Ведь так как объект находится вне меня, а знание во мне, то я могу судить лишь о том, согласуется ли мое знание об объекте с моим же знанием об объекте».[98]

И через столетия гносеологическая проблема продолжает звучать в разных аранжировках. Спрашивает Б. Рассел: «Можем ли мы что-либо знать о том, что такое мир на самом деле, в противовес тому, чем он нам представляется?».[99] Э.В. Ильенков констатирует: «Невозможно сравнить то, что есть в сознании, с тем, чего в сознании нет».[100] Парадоксальный У. Джеймс утверждает: «Вопрос: как объект может проникнуть в познающий субъект, или: как познающий субъект может постигнуть какой-нибудь объект, признан самой неразрешимой из философских головоломок». И добавляет: «Правда, признан не совсем искренне, ибо самые неисправимые "гносеологи" никогда всерьёз не сомневаются в том, что познание всё же как-то совершается».[101]

Без решения этой проблемы никакая теория познавательных (психических) процессов не может рассчитывать на успех. А какая психологическая теория вообще может претендовать на истинность без понимания природы протекающих в психике процессов? Ужас в том, что мы не можем даже доказать, что воспринимаемые нами вещи существуют в действительности, а не являются исключительно плодом нашей фантазии, например, плодом работы нашего зрительного анализатора. И. Кант называл это скандалом для философии. Должны же мы достоверно знать, что существует реальность, отличная от наших грез и сновидений? Впрочем, из того, что нельзя с помощью логики доказать существование вещей вне нашего сознания, не следует, что их не существует. Последнее мы ведь тоже не можем доказать.

Для меня, всё же, гносеологическая проблема оборачивается, прежде всего, конкретными психологическими вопросами. Как удается соотнести образ с предметом, если последний дан субъекту только в виде образа? Рассмотрим простейший случай: человек слышит звуковой сигнал. Как он может проверить: слышимый им звук реально существует или ему только кажется, что он его слышит? По-видимому, он как-то должен сличить то, что он слышит, с тем, что есть на самом деле. Но в чём логика этого? Если человеку не известно, что есть на самом деле, то чтό с чем он должен сличать? А если ему каким-то неведомым образом заранее известно, что есть на самом деле (наивный реализм), то почему тогда ему может казаться, что сигнал есть, когда на самом деле его нет? Почему, в частности, количество ошибок в определении наличия сигнала возрастает при предъявлении звуковых сигналов в околопороговой зоне, хотя органы чувств на физиологическом уровне продолжают регистрировать приходящие сигналы столь же безошибочно, как и в надпороговой зоне?

Весьма своеобразный вариант этой же проблемы возникает для мнемических процессов. Представьте себе: вам надо вспомнить номер телефона вашего приятеля, а он никак не приходит на ум. Вы прилагаете усилия, перебираете какие-то варианты. И вдруг чувствуете: вот тот самый номер телефона, который вы так долго вспоминали! Чаще всего, хотя и не всегда, вы при этом не ошибаетесь. Но как вы можете почувствовать, что вспомнили правильно? Как, иначе говоря, человек способен испытывать субъективное чувство уверенности в правильности воспоминания, если до этого долго не мог вспомнить желаемое? Если он сличает воспоминание с предполагаемо правильным ответом, то сам этот ответ ему должен быть заранее известен, – тогда почему он так долго вспоминает? Если он не знает правильного ответа, то тогда на основании чего определяет, что правильно вспомнил? Когда поэт иногда часами ищет нужное слово для своего нового стихотворения, то как он узнаёт, что нашел именно то, что искал?

Не понятны простейшие когнитивные механизмы, позволяющие  отвечать на подобные вопросы. Как, например, человек может определить, голоден ли он на самом деле или ему только кажется, что он голоден. В серии изящных экспериментов показано, что в реальности ответ на этот вопрос отнюдь не тривиален. Ведь на чувство голода и жажды можно повлиять сугубо психологическими методами (например, создав у испытуемых когнитивный диссонанс). Показано также, что полные люди в большей степени, чем худые, переживают чувство голода в зависимости не от сокращений желудка, а от внешних факторов (вкус пищи, ее внешний вид, время после приема пищи и т.д.).[102] Вот типичный эксперимент, проведенный С. Шехтером. Испытуемые («тучные» и нормальные) прибывали в лабораторию для измерения некоторых физиологических состояний в покое. К их пальцам подсоединяли электроды и давали инструкцию не шевелиться и думать о чём угодно. А чтобы, мол, не было «наводки», у них изымали всё металлическое, в частности, наручные часы. Время можно было определить только по настенным часам, которые могли идти с любой заданной экспериментатором скоростью. Исследователь возвращался ровно через полчаса. Но в одной группе часы показывали, что прошло 15 мин., а в другой – что прошёл час. Экспериментатор объявлял перерыв, предлагал испытуемым подкрепиться печеньем, а сам отсоединял электроды и пр. Оказалось, что в условиях быстрого хода часов тучные испытуемые съели в два раза больше печенья, чем в условиях медленного течения времени. «Нормальные» испытуемые через, якобы, 1 час съедали даже меньше печенья, чем через, якобы, 15 мин., но они при этом говорили: «Скоро время обеда, не хочу портить аппетит». Как же в итоге всё-таки оценить, когда чувство голода выражает непосредственное переживание физиологического состояния, а когда является логическим выводом о необходимости есть? Отметим: если сам человек не способен удостовериться в правильности ответов на подобные вопросы, то как кто-нибудь другой сможет этого сделать?

Ещё более пугающий вопрос: как человек может убедиться в правильности знаний о самом себе? Наверное, он должен сравнить свое представление о себе с самим собой. Но человеку ведь известны только свои мысли о себе, а не он сам как таковой. С чем же сравнивать? Может быть, стоит опросить других людей и сравнить собственные мысли с их ответами? Но эта идея не распутывает головоломку. Если я не достаточно хорошо знаю сам себя, то почему другие люди знают меня лучше? Если юноша не может разобраться, действительно ли он любит свою возлюбленную или только думает, что любит, то чем ему помогут окружающие? Разве кто-нибудь способен точнее, чем я сам, решить, о чём я думаю на самом деле, чего я хочу, что мне нравится или не нравится? И, тем не менее, люди способны как-то корректировать своё представление о себе. Как же им это удаётся? Как сознание, которое воспринимает лишь собственные идеи, узнаёт о соответствии этих идей вещам, в то время как вещи сами по себе явно не являются осознанными идеями?

Без решения гносеологической проблемы, полагаю я, построение психологической теории невозможно. Человек, несомненно, способен каким-то образом познавать окружающее и быть более-менее адекватным реальности. Правда, психологи и философы всегда подчёркивали: сознание субъективно, результат работы сознания зависит отнюдь не только от объективной ситуации. Психологи-практики иногда даже передёргивали: для того чтобы быть психически здоровыми, говаривал А. Адлер, мы должны рассматривать наши убеждения как вымыслы, а гипотезы как фантазии.[103] Такая позиция, может быть, и полезна для конкретного психотерапевтического воздействия, но может слишком далеко увести. Более естественнонаучно ориентированные учёные (например, Ю.М. Забродин) говорят осторожнее: в подавляющем большинстве случаев у людей нет точного знания реальной ситуации, а есть лишь иллюзия этого знания.[104] Но всё же, всё же... Разве не сознание даёт нам знание о мире?

Изложу – разумеется, очень схематично – варианты поиска решения гносеологической проблемы, сложившиеся в философии. Впрочем, классики философии чаще спорили лишь о возможности и необходимости её решения. И, честно признаюсь, сам этот их спор не всегда казался мне столь уж захватывающим.

Рассмотрим наиболее простой, а потому часто встречающийся вариант решения, получивший название наивного реализма. Этот вариант предполагает, что проблемы, собственно, и нет. Ход рассуждения примерно таков. Как бы ни был загадочен процесс познания, но в какой-то форме он задан человеку до всякого опыта. У человека должны быть какие-то врожденные механизмы переработки информации. Для того, чтобы хоть что-то знать, человек должен уметь познавать, ещё не зная, как он это умеет. Это очевидно. Известный исследователь в области зрительного восприятия В.А. Барабанщиков утверждает нечто подобное в такой форме: «Младенец появляется на свет, располагая определенными фиксированными механизмами, которые детерминируют особенности его визуально регулируемого поведения. Без наличия таких базовых механизмов обучение зрительной системы было бы просто невозможно».[105] Теперь, чтобы снять обсуждаемую проблему, достаточно предположить, что врожденные механизмы познания заранее работают так, чтобы быть адекватны познаваемому. Последнее утверждение и соответствует позиции «наивного реализма».

Наивные реалисты призывают не усложнять жизнь излишними проблемами. Содержание сознания, уверяют они нас, непосредственно отражает реальность. Мы видим дерево, потому что дерево отражает свет, этот свет попадает на сетчатку глаз, что и вызывает соответствующие зрительные впечатления. Именно так рассуждает, например, С.Л. Рубинштейн: «То, что мы видим солнце таким, как мы его видим, есть объективный факт, закономерно обусловленный объективными размерами солнца и законами работы зрительного анализатора».[106] А вот ещё более упрощенный ответ Б. Скиннера: «Внешний мир вообще не копируется… Мир, который мы знаем, - это просто мир вокруг нас».[107] Ту же позицию можно выразить и более наукообразно. Вот как это делает прекрасный исследователь Н.И. Чуприкова: «Психика – это свойство высокоорганизованной материи отражать внешний мир, изменяясь в пространственно-временном, структурном, количественном и качественном отношении в соответствии (подчеркнуто мной – В.А., вот оно ключевое слово!) с пространственно-временными, структурными, количественными и качественными характеристиками отображаемого, и регулировать на этой основе поведение живых существ».[108] И совершенно обходится вопрос: как психика может узнать о соответствии своего отражения внешнему миру? В общем, такая позиция предполагает, по мнению К. Поппера, что человек – это сосуд, в которой наливают знания (bucket theory of mind), что «мы получаем знания, просто открывая глаза и позволяя даруемым органами чувств или господом Богом "данным" вливаться в мозг, поглощающий их».[109]

Однако отражение внешнего мира не осуществляется путём таинственного появления этого мира в психике, оно происходит весьма опосредованно. А.Н. Костин обращает внимание на то, что с помощью дискретных нейрофизиологических процессов в психике могут отражаться непрерывные процессы.[110] Но, опираясь на обсуждаемую позицию, немыслимо даже обсуждать, является ли окружающий нас мир непрерывным или дискретным. Если мы воспринимаем мир дискретным (или, наоборот, непрерывным), то как следует из этого признание того, что мир действительно дискретен (или непрерывен)? Величие познания состоит в том, что человек способен проверять знания, полученные его психикой и сознанием. А вся беда в том, что нет внятной идеи, позволяющей объяснить, как он умеет это делать.

Скажите, любезные сердцу наивные реалисты, откуда вам известно, что именно дерево (или солнце) вызывает ваши зрительные впечатления? Из ваших зрительных впечатлений? Но ведь проблема в том и состоит, что вначале надо доказать, что этим впечатлениям вообще можно доверять. Ведь в самих зрительных впечатлениях подобное доказательство не содержится. И, кстати, зрительные впечатления от одного и того же дерева постоянно меняются – как же мы узнаём, что это одно и то же дерево? Человек способен заблуждаться. Так, иногда он видит иллюзии и миражи. Вёсла, опущенные в воду, выглядят сломанными, правда, это ощущение изменится, стоит их снова поднять над водой. Гром мы слышим с некоторым запаздыванием после вспышки молнии, хотя на самом деле они одновременны. Солнце заходит за горизонт на 8 минут раньше, чем нам кажется (а нам так кажется, потому что свет от солнца ещё продолжает идти даже после реального захода) и т.д.

Знания могут приобретаться автоматически, но из этого не следует, что они верны. Б. Рассел приводит позицию наивного реализма к прямому логическому противоречию. Он пишет: «Физики начали с наивного реализма, т.е. с веры в то, что внешние объекты являются в точности такими, какими мы их видим. На основе этого допущения они развили теорию, согласно которой материя представляет собой нечто совершенно непохожее на то, что мы воспринимаем. Таким образом, их заключение противоречит их предпосылке».[111] Иначе говоря, законы физики мы узнаём благодаря наивному реализму, но эти же законы говорят нам, что наивный реализм ошибается. Отсюда следует: если наивный реализм истинен, то он ложен. В.Ф. Петренко делает даже весьма грозный для современных учебников психологии вывод: «Базовая метафора отражения ... исчерпала свой эвристический потенциал и стала во многом тормозом развития».[112] 

И всё же наивный реализм принимается в повседневной жизни подавляющим большинством людей (что само по себе, разумеется, не делает его верным – так, до Аристарха и Коперника не большинство, а все люди считали, что Земля недвижна). Человек, несомненно, способен каким-то образом познавать окружающее и быть более-менее адекватным реальности. И, конечно же, признание этого совершенно неизбежно для ученого. Иначе он просто не мог бы оправдать своё занятие наукой, своё желание строить верные теории. В противном случае, ему надо было бы признать, что он тратит свои усилия только для того, чтобы бессмысленным занятием разнообразить собственную жизнь. Примем, вслед за учёными, что адекватное познание действительности возможно. Но одновременно признаем и загадочность этого, ибо совершенно не ясно, как объяснить логическими средствами существующую и всеми признаваемую способность познания.

Одна из самых плодотворных, на мой взгляд, попыток разрешения гносеологической проблемы восходит к И. Канту. Кант говорил о двух основных стволах человеческого познания – чувственности и рассудке. Чувственные представления и рассудочные конструкции дают сознанию, утверждал он, представления совершенно разных типов. А поэтому именно из их соединения, синтеза (я бы сказал: в процессе сличения) может возникнуть знание. В середине ХХ в. неокантианец Н. Гартман так усовершенствовал эту идею: «Если бы наше познание опиралось на какой-нибудь один устой – как это мыслят чистый эмпиризм и чистый рационализм, которые строят всё на чём-то одном: первый – только на свидетельствах чувств, второй – на одном чистом интеллекте, – то об устойчивом критерии [истинности – В.А.] нельзя было бы думать. Но если познание состоит из обоих элементов, так что два самостоятельных устоя вместе несут на себе свод познания, то дело обстоит иначе. Ведь оба элемента познания отнесены к одному и тому же полю предметов: они дают содержательно разнородные свидетельства о предмете, имеют свои различные и существенно друг от друга независимые средства и пути,но познавательное образование строят лишь вместе».[113]

Итак, вначале справедливо признаётся, что сличать между собой можно только субъективные представления. Далее допускается, что субъективные представления об одном и том же объекте могут быть получены разными, не зависимыми друг от друга способами. И только в случае совпадения этих представлений можно надеяться: обнаружено то реально общее, что есть у этих представлений, а таким общим, вполне вероятно, будет как раз тот объект, который одновременно отображается двумя разными способами. Однако сами разные пути познания прописаны не слишком ясно. Это скорее намёк на возможность решения, но не само решение.

Постпозитивистские методологи науки двигались в ту же сторону, когда заявили, что любое научное высказывание должно независимо проверяться. Они утверждали: нельзя подтвердить гипотезу данными, на основе которых она была создана. Желательно, чтобы при подтверждении гипотезы использовались хотя бы новые методы. А ещё лучше, чтобы логические рассуждения и экспериментальные данные независимо подтверждали друг друга. Если теория, построенная индуктивным эмпирическим путём, совпадёт с теорией, построенной независимо дедуктивным логическим путём, то есть шанс, что это совпадение не случайно и отражает закономерности реального мира. Однако и такая идея не полностью снимает все проблемы. Ещё как-то можно себе представить, что логический и эмпирический способы научного познания, осуществляемые разными учеными, каким-то странным образом не зависят друг от друга (когда ученые не общаются между собой и не знают ничего ни о предшествующих поисках, ни о результатах друг друга). Но как разные пути познания могут оказаться полностью независимыми, если протекают в сознании одного человека? Ведь сознание, если оно выполняет какую-то функцию, будет обязательно влиять на оба сравниваемых результата, а значит, эти результаты зависимы друг от друга. Поэтому методологи и утверждают: никогда нельзя строго подтвердить или опровергнуть теорию, можно лишь выбрать из нескольких теорий наилучшую. Но и такой ответ не слишком радует. Всё-таки выбор наилучшей теории из нескольких должен отличаться от выбора наилучшей галлюцинации.

Марксизм (а вслед за ним, отметим, и вся советская психология) объявил, что нашёл иной выход из гносеологического тупика. Субъективные образы надо проверять на практике. Идея, безусловно, разумна. Практика осуществляется в реальном мире, а не в мире субъективных представлений. Поэтому, если человек способен целенаправленно изменять окружающий мир и быть при этом успешным, то можно предполагать, что те его субъективные представления, в соответствии с которыми он практически действовал, соответствуют реальному миру – по крайней мере, с точностью, достаточной для решения практических задач.

К сожалению, этой идеи тоже недостаточно. Во-первых, встаёт проблема точности. Например, с точностью до производства табуреток Земля плоская, с точностью до изготовления глобусов Земля круглая, но оба эти высказывания, в свою очередь, заведомо неверны для проектирования космических полетов. Истина становится относительной. И нет критерия, позволяющего оценить, какая из относительных истин ближе к абсолютной. Нельзя же знать всю возможную практику, включая будущие практические достижения. Например, неверная (с сегодняшней точки зрения) теория Коперника в течение ста лет (до её исправления с помощью законов Кеплера) хуже соответствовала астрономическим наблюдениям, чем ещё более неверная теория Птолемея. Но из-за этого не стоило сразу же отбрасывать гелиоцентрическую систему как ложную.

Во-вторых, с помощью практики нельзя оценить верность утверждений, никак непосредственно с этой самой практикой не связанных. Например, давних исторических событий. Как, скажем, решить, почему Наполеон покинул свою армию в Египте? То ли он понял безнадёжность положения армии, погибающей от чумы, и, по сути, дезертировал, как считают одни историки, то ли действовал, опираясь на принятое решение захватить власть во Франции, как считают другие. Не представляю, как можно в этом случае опереться на практику как на критерий истины и принять решение. А как по критерию практики оценить, какая из нескольких психологических теорий лучше? Для пробы сравните, скажем, теории З. Фрейда и К. Юнга, или, ещё того лучше, теории Ж. Пиаже и Б.Ф. Поршнева. А если истину вообще подменить практической пользой (как предлагает прагматизм), то такая позиция уже просто ведет к логическому абсурду.[114] Действительно, попробуйте оценить, что практически полезнее было бы для нас: считать, что Наполеон дезертировал? или что он заведомо решил взять власть? Вообще: истина – это то, что есть на самом деле, а не то, что практически полезно.

Но самое главное и решающее: ни практика, ни результат практической деятельности не даны сознанию непосредственно. А, следовательно, сличение предполагаемого результата практической деятельности с реально достигнутым результатом невозможно. Сравнивать имевшиеся субъективные представления об ожидаемом результате можно только с субъективным образом достигнутого результата. Получаем в итоге: «Критерий практики … слишком слабое утешение вследствие, с одной стороны, ее несовершенства, а потому недостаточной определенности. Ведь между абсолютной истиной, как исчерпывающим знанием, и относительной, как знанием наличным, лежит бесконечность неизвестного, которая становится лишь предметом веры, но не более того. С другой стороны, вследствие направленности практики на субъективное видение и столь же субъективные цели и интересы, она не может быть критерием истины».[115]

Ведь мы обычно воспринимаем лишь то, что ожидаем. Так, переживания человека, вызванные галлюцинацией, вполне могут подтверждаться в опыте: размеры галлюцинации увеличиваются, если смотреть на неё в бинокль; уменьшаются, если бинокль перевернуть; галлюцинация вообще может пропасть, если смотреть на неё сквозь непрозрачное стекло.[116] Д.Н. Узнадзе давал испытуемым определить на ощупь предмет и пришёл к выводу: «Чувственное содержание не предопределено раз и навсегда раздражителем. … Так, например, твёрдость металла один из испытуемых переживает как мягкость каучука до тех пор, пока убеждён, что данный ему объект является каучуковым штампом».[117] Методологи науки также признают: любой эксперимент можно совместить с любой гипотезой – правда, добавляют они, это может потребовать немало усилий.[118] Тем самым, на мой взгляд, и марксизм не решил проблему, он лишь её переформулировал.

Значит, мы опять приплыли в тот же круг. Мы осознанно воспринимаем только наше представление об окружающем, а не окружающее. Р. Грегори напишет об этом так: «мы видим то, что понимаем». Но ещё раньше об этом скажет У. Джеймс: «мы видим то, что предварительно осознаём».[119] Субъективные представления опровергаются другими субъективными представлениями, а не опытом. Опыт не может заменить имеющиеся представления. Поэтому и теории опровергаются другими теориями, а не экспериментом.Нельзя же на место теории поставить результат опровергающего эту теорию эксперимента. Не удивительно, что в истории науки, как утверждают специалисты, нет ни одного факта, который бы однозначно подтвердил или столь же однозначно сразу же опроверг какую-либо теорию. Поэтому проверка теорий «на практике», обещаемая марксизмом, логически не осуществима. Тем не менее, она всё же как-то происходит. По крайней мере, новая теория обычно лучше соответствует известным экспериментальным данным, чем опровергнутая старая (хотя, конечно, не всегда).

В предложенной марксизмом идее чувствуется некая интуитивная правда. Субъективные образы отражения действительности и субъективные образы деятельности – не совсем одно и то же… Теперь надо только допустить, что практическая деятельность с предметом – это принципиально другой способ создания субъективных представлений, не зависимый от сенсорного отражения. Тогда гносеологическая проблема может быть разрешена. Нечто подобное, кстати, пытался выразить А. Бергсон: познание ("приобретение веры в закон причинности") нераздельно связано с согласованностью осязательных впечатлений (которые, по Бергсону, дают информацию о результате действий) с не зависимыми от них зрительными.[120]

Итак, приходится с сожалением констатировать, что рационально процесс познания объяснить не удается, хотя реально этот процесс с очевидностью происходит. Как разрешить эту головоломку? Часть философов, не удовлетворенная всем предшествующим поиском и душевно им измотанная, попыталась вообще объявить гносеологическую проблему или бессмысленной (позитивисты), или чисто лингвистической, вызванной, например, неправильным употреблением слов (аналитическая философия), или в ужасе признавали проблему принципиально неразрешимой (агностики). И, разумеется, возникает множество иррациональных построений, сводящих загадочный процесс к не менее загадочным интуитивным постижениям.

Для поэта В. Гёте всё уже пару столетий назад было ясно: человек – это рупор для самовыражения природы, а уж природа сама умеет правильно этим рупором пользоваться. Подобную позицию я бы назвал ˝наивным иррационализмом˝: ничего не понятно, но зато и проблем нет. В этом же духе спустя века решает гносеологическую проблему Р. Тарнас: «Я убежден, что существует только один правдоподобный ответ на эту загадку: те смелые догадки и мифы, что порождает в своих поисках знания человеческий разум, исходят из источника куда более потаённого и глубокого, нежели источник только человеческий. Они исходят из родника самой природы, из вселенского бессознательного, ... отражают сокровенное родство человеческого разума с Космосом».[121] А вот как рассуждает интуитивист Н.О. Лосский: «Сам действительный предмет внешнего мира, когда я обращаю на него своё внимание, присутствует самолично, в подлиннике, в моём сознании».[122] Важно не то, как он там оказался, а важно, что он там оказался.

Можно иронически улыбаться над подобными иррациональными построениями, но есть ли что-нибудь лучшее? Может, ошибка в самой постановке проблемы? В ней вроде бы участвует триада конструктов: данное сознанию представление о реальных предметах, сами реальные предметы («вещи сами по себе» – именно так Вл. Соловьев переводит знаменитое кантовское «Ding-an-sich» и, на мой взгляд, этот перевод гораздо удачнее, чем загадочная «вещь в себе») а также результат их сопоставления друг с другом. Может, какой-то из этих конструктов лишний или, наоборот, чего-то важного не хватает?  

Философы-идеалисты именно для решения гносеологической проблемы придумали свой знаменитый логический трюк, столь поражающий воображение: реальные предметы не существуют, существует только то, что дано в представлении. Эта идея снимает проблему, так как представления, по определению, уже могут сравниваться друг с другом. Более того, несмотря на всю свою контринтуитивность, такой взгляд логически безупречен, его никому не удалось опровергнуть. Но при этом, правда, из итоговой картины вообще исчез окружающий нас мир. Признаюсь, такая цена кажется чрезмерной. Подавляющее большинство идеалистов, впрочем, реальность всё же сохраняют. Но они при этом опираются на другие не слишком обнадеживающие и, к тому же, никак не проверяемые утверждения. Дж. Беркли, например, сохраняет реальность с помощью весьма сильного допущения: мир существует, утверждает он, в виде представлений в сознании Бога. Легче от этого не становится.

Некоторые философы предложили иной подход к решению проблемы: лишним является процесс сопоставления. Не нужно сравнивать то, что представлено в сознании, с тем, что есть на самом деле. Достаточно предположить, заявили они (и за это предположение были отнесены в стан дуалистов), что как реальность, так и представление о ней, данное сознанию, существуют независимо друг от друга, но развиваются параллельно по одним и тем же законам. Врожденные механизмы познания заранее работают так, чтобы быть адекватны познаваемому. Представления, выработанные сознанием, соответствуют реальности просто потому, что – в силу предустановленной гармонии (скажет, например, Лейбниц) – они созданы по тем же законам, что и реальность. Этот подход получил название психофизического параллелизма. Б. Рассел справедливо называет эту теорию «очень странной». Ведь из него следуют явно абсурдные следствия: между физическими и психическими явлениями нет и не может быть никакого взаимодействия. Психические явления, раз они параллельны физическим, должны соответствовать тем же законам, что и физические явления, т.е. законам физики, и, наоборот, физические явления должны соответствовать законам психологии. И пр., и пр.

Э. Гуссерль движется иным путём. «Если разорвать разум и сущее, – задается он вопросом, – то каким же образом познающий разум может определить, что есть сущее?»[123] А поскольку ответа нет, то, следовательно, нельзя разрывать разум и сущее. Вот как эту позицию с ясностью, достойной пера самого Гегеля, воплотил Ж.-Ф. Лиотар: «Мы приходим к новому локусу психического, которое теперь уже не что-то внутреннее, но интенциональность, то есть отношение между субъектом и ситуацией; и это нужно понимать не так, что эта связь объединяет две отделимые друг от друга противоположности, но, напротив, что эго, как и ситуация, поддается определению только в этом взаимоотношении и через это взаимоотношение».[124] У разума и сущего есть нечто общее – сущность предметов, которую, собственно, и надо постигать. Мы лишь должны отбросить все свои исходные предположения о конкретных предметах и стараться сосредоточиться на сущности, которая только и придает смысл объектам и событиям. Эта весьма туманная идея, хотя и исходящая из вполне рационального посыла, вдохновила не одно поколение феноменологов, экзистенциалистов, гуманистических психологов, породив в силу неопределенности ключевой процедуры – процедуры постижения сущности – множество различных интерпретаций. А отсюда уже легко было придти к постмодернистской идее множественности истин (что эквивалентно признанию отсутствия истины вообще).

И всё же, думается, честнее с ужасом вздохнуть и снова развести руками. Человек, конечно же, способен познавать, но как ему это удается – не известно. А ведь если процесс познания не поддаётся рациональному объяснению, то чего стоят все разъяснительные конструкции при описании познавательных процессов в учебниках психологии? Не может же быть, чтобы всё, что мы в этом мире осознаем, было заведомо ни с чем не соотносимым галлюционированием. Если мы хотим описывать нормальную (не патологическую) работу сознания мы должны найти логическую возможность того, чтобы осознаваемые представления были верны, а если они неверны, то могли бы хотя бы частично исправляться. Впрочем, вряд ли хоть один психолог в этом может всерьёз усомниться. Зачем, в противном случае, говорить о точности восприятии, адекватных действиях, правильно решенных задачах и истинных мотивах? Но, значит, психологи, как и положено учёным, признают, что конкретный человек хотя бы иногда решает гносеологическую проблему. Как, однако, это объяснить, как вырваться из порочного круга рассуждений? Как построить психологию познания?

Без решения гносеологической проблемы психология как наука вообще будет влачить лишь жалкое существование. Психика и познание теснейшим образом взаимосвязаны. Когнитивизм вообще исходит из того, что логика процесса познания поможет объяснить всё, что мы знаем о сознании и поведении человека, что «термины "психология познания" и "психология" являются, в сущности, синонимами»[125]. Беда лишь в том, что логика этого процесса ускользает от понимания.

Отсутствие рационального объяснения не означает его принципиальной невозможности. Да, до сих пор удовлетворительного объяснения не нашли. Однако философы решали эту задачу умозрительно, не очень ясно понимая, ни что такое сознание, ни что именно оно делает в процессе познания. Может быть, именно психологи, знающие о реальной деятельности сознания более, чем кто-нибудь, смогут, наконец, распутать коварную головоломку. Так давайте же искать, не пугаясь того, что умнейшие мужи человечества до сих пор с этой задачей не справились.

3. Сознание не способно принимать свободные, ни от чего не зависящие решения. Но тогда (этическая проблема) как оно может проявлять активность и нести хоть за что-нибудь ответственность?

Рассмотрим ещё одну философскую проблему, которая тесно связана с двумя другими, хотя изначально она стоит как бы в стороне – проблему свободы выбора, или этическую проблему. Проблема названа этической потому, что обсуждалась, прежде всего, в связи с нравственными проблемами. Утверждается, что добрые дела должны осуществляться человеком без всяких побудительных причин, без всякого намерения извлечь какую-нибудь выгоду в этом мире или на том свете. А иначе, мол, это не добрые, а корыстные дела. Но поведения без побудительных причин не бывает, следовательно, и добрых дел не может быть. Впрочем, и злых тоже, ибо если поведение предопределено причинами, то в чём можно обвинять преступников, если они были вынуждены действовать преступно? Итак, или человек способен действовать без побудительных причин, или он не ответственен за свои поступки.

В итоге приходим к чепухе. Если человек свободен в своём выборе, то это значит, что он принимает решения без каких-либо оснований, не подчиняясь никаким законам, т.е. его поведение находится "вне каузальных отношений бытия" (Н.А. Бердяев), не может быть прогнозируемо, не подлежит научному описанию и пр., и пр. Самое несущественное следствие из этого абсурдного предположения – принципиальный отказ от возможности существования такой науки, как психология. «Мир, в котором не царит детерминизм, закрыт для ученых».[126] А, с другой стороны, если признать, что все решения человека причинно обусловлены (не так важно, чем – генетикой, средой, воспитанием, ситуацией или чем иным), то отсюда следует, что человек не несёт ответственности ни за какие свои поступки. И тогда, скажем, быть человеку героем, святым, преступником или обывателем – вопрос предрешенный, не зависящий от самого человека. Ни одна из этих крайностей не может быть принята отдельно, а обе вместе ведут к противоречию: человек, конечно же, свободен в своём выборе, но его поведение и выбор, конечно же, причинно обусловлены.

Поставим этот же вопрос в познавательной плоскости. Для того, чтобы познавать мир и действовать в нём, человек должен обладать какими-то программами переработки информации и регуляции поведения. Отсюда дилемма: или познавательная деятельность и поведение человека однозначно определены поступающей из внешнего мира информацией и программами её переработки (заданными генетически, воспитанием, средой), или каждый человек свободно вносит в процесс познания и в собственное поведение что-то своё, ни от чего не зависимое. Если человек строго детерминировано принимает как правильные, так и ошибочные решения, то, значит, он как личность равно не причастен ни к собственным ошибкам, ни к своим гениальным открытиям. Если он всё же волен принимать разные решения по своему усмотрению, то что это значит? Ведь если решение ни от чего не зависит, то и нет никаких оснований его принять. Как здесь вырваться из порочного круга и избавиться от противоречия?

Беспричинность не подлежит рациональному осмыслению, подчеркивают философы-иррационалисты. А значит, поведение свободного человека никогда не может быть понято. Человек легче поддается эмоциям, чем рациональным аргументам, и только интуиция (необъяснимая мистическая способность проникать в суть вещей) помогает ему каким-то образом быть адекватным реальности. Такая позиция возможна, но рано или поздно она приводит или к словоблудию, или к полному отказу от каких-либо рассуждений, ибо, как справедливо отмечал Л. Витгенштейн, мистическое не высказываемо, а «о чем невозможно говорить, о том следует молчать».[127] Философы-рационалисты, наоборот, склонны принимать позицию детерминизма, но вот далее начинаются варианты, ни один из которых не решает проблемы. Материалисты подчёркивают могущество природы (материи) в детерминации поведения. Идеалисты – внешний, не зависящий от природы фактор воздействия (будь то Бог или данный до всякого опыта нравственный закон). Но это различие не принципиально с точки зрения взгляда на саму проблему. Не вдаваясь в детали: и в том, и в другом случае свобода исчезает. Существуют характерные для детерминизма попытки переформулировать проблему. Одна из версий (от Б. Спинозы до П.В. Симонова) гласит: поведение человека строго детерминировано, но ему лишь кажется, что он свободен. И.М. Сеченов прямо называл ощущение свободы выбора самообманом. Поэтому, утверждали сторонники этой версии, проблема не в описании свободы выбора (ибо такового, по их мнению, нет), а в описании причин кажимости свободы выбора. Впрочем, я не вижу, как таким способом снимается сама исходная проблема.

Рассмотрим, например, логику рассуждений П.В. Симонова. Существуют, заявляет он, детерминированные неосознаваемые процессы. Человек способен осознать только результат этих процессов. Но для самого сознания этот результат, естественно, кажется неожиданным, ничем не детерминированным. Что же это за несознаваемые процессы? Симонов, в частности, объявляет фундаментальным законом природы запрет на возможность осознания решающих (он говорит: критических) моментов творческой деятельности. В эти моменты, по его мнению, и возникает иллюзия свободы творческого воображения.[128] Но этот аргумент не решает проблему. Человек не осознает, например, и процессы, протекающие в нервной системе, в лучшем случае, осознает только их результат. (В некотором смысле наличие ˝фундаментального запрета˝ на осознание нервных импульсов даже более очевидно). Однако отнюдь не всё, что дано сознанию, воспринимается как акт свободного выбора. Почему же тогда не всякое осознаваемое кажется проявлением свободы?

Можно заменить дилемму "свобода или детерминизм" на бессмысленную конъюнкцию: и свобода, и детерминизм (столь, кстати, любимую психологами-гуманистами). В исполнении Р. Декарта это выглядит так: всё предопределено божественным провидением, иначе говоря, необходимо. Но так же ясно, что людям присуща свобода. Мы не можем логически согласовать эти два противоречащих утверждения друг с другом? Что ж! Нашим конечным умом не понять бесконечное могущество Бога.[129] Лейбниц даже обиделся на Декарта: разве допустимо такое рассуждение? Оно же противоречит законам философских споров.[130]

Однако и в дальнейшем философы пытались уйти от проблемы. Даже И. Кант конструирует противоречивую модель детерминации: на поведение человека, заявляет он, одновременно влияют и законы природы, и нравственный закон. Правда, не ясно, как человек принимает решение при различном сочетании этих двух факторов, т.е. когда и в какой степени ему надо подчиняться природной необходимости, а в какой – руководствоваться нравственным законом. Канта это смущает, но он не предлагает решения. Он принимает этот логический тупик как необходимую данность. У разума, говорит он, есть естественные границы – он не может узнать того, чего узнать нельзя, о чём не может получить никакой информации. В частности, реальность свободы нельзя показать ни в каком возможном чувственном опыте: ведь всякий опыт подчиняется законам природы, а свобода, по определению, этим законам не подчиняется. Следовательно, разум может только мыслить о свободе, но не может в опыте с ней столкнуться. А «там, где прекращается определение по законам природы, нет места также и объяснению и не остается ничего, кроме защиты, т.е. устранения возражений тех, кто утверждает, будто глубже вник в сущность вещей, и потому дерзко объявляет свободу невозможной».[131]

Несмотря на полное отсутствие ясности, именно двухфакторная детерминация более всего понравилась психологам и весьма часто встречается в психологических построениях. Они часто различают два вида детерминации: внешнюю, когда причины, детерминирующие поведение человека, связаны с объективными условиями; и внутреннюю, обусловленную причинами, находящимися внутри личного «Я». Однако все эти построения весьма темны и загадочны. Вот как это разделение поясняет В. Франкл. Допустим, вы забрались на очень высокую гору, и у вас возникло чувство подавленности и тревоги. Эти чувства могут быть вызваны внешней причиной – недостатком кислорода. Но эти же чувства могут возникнуть благодаря субъективному основанию – в случае сомнения в своем снаряжении или тренированности.[132] Понятно? Мне – нет. Сами эти субъективные основания чем-нибудь детерминированы? Если да, то о какой свободе идет речь? Если же они ничем не детерминированы, то откуда возникают? Франкл разъясняет так, что и вопросы далее задавать бессмысленно. Он утверждает: правильная формула – свобода, несмотря на детерминизм. И пишет: "Человек – это компьютер (т.е. строго детерминированная система – В.А.), но одновременно он нечто бесконечно большее, чем компьютер".

Некоторые из моделей психологов очень странные. Так, К. Роджерс рассматривал человека как систему, детерминированную, прежде всего, одним комбинированным фактором: сочетанием наличных потребностей и внешних обстоятельств. Но в работу этой системы зачем-то вмешивается второй фактор – сознание – и вносит искажения в её функционирование.[133] Поразительная конструкция! По Роджерсу, получается, что человек – это испорченный компьютер. Ну, а, мол, сломанный компьютер может иногда действовать недетерминировано. Однако зачем нужно такое сознание, которое лишь вносит искажения и создаёт лишние трудности? Загадочно. Конечно, сломанный компьютер может обладать некоторой непредсказуемостью для внешнего наблюдателя, но с чего вдруг он обладает свободой? Нет ответа.

Задумаемся: как человек может принимать решение при совместном действии обоих факторов? Одни причины требуют действия А, а другие – действия Б. Как должен повести себя человек? Должен существовать какой-то алгоритм принятия решения: например, сравни силу действия причин и подчиняйся «более сильной», а в случае невозможности выбрать более сильную причину, используй случайный выбор. Но если такой или подобный ему алгоритм принятия решения существует, то, значит, никакой свободы нет. А если предположить обратное и считать, что алгоритма принятия решения не существует, то каким образом вообще может быть принято решение? Ни двухфакторные концепции, ни даже утверждение о много-многозначной детерминации (такая тоже упоминается в психологической литературе) проблему свободы выбора не решают, если не указано, как же, собственно, осуществляется выбор. А если указывается, то это означает, что свободы выбора нет.

Психологи-практики справедливо отмечают, что психотерапевтические концепции, психиатрические методы и субъективные представления о реальности действенны, если люди в них верят, т.е. принимают за реальность и на этом основании действуют. Подобные утверждения даже носят разные титулы: теорема Томаса, принцип Мейхенбаума и пр. Потому многие психологи видят причину свободного выбора в самом выбирающем человеке. Это замечательно, но, тем не менее, не решает проблему. Ведь при таком взгляде всё сводится уже к онтологической проблеме: является ли само субъективное следствием каких-либо внешних причин или нет? И снова та же страшная дилемма: если субъективное на чём-нибудь основывается, то свободы выбора нет, а если ни на чём не основывается, то нет и причин для его возникновения.

Е.П. Ильин пытается найти выход в следующей идее: «Конечный этап мотивационного процесса – выбор объекта и способа удовлетворения потребности – оказывается далеко отстоящим от первичной причины и является как бы независимым от неё (что дает ощущение «свободы выбора»), но в то же время детерминированным, хотя уже совсем другими причинами».[134] Он ссылается при этом на мое описание инодетерминации, когда какой-нибудь процесс зачинается по одним причинам, а продолжается по другим. Например, мы в Новогоднюю ночь открываем бутылку шампанского по одним причинам, а пена из бутылки выливается совсем по другим. Но и представление об инодетерминации – лишь предчувствие решения, но не само решение. Замысел Ильина не снимает проблему. Какая бы длинная цепочка причин ни была, на каждом ее шаге никакой свободы не может быть.

А.Г. Асмолов справедливо связывает свободу выбора с активностью личности. Ведь если личность не обладает свободой, то как она может проявить свою активность? Асмолов, отчасти вторя У. Джеймсу и функционалистам, заявляет: человек неизбежно сталкивается с проблемой выбора в неопределенной ситуации, в случае конфликта равносильных мотивов. "Неопределенность исхода, риск, субъективное ощущение принадлежности совершаемого только самому себе, оценка принятого решения в свете тех мотивов, ради которых живешь, непредсказуемость для самого себя – вот неотъемлемые черты свободного личностного выбора".[135] А.Г. Асмолов утверждает: в ситуации неопределенности происходит ориентировка личности в сложной системе ее мотивов и личностных смыслов. Иначе говоря, основания для выбора есть, но они настолько сложны, что трудно выбрать предпочтительную альтернативу. В итоге Асмолов, приблизившись к проблеме, тут же её обходит. Как бы ни были сложны основания, они либо есть (и тогда нет свободы), либо их нет (тогда есть свобода, но нет принимаемых решений). Я тоже думаю, что активность личности проявляется, прежде всего, в ситуации неопределенности. Это значит – при принятии решения в ситуации выбора одной из субъективно равновероятных альтернатив. Но вот здесь и остаётся проблема. Как в этом последнем случае принимается решение? Если альтернативы субъективно равносильны, то нет оснований для принятия решения (выбор по алфавиту, по жребию или по любому иному алгоритму не есть свободный выбор, соответственно, человек не может нести за него ответственность), а если они не равносильны, то нет свободы выбора – заведомо выбирается наиболее предпочтительная альтернатива.

В.А. Петровский пытается обосновать активность личности иным способом. Он понимает, что если психическая деятельность детерминируется прошлым опытом (в том числе, и генетическим), то личность не может обладать активностью. Активность системы, утверждает Петровский, – это  детерминированность со стороны настоящего, а не прошлого или будущего. «Преодоление парадигмы детерминации Прошлым составило целую эпоху становления психологической мысли в мире». И продолжает: «Причинность "здесь и теперь", принцип актуальной детерминации содержит в себе, как мы считаем, возможность объяснить полагания таких целей, которые не предваряются ранее принятыми целями». Но вот вопрос: что же детерминирует появление целей, которые ничем не предваряются, т.е., иначе говоря, ничем не детерминируются? Ответ на него, разумеется, решил бы этическую проблему. В.А. Петровский находит остроумную идею, хотя, как представляется, и не реализует её до конца. Далее я предоставлю слово самому автору, ибо пересказать его идею своими словами очень непросто: «Такая детерминанта есть. Мы полагаем, что это – переживание человеком возможности действия (состояние Я могу). Возможности как таковые – ещё не цели, но лишь условия их достижения и постановки. Но, будучи переживаемыми, возможности непосредственно превращаются в движение мысли или поведения, – воплощаются в активности». Не совсем понятно? Автор поясняет ещё раз: «Актуальный детерминизм в форме переживания собственных возможностей действия как причины целеполагания объясняет выдвижение индивидом действительно новой цели, не выводимой из уже принятых целевых ориентаций (будь то мотив, предшествующая цель, задача или фиксированная установка)».

Но как же так получается, что переживание собственных возможностей приводит к появлению цели, ни из каких других целевых ориентаций не выводимой? Не думаю, что приведенный текст поддается однозначной интерпретации. Однако смею предположить, что Петровский действительно нашёл оригинальный подход к решению этической проблемы, хотя и не достаточно ясно его выразил. Поскольку он связывает решение проблемы свободы выбора с сознанием (осознанным переживанием), то вполне правомерно для подтверждения собственной мысли он использует феноменологический аргумент: «Обратимся к опыту самоанализа и рассмотрим переживание Я могу. Мы увидим, что чувство возможного неудержимо в своих превращениях; оно как бы заряжено действием, производит его "из себя". И в той же мере переживание беспомощности (Я не могу!) как бы поглощает активность, делает человека беспомощным».[136] В.А. Петровский, однако, не объясняет, почему переживание "Я могу" ведёт к спонтанному действию. Более того, он не совсем точен. Человек может многое сделать в каждый момент времени: встать, поднять правую или левую руку, улыбнуться, позвонить по телефону и пр. И при этом, вопреки Петровскому, не испытывать никакой неудержимости в осуществлении этих действий. Необходимость действия связана, скорее, не непосредственно с переживанием "я могу", а с неопределенностью, с сомнением: могу ли я? Ведь для того, чтобы дать ответ на этот вопрос и разрешить возникшее сомнение, нужно обязательно попробовать совершить действие. Впрочем, и такая формулировка ещё не решает проблемы свободы, так как предварительно требуется объяснить, как же происходит выбор того, в чём именно следует сомневаться.

Все испробованные в течение несколько тысячелетий версии решения этической проблемы невозможно перечислить. Но ни одна из этих версий так и не смогла непротиворечиво объяснить, каким образом человек, поведение которого причинно обусловленное, может совершать свободные, т.е. ничем не детерминированные, поступки. Ошеломленный этой загадкой великий лингвист Н. Чомский честно признается: в исследовании проблемы свободы воли нет прогресса, нет даже плохих идей. А поэтому, приходит он к выводу, ее не надо и решать.[137] Справедливо: зачем рассуждать сложно, когда можно просто не рассуждать? Ещё большее число исследователей делают вид, что проблемы вообще не существует. Так, по мнению Б.Ф. Ломова, «противоречие между сознательными, волевыми (произвольными) действиями и объективными законами действительности, в которой этот человек живет (независимыми от его сознания и воли)» только кажется неразрешимым: стоит лишь раскрыть детерминанты сознательных, волевых действий – и нет никакой проблемы.[138] Действительно, если решить проблему, то её, разумеется, не будет. Но что дает такое признание? Ломов лишь уверяет, что логическое решение этической головоломки существует, что свобода и детерминизм должны соединиться в непротиворечивом единстве. Но даже не обсуждает, каким должен быть логический трюк, дающий детерминированное объяснение свободному волеизъявлению человека.

Засим – остановлюсь. Очень хочется от спекулятивных рассуждений перейти к прозрачным и проверяемым психологическим исследованиям. Загадочность вечных, "проклятых" проблем сознания во многом связана с тем, что само представление о сознании всегда было расплывчатым. И не наступит для психологии утешения, пока не удастся разобраться с тем, что же она понимает под сознанием. Уверен, что без какого-либо внятного разрешения обсуждаемых парадоксов, никогда она не отряхнет золу со своего платья и не станет принцессой, которую общество – в восхищении от её красоты и подлинного величия – признает, наконец, настоящей Царицей наук.

II. Конкретные психологические ужастики

Ученый, который не знает, что он ищет, никогда не поймёт, что он нашёл.

Клод Бернар

Количество головоломок в психологии столь велико, что даже перечислить их невозможно. Ну, если мы не понимаем, что такое сознание – самое очевидное из всех психических явлений, всегда присутствующее даже в самом процессе нашего понимания, то разве можно понять другие менее очевидные явления? В итоге, за чтó ни возьмись, всё выглядит загадочным. Ниже мы рассмотрим некоторые из головоломок – без особого выбора, только лишь для примера, чтобы только посмаковать возникающие трудности. В конце концов, как пишут А. Эйнштейн и Л. Инфельд, «формирование проблемы часто более существенно, чем ее решение».[139] Самое удивительное, что многие, казалось бы, бросающиеся в глаза загадки и, что особенно странно,  вопиющие нелепости в их объяснении зачастую даже не замечались исследователями, обычно спешившими или как можно быстрее окунуться в бесконечную эмпирическую трясину и выдавать на-гора ни о чем не говорящие цифры. Или, наоборот, погрузиться в тонкую паутину самоускользающих рассуждений, лишь бы избежать ужаса полного непонимания. Не удивительно, что при этом очевидные логические парадоксы часто вообще не обсуждались. И уж, соответственно, мало кто пытался их разрешать.

Теоретический туман в объяснении простых явлений

Я скажу тебе с последней

Прямотой:

Всё лишь бредни – шерри-бренди, –

Ангел мой.

Осип Мандельштам
1. Магическая константа

В 1956 г. блистательный Дж. Миллер опубликовал статью о магическом числе семь, отметив удивительную роль этого числа в разнообразных процессах переработки информации.[140] Впрочем, о загадочной семерке было известно давно, о ней уже писали В. Вундт и другие пионеры экспериментальной психологии. Само это число называлось разными авторами по-разному: объёмом внимания, объёмом сознания, объёмом непосредственного восприятия и т.д. Когда мы воспринимаем отдельные элементы изолированно, замечает Вундт, мы не можем ясно различать и сохранять в памяти более семи элементов. И эта граница, по Вундту, справедлива для слуха, зрения и осязания. Не случайно, полагает Вундт, буквы алфавита для слепых, созданного Л. Брайлем, содержат всего 6 точек: если бы было использовано больше точек, слепые не могли бы быстро и уверенно различать буквы этого алфавита. Хотя, добавляет Вундт, в поле сознания может поступать гораздо большее число элементов, если эти элементы поступают не изолированно.

Г. Эббингауз экспериментально обнаруживает, что он сам может с первого предъявления безошибочно запомнить не более семи цифр, слогов или названий предметов. (Дж. Миллер обобщил множество данных: у разных испытуемых в зависимости от сложности элементов это число колеблется от 5 до 9). Память как бы обладает ограниченной ёмкостью, позволяющей вмещать не весь предъявляемый для запоминания материал, а лишь малую его толику. Найденный предельный объём запоминаемого получил название объёма кратковременной памяти (КП). Гипотеза о предельном значении объема КП является обобщением многовековых наблюдений и накопленных с конца XIX в. экспериментальных данных. «Эти эксперименты, – пишет Р. Солсо, – проводились на протяжении всего этого (двадцатого - В.А.) века с применением самых разных мелких предметов, включая бобы, бессмысленные слоги, числа, слова и буквы, но результат был неизменен».[141] Все они показывают, что после однократного (кратковременного) предъявления ряда знаков испытуемый способен воспроизводить семь или около того знаков.

Почему же наше сознание столь немощно? Было высказано естественное предположение: ограничение на объем КП вызвано тем, что так устроен мозг. Подобные "теории" хороши, прежде всего, тем, что одно неизвестное объясняют другим неизвестным. Е.А. Климов остроумно замечает: психолог считает дело объяснения сделанным, когда ссылается на «то, что он сам уже мало понимает, полагая, что зато понимают другие, а именно физиологи».[142] Эти теории замечательны также тем, что нечто подобное можно сказать о чем угодно. Как пишет Р.М. Фрумкина, «обращение к данным физиологии, т.е. к чему-то материальному, регистрируемому, порождает иллюзию объяснения».[143] Когда, например, в концентрации внимания видят "очаг оптимального возбуждения", то разве этим хоть что-нибудь объясняется? Правда, таким способом можно ответить на любой вопрос, не боясь никаких опровержений. Почему, например, объём внимания равен семи знакам? А потому, что таково оптимальное возбуждение очага. Разумеется, этот ответ ничем не обосновывается, а опирается на те же самые измерения объёма внимания, которые призван объяснить. Однако если в силлогизме верны и посылка, и следствие, то этого ещё недостаточно, чтобы считать, будто следствие вытекает из посылки. Так ошибаются дети, когда, например, объясняют, что Луна не падает на Землю, потому что ночью темно.

Замечательный исследователь А.Н. Лебедев выводит число семь из природы волновых колебаний электрической активности мозга. Однако как установить, что именно волновая природа определяет процессы, происходящие в сознании? В лучшем случае можно установить какие-либо связи физиологических параметров с психологическими, но нет никакой понятной гипотезы о причинах, приводящих к возникновению этих связей. Работа мозга описывается в химических, физических и физиологических терминах, а влияние этой работы на осознаваемое содержание всегда является лишь более-менее правдоподобнойинтерпретацией. Почему в ограничениях, наложенных на сознание, следует видеть ограничения, наложенные на мозг? Ведь мозг – и это хорошо экспериментально изучено – воспринимает и перерабатывает существенно больше информации, чем мы осознаем. Не удивительно, что физиологическое обоснование ограниченности объёма КП сразу сталкивается и с логическими, и с эмпирическими затруднениями.

Начнем с логических трудностей. Во-первых, когда измеряют объём КП в знаках, то о каких знаках, собственно, идет речь? В среднем, по Миллеру, человек запоминает примерно семь десятичных и девять двоичных цифр, а также пять односложных слов. Но, например, достаточно научиться перекодировать двоичные цифры в восьмеричные – и запоминание 6 восьмеричных цифр даст возможность воспроизвести 18 двоичных чисел. Объем памяти в пять односложных слов может быть с таким же правом назван объемом памяти в 15 и более фонем, поскольку каждое слово образовано не менее, чем тремя фонемами. А если слова образуют осмысленный текст, то объём запоминания вообще резко возрастает. В итоге чрезвычайно трудно операционально сформулировать, в каких единицах выражается структурное ограничение на объем кратковременной памяти. Дж. Миллер потому и говорит о чанках (chunks, кусках) информации, не давая им никакого определения. Как же разбиение информации на смысловые куски могут решать волны электроактивности?

Можно, конечно, не замечать этой проблемы, но тогда возникают сплошные недоразумения. О.В. Лаврова, например, уверяет: "десять колебаний в секунду альфа-ритма задают предел объему кратковременной памяти (7 плюс минус 2 бита информации)".[144] Если бы это высказывание было верным, то ещё как-то его можно было бы понять: десять колебаний в секунду выделяют не семь смысловых кусков, что заведомо нелепо, а сугубо формально рассчитываемое количество информации. Но последнее неверно: объемные ограничения, наложенные на КП в битах, полностью противоречат любой эмпирике и заведомо не верны. Так, в семи словах содержится во много раз больше бит информации, чем в семи буквах. Если бы люди обладали предельным объемом памяти в 9 бит информации, то никто бы вообще не смог запомнить ни одного слова.

Во-вторых, даже если мы как-либо все-таки смогли бы ясно определить, о каких знаках идет речь, то мы все равно не измерим реальный предел возможностей запоминания. Дело в том, что испытуемый по ходу воспроизведения предъявленных ему знаков должен помнить не только те знаки, которые ему были предъявлены, но и (хотя бы частично) те, которые он уже до этого воспроизвел. В противном случае, он бы всё время воспроизводил первый знак, каждый раз забывая, что до этого он его уже воспроизвел. Это уже значит, что объём воспроизведения всегда меньше объёма запоминания. Более того, измеряя в эксперименте у испытуемого объем памяти на знаки, предъявленные для запоминания, необходимо предполагать, что испытуемый помнит в этот же краткий момент времени ещё многое другое: в частности, он должен помнить, что должен нечто воспроизводить, а не, скажем, плакать или объяснять экспериментатору, как надо удить рыбу; он должен помнить, что это именно он должен нечто воспроизводить, а не кто-нибудь другой; он должен помнить, что ему следует воспроизводить предъявленные знаки, а не детали костюма экспериментатора; он должен помнить язык, на котором он разговаривает с экспериментатором и т.д. до бесконечности[145]... В чем тогда состоит измеренное предельное значение объема памяти?

Из сказанного видно: гипотеза об ограниченности измеряемых в эксперименте объёмов кратковременной памяти логически весьма сомнительна, что, однако, напрочь игнорируется её приверженцами. Но этого мало. Опытные данные никак не соответствуют следствиям, которые из гипотезы можно вывести. Правда, гипотезы отвергаются только при наличии других гипотез, а не под лавиной опровергающих фактов. Стоит помнить: спасти гипотезу от опровержения можно всегда, если, конечно, очень хочется. Поэтому гипотеза о структурной ограниченности как единственная гипотеза о природе ограничений упорно защищается от всех опровержений. Несоответствие опыта и предсказаний побуждает исследователей к коррекции гипотезы, к изменениям формулировок, к новым дополнительным гипотезам, хотя в отсутствии другого объяснения не приводит к отказу от неё. Но все-таки тотальное несоответствие теории ее следствиям –любые проверяемые в эксперименте выводы из гипотезы о структурной ограниченности памяти постоянно опровергаются – должно настораживать ученых и предупреждать их о сомнительности (методологической дефектности) выдвинутой гипотезы.

Первое возможное следствие: не существует людей, которые могут запомнить более девяти знаков. Это следствие неверно. Такие люди существуют. Например, среди моих испытуемых, отнюдь не обладавших феноменальной памятью, встречались люди, способные с первого раза запомнить и 10, и 12 знаков. В связи с этим гипотезу обычно корректируют за счёт ослабленных требований к точности: объём кратковременной памяти составляет в среднем около 7 знаков, но иногда и в два раза больше. Или формулируют условие, что существует особая группа испытуемых, не подпадающая под общее правило. Скажем, они могут быть отнесены к категории людей с исключительным объёмом кратковременной памяти. Поэтому данные, полученные у испытуемых такой особой группы, вполне можно рассматривать как нехарактерные. Еще фантастичнее для объяснения с помощью структурной ограниченности выглядит группа людей с феноменальной памятью, не имеющих вообще никаких регистрируемых ограничений на объем запоминаемого материала. У них не все в порядке с мозгом или только с альфа-ритмом? Аналогично, при встрече с испытуемыми, которые не могут запомнить ни одного знака и даже уверяют, что им вообще ничего не предъявлялось, гипотеза будет сохранена: эти испытуемые, скажет учёный, страдают амнезией, а потому эти данные никакого отношения к объёму кратковременной памяти не имеют.

Второе возможное следствие: один и тот же испытуемый всегда воспроизводит фиксированный объём разных знаков. Это следствие легко опровергается в экспериментах. Измеренный одним и тем же способом у одного и того же испытуемого объём КП всегда сильно зависит от запоминаемого материала. Более того, объёмы КП отличаются у одного и того же испытуемого в зависимости от способа предъявления информации. Одни лучше запоминают на слух, другие – при зрительном предъявлении. А при совместном предъявлении и зрительной, и слуховой информации объём воспроизведения возрастает у всех. Так, например, объём КП испытуемых О.Ф. Потёмкиной 6 – 7 знаков (букв и цифр) как при зрительном предъявлении, так и при предъявлении только на слух. Этот объём вырос при предъявлении одновременно на слух и на зрениеодной и той же информации до 7 – 8 знаков, а при предъявлении различающейся информации даже до 10 – 11 букв и цифр.[146] Разумеется, и такие данные не опровергают гипотезу. Достаточно ввести новые допущения: существует не один блок кратковременной памяти, а несколько: зрительный, слуховой и т.д. Мол, различные соотношения объёмов слуховой и зрительной КП объясняются существованием структурных индивидуальных различий в воспроизведении знаков разной модальности. А при бимодальном предъявлении знаков задействован не один объём КП, а два. (Правда, не совсем ясно, почему общий объём не увеличивается вдвое, но и это можно легко объяснить...)

Третье возможное следствие: один и тот же испытуемый воспроизводит фиксированный объём более-менее одинаковых знаков. Это тоже неверно. Объем КП вообще всегда несколько варьирует у одного и того же испытуемого даже при заучивании однотипных знаков. Но для опровержения этого следствия страшнее другой результат. Оказывается, число правильно воспроизведённых слов из списка в 10, 20 или 40 слов последовательно увеличивается, в итоге заметно превосходя якобы предельные возможности запоминания. Но даже от такой экспериментальной критики можно легко защититься. Достаточно без всякого обоснования сказать, например, что при запоминании длинных списков самые первые знаки в списке уже переходят из кратковременной памяти в долговременную![147] Однако такое утверждение – не более, чем игра терминами. Ведь гипотеза о существовании объёма КП эмпирически выведена из невозможности для испытуемого хранить в своём сознании более 7 – 9 однократно предъявленных знаков.Методически однократность предъявления зачастую обеспечивается кратковременным предъявлением стимульной информации. Гипотеза о кратковременном её хранении – очередное ни на чём не основанное допущение. Неужели одно слово мы всегда храним только очень короткое время, а вот десять уже сможем хранить долго? Необходимо специальное объяснение, почему при одноразовом предъявлении информации короткого ряда удаётся запомнить меньше слов, чем при предъявлении более длинных рядов.

Четвёртое возможное следствие: разные способы проверки объёма запоминания дают примерно одинаковые результаты. Это неверно. Различные способы проверки всегда дают разные результаты, и многие из них показывают, что человек способен запомнить существенно больше, чем семь знаков. Предъявим испытуемому двузначные числа от 12 до 24 включительно, но предъявим их в случайном порядке, одно число опустив (метод отсутствующего члена Г. Бушке). После небольшой тренировки испытуемый обычно способен безошибочно назвать, какое число не было предъявлено. Но для этого он, по-видимому, должен помнить все 12 предъявленных двузначных чисел. Какой же у него объем КП на числа? Также хорошо известно, что человек способен опознать больше знаков, чем воспроизвести. Неужели частота альфа-ритма или иная характеристика работы мозга влияет только на воспроизведение, но не на опознание?

В одном из исследований испытуемому однократно предъявляли 11 тысяч слайдов с задачей их последующего опознания. Результат – испытуемые дают свыше 90% правильных ответов. Б.М. Величковский комментирует эти данные так: «не удалось установить пределов зрительной долговременной памяти».[148] Почему в долговременной? Сам Величковский предъявляет испытуемым 940 цветных слайдов с видами новостроек в различных городах. Время предъявления – 1 и 4 сек. При тестировании даже спустя пять недель «успешность опознания достоверно превышала нулевое значение».[149] Таким образом, испытуемым однократно и на короткое время (1 сек.!) предъявляются слайды с достаточно сложным изображением, испытуемый сохраняет их в памяти в большом количестве, но исследователи считают, что они изучают не кратковременную, а долговременную память, поскольку, мол, хранится эта информация долго. Но ведь в модели, предполагаемой автором, информация должна была вначале попасть в КП. В каком объеме?

Пятое возможное следствие: семь знаков (точнее: семь знаков плюс или минус два) является характеристикой именно кратковременной памяти, а не каких-либо иных процессов. И это следствие противоречит опыту. Прежде всего, заметим, что само существование кратковременной памяти как особого блока в системе переработки информации именно опытными данными было поставлено под сомнение. Хотя разработка теории кратковременной памяти в конце 50-х и начале 60-х гг. прошлого века – одно из самых ярких событий в становлении когнитивной психологии, тем не менее сегодня в учебниках по когнитивной психологии появляются разделы под названием "Возвышение и падение теории КП", где нам сообщается, что, по-видимому, никакой кратковременной памяти вообще не существует.[150] Но если нет КП как таковой, то что означает объём КП?

Но самое главное – во всех процессах переработки информации фиксируются сходные константы. Так, время реакции, как и время опознания возрастает с увеличением числа альтернатив до тех пор, пока число этих альтернатив не возрастёт до 6 – 10. В других экспериментах обнаружилось, что, если предъявлять на экране беспорядочно составленные из точек изображения на время 200 мсек., то испытуемые не способны без ошибок определять число точек, если это число больше семи. Лингвисты подвергли анализу звуки человеческой речи и выяснили, что существует не более 8 – 10 отличительных признаков, посредством которых одна фонема отличается от другой. И т.д. Итак, во всех случаях, когда удаётся установить некую верхнюю границу возможностей сознания по переработке информации, эта граница лежит в пределах от 5 до 10 знаков со средним значением где-то около семи. Следовательно, гипотеза об ограниченном объёме кратковременной памяти, казалось бы, должна была быть заменена на другую: существует универсальная психологическая константа, предопределённая логикой работы сознания по переработке информации. Это понимал уже В. Вундт. Он писал: «Шесть простых впечатлений представляет собой границу объёма внимания. Так как эта величина одинакова для слуховых и для зрительных впечатлений, данных как последовательно, так и одновременно, то можно заключить, что она означает независимую от специальной области чувств психическую постоянную».[151]

Тем не менее даже блистательный Дж. Миллер, как никто другой привлёкший внимание к этой константе, уходит от её серьёзного обсуждения. Вот его текст: “Как же обстоит дело с магическим числом 7? Что можно сказать о 7 чудесах света, о 7 морях, о 7 смертных грехах, о 7 дочерях Атланта – Плеядах, о 7 возрастах человека, 7 уровнях ада, 7 основных цветах, 7 тонах музыкальной шкалы или о 7 днях недели? Что можно сказать о семизначной оценочной шкале, о 7 категориях абсолютной оценки, о 7 объектах в объёме внимания и о 7 единицах в объёме непосредственной памяти?.. Вероятно, за всеми этими семёрками скрывается нечто очень важное и глубокое, призывающее нас открыть его тайну. Но я подозреваю, что это только злое пифагорейское совпадение”.[152] Вот так. Если вы видите за этими цифрами нечто большее, чем случайное совпадение, то вы – поклонник числовой мистики. И, чтобы было ближе к Пифагору, Миллер свалил в одну кучу и семь чудес света, и дочерей Атланта, и объём внимания.

Таким образом, существует замечательная константа, которая обнаруживается в океане исследований, характеризует некий объем актуально представленных в сознании знаков, но природа этой константы неизвестна. Более того, не удается даже логически внятно описать, в каких единицах эта константа может быть измерена. Единственное, что очевидно: она не может быть непосредственно определена принципами работы мозга. Эта константа явно характеризует работу сознания. Но, поскольку мы не знаем, что сознание, собственно, делает, то нет ни одной вразумительной идеи, объясняющей её природу.

2. Память и заучивание информации[153]

Всем хорошо известно: для безошибочного воспроизведения большого по объему текста (набора чисел, слогов, слов, предложений и пр.) необходимо заучивание, т.е. запоминаемый текст должен многократно предъявляться, а после каждого предъявления должна осуществляться попытка его вспомнить. Этот процесс всем хорошо знаком со школьной скамьи, где именно таким образом каждый из нас заучивал стихи или таблицу умножения. Но за обыденностью этого явления мало кто отмечал логическую странность этой операции.

Пусть испытуемый заучивает ряд из N знаков. Допустим также, что после i-го предъявления он правильно воспроизводит только pi из них – назовем их p-знаками. Знаки, которые он оказался не способным воспроизвести, будем обозначать как q-знаки. Соответственно

N = pi + qi

Если в памяти испытуемого из заучиваемого ряда содержатся только воспроизведенные p-знаки, то при i + 1-ом предъявления он должен воспринимать q-знаки, до этого уже i раз предъявленные ему, как субъективно совершенно новые для него. Но это же, разумеется, не так! Когда человек заучивает ряд, он мгновенно отреагирует, если этот ряд изменится, даже если изменятся только до этого не воспроизведенные им знаки. В противном случае, собственно, никакого заучивания как последовательности связанных между собой актов вообще не могло бы существовать! Значит, на каждом шаге заучивания человек обязательно должен помнить больше, чем может вспомнить. Так возникает море головоломок, которые любая теория памяти обязана объяснить. Почему человек не может вспомнить то, что и так хранит в памяти? Чем при этом ему помогают повторные предъявления? Каким образом человек узнаёт знаки, которые, тем не менее, не может воспроизвести? С чего вдруг в процессе заучивания человек может начать ухудшать свои результаты?

Любой серьёзный результат исследований в области заучивания страннее другого. Задумаемся: если человек запоминает с первого предъявления 6 - 7 знаков, то сколько предъявлений ему нужно, чтобы запомнить 12 таких знаков? Казалось бы, из общих соображений, достаточно 2 - 3 предъявлений: мол, в первый раз запомнит 6 знаков, во второй раз – еще 6 и разве потребуется ещё одно предъявление на всякий случай. Ответ совершенно неверен! Еще Г. Эббингауз в опытах над собой показывает, что требуется во много раз больше – 14-16 предъявлений. В целом закон Эббингауза гласит: число предъявлений, необходимых для заучивания ряда, растет гораздо быстрее, чем объем этого ряда. Оценим по достоинству загадочность этого закона.

Начнём с того, что p-знаки имеют явно выраженную тенденцию вновь воспроизводиться при следующих предъявлениях. Допустим, испытуемый должен запомнить ряд из 12 слогов, и, скажем, после первого предъявления он правильно воспроизвел 6 слогов. Что же он воспроизведет после второго предъявления? Как правило, 5-6 тех же слогов, которые он только что воспроизвёл и, в лучшем случае, 1-2 новых слога, (а, может быть, ещё и наделает ошибок). После следующего повторения он воспроизведёт 6-7 знаков, как правило, ранее уже воспроизведенных. И, значит, снова практически не вспомнит почти ничего нового (хотя будет упорно повторять сделанные ошибки). Вот что поразительно: если шесть впервые предъявленных слога испытуемый запоминает с первого предъявления, то для воспроизведения шести оставшихся слогов (q-знаков) ему требуется почти 15 предъявлений! Отсюда следует: не воспроизведенные ранее знаки имеют выраженную тенденцию вновь не воспроизводиться при следующих предъявлениях, т.е. q-знаки – это такие элементы, которые испытуемый хранит в памяти для того, чтобы упорно их не осознавать!

Этот вывод был многократно подтвержден в моих исследованиях: испытуемому предъявлялись каждый раз новые последовательности знаков, но  если в последующую последовательность включались q-знаки, то они воспроизводились существенно хуже, чем ранее не предъявлявшиеся знаки. Более того, оказалось, что q-знаки с трудом воспроизводятся, только если их повторно предъявлять. Если же их более уже не предъявлять, то при воспроизведении следующей же последовательности они чаще случайного попадают в ответ испытуемого в качестве ошибки. Зачем же испытуемый упорно хранит в памяти то, что или столь же упорно не воспроизводит, либо воспроизводит не вовремя?

При всём при этом испытуемый обычно ещё способен оценить степень уверенности в правильности своего ответа. Очередная головоломка: как ему удается знать, какой из его ответов был правильным? И почему он всё-таки иногда ошибается в этой оценке? Как вообще возникают мнемические ошибки? Эта же проблема повергает в изумление А.Ю. Агафонова : «Как содержанием воспоминания становится то, что не хранилось в памяти?»[154]

Ни одна теория заучивания не только толком не ответила на все эти вопросы, но обычно их даже не ставила.

Сохранение информации (или, как говорят, запечатление ее в памяти) – процесс физиологический. Человек не умеет сознательно что-то впечатывать в свою память. Сохранение – обязательный компонент всякой деятельности, столь же неустранимый, как и любой другой физиологический процесс: дыхание, тремор рук, автоматическая работа сенсорных систем и пр. Сохранение, иными словами, происходит автоматически. Физиологи открыли и блестяще описали многие механизмы запечатления в нервной системе. Но только никто из них ничего не знает о том, как с этим автоматически запомненным материалом работает сознание. Обычно даже не обращается внимание на то, что слово "память" – омоним. Память как автоматический отпечаток в нервном субстрате (т.е. память физиологическая) – совершенно иной процесс в сравнении с памятью, дарованной сознанию (психологическая память). Память как психологический процесс, разумеется, не может существовать, если нет физиологических отпечатков (следов), но она работает с этими отпечатками по своим законам, а не просто считывает информацию с носителя, как это делает, скажем, компьютер. А. Джорди справедливо критикует любые версии теории отпечатков за их абсолютную невероятность: если бы воспоминание представляло собой только лишь активизацию следа (и совершенно не важно, где этот след образуется – в нейронах, синапсах или РНК), тогда само это воспоминание осознавалось бы как настоящее. Но ведь оно с очевидностью переживается как относящееся к прошлому.[155] Даже при принудительном вызове спонтанных воспоминаний (путем электростимуляции мозга или применения ЛСД) люди чувствуют, что они как бы находятся в двух состояниях: одно воспринимает реальность данного момента, а во втором – переживается опыт прошлого чуть ли не во всей первоначальной полноте.[156]

Работа психологической памяти более похожа на работу археолога, старающегося восстановить прошедшее по сохранившимся разрозненным обрывкам, совершая на этом пути как удивительные открытия, так и не менее показательные ошибки. Аналогичную метафору использует Ж. Пиаже: «память работает по тому же принципу, что и историк, когда он дедуктивно реконструирует прошлое по неполным историческим свидетельствам».[157] Об этом же говорит Ф. Джонсон-Лэрд: «Возможно, что воспроизведение текста по памяти в большой мере является активной реконструкцией".[158] Для социальных психологов, никогда, по счастью, не интересовавшимися процессами следообразования и не упоминающими о них, это утверждение настолько банально и настолько хорошо экспериментально подтверждено, что входит почти во все учебники. Вот, например, пишет Э. Аронсон: «Человеческая память по своей природе является прежде всего (ре)конструирующей… Мы не записываем буквальную трансляцию прошлых событий, подобно магнитофону или видеомагнитофону {словечком "мы" Аронсон, не замечая этого, противопоставляет нашу психологическую память памяти физиологической – В.А.}, а вместо этого воссоздаем многие наши воспоминания из кусочков и частей, которые можем вспомнить, а также из ожиданий того, что должно было быть».[159] Ф.Д. Горбов, впрочем, считает, что реконструкция начинается ещё раньше – в процессе формирования записи в памяти: «воспоминание, – пишет он, – это всплывание когда-то образовавшейся внутренней модели на арене сознания».[160] Гг. физиологи и аристотелианцы, как процесс реконструкции может быть описан в терминах отпечатков?

Заучивание – это, прежде всего, процесс психологический, когнитивный. Запоминаемый материал анализируется, в нём выделяются редкие и неожиданные элементы, сами элементы группируется по смыслу, применяются различные мнемотехники, например, строятся разнообразные ассоциации. Все эти (и многие другие) когнитивные операции возможны только в случае, если запоминаемый материал уже хранится в физиологической памяти, иначе не с чем эти операции осуществлять. Но тогда – генеральная головоломка для любой теории заучивания – в чём смысл заучивания? Что именно делает сознание в процессе заучивания? Поразительно, но все теории делают вид, будто не замечают, что сознание имеет наглость – конечно, с существующих точек зрения, – влиять на этот процесс. А ведь теоретики часто говорят о преимуществе произвольного, т.е. сознательного, запоминания над непроизвольным – но что именно делает сознание со всем своим произволом для запоминания? Нет внятного ответа. В огромном количестве работ (особенно это было характерно для советской психологии) подчёркивается значение деятельности в процессах запоминания и воспроизведения. Однако роль сознания, организующего эту деятельность, почему-то даже в этих работах толком не обсуждается.

Для объяснения необходимости в заучивании информации используются сплошь мифологические построения. Зачастую всё объясняется существованием сугубо гипотетических ненаблюдаемых физиологических процессов, якобы с неизбежностью ведущих к забыванию. Так, например, вводится представление о самоисчезающем следе памяти. И, тем самым, постулируется существование специального физиологического механизма, предназначенного исключительно для уничтожения записей в памяти. Это предположение нарушает принятый в естественных науках принцип рациональности, в соответствие с которым природа никогда не создает монстров, специально созданных исключительно для того, чтобы ухудшать положение дел. Самое поразительное, что утверждение о самоисчезающем следе постулируется одновременно с признанием того, что в (физиологической) памяти хранится вся поступающая информация, да ещё с отметкой о времени ее поступления![161] В итоге, чтобы согласовать сделанное абсолютно невероятное предположение с фактами, с очевидностью ему противоречащими, приходится разрабатывать несколько вариантов этой идеи.

Вариант первый – теория дискретного угасания. Теоретики утверждают, что след от запоминаемого материала всегда остается в памяти, но ненадолго. Через весьма небольшое время он полностью исчезает (след в этом варианте подчиняется закону «всё или ничего», т.е. он или есть, или его нет). Так возникают ничем не обоснованные гипотезы типа хранения информации в самоисчезающей реверберации (циркуляции) импульсной активности по замкнутым нейронным цепям. И эти гипотезы сохраняются, продолжают излагаться в учебниках, несмотря на то, что «на основании фактов участие реверберационных процессов в механизмах памяти многими авторами полностью отрицается. Экспериментальные данные в пользу такого механизма памяти пока (!? курсив мой - В.А.) отсутствуют».[162] Предполагается, что циркуляция импульсной активности в ответ на стимуляцию снижается во времени, а затем полностью исчезает. Предполагается также, что следы в памяти тоже со временем затухают и исчезают. Отсюда делается вывод: (гипотетические) следы кратковременно хранятся с помощью (гипотетической же) циркуляции. Логика этого вывода такова: раз предполагается, что и следы, и циркуляция исчезают, то, значит, они характеризуют один и тот же процесс. Вывод логически опасный: из того, что "за окном идёт дождь и рота солдат", не следует, что дождь и рота – это одно и то же. Гипотезы, подобные гипотезе о влиянии исчезающей реверберации на исчезновение следа, потому и создаются, что удовлетворяют потребность в придании смысла исходно нелепому предположению. В компьютерных технологиях подобные механизмы конструируют разве только поклонники вирусов.

Далее утверждается, что в результате многократных предъявлений одних и тех же знаков след хранится дольше. Почему? А потому, мол, что он становится прочнее. Этого представления об упрочнении, якобы, уже достаточно, чтобы считаться достойной теорией. К сожалению, эта замечательная теория – даже в таком своем жалобном виде – умудряется противоречить фактам. Например, иногда информация с одного предъявления хранится в памяти неограниченное время, а иногда исчезает почти мгновенно. По прошествии времени какая-то часть прочно заученной информации сохраняется, но какая-то всё же забывается. Как сохранить гипотезу? Для объяснения всего этого теоретики были вынуждены ввести дополнительное допущение: та информация, которая воспроизводится, всегда упрочивается путем внутренних повторений, даже если эти повторения никак не наблюдаются, и сам человек о них ничего не знает (!). Р. Клацки пишет об этой версии так: «Повторение освежает хранящуюся в кратковременной памяти информацию, чтобы предотвратить ее забывание, и переводит информацию о повторяемых элементах в долговременную память, повышая тем самым прочность долговременных следов».[163] Красиво, абсолютно не проверяемо, но самое главное – ничего не объясняет.

Гипотеза о внутреннем повторении информации для ее сохранения логически подразумевает, что какая-то информация повторяется, а какая-то нет. В противном случае, никакого забывания бы вообще не было. В каждый момент времени человек получает огромное количество разнообразной информации и зачастую не знает, какая информация ему в дальнейшем понадобится. Значит, должны существовать какие-то когнитивные механизмы, которые должны обеспечить выявление именно той информации, которую следует повторять. Но, конечно же, в рамках обсуждаемой гипотезы эти механизмы не только не прописаны, но даже не обсуждаются. Стоит представить себе сложность необходимых когнитивных процессов, как становится ясно, что гипотеза не относится к числу логически проработанных. Но этого мало. Критики этой версии теории о непрочности следа легко находят опровергающие эмпирические примеры. Они ссылаются, например, на случаи феноменальной памяти, а также на известные случаи внезапного воспоминания событий, когда вспомнивший их человек до этого вроде бы не имел о них ни малейшего представления.

Второй вариант гипотезы упрочения следов (теория непрерывного упрочения) выглядит примерно так. След от любой информации очень слаб, аморфен и, к тому же, сам по себе угасает. Повторение укрепляет след, делает его более твёрдым, включает во всю систему хранения («консолидирует») и, тем самым, защищает от, якобы, неизбежного угасания. Такой взгляд связывают с целой группой феноменов: с явлением сбережения, когда человек вроде бы ничего не помнит о ранее заученном ряде знаков, но, оказывается, для повторного заучивания ему требуется меньше повторений; с ситуацией, когда человек не может вспомнить какое-то слово, хотя оно «вертится на кончике языка»; или с упоминавшимся выше фактом, что опознание ранее предъявленных знаков всегда более успешно, чем их воспроизведение, – это тоже означает, что человек помнит несколько больше, чем может вспомнить, а значит, что-то хранится в памяти в каком-то туманном виде. И всё же теория непрерывного упрочения страдает всеми существенными недостатками предшествующей теории, но добавляет ещё неясное представление об аморфном следе. Что, собственно, стоит за всем этим туманом, что именно хранится – не известно. Почему одни следы чётки и определенны, а другие аморфны – никому не ясно. Как непрерывно угасающий след способен долгое время сохранять дискретные элементы (буквы, слова, звуки и пр.) – загадочно. Как принимается решение, какую именно часть следа и в каком виде сохранить, – неведомо.

Третий вариант объяснения гласит: фиксация следа в памяти происходит мгновенно и навсегда. Ни дискретного, ни непрерывного угасания не происходит. А.Н. Леонтьев, заявлял, что однажды созданные следы вообще не могут исчезать: "Все дело в том, что меняется возможность воспроизведения, а след существует независимо. Раз он образовался, то он существует. Это необратимый процесс – следообразование. Припоминание – вот где проблема стоит».[164] В этом варианте объяснения заучивание необходимо лишь для формирования программы воспроизведения этого следа. (Если выразить эту идею в компьютерных терминах, то речь идёт о том, что файл с поступившей информацией всегда сохраняется автоматически, а вот имя файла – или, что то же самое, программа поиска этого файла – требует специального «упрочения»). Такой вариант объяснения согласуется с некоторыми приведенными выше фактами, ибо для согласования с ними и был придуман. Но, с логической точки зрения, он вызывает ещё более глубокие сомнения. Зачем вообще надо забывать программу воспроизведения следа? Почему одни программы воспроизведения запоминаются сразу и прочно, а другие – нет?

Если программа поиска/воспроизведения постепенно формируется (непрерывное упрочение), то чтό это значит? Ведь если, например, при предъявлении ряда для запоминания сформирована только какая-то часть программы поиска этого ряда в памяти, то ни один когнитивный механизм этот самый ряд уже никогда не сможет найти. Следовательно, он не сможет и при последующем предъявлении сформировать оставшуюся часть программы, поскольку не знает, где искать сохраненную информацию. Ему остаётся только снова сохранить информацию и создать новую программу поиска. В чём тогда проявляется заучивание, последовательно обеспечивающее все лучшее воспроизведение? Как принимается решение, какие именно программы воспроизведения надо упрочивать? Но и это ещё отнюдь не все неразрешимые проблемы для рассматриваемой версии.

Что понимается под воспроизведением? Разработаны различные методы проверки сохранения в памяти информации. Приведу лишь малую толику из них: метод последовательных воспроизведений (многократное предъявление в постоянном темпе определенного материала и после каждого предъявления воспроизведение в памяти удержанных элементов); метод узнавания (элементы материала, подлежащие заучиванию, располагаются в ином порядке среди других сходных элементов; задача испытуемого узнать те элементы, которые были ранее предъявлены); метод сбережения, о нём уже только что поминалось; метод реконструкции (предъявленные элементы располагаются в другом порядке, а испытуемый должен восстановить первоначальный); метод отсутствующего члена (испытуемому предъявляются все элементы, кроме одного, а задача испытуемого – назвать тот элемент ряда, который не предъявлен); метод маркера (испытуемому после заучивания предъявляется либо элемент ряда, а он должен назвать предшествующий или последующий элементы; либо называется позиция элемента в заучиваемом ряду, а он должен назвать сам этот элемент) и т.д. Все эти методы дают разные оценки эффективности «удержания заученного в памяти». Как это может быть?? Для каждого метода разрабатывается своя программа воспроизведения? Но это же нелепо!

Наконец, уровень воспроизведения, какими бы методами он ни был измерен, различен на разных стадиях заучивания. В начале заучивания воспроизведение и неточно, и неполно. Трудно представить, какой должна быть программа воспроизведения, чтобы нечто заученное всё же воспроизводилось, но воспроизводилось с ошибками и пропусками. Наконец, заученный материал со временем начинает частично забываться. Как и почему должна модифицироваться программа воспроизведения, чтобы этакое произошло? Оказывается также, что испытуемый лучше воспроизводит заученный материал, если находится в том же физиологическом состоянии (например, в состоянии алкогольного или наркотического опьянения), что и в момент заучивания.[165] Как состояние испытуемого может учитываться программой поиска? Думается, сказанного достаточно, чтобы почувствовать весьма серьёзное колебание перед тем, как выбрать и этот вариант гипотезы «упрочения следа».

Не удивительно, что существует группа теорий, имеющих более когнитивный вид. Первые варианты появились сто лет назад, благодаря классическому исследованию Г. Мюллера и А. Пильцекера. В их работе выявилось, что запоминание одного ряда мешает запоминанию другого.[166] Сами Мюллер и Пильцекер дали своим результатам интерпретацию, весьма напоминающую те, которые только что обсуждались: активность нервной системы, вызванная заучиванием, продолжается небольшое время (реверберирует) после окончания процесса заучивания, но постепенно угасает. Именно в это время происходит консолидация (упрочение) только что возникших ассоциаций заучиваемого материала с той информацией, которая уже хранится в памяти. Этим они объясняли явления реминисценции – когда наблюдается улучшение воспроизведения без повторного предъявления. Но в эту невнятность они внесли существенную новацию. Человек не способен помнить информацию долгое время потому, что нервная система всегда активна, а любая другая активность, существующая в процессе консолидации, мешает этому процессу и приводит к забыванию.

Позднее стали говорить проще: два мнемических процесса, вызванных двумя разными заданиями, накладываются друг на друга, в результате чего возникает интерференция, т.е. взаимное угашение и торможение процессов. Мнемическая интерференция ярче всего проявляется в ошибках воспроизведения. Любой человек сталкивался с ситуацией, когда он вспоминал нечто иное, чем собирался вспомнить, – вот это, говорят, и есть следствие наложения одного воспоминания на другое, т.е. интерференция. Итак, предполагается, что какие-то процессы накладываются друг на друга. Но зачем? Что это за процесс, который ничего, кроме снижения эффективности деятельности, не даёт?

Давайте разберёмся, какой когнитивный механизм может обеспечить интерференцию. Чаще всего описание интерференции выглядит так, как будто несколько информационных потоков конкурируют друг с другом за захват ограниченного пространства или ограниченных ресурсов. (Эта нелепая и ничем не обоснованная точка зрения типична для объяснения любых – не только мнемических – интерференционных эффектов) Допустим, рассуждают П. Линдсей и Д. Норман, некоторый блок в структуре переработки информации способен вместить в себя только некоторое фиксированное число единиц информации. Тогда поступление новой единицы должно вытеснить предшествующую из данного блока. Но это, ведь, и есть интерференция! Правда, добавляют авторы, эта модель слишком проста, чтобы дать чёткое представление о процессе.[167] К сожалению, дело здесь не в простоте. Данная модель вообще не имеет никакого отношения к интерференции.

Рассмотрим два варианта реализации этой идеи, предлагаемые разными авторами. Первый вариант (дискретное вытеснение) предполагает, что подлежащий сохранению элемент полностью стирается при поступлении нового элемента. Второй (непрерывное ослабление) – что новая единица не полностью вытесняет старую, а лишь «ослабляет» её, уменьшая вероятность использования этой единицы в дальнейшей переработке информации. Рассмотрим вариант дискретного вытеснения. Предполагается, что система хранения удерживает в памяти не более n элементов. Дело сейчас не в том, что само это предположение ни на чём не основано, противоречит наблюдаемым явлениям и само по себе логически абсурдно, – наша задача показать невозможность вывода из подобного допущения феномена мнемической интерференции. Пусть в систему хранения поступил ещё один (n+1-й) элемент. Для замещения старого элемента новым необходимо либо принять решение о том, какой именно старый элемент следует удалить из памяти (и тогда, кстати, система хранения должна обрабатывать и, тем самым, хранить уже не n, а, по меньшей мере, n+1 элементов), либо действовать по какому-либо заранее заданному правилу: удалять самый ранний (или поздний) элемент предшествующего ряда (так, например, устроена стековая память в калькуляторе), удалять наугад и т.д. Во всех случаях удалённый элемент никогда не будет появляться в последующих воспроизведениях. Но это как раз означает строго противоположное тому, что хотели объяснить теоретики: далее исчезнувший элемент уже ни с чем никогда не будет интерферировать!

Вариант непрерывного ослабления не подлежит прямому опровержению просто потому, что он внятно не прописан. Вот как, например, его излагает Р. Клацки: каждый след в памяти обладает характеристикой чёткости. В момент, когда конкретный элемент поступает на хранение, его след обладает предельной чёткостью. Поступление новых элементов снижает чёткость ранее хранимых элементов и, в конце концов, может привести к тому, что хранимый элемент уже никогда не сможет быть восстановлен и воспроизведён. Ну, и, разумеется, добавляется допущение, что повторение сохраняет чёткость следа.[168] В таком изложении теоретическая конструкция просто с помощью иных слов утверждает: повторение приводит к заучиванию. Гипотетическое представление о чёткости следа не привносит ничего нового. Ключевое утверждение, что именно поступление новых элементов уменьшает чёткость следа не может быть, как признаёт сама Клацки, экспериментально доказано.

Как только вся эта конструкция начинает соотноситься с эмпирикой, так она тут же трещит по всем швам. В частности, Клацки вводит ещё одно положение: степень утраты чёткости зависит от сходства новых элементов с первоначальными. Это соответствует хорошо известному факту, что путаница (т.е. интерференция) между заучиваемыми рядами тем больше, чем более сходны эти ряды. Поразительно, что, делая подобные утверждения, Клацки и другие теоретики даже не замечают возникающей проблемы. Сходство может быть по форме, по смыслу, по ассоциациям и т.д. Как известно ещё из работ Дж. Сперлинга, на величину интерференции влияет даже акустическое сходство зрительно предъявленных букв. Вопрос: след сам устанавливает сходство поступающих элементов с самим собой и ослабляет свою чёткость или существует специальный когнитивный механизм, принимающий решение о сходстве и управляющий чёткостью следа? Первое предположение невероятно. Не может след, не имея специальных когнитивных механизмов, распознающих сходство, снизить собственную чёткость в результате, например, сходства с другим элементом по смыслу. Но второе предположение выглядит нелепо. Действительно, подумайте: зачем природе создавать сложный когнитивный механизм, единственной понимаемой задачей которого является снижение чёткости следа?

Когда первоначальная интерференционная теория пришла в противоречии с фактами, тут же стали рождаться новые идеи интерференции. Нет никакого наложения следов друг на друга, признались некоторые теоретики. Но интерференция всё равно возникает. Она, оказывается, мешает на выходе, т.е. интерферируют не сами по себе следы, а то ли управляющие команды путаются между собой и не могут решить, что именно надо воспроизводить, то ли сам процесс воспроизведения на что-то накладывается. Не буду сейчас разбираться во всех этих разновидностях интерференционной концепции. Они слишком интерферируют друг с другом, чтобы заслуживать самостоятельного внимания в столь кратком обзоре.

Теоретики долго и бесплодно спорили, является ли забывание следствием угасания следов или следствием интерференции (соответственно, является ли заучивание процессом упрочения следа или процессом борьбы с мешающим влиянием поступающей информации). Спор был тем интереснее, что обе стороны признавались в невозможности провести критический эксперимент. Ведь нельзя создать ситуацию, когда человек не воспринимает никакой информации, т.е. когда заведомо отсутствует интерференция, и посмотреть, произойдёт ли в это время угасание следа, равно как нельзя предъявлять информацию, остановив время, чтобы точно утверждать, что решающий фактор забывания на стороне интерференции. Поскольку экспериментальные данные соответствовали то одной группе теорий, то другой, а в совокупности не соответствовали ни одной из них, постольку всё чаще стали раздаваться голоса, что истина лежит где-то посредине.[169]

Новейшие «теории» воплотили эти ожидания, сконструировав просто очаровательных монстриков сразу из двух заведомо шатких конструкций. Мнемический след, например, говорят они, характеризуется двумя свойствами: силой, которая подвержена интерференции, и уязвимостью («хрупкостью», непрочностью), которая приводит к спонтанному угасанию следа во времени.[170] Не правда ли, остроумно? Сравните – вот М.А. Булгаков в "Театральном романе" описывает своё представление о процессах забывания: "Удивительно устроена человеческая память… Кой-что вспоминаешь, прямо так и загорится перед глазами, а прочее раскрошилось, рассыпалось, и только одна труха и какой-то дождик в памяти". При сопоставлении с новомодными когнитивными теориями "теория" Булгакова о трех типах следов в памяти (т.е. следов, ярко стоящих перед глазами, раскрошенной трухе и дождике), на мой взгляд, выигрывает: она выполнена в более художественной форме, но при этом ещё и ничуть не хуже соответствует эмпирике. Ибо дождливость следа так же не подлежит наблюдению, как и его уязвимость.

Единственное утешение, что пропасть, в которой находятся родственные теории, например, теории научения, ещё глубже.

3. Научение

Под научением обычно понимается процесс повышения эффективности деятельности в результате упражнения, т.е. многократного повторения одних и тех же действий. Особо оговаривают: научение отличается от обучения, прежде всего, тем, что не предполагает передачи знания от учителя (или учебника) к ученику. Иначе говоря, процесс научения – это повышение эффективности деятельности без получения какой-либо дополнительной информации о том, как эту деятельность надо выполнять. В литературе к научению относят, прежде всего, сенсомоторное научение, когда задача испытуемого связана с реакцией на какие-то многократно предъявляемые стимулы. Иногда к научению относят и процесс заучивания в памяти, поскольку там наблюдается повышение эффективности вспоминания предъявленного материала в результате повторных предъявлений этого материала. Важное замечание: сенсомоторное научение отличается от заучивания в памяти только на эмпирическом уровне, нет никаких оснований рассматривать эти процессы как теоретически отличающиеся друг от друга. Ц. Флорес прав, когда пишет: «память можно объяснить лишь в рамках теорий, описывающих в одной и той же системе понятий и явления научения, и мнемические явления».[171] Тем не менее существующие теории научения, как правило, никак не связаны с существующими теориями заучивания.

Научение – сложный когнитивный процесс, описание которого изначально содержит в себе неразрешимые парадоксы. Научить живое существо можно только тому, что оно может делать. Слон, например, никогда не научиться летать, даже если его очень долго тренировать. Но если животное может делать то, чему должно научиться, то почему ему надо учиться? Если оно не умеет этого делать (да ещё и не получает никакого дополнительного знания о том, как совершать это действие), то как может научиться? Бихевиористы, обходящие, как им и положено, все гносеологические проблемы, вынуждены выражать удивление, когда животное не удаётся научить простому поведению. Из одной книги в другую они с огромной серьёзностью и изумлением переносят байку о еноте. Енота научили приносить и бросать деревянную монету в свинью-копилку. Однако, когда ему давали две монеты, енот не мог справиться с задачей: он тёр их друг о друга, а если и бросал в копилку, то потом снова вынимал и опять тёр. Дрессировщики (К. и М. Бреланды – ученики Б. Скиннера) вынуждены были отступить перед, как они назвали, «дурным поведением животных».[172] Мне, впрочем, не понятно, что, собственно, вызвало удивление исследователей и что дурного со стороны енота в том, что никакая дрессура не может научить его, например, играть в шахматы?

Со времён античности известен парадокс поиска нового знания. Как человек ищет новое знание? – спрашивали изумленные греки. Ведь если он не знает, что ищет, то что же ищет? А если знает, то это не новое знание. Этот парадокс применим и к процессу научения. Если человек умеет делать то, чему научается, то ему незачем научаться. А если не умеет, то как может научиться? Как ни странно, эту головоломку не замечают. Ребенок, говорят, вначале не может поднять тяжелый камень, но у него с возрастом развивается мышечный аппарат, он, наконец, сам тренирует свои мышцы и, тем самым, научается этот камень поднимать. Человек не умеет играть в шахматы. Но вот он ознакомился с правилами, пробует свои силы в первых партиях и постепенно начинает все лучше пользоваться правилами игры. В чем проблема?

Однако в приведенных примерах речь не идет о научении. У ребенка происходит созревание мышечной массы, но этот процесс протекает независимо от задач научения. Так, узкие ботинки постепенно разнашиваются, но нельзя же всерьез считать, что они научаются. Приобретение знаний в процессе научения тоже происходит. Но и это – сопутствующий научению фактор. В компьютер можно ввести программу распознавания речи, учитывающую накопленный до этого опыт распознавания. Но вряд ли стоит говорить, что теперь компьютер научается распознавать речь. Поясню загадочность реального процесса научения на примере. В одном исследовании взрослому человеку предъявлялось 10 лампочек так, что в ответ на зажигание некоторых из них он должен был как можно быстрее нажимать на соответствующие клавиши. Оказалось, что научение не закончилось и после 75 тысяч проб – время реакции испытуемого продолжало уменьшаться. Чему именно в этом эксперименте научался испытуемый? Быстро нажимать на кнопку в ответ на сигнал?

Научение характеризуется тем, что человек путем многократного повторения одних и тех же действий постепенно все лучше и лучше делает то, чему он учится. Но позвольте: как в результате повторения одних и тех же действий можно повысить эффективность деятельности? Ведь если действия одни и те же, то эффективность просто не может повышаться. Как бы часто ни повторялись те же самые неумелые действия, они останутся теми же неумелыми действиями. А если действия не одни и те же, то зачем нужно повторение? Пожалуй, только Н.А. Бернштейн честно признавал наличие этой проблемы. Есть у этого парадокса и важные дополнительные обертоны: как человек, переходя в процессе научения от одних неумелых действий к другим, узнаёт, что эти другие неумелые действия лучше, чем первые?

Первые теории научения возникли в лоне физиологии высшей нервной деятельности (за любовь к термину «условный» назовем эти теории вслед за Бернштейном кондиционистскими) и их ближайшего психологического сородича – бихевиоризма. Методическое остроумие экспериментаторов впечатляет. Оно позволило получить фейерверк неожиданных результатов. Я восхищаюсь красивыми экспериментами, проведенными в этих школах, осознаю ценность разработанных ими методов исследования и даже признаю важность изучения физиологического аппарата, обеспечивающего когнитивные процессы. Но при всём при этом с большим недоверием отношусь к их объяснительным конструкциям. Ибо когда знакомишься с созданными ими теориями внимательнее, не покидает мысль, что ключевое слово «научение» внесено в заглавие этих теорий по тому же принципу, каким воспользовался замечательный писатель О. Генри, назвавший свой роман «Короли и капуста». В этом романе, как известно, рассказывалось о чём угодно, кроме вынесенных в заглавие и напрочь отсутствующих в тексте королей и капусты.

Классические бихевиористы вслед за школой И.П. Павлова стали строить теории научения, в которых подчёркивалась роль подкрепления в процессе научения. Мол, именно наличие подкрепления приводит к образованию связи между разными раздражителями. Идея рождена экспериментами по выработке условных рефлексов. Так, звонок, предупреждающий о подаче пищи, начинает связываться с самим процессом еды и сам по себе вызывает слюноотделение. Или же: если какие-то движения животного приводят к успеху, тогда оно стремится их повторять и образуется временная (в терминах павловской школы), сочетательная (термин В.М. Бехтерева) или ассоциативная (бихевиоризм) связь «движение — успех». Вообще здесь используется море синонимов. Павлов в последние годы предлагал не различать временную связь как физиологическое явление от ассоциации у психологов и говорил об их «полном слитии, полном поглощении одного другим, отождествлении».[173] Э. Торндайк вводил представление о связях, находящихся в отношении сопринадлежности (appurtenance). Предполагается, что эта связь образуется где-то в головном мозге. Приводится огромное количество подтверждающих эмпирических аргументов: в опытах на животных показано заметное влияние величины, частоты и времени подкрепления на скорость выработки условных рефлексов; выработанный навык угасает, если он перестаёт подкрепляться, и т.д.

Честно признаюсь, в этой схеме не понимаю ничего, хотя она и сегодня, наверное, рассказывается студентам во всех странах мира. Во-первых, не ясно, что с чем связывается. Во-вторых, загадочно, как связь образуется и почему она должна «упрочиваться». И, в-третьих, не понятно, как это всё приводит к повышению эффективности деятельности. Попробуем в этом разобраться поподробнее, учитывая популярность этих концепций в научном сообществе (к счастью, падающую).

Итак, что же с чем связывается? Связь предполагает участие в ней, по меньшей мере, двух сторон. Обычно в качестве этих сторон называются либо «движение – подкрепление» при выработке инструментальных рефлексов, либо «стимул (условный сигнал) – подкрепление (безусловная реакция)» при выработке условных рефлексов. Вначале обсудим ту сторону этой связанной пары, которая именуется подкреплением. Что же именно выступает в качестве этой «связанной стороны»?

Прежде всего, подкрепление – процесс, имеющий своё начало и конец. Что является подкреплением в задаче избегания: болевое раздражение целиком, ожидание болевого воздействия, начало болевого раздражения или, как полагал, например, К. Халл, акт прекращения болевого раздражения? Собаке в качестве подкрепления дали мясо. Что же включается в связь? Сам факт появления мяса в кормушке? Попадание мяса в ротовую полость? Процесс поедания мяса? Момент попадания мяса в желудок? Выделение желудочного сока? Чувство насыщения? Чтобы почувствовать весь ужас этой проблемы, рассмотрим механизм замыкания подражательного условного рефлекса. Л.А. Орбели представлял его следующим образом. У животного-«зрителя» во время наблюдения за условнорефлекторными действиями другого животного в результате раздражения видом и запахом пищи, которую дают другим животным, возникал очаг возбуждения. Далее этот очаг связывался с другим очагом, вызванным условным раздражителем.[174] Если принять эту интерпретацию, то вид и запах пищи уже являются подкреплением.

Но этого мало. Л.В. Крушинский обнаруживает у животных экстраполяционный рефлекс. Оказывается, что животное способно предугадать невидимое им движение кормушки за ширмой: оно безошибочно бежит навстречу двигающейся кормушке.[175] Итак, по-видимому, в подкрепление должно входить представление о месте нахождения подкрепления? В исследовании П.К. Анохина выяснилось: если при выработке условного рефлекса заменить обычно даваемый собаке мясосухарный порошок (смесь молотых сухарей, мясо-костной муки и воды в соотношении 1 : 2 : 1,5.) на подкрепление «большей силы» – на мясо, то голодная собака отворачивается и не ест. Она ведёт себя вопреки тому, что Павлов называл «общим физиологическим законом» (т.е. обязательности движения организма к благоприятствующим его существованию факторам), потому что ожидает в качестве подкрепления порошок!

Наконец, обнаруживается, что обезьян не удается научить понимать человеческую речь, если использовать только пищевое подкрепление, но они вырабатывают подобный навык при совершенно других формах поощрения. Пишет У. Фёрнесс: "Обе мои человекообразные обезьяны способны были понять то, что я говорю, более разумным образом, чем любое специально обученное животное, которое я только видел. В воспитании этих обезьян пищевая приманка никогда не использовалась, а единственным вознаграждением были похвала и ласка".[176] Так что же именно является тем «подкреплением», которое вступает в связь? Всё названное, а заодно и всё остальное? Но всё это вместе даже перечислить невозможно, как же оно может вступать в связь? Это отнюдь не пустой вопрос. Ибо если хотя бы одна сторона, вступающая в связь, не определена, то о какой связи вообще идёт речь? Единственный выход из положения – определить, что подкреплением является то, что животное принимает за подкрепление. Сами исследователи при этом, разумеется, не знают, что животное решает принять за подкрепление. Как, например, из умозрительных соображений решить, что произойдёт, если собаку регулярно кормить не мясосухарным порошком, а бараниной, а потом нежданно «подкрепить» говядиной или уткой – она и в этом случае отвернётся?

Но это еще полбеды. За схемой вообще не заметили логической подмены. Успех не может привести к научению – ведь для достижения успеха животное уже должно быть наученным, лишь потом оно может образовывать связи с подкреплением. Подкрепление же в принципе не может ничему научить и даже не может хоть как-то помочь научению. Как ни корми крыс или голубей, они не научатся играть в преферанс. И если, например, животное не способно отличить синий цвет от зелёного или вертикально заштрихованную дверцу от горизонтально заштрихованной, то никаким вознаграждением такую способность не развить. Вот как осторожно о роли подкрепления пишет А. Бандура, дрейфующий от чистого бихевиоризма к когнитивистски окрашенным конструкциям: «Подкрепление представляет собой эффективное средство регуляции уже заученного поведения, но в то же время оно является относительно малоэффективным способом его формирования».[177] Я бы высказался резче: подкрепление вообще не может быть ни способом, ни причиной научения, а играет лишь роль информирующего и мотивирующего начала.

Во-первых, оно дает животным обратную связь о правильности их действий с точки зрения экспериментатора (иначе, например, крысе никак не узнать, что экспериментатор хочет, чтобы она подходила именно к вертикально заштрихованной дверце, а не к какой-нибудь иной). И в этом нет ничего удивительного. Влияние информации о результатах деятельности на процесс научения хорошо известно. Как обнаружил ещё Э. Торндайк, можно несколько тысяч раз нарисовать линию заданной величины, но без контроля зрения и без учёта сделанной ошибки не только нельзя научиться нарисовать правильно, но даже не будет происходить какой-либо стабилизации в размере нарисованных испытуемым линий. Для повышения эффективности в процессе научения, иначе говоря, необходима обратная связь. Среди многочисленных исследований на эту тему отмечу работу Й. Лингарта: дети разного возраста должны были нажатием кнопки реагировать на начало движения секундомера из нулевого положения. В одной группе после нажатия кнопки секундомер сразу останавливался. Во второй – секундомер продолжал двигаться ещё в течение 2-5 сек. Иначе говоря, в первой группе испытуемые могли адекватно оценивать точность своей реакции, во второй – лишь приблизительно. Время реакции в среднем в первой группе намного меньше, чем во второй. И это различие с возрастом только увеличивается.[178] Поэтому же и подкрепление в той мере, в какой оно выступает как информация о результатах деятельности, обязательно будет влиять на научение.

Процесс заучивания не должен, как уже говорилось, принципиально отличаться от процесса научения. Поэтому поклонники теории связи, признающие важнейшую роль подкрепления, с ужасом ссылаются на факты о том, что подкрепление хотя и определяет выбор заучиваемого материала, но почти не влияет на эффективность заучивания. Например, Л. Нильссон предъявлял трем группам студентов один и тот же список слов. Первая группа просто его заучивала. Второй группе обещали большой денежный приз тому, кто вспомнит больше всех слов. В третьей – обещание денежного приза давалось перед началом воспроизведения. Разницы в объеме воспроизведения у этих трех групп не было.[179] Тем не менее большинство (если не все) исследователи уверены, что сенсомоторное научение тем эффективнее, чем выше мотивация (иногда с оговоркой: если мотивация не чрезмерная). Однако не знают, как это доказать, поскольку внешняя стимуляция, которую вводит экспериментатор, далеко не всегда определяет реальную мотивацию поведения человека, а подлинная мотивация с трудом подлежит исследованию – это «очень привлекательный, но ускользающий конструкт».[180] Приводимые примеры (соревновательный эффект обычно, но далеко не всегда, ускоряет научение и т.п.) скорее подчёркивают положительнуюрольобщей активизации организма в процессе научения. Вообще говоря, не удивительно, что исследования над людьми уже не столь однозначно показывают влияние подкрепления на обучение. Просто в экспериментах с человеком подкрепление во многом теряет свою информирующую роль. Ведь человек способен воспринять словесную информацию о критериях оценки эффективности своей деятельности и оценивать результаты своей деятельности, опираясь именно на эти критерии.

Во-вторых, подкрепление служит для умеющих, т.е. научившихся, животных основанием совершать эти задуманные экспериментатором действия. Эту мотивирующую роль подкрепления хорошо демонстрирует эффект Креспи. В экспериментах Л. Креспи (1942 г.) мыши научались бегать по лабиринту и находить кормушку. Одна группа получала у цели 16 зёрнышек пищи, вторая – 66, а третья – 256. Оказалось, что скорость прохождения лабиринта строго соответствует вознаграждению: первая группа бегала медленнее всех, а третья – быстрее всех. Но стоило экспериментатору изменить условия и всем мышам выдавать минимальное подкрепление, как скорость пробежки во второй и третьей группы снизилась до скорости первой.[181]

Подведем итог: надежда на будущее вознаграждение может способствовать тому, что человек начнёт учиться. Эта надежда может также повысить активность субъекта в процессе научения. Получение вознаграждения даст ему понять, что он достаточно хорошо научился. Стремление получить обещанное вознаграждение может побуждать человека делать то, чему он уже научился. Однако никакое вознаграждение само по себе не научит ни играть на скрипке, ни плавать, ни левитировать, ни отличать синее от зелёного. И вознаграждение за пойманного льва получит только тот, кто уже умеет ловить львов, т.е. тот, кто его поймает.

Не удивительно, что научение у животных обнаруживается и без всякого подкрепления. На Западе это явление получило название латентного научения. Считается, что первым феномен латентного обучения обнаружил Х. Блоджетт. Он в течение девяти дней помещал в лабиринт три группы одинаково голодных крыс по одному разу в день. Первой группе подкладывали корм в целевой камере с первого же дня, второй – с третьего, а третьей – с седьмого. Первая группа лишь к четвёртому дню научилась быстро находить целевую камеру. И далее медленно улучшала свои достижения. Но как только крыс второй и третьей группы начинали подкармливать в лабиринте, они почти сразу достигали скорости пробежки первой группы. Отсюда делался вывод: они заранее научились ориентироваться в лабиринте, ещё не получая подкрепления.[182]

В исследовании К. Спенса и Р. Липпитта хорошо накормленные и напоенные водой крысы бегали по U-образному лабиринту. В правом конце лабиринта помещали воду, в левом – пищу. Выпущенные из клетки крысы просто с удовольствием бегали по лабиринту, хотя и не получали никакого подкрепления: когда они находили кормушку, их сразу же возвращали в клетку. Так продолжалось 7 дней. В день проводилось 4 опыта: два опыта с кормушкой в правом конце и два опыта – в левом. В критическом опыте животные были разбиты на две подгруппы: одну их них не кормили, другой не давали пить. Затем их запускали в лабиринт. Голодные крысы чаще с первой же попытки бежали в левый конец, где была пища, а крысы, страдавшие от жажды, также с первой попытки чаще бежали в правый конец, где была вода.[183]

Если животные только наблюдают за действиями своих сородичей, то они способны научиться этим действиям, сами при этом не получая никакого подкрепления. (Подобные явления Л.А. Орбели как раз и называл «подражательным условным рефлексом»). В исследовании М. Херберта и К. Хэрша кошки вращали диск и получали за это пищу. За происходящим следили кошки-наблюдательницы. Когда последних посадили в клетку с диском, то они гораздо быстрее первых научились вращать диск.[184] По утверждению А. Бандуры, у видов, стоящих на высоких ступенях развития, разительно проявляется превосходство научения через наблюдение над научением через подкрепление.[185] Неужели наблюдение за поеданием пищи другим животным сильнее подкрепляет, чем потребление пищи?

В школе Павлова тоже было открыто латентное научение. Оно, правда, было названо сенсорным предусловным рефлексом. Например, собакам предъявляли 20-30 сочетаний последовательно действующих двух раздражителей без всякого подкрепления (например, звук и свет). После некоторого количества сочетаний этих раздражителей на один из них в последующем вырабатывался условный пищевой или оборонительный рефлекс. Оказалось, что второй раздражитель сразу же без всякого научения вызывает точно такую же пищевую или оборонительную реакцию.[186] Итак, даже у животных научение может происходить без непосредственного подкрепления. Тем более это так у человека. Но, разумеется, в глазах бихевиористов и физиологов-кондиционистов данные о латентном научении никоим образом не опровергли их теории. Эти любители строгой эмпирики вообще легко уживаются с любыми противоречиями.

Но вернемся к теориям связи. Допустим, что у исследователя всё же имеется какое-то представление о подкреплении – пусть хотя бы интуитивное. А вот загадочность того, что считать движением (движение, как мы помним, – кандидат на вторую сторону связки), полностью ставит в тупик всю концепцию. Любое живое существо постоянно совершает множество разных движений – какое именно из них должно оказаться «связанным»? Б. Скиннер утверждал: подкрепление всегда что-то подкрепляет, поскольку неизбежно совпадает с каким-либо поведением животного.[187] К тому же, никакое движение никогда не выполняется одной какой-то мышцей, а всегда оказывается задействованной целая система мышц, причём каждая мышца сразу повинуется множеству центров.[188] И, наконец, самое главное: движения, как показал ещё Бернштейн и как следует из самой сути процесса научения, т.е. процесса изменения, никогда не повторяются, а, значит, никакое конкретное движение в принципе не может быть участником постулируемой связи!

Уже в опытах на животных видно, что научение одним движениям легко переносится на другие движения. Так, кошка, научившаяся открывать клетку, оттягивая петлю лапой, в следующий раз может оттянуть петлю зубами.[189] Даже краб научается двигаться в лабиринте с помощью, как отмечают исследователи, бесконечно разнообразных движений.[190] Животное, научившееся пробегать по лабиринту, может совершенно безошибочно сразу же без всяких проб проплыть по данному лабиринту.[191] Тем более это так у человека. Простейший пример: тренировка в выполнении движения правой рукой приводит к более быстрому научению тому же движению левой рукой и даже ногой.[192]

Шимпанзе Джулия научилась открывать один за другим 14 ящиков: в каждом ящике лежал инструмент, необходимый для открывания следующего (ключ, отвертка, ножницы для разрезания проволоки и пр.), и только в последнем ящике лежал вкусный плод. После того, как Джулия научилась действовать безошибочно, ящики переставили в случайном порядке. И вот шимпанзе открыла первый ящик, достала лежащий там инструмент, а затем, бегая между ящиками, довольно быстро отыскала тот, который можно было открыть с помощью этого инструмента.[193] Какому движению научилась эта обезьяна, ведь она не училась искать ящики, соответствующие инструменту?

Чтобы выкручиваться из подобных трудностей, бихевиористы вынуждены строить ничего не объясняющие конструкции. Например, рассматривается такая ситуация: «Ребёнок прикасается к горячему радиатору. Боль приводит к появлению реакции избегания, и уход от болевых ощущений является подкреплением этой реакции». Теперь надо объяснить, как ребенок устанавливает связь по типу движениеподкрепление и научается не обжигаться. Ребёнок автоматически отдёргивает руку от горячих предметов, эта связь изначально существует, ей не надо учиться. Весь вопрос: как он способен научиться не дотрагиваться до горячего радиатора? Тут-то и начинается спекуляция: «Так как вид и мускульные ощущения руки, приближающейся к радиатору, похожи на вид и мускульные ощущения руки, касающейся радиатора, то подкрепляемая реакция избегания генерализируется от последней ситуации к первой (вот и якобы ответ: не конкретное движение связывается с подкреплением, а нечто загадочное, генерализованное – В.А.). После одной или более проб ребёнок протянет руку к радиатору и отдёрнет её, не прикоснувшись».[194]

Обратите внимание на логическую подмену: вряд ли может существовать описание движения, пусть даже генерализованного, приводящего к непопаданию на горячую печь. Переход от прикосновения, вызывающего ожог, к команде "не прикасаться", никогда не может быть выполнен в результате индуктивного обобщения. М. Твен, объясняя разницу между поведением человека и животного, как-то написал: «Кошка, однажды севшая на горячую печь, никогда больше на неё не сядет. Но она никогда не сядет и на холодную». Не берусь судить о кошке. Но если поверить в объяснение Д. Долларда и Н. Миллера, то ребенок уж точно никогда не дотронется до холодного радиатора (более того, не дотронется до всего, лишь похожего на радиатор).

Надеюсь, сказанного достаточно, чтобы признать: постулируемая физиологами и бихевиористами связь между движением и подкреплением если и может существовать, то, судя по их текстам, только в свободном от логики сиреневом тумане.

Не удаётся строго определить и то, что именно воспринимается животным как условный сигнал. Животное воспринимает многочисленные сигналы, многие из них предопределены самой экспериментальной ситуацией. Как оно способно понять, какой именно сигнал является условным? На какой именно сигнал из многих надо реагировать? Единственно возможный ответ: оно должно реагировать на тот сигнал, который, по мнению экспериментатора, является условным. Чтобы, дорогой читатель, вы не запутались, отмечу, что наблюдаемая реакция на другие сигналы получила название (П.С. Купалов) «ситуационного условного рефлекса», т.е. животное реагирует не на сигнал вовсе, а на ситуацию в целом. Если же в одной ситуации животное реагирует на данный условный сигнал, а во второй – нет, то говорят, что или только в первой ситуации создаётся необходимая условнорефлекторная установка, либо вторая ситуация вызывает условное торможение. Если животное реагирует не на сам условный сигнал, а на сигнал, лишь похожий, по мнению экспериментатора, на условный (добавлю: объективного критерия для определения наличия-отсутствия похожести не существует), то, как уже упоминалось, говорят, что это – генерализация. Э.А. Асратян вообще считает, что в связь вступает не сам условный сигнал, а вызванная им безусловная ориентировочная реакция.

 «Теория связи» предполагает ещё и условия, при которых обе стороны вступают в связь. Обычно признаётся необходимость смежности условного сигнала во времени (на самом деле, и в пространстве) с подкреплением. Казалось, надо было бы еще предположить существование блока, регистрирующего временные совпадения и принимающего решения, достаточны они для образования связи или нет. Но для теорий, заведомо лишенных проблем, – это лишь не обсуждаемое когнитивистское излишество. Впрочем, знатокам теории Павлова легко заметить, что даже и для этой теории вопрос о времени – отнюдь не простой вопрос. Ведь Павлов объявил два основных и одинаково необходимых условия выработки условного рефлекса, хотя эти условия заведомо противоречат друг другу: 1) условный сигнал должен совпадать во времени с действием безусловного агента; 2) условный сигнал должен предшествовать действию безусловного раздражителя.[195] Основатели учения, как правило, настолько велики, что могут вместить в себя любые противоречия. Их задача – побудить других смотреть на мир под предложенным ими углом зрения. Но в завершённой теории всё же желательно избавляться от логических нестыковок.

Итак, когда физиологи и психологи говорят о подкреплении, движении, об условном сигнале они на самом деле осуществляют сложнейшую когнитивную операцию отождествления нетождественного, объединяя под одно понятие весьма разные вещи. Ими же полученные данные по сути доказывают, что подобную операцию в каком-то виде способны выполнять и животные – иначе у животных не вырабатывались бы условные рефлексы. И разве удивительно, что животное, способное к отождествлению разных вещей, способно отождествить с подкреплением ещё и индифферентный, с точки зрения экспериментатора, раздражитель? Образование связи, о которой так много и помпезно говорится, есть всего лишь частный случай когнитивной операции отождествления нетождественного. И это естественно: без умения осуществлять эту операцию никакая познавательная деятельность вообще невозможна. Д.П. Горский справедливо относит закон отождествления нетождественного «к протометодологии» познания.[196] Поэтому не стоит удивляться, что способные к познанию животные обладают умением отождествления. Но если животные изначально умеют связывать между собой нетождественные вещи, реагировать на них как на тождественные, то зачем дополнительно постулировать наличие каких-то других что-то с чем-то связывающих процессов?

Так и хочется спросить бихевиористов: зачем вы стремились отказаться от психики и сознания как от ненаблюдаемых сущностей, но при этом ввели столь невнятную идею ненаблюдаемой связи, когда не слишком известно что связывается невесть чем? Ну, да ладно. Допустим, что, несмотря на неизвестность сторон, вступающих в связь, эта связь всё-таки образовалась. Казалось бы, теперь-то научение должно закончиться. Но не тут-то было. Нас уверяют, что научение продолжается и после установления связи.

Объявляется, что это утверждение соответствует эмпирике. Действительно, при упражнении улучшается выполнение всех сенсорных и моторных задач. Поражает другое – отсутствие зарегистрированных границ этого совершенствования. Исследование навыков проводилось на самом разнообразном материале: бросание мяча, работа на телеграфном ключе, наматывание катушек, рисование в зеркальном отражении, стрельба из лука, подстановка однозначных чисел, решение механических головоломок и т.д. Д. Норман утверждает, что выполнение простейших действий (например, сворачивание сигар) может совершенствоваться у рабочих даже после миллиона повторений в течение десяти лет работы. Постоянно уменьшается время сложения в уме и называния суммы предъявленных чисел – и 10 тысяч проб мало, чтобы это время стабилизировалось.[197] В результате научения снижаются пороги зрения, слуха и кожной чувствительности, улучшается определение высоты звука, пространственное различение. Многократное упражнение приводит к лучшему выделению деталей и распознаванию стимулов, предъявляющихся в трудных условиях (например, при тахистоскопическом предъявлении или при слабой освещенности) и т.д.[198] Можно в результате тренировки добиться даже того, что при предъявлении звука изменяется уровень чувствительности глаз к свету.[199] В фигурном катании при выполнении обязательной программы спортсмены должны скользить на определенном (внешнем или внутреннем) ребре конька, ширина этого ребра не превосходит 3 мм. Мышечное и тактильное восприятие стопой отклонения конька на пару миллиметров («чувство ребра конька») возникает у фигуристов лишь через семь с половиной лет напряженных упражнений, но всё-таки возникает.[200] Резюме всех подобных исследований подводит Г. Готтлиб с соавторами: «Не существует такого акта у человека, чтобы он был слишком простым для усовершенствования».[201]

Уже Дж. Уотсон нашёл идею объяснения постоянного улучшения. Животное стремится повторять попытки, ведущие к успеху. Вариантов неуспешных действий много, а успешное действие всегда одно. Так как опыт ведётся до достижения успеха, то успешные попытки присутствуют всегда, а неуспешные варианты могут встречаться, а могут и не встречаться. Итак, успешные действия совершаются чаще остальных. (К. Коффка, на мой взгляд, справедливо издевается над этой аргументацией, но, отмечая общую сумятицу в логике бихевиористских концепций, не стану здесь придираться к мелочам.) И вот оно главное утверждение, типичное как для бихевиористов, так и для кондиционистов, поражающее своей простотой и невероятием. Они говорят: чем чаще действие связывается с успехом, тем связь между ними становится прочнее, а чем прочнее связь, тем точнее и быстрее осуществляется данное действие – вот, мол, вам и научение. Признаюсь, это уже совсем за гранью моего понимания.

Почувствуйте, насколько фантастическим выглядит у физиологов-кондиционистов и их родственников-бихевиористов итоговое описание научения: человек или животное делают разные хаотические попытки, некоторые из них оказываются более удачны, чем другие; научение же заключается в том, что лучшие попытки закрепляются и далее только совершенствуются. Именно так вслед за многими и пишет, например, Э.А. Асратян: «Случайные удачные движения при повторениях постепенно закрепляются и совершенствуются».[202] Вам понятно? Мне – нет, ибо всегда казалось, что между закреплением (т.е. сохранением) и совершенствованием (т.е. изменением) связь дизъюнктивная, а не конъюнктивная: или одно, или другое, но не оба вместе. Например, если проявляемую фотографию закрепить фиксажем, то она уже не совершенствуется. Даже если после закрепления лучшей попытки человек зачем-то всё равно продолжает делать хаотические попытки, то достижение более замечательного результата не имеет никакого отношения к закреплению предшествующей попытки, это достижение является просто случайным следствием продолжения хаотических попыток. В рассматриваемой версии никакое научение вообще не может происходить!

Пусть, например, ребёнок учится выполнению какого-либо сложного действия. Согласно обсуждаемой теории, он совершает разнообразные неудачные движения и наконец-то достигает некоторого прогресса. Однако успех ещё очень незначительный. Его движения пока ещё крайне неумелы. По высказанной «теории», он закрепляет, но что? Совокупность неумелых движений? Ясно, что нет. Может быть, он хотя бы закрепляет удачные фрагменты движения? И это невозможно. Еще раз напомню Н.А. Бернштейна: «Движение никогда не реагирует на деталь деталью. На изменение каждой малой подробности оно откликается как целое, обнаруживая с наибольшей выпуклостью изменения в тех частях, которые иной раз далеко отстоят от первично измененной детали как в пространстве, так и во времени».[203] Следовательно, нельзя закрепить удачный фрагмент движения, ибо с изменением малейшей детали меняется весь ансамбль движений. Так что же закрепляется?

В серии строгих исследований Бернштейн изучал строение движений в процессе формировании навыков у человека. Он реально обнаружил то, что выше уже подразумевалось: при тренировке моторных действий движения, из которых слагается действие в целом, всегда разные. Отсюда знаменитая формула Бернштейна: упражнение есть повторение без повторения.«Упражнение представляет собой не повторение и не проторение движения, а его построение».[204] Да и по логике: развитие навыка заключается как раз в том, что следующее исполнение должно быть лучше предыдущего. Повторяются не движения, а процесс поиска решения двигательной задачи, а это, добавим мы, есть некий сложный когнитивный процесс.Не существует и не может существовать никакого конкретного движения, которое при этом закрепляется.

Сравним формирование связи в процессе научения со строительством моста между двумя берегами (при этом временно забудем о том, что само конкретное место строительства нашими теоретиками связеобразования никак не обозначено). Попробую выразить в рамках этой метафоры две возможные идеи «упрочения связи-моста». Первая выглядит примерно так: вначале конструируется веревочный мост. Проектировщик наблюдает за «работой» моста и регистрирует проходящих по нему людей. Когда это число достигает заданной критической величины, мост «упрочивается» и переделывается в деревянный. Затем его делают ещё прочнее – бетонным. Другая идея «упрочения связи» может быть, например, такова: строят много веревочных мостиков, а проектировщик смотрит – по каким из них люди чаще ходят? Наиболее часто выбираемые мостики постепенно переделывают в деревянные, а из них уже позднее выбирается тот единственный, который впоследствии превращается в бетонный.

 Аналогично «упрочение связи» на теоретическом языке может выражать, по меньшей мере, две разные вещи. В первом случае оно должно быть связано с учетом (или даже с намеренным возрастанием) частоты совместной встречаемости связанных явлений. Но тогда должны существовать когнитивные механизмы, ведущие соответствующие статистические расчёты, а, может быть, и способы воздействия на изменение этих статистических параметров. Или «упрочение связи» – это увеличение приоритета данной связи среди многих других, реально существующих. Тогда надо исследовать другие варианты связи (что они такое, откуда берутся?), а заодно описать критерии выбора из многих связей одной. Наверняка возможны и другие варианты трактовки «упрочения связи», но во всех случаях упрочение может быть только результатом принятия решения об упрочении. Как это решение принимается?

Физиологи и бихевиористы почему-то об этом когнитивном аспекте своих теорий вообще не рассуждают, а лишь усердно упрочивают собственные представления об упрочении. Но вся эта конструкция трещит по швам при соотнесении с реальным опытом. Как, например, быть с фактами научения с первого раза? Бернштейн в связи с этим уже просто издевается «над теоретиками условных рефлексов», которые приняли как нечто само собой разумеющееся крайнюю медленность запечатлевания условных связей.[205] Впрочем, это издевательство накануне печально известной павловской сессии Академии наук ему обошлось последующим долгим молчанием.

Физиологи не думают ни о проектировании места для их сугубо гипотетического моста между гипотетическими очагами возбуждения, ни о функциях этого моста. Их интересуют лишь способы его постройки. В конце концов, это и есть их профессиональная задача. Но они делают ошибку, когда сводят к технологии строительства весь процесс научения. Без определения места строительства ни один мост (даже веревочный) вообще не может быть построен. Научение – когнитивный процесс, а его редуцировали до автоматического «проторения путей» в центральной нервной системе. Потом, правда, вынужденно признали, что никакого нового морфологического пути не возникает[206], а потому породили очередную спекуляцию: постулируемая связь имеет не морфологическую, а функциональную природу (т.е. реального моста нет, а есть только виртуальный). Разумеется, процесс научения должен быть обеспечен физиологическими механизмами, но не понятно, как этими механизмами удастся разрешить гносеологические проблемы. Бихевиористы же вообще редко задумываются над сутью изучаемого ими процесса (ибо суть всегда не наблюдаема), а потому и не могут сформулировать серьёзные законы, которым этот процесс подчиняется.

Когнитивные теории научения тоже возникли достаточно давно. Они опирались как на факты латентного научения, так и на анализ графиков зависимости изменений в результатах деятельности от числа упражнений (кривых научения). Для кривых научения характерен непрерывный подъём, отражающий изучаемое повышение эффективности. Однако этот подъём часто сменяется наличием плато – временным прекращением подъёма кривой. Плато рассматривается как период перестройки навыка, период «изменения когнитивных структур или модификации стратегии поведения», как своеобразная творческая пауза. Иначе говоря, рассматривается как характеристика когнитивного процесса. Обычно считается, что появление плато более вероятно при овладении сложными операциями. Часто также предполагается, что в конце плато наблюдается некоторое ухудшение результатов.[208] Даже развитие моторики в онтогенезе включает в себя периоды «временной остановки развития» (т.е. плато) и даже периоды регресса.[209] Однако многие исследователи подчёркивают очень большую вариативность данных и их неоднозначность. В некоторых работах наличие плато в процессе моторного научения вообще отрицается. Д. Холдинг вообще уверяет, что феномен плато чаще обсуждается, чем наблюдается.[210] Плато фиксируют не только в процессе и в конце научения (обычно оговариваясь, что, продолжая тренировку, можно перейти к следующему подъёму и к следующему плато), но иногда и в его начале.[211]

Гештальтисты полагали: в процессе научения субъект начинает иначе понимать ту же самую ситуацию. Когнитивист Д. Норман поясняет это на собственном примере. Он учился принимать сигналы азбуки Морзе и достиг своего потолка – дальнейшие попытки не приводили к улучшению (плато на кривой научения). Сколько он ни пытался ускорить приём, у него не получалось, пока опытный телеграфист не сказал ему: принимай текст не по буквам, а по словам. Это сразу перестроило его деятельность. И сразу резко улучшились результаты.[212] Но и гештальтистский взгляд не решает всех проблем. Конечно, если человек не знает чего-либо, важного для решения задачи, то после получения соответствующей информации он может перестроиться и оказаться более эффективным. Однако научение (в отличие от обучения) как раз обычно не связано с поступлением новой всё разъясняющей информации. Ну, что нового стало известно испытуемому после 75 тысяч нажатий на клавиши в ответ на вспышки лампочек? Ведь сам испытуемый в таких случаях ничего не знает о совершившейся перестройке.

Действительно, можно показать, что научение может происходить у человека даже тогда, когда он не осознаёт, чему именно научается. Р. Хефферлайн с соавторами подкреплял не осознаваемые испытуемыми мышечные сокращения, выявляемые только с помощью электронного усилителя (положительное подкрепление – денежное вознаграждение, отрицательное – неприятная стимуляция). Никто из участников не смог определить, какие из реакций вели к подкрепляющим последствиям, хотя каждый из них выдвигал собственную неправильную гипотезу. Тем не менее, подкрепление усиливало вырабатываемые реакции, а прекращение подкрепления вело к ослаблению этих реакций.[213] С помощью обратной связи испытуемые способны также управлять биологической активностью мозга, вегетативными функциями организма, не всегда осознавая, как им это удаётся.[214] Даже условный сигнал может не осознаваться. Й. Лингарт, например, регистрирует последовательное уменьшение времени уклонения от слабого электрокожного раздражителя при наличии предупреждающего сигнала. Это уменьшение происходило у испытуемых вне контроля сознания, т.е. в тех случаях, когда испытуемые даже не осознавали, что им давался предупреждающий сигнал.[215] Различие между условным сигналом и похожим на него не подкрепляемым сигналом тоже может не осознаваться испытуемым, но при этом условный рефлекс вырабатывается именно на условный сигнал. Так, предъявление испытуемым эмоционально значимого слова сочетается с наклоном стрелки в 35 градусов, а предъявление нейтрального слова – с наклоном в 30 градусов. Хотя испытуемые не способны осознавать различие в наклоне стрелок, на предъявление одной только стрелки с наклоном в 35 градусов картина биоэлектрической активности мозга изменяется так, как она изменяется при предъявлении эмоционально окрашенного слова.[216]

«Теория перестройки» оставляет без ответа изрядное количество вопросов. Действительно, что побуждает вначале избирать неправильную стратегию поведения и что побуждает потом её исправлять? Почему в процессе научения часто фиксируется небольшой плавный подъём, т.е. научение в большей своей части происходит постепенно, а не скачком? Как, собственно, сама перестройка происходит? Почему уже после неё может наступать период временного ухудшения результатов? «Теория перестройки» – скорее, интересный замысел, чем завершённая картина. К. Спенс справедливо пишет: «Сказать, что испытуемый внезапно правильно реагирует потому, что он внезапно по-новому воспринимает ситуацию, не означает ещё дать удовлетворительный ответ теоретику, работающему в области научения».[217]

Когнитивистские модификации этой теории, как им и положено, лишь добавляют новые блоки в описание процесса. Например, в одном блоке обрабатывается получаемая информация (образуется «Знание - Что»). В другом – она преобразовывается в возможные программы действия: «Знание - Что», говорят они, переходит в «Знание - Как» (любопытно, что когнитивисты воспользовались при этом философскими терминами, введенными «логическим бихевиористом» Г. Райлем[218]; в отечественной литературе это различие всегда понималось и обозначалось как различие между «знаниями» и «умениями»). А в третьем – происходит расширение этих программ действий на другие области применения. Однако сами разработчики таких теорий признаются, что при этом не знают ответа на фундаментальные проблемы, в частности, не понимают даже, как и почему научение вообще начинается.[219]

Одной из самых интересных и разработанных «теорий перестройки» является концепция Н.А. Бернштейна. Он представляет себе процесс примерно так. Двигательный акт обслуживается сенсорикой, которая постоянно проверяет, соответствует ли этот акт своей «смысловой сущности», т.е. решаемой двигательной задачи. Каждый акт управляется разными уровнями построения движений. Чем движение более сложно, тем больше уровней задействовано. Сам процесс выработки двигательного навыка, по Бернштейну, – это «полные активности искания всё более и более адекватных во всех отношениях решений осваиваемой двигательной задачи». Но как искания приводят к адекватности? Путём проб, ошибок, прилаживаний, модуляций… Этот ответ связан с главным для Бернштейна – признанием важнейшей роли сенсорики, корректирующей движение.

Позиция Бернштейна совпала с бихевиористами лишь терминологически, сам он не рассматривал пробы и ошибки как полный хаос, а связывал их с представлением субъекта «о потребном будущем». Ведь если пробы бездумны и хаотичны, то никакого научения не получится. Научение возможно, уверяет Бернштейн, только если пробы – это проверка и корректировка созданных гипотез. Смысловая структура целиком вытекает из двигательной задачи и определяет ведущий уровень построения, которому эта задача оказывается «по плечу». Нижележащие уровни обеспечивают фоновую коррекцию, которая «уходит из поля сознания», автоматизируется. Речь идёт именно о перестройке: каждое переключение той или иной компоненты движения из ведущего уровня в фоновый происходит скачкообразно, поскольку слагающие этой компоненты становятся качественно совершенно иными.

Пожалуй, Н.А. Бернштейн первым реально рассматривал чисто моторное научение как когнитивный процесс. У него, напомню, даже «верховный моторный центр» отражает не мышцы и сочленения, а окружающее пространство. Он действительно пытался разрешить возникающие гносеологические проблемы. Но и его концепция – всё же только гениальный замысел, а не само решение. Он, правда, соединил в своей концепции и постепенность в процессе научения за счёт сенсорных коррекций, и качественные скачки в этом процессе. Но основные вопросы, характерные для теорий перестройки, всё равно остались. Особенные трудности у Бернштейна начинаются тогда, когда на арену своих рассуждений он выводит сознание.

Сознание, согласно Бернштейну, определяет ведущий способ обработки информации, обеспечивающий осмысленность решения стоящей перед человеком (не стану говорить: перед животным) задачи. Тем не менее, в процессе упражнения часть движений и сенсорного контроля («сенсорных коррекций») этих движений осуществляется без контроля сознания на фоновом уровне. Именно огромное разнообразие неосознаваемых («фоновых») сенсорных коррекций «обеспечивает двигательному акту устойчивость опорных частей тела, синергическую плавность всем звеньям участвующей кинематической цепи, экономичность по мышечным затратам, пространственную точность, стабильность и т.п.».[220] Как же после ухода сознания функционируют нижележащие уровни? Оказывается, лучше: «всё больше технических фонов находят для себя условия значительно более точного и совершенного выполнения». Зачем же было нужно сознание? Что оно, собственно, делало, если именно фоновые лишенные сознания уровни решают задачу более точно и совершенно, более гибко реагируют на корректирующую сенсорную информацию? Бернштейн ограничивается указанием на то, что мотив к осуществлению действия всегда находится на ведущем, т.е. осознаваемом, уровне. Но этот ответ ещё ничего не объясняет.

Конечно, в процессе научения автоматизируется (т.е. осуществляется без контроля сознания) любая – даже самая сложная – деятельность. Д. Норман в этой связи приводит слова одного профессионального пианиста: «Однажды во время концерта я вдруг забыл, какое место играю, и мне пришлось прислушаться к собственной игре, пока я не понял, где я».[221] Наоборот, деавтоматизация навыка, т.е. взятие автоматизированного действия снова под контроль сознания, может приводить к сбою. Об этом много и хорошо пишет сам Бернштейн, говорят многие другие авторы. Возможно, с этим связаны и отдельные упоминания, что при переходе (после научения) к более медленному темпу работы число ошибок может возрастать. Однако единственное объяснение, которое всему этому даёт Н.А. Бернштейн, смущает: автоматизация, пишет он, позволяет освободить сознание от большой перегрузки, вызванной необходимостью вникать в каждую техническую подробность движения. Но почему сознание перегружается? Делает ли сознание что-нибудь ещё, кроме того, что освобождается от перегрузок, перекладывая ответственность на нижележащие уровни?

На эти вопросы нет никакой идеи ответа, а потому сама концепция немного повисает в воздухе. Не случайно всё, о чём говорит Бернштейн, никак не соотносимо с процессом заучивания. Ведь при заучивании трудно говорить о переходе с одного уровня на другой. Там-то что происходит? Бернштейн ограничивается тем, что противопоставляет выработку двигательного навыка заучиванию и зазубриванию. Но как может навык вырабатываться и не сохраняться в памяти, не заучиваться?

Мы, разумеется, рассмотрели не все варианты существующих теорий научения. Многие из них лежат где-то между кондиционистской-бихевиористской и чисто когнитивистской трактовкой. Все они, возможно, замечательны. Только мало понятно, как применить выявленные законы научения к многократным реакциям на световые вспышки или заучиванию на память длинного стихотворения. Известные «законы научения» часто тривиальны (и загадочны одновременно). Вспомним известный закон эффекта Торндайка: люди, как и животные, стремятся повторять поведение, ведущее к полезному эффекту, и одновременно стремятся избегать поведения, приводящего к «вредным последствиям». Этот закон в силу своей удручающей банальности большинство исследователей признаёт верным, несмотря даже на многочисленные экспериментальные опровержения. Например, в большом числе исследований показано, что частичное подкрепление (т.е. подкрепление в 50% случаев) эффективнее, чем подкрепление в 100% случаев.[222] Это противоречит закону эффекта, поскольку в соответствии с этим законом животные должны чаще повторять подкрепляемое поведение, чем неподкрепляемое.

Вот пример другого закона. Первый из пяти законов научения Р. Боллса гласит: научение состоит в создании ожидания новых связей между событиями в мире. Комментатор трактует этот закон так: не только люди, но даже животные научаются вновь возникающим упорядоченным последовательностям событий, т.е. научаются сочетанию стимулов и их последствий.[223] Речь идёт, если упростить формулировку, об автоматически устанавливаемой «познавательной связи» между смежными событиями. В более старинной терминологии, об этом говорилось как о неизбежности образования ассоциаций по смежности. Но разве подобные законы помогают хоть чуть-чуть понять, каким образом парадоксальное невероятие, трагическая невозможность научения внезапно превращается в реальность?

Иногда вместо слов пытаются написать формулу, что само по себе, может быть, и полезно, но тоже не является объяснением. Вот, например, известная формула Гулликсена[224]:

где U – накопленные ошибки, W – накопленные правильные ответы, H – начальная сила правильного ответа, G – начальная сила неправильного ответа,C – константа, вычитаемая из силы неправильного ответа всякий раз, когда он повторяется и порицается, K – константа, прибавляемая к силе правильного ответа всякий раз, когда он повторяется и одобряется. (Надеюсь, читатель узрел в приведённой формуле вариацию на тему закона эффекта Торндайка?) Но разве эта алгебраическая конструкция хоть что-нибудь объясняет? И хотя она трудно применима (явно не просто оценить, например, начальную силу неправильного ответа), она, мягко скажем, не всегда верна, ибо, по меньшей мере, не отражает плато на кривой научения.

Более того, как хорошо известно, при некоторых не всегда ясных условиях многократное выполнение одних и тех же действий, равно как многократное предъявление одних и тех же сигналов, может приводить к «негативному научению» – к ухудшению деятельности, к снижению реактивности. Для обозначения этого используются такие слова: «привыкание», «утомление», «монотония», «утрата интереса», «временное снижение работоспособности», «потеря формы», «перетренированность», «выгорание» и пр. Ни закон эффекта, ни закон Боллса, ни формула Гулликсена никак этого не описывают.

Ни теории научения, ни теории заучивания не могут быть признаны сколь-нибудь удовлетворительными. Серьёзные исследователи научения почему-то забывают про реальные гносеологические проблемы и рассказывают сказочку о механике связе- или следообразования, делая вид, что она понятна и научно обоснована. А потому и конструируются всякие «упрочения связи», «упрочения следа», «хрупкие уязвимости» и прочие беспредметности. Поразительно, но вся эта развесистая лапша выдаётся бедным студентам за образец естественной науки! Стоит ли удивляться выводам психологов-гуманистов: 99% того, что написано по так называемой теории научения просто неприменимо к развивающемуся человеческому существу. Разве удивительно, что, ознакомившись с этаким образцом, студенты в ужасе стараются убежать в гуманистические или психоаналитические дебри – там хоть, как им кажется, сразу говорят о самых важных вещах и при этом почти не обманывают, поскольку изначально мало претендуют как на логическую строгость, так и на опытную проверяемость.

Подлинные теоретические трудности в исследовании научения вызваны тем, что исследователи так и не смогли разрешить возникающие гносеологические проблемы и, соответственно, ясно прописать логику изучаемого процесса. А потому построенные ими теории так же не приложимы к научению, как и теории заучивания – к заучиванию. Нельзя описать научение и заучивание в отрыве от работы механизма сознания. Но теоретики стараются всячески избегать как самого термина "сознание", так и, тем более, обсуждения роли, выполняемой сознанием в изучаемых ими процессах. Даже в когнитивистских теориях сознание ничего не делает. Впрочем, большинство теоретиков ведет себя так, как будто считает: зачем ломать голову и искать выход из логических парадоксов, если можно сделать вид, что никаких проблем нет. Есть лишь гипотетические таинственно исчезающие, накладывающиеся друг на друга следы и связи, якобы созданные природой исключительно с деструктивной целью – для того, чтобы вообще почти ничего нельзя было запомнить и почти ничему нельзя научиться. Уверен, и думаю со мной согласится большинство непредубежденных читателей, что цена таких абсурдных и никак не доказываемых гипотез мизерна.

4. Творчество

Любая теория должна начинаться с описания головоломок, которые она собирается распутать. Но творческий процесс сам по себе столь головоломен, что даже не понятно, какие головоломки следует распутывать прежде всего. Как, например, ученые ищут новое знание? Ведь, казалось бы, нельзя же искать то, не знаю что. А если именно это и искать, то как узнать, что нашёл именно то, что искал? Сходная проблема возникает и при рассмотрении художественного творчества. М. Цветаева сидит на диване, курит папиросу за папиросой и ищет то единственное слово, которого ей не хватает в данном стихотворении. Потом вдруг понимает: вот оно! Если она знала, какое слово искала, то чтό же она искала? А если не знала, то как догадалась, что нашла именно то, что искала? При этом создатели сами не могут вразумительно объяснить, что происходит с ними в процессе творчества, – они не знают.

Добавлю: ссылка на интуицию в качестве ответа заведомо запрещена, ибо именно ее и требуется объяснить. Творчество, интуиция – загадочные слова, с помощью которых люди любят называть неведомое. Сколько чудес объясняется этими необъяснёнными понятиями! Сколько замечательных идей было высказано философами, учёными, художниками, чтобы придумать объяснение названным так таинственным явлениям. Однако и поныне они остаются тайной. Все обычно признают: творчество тесно связано с эмоциональными переживаниями и спонтанной активностью. А. Эйнштейн прямо сравнивал эмоциональное состояние в момент открытия с религиозным экстазом и влюбленностью. Г. Гейне, Ш. Бодлер, М.А. Врубель и др. в момент экстатического переживания чувствовали, что возникающее эмоциональное состояние столь сильно, что даже парализует их творческую активность. Почему в ходе творческого процесса и особенно по его завершению возникают столь яркие переживания? Какую роль играют эмоции в творческом акте? Откуда появляется спонтанная, т.е. ничем не вызванная, активность? Нет даже идей ответа.

Вот О.А. Кривцун излагает психологию художественного творчества.[225] Вначале он вслед за Платоном утверждает: процесс творчества иррационален, его механизмы непостижимы, его закономерности не подлежат выявлению. В акте творчества творец выходит за пределы себя (ex-stasis, отсюда – экстаз), душа его наполняется божественным безумием и проникает в мир запредельных сущностей. И никакая детерминация не могут объяснить творческое начало в душе художника. Так что же, теории творчества нет и быть не может? Кривцун неожиданно отвечает: может. Во-первых, у художника есть сознательная цель. Он, например, знает, произведение какого жанра он хочет создать, какого объема, в какой срок и т.д. Но гораздо важнее, утверждает он, что одновременно у него есть ничем не детерминированное намерение, "вписанное в природу самого творца"! Вам не понятно, откуда возникает намерение, коли оно ничем не детерминировано? Кривцун уточняет, зачем-то ссылаясь на Х. Хекхаузена: речь идет об интенции, которая всегда присуща художнику, и лишь истолковывается как своего рода намерение. И, чтобы стало понятнее, поясняет: "Уже внутри творческой интенции живет нечто, что позволяет выбирать между разными вариантами художественного претворения, не апеллируя к сознанию, нечто, что запускает творческое действие, направляет, регулирует и доводит его до конца". Но это ещё не всё. Есть, как рассказывает Кривцун, некие "ненаблюдаемые мотивы творчества", которые, в свою очередь, провоцируют действие самой интенции.

Из самых лучших побуждений Кривцун сказанное им зачем-то далее переводит на язык уже хорошо нам знакомой абракадабры: «Механизмы возбуждения и торможения лежат в основе формирования рефлекторных связей, выступающих фактически инструментом профессиональных умений, навыков, приемов творческой деятельности ... Если уровень {возбуждения – В.А.} будет минимальным, то возбуждение не сможет преодолеть инертности среды и разлиться в должной мере по тканям мозга. Такое состояние во время творчества субъективно оценивается как неудовлетворительное ... Процесс завязывания прочных рефлекторных связей пролагает знакомые пути», а это постепенно ведет к тому, что «рефлекторные связи превращаются в задолбленные стереотипы». И т.д., и т.п. А в конце просто очаровательное резюме: «таким образом, разработки в области прикладной (естественнонаучной) психологии помогают детализировать и объяснять ряд наблюдений, накопленных общетеоретической психологией творчества». Эй, господа – любители обвинять естественнонаучную психологию в бессодержательности – учитесь: лучше, чем Кривцун, этого не продемонстрируешь!

Согласимся с Кривцуном: процесс творчества не осознается. Как же в него проникнуть? Конечно, знание концепции Кривцуна в принципе не может привести к тому, что вы будете лучше творить. Но задумаемся: а можно ли вообще создать теорию творчества, позволяющую творить? Ведь если бы таковая появилась, то, наверное, даже весьма посредственные умы знали бы, как надо творить. Но тогда какое же это творчество?

Исследователями творчества проделана большая работа. Выделены фазы творческого процесса, найдены методы, позволяющие диагностировать творческие способности, найдены приемы, эти способности развивающие, и т.д. Однако ни одна из головоломок не была разрешена. В.Н. Дружинин перечислил признаки творческого акта, отмечаемого, как он утверждает, практически всеми исследователями: бессознательность, спонтанность, неконтролируемость волей и разумом, измененность состояния сознания.[226] Но все эти признаки не подлежат ни внятному эмпирическому наблюдению, ни ясному логическому описанию. Разве можно тогда надеяться построить теорию творчества? А.Н. Лук пишет: «На словах сейчас все признают познаваемость мира, но, когда речь заходит о сокровенных тайнах творчества, многие склоняются к позиции Э. Дюбуа-Реймона "Ignorabimus"».[227] Не случайно Р. Солсо констатирует: «За последние двадцать лет не возникло ни одной крупной теории, которая смогла бы объединить рассеянные и иногда конфликтующие исследования творчества. Отсутствие общей теории указывает как на трудность этой темы, так и на недостаточное внимание к ней со стороны широкой научной общественности».[228]

По мнению А.В. Рубанова[229], "наиболее развернутая теория творчества" разработана К. Роджерсом. Вот она в сокращенном пересказе. Главным побудительным мотивом творчества является стремление человека реализовать себя, проявить свои способности. Существуют внутренние и внешние условия творческой деятельности. К первым относятся: открытость опыту (экзистенциональность), внутренний источник оценивания продуктов творческой деятельности, способность к необыкновенным сочетаниям понятий и образов, спонтанной игре-исследованию, из которой вырастает интуитивное решение. Ко вторым Роджерс относит: психологическую безопасность, достигаемую за счет признания безусловной ценности данного индивида не только как творца, но и как человека, понимание и сопереживание ему, оценивание продуктов творчества вне рамок прежней системы ценностных координат, а также психологическую свободу, означающую полную свободу символического выражения.[230]

Люблю подобные теории, но странною любовью. Наконец-то, становится понятно, чем следует заниматься в процессе творчества: надо от всего освободиться, войти в особое игриво-исследовательское состояние, стать спонтанным и довериться собственной интуиции. При этом еще было бы неплохо, чтобы окружающие тебя любили и поддерживали. Прямо скажем, весьма развернутая теория. Только, на мой вкус, намного раньше и гораздо более понятно выразил этот теоретический замысел А.С. Пушкин: И мысли в голове волнуются в отваге (творчество выступает как спонтанная, ничем не мотивированная активность, надо только не бояться и довериться собственной интуиции), и пальцы просятся к перу (узнаете стремление к самореализации?), перо – к бумаге (признание необходимости соблюдения объективных условий творчества, например, в виде наличия пера и бумаги), минута – и стихи свободно потекут (а вот и полная свобода символического выражения). Правда, Пушкин (впрочем, как и Роджерс, во многом всуе помянутый Рубановым) никоим образом не претендовал на создание законченной теории творчества.

Самый цитируемый исследователь творчества среди отечественных психологов Я.А. Пономарев разработал, как считается, «один из наиболее плодотворных подходов к изучению творчества и интуиции»[231]. Пономарев в серии изящных экспериментов обнаружил, что подсказка помогает, только если она дается по ходу решения творческой задачи. И эта же подсказка не оказывает никакого влияния, если она дается перед началом решения. Его испытуемые должны были соединить четыре точки (вершины квадрата) тремя прямыми линиями, не отрывая карандаша от бумаги, таким образом, чтобы карандаш вернулся в исходную точку. Решение этой задачи, как правило, было недоступно для испытуемых Пономарева. Они не могли выйти на плоскости за пределы нарисованных точек. Тогда Пономарев перед тем, как ознакомить испытуемых с основной задачей, стал использовать подсказку. Он обучал испытуемых некоей упрощенной шашечной игре, на доску ставились четыре шашки, и испытуемые, действуя по правилам этой игры, должны были "съесть" шашкой, стоящей в углу, все остальные шашки, а в итоге они вынужденно совершали на доске шашкой точно такое же движение, которое требовалось для решения основной задачи. Затем на ту же самую доску (!!) накладывалась калька, на место ранее стоявших фишек на эту кальку наносились четыре точки и давалась основная задача. Решения всё равно не было. Но подсказка помогала, если вначале давалась основная задача, затем подсказка, а потом снова основная задача. Испытуемые часто даже не осознавали, что решение они нашли благодаря подсказке.[232]

Из этого всего Пономарев вывел такое заключение. Человек начинает решать творческую задачу на словесно-логическом уровне, опираясь на имеющиеся у него знания. На этом уровне вместо действий с реальными объектами осуществляются четко контролируемые сознанием операции со знаками, понятиями, моделями. Но все попытки решения оканчиваются неудачей, все гипотезы, направляющие эти попытки, опровергаются. Однако поисковая активность (одна из форм мотивации, замечает Пономарев) нарастает. И тут приходит черед интуиции. «Фаза интуитивного решения наступает в случае, если на предшествующей фазе обнаруживается неадекватность готовых логических программ, недостаточность произвольно привлекаемых в качестве средств и способов и способов решения всякого рода знаний, умений, навыков, создающих неверный замысел. Когда исчерпаны все произвольно доступные знания, но задача еще не решена, "подсказать" ее решение может только "объективная логика", в простейшем случае сами вещи».[233] Грубо говоря, человек должен спуститься с вершин абстрактных логических рассуждений к конкретике, в самих вещах, в действиях с этими вещами увидеть решение задачи. «Помимо прямого, осознаваемого продукта действия, отвечающего сознательно поставленной цели, в составе результата действия содержится побочный, неосознаваемый продукт, возникающий вопреки сознательному намерению и складывающийся под влиянием тех свойств предметов и явлений, которые включены во взаимодействие, но не существенны с точки зрения цели действия. Побочный продукт не осознается тем, кто его производит, однако при определенных условиях субъективный полюс побочного продукта, т.е. неосознанное отражение его объективного полюса, может регулировать последующие действия человека, создавшего этот продукт, в частности приводить к решению творческой задачи».[234]

Итак, вначале "происходит предельное снижение сознательной целенаправленности действий". На фоне этого снижения и замечается то, на что в период активного целенаправленной деятельности не обращалось бы никакого внимания, – замечается неосознаваемый побочный продукт. Но что именно побуждает его заметить? Как именно он вдруг осознаётся? Пономарёв отвечает весьма загадочно: это случается лишь "при определенных условиях". И продолжает: «Осознание факта решения происходит совершенно неожиданно, оно возникает благодаря тому, что оказывается удовлетворенной потребность, достигшая к этому моменту большого напряжения». Всё это ещё хоть как-нибудь напоминало бы теорию, если бы было понятно, каким образом потребность узнает, что она удовлетворена. В конкретном объекте содержится бесконечное количество различных сторон. Как же выбирается именно та сторона, которая решает проблему? Почему, например, одни люди замечают нужный для решения побочный продукт, в другие – нет? Можно, конечно, придумать ответ: замечают те, у которых потребность достаточно напряжена. Но ведь подобные ответы хороши именно тем, что ровным счётом ничего не объясняют.

Признаюсь в заключение: даже лучшие теории творчества непонятны. Да, и как они могут быть понятными, если спонтанность, творческая активность, свобода выбора не имеют даже намёка на объяснение.

5. Слова, слова, слова…

Здесь я лишь прикоснусь к некоторым загадкам, связанным с существованием и функционированием языка. Однако, чтобы при этом не плутать в терминологических дебрях, не буду тратить время на обсуждение используемых понятий, тем более, что лингвистическая терминология отличается от психологической разве лишь в худшую сторону. Слово "значение", например, понимается совершенно по-разному не только в философии, психологии и логике, но и внутри самой лингвистики. А уж термины "значение" и "смысл" любят различать многие (но далеко не все) лингвисты и большинство психологов. Однако беда в том, что каждый различает их по-своему. Для простоты я буду – только в этом разделе – считать эти слова синонимами.

А начнем мы с Аристотеля. Этот великий мудрец, всегда знавший ответы на все вопросы, написал то, что почему-то до сих пор многими воспринимается чуть ли не как верх разумения в понимании природы языка: «Звуки, издаваемые голосом, являются символами душевных состояний, а написанные слова – символами слов, произнесенных голосом. И подобно тому, как письмена у разных народов не одни и те же, так и произносимые слова не одни и те же, хотя душевные состояния, непосредственными знаками которых являются эти выражения, одинаковы у всех, как одинаковы и предметы, образами которых являются эти состояния».[235] Что ж, это описание выглядит хоть и непонятным, но весьма здравым. Действительно, хвала Аристотелю, его величайшая интуиция позволила ему в одной малюсенькой фразе сделать вид, что не существует, по меньшей мере, трех фундаментальных парадоксов.

Парадокс первый: язык способен передавать значения, хотя значения не могут быть выражены языковыми средствами. То, что Аристотель называет "душевными состояниями" (в переводе Э.Л. Радлова: "представлениями в душе"; буквально с греческого: "претерпеваемым в душе"), никогда не бывает одинаковым у разных людей. Аристотель это, разумеется, знал (хотя бы потому, что читал в подлиннике тексты Гераклита, даже те, которые ныне, к несчастью, исчезли). Следовательно, он должен был понимать, что никакие знаки в принципе не могут вызывать одни и те же состояния. Тогда что же передается с помощью знаков языка? С чего вдруг звуки речи или следы чернил на бумаге вообще могут передавать душевные состояния говорящего или пишущего человека? Сами знаки ни состояниями, ни мыслями или намерениями не обладают. И никаких других способов узнать содержание чужого сознания нет.

Проблему пытаются обойти, заявляя, что с помощью языковых знаков передаются значения.Так вводится важный термин, который, правда, все понимают по-своему и который очень трудно определить. Дело в том, что ни значения, ни смыслы нигде в мире не содержатся. В одном из своих самых известных афоризмов Л. Витгенштейн красиво написал: «Смысл мира должен лежать вне его. В мире всё есть, как оно есть, и всё происходит, как оно происходит. В нём нет никакой ценности, а если бы она там и была, то она не имела бы никакой ценности».[236] Н.Н. Трубников размышляет на эту же тему: жизнь не имеет никакого смысла: ни мудрого, ни глупого, ни абсурдного, ни трагичного, ни какого иного. Такой взгляд, по его мнению, не только более честный, но и более обнадёживающий, чем какой бы то ни было другой. Ибо он предполагает возможность не столько находить смысл, сколько созидать его, творить и сообщать жизни.[237] Только сами люди являются носителями смысла.

За невозможность дать значению хоть какое-нибудь внятное определение этот термин не любят ни бихевиористы, ни их выросшие на позитивистских дрожжах последователи. Впрочем, позиция бихевиористов естественна: они, как это им и положено, избавляются от "ментальных процессов" и сводят осмысленную языковую деятельность к бессмысленной формальной игре. Ведь даже Дж. Дьюи заявлял вполне в духе бихевиористской концепции: «значение не является психической сущностью, а является свойством поведения»[238]. (В.В. Знаков слишком оптимистичен и выдаёт желаемое за действительное, утверждая, будто «психологические исследования строятся на отказе от убеждения, что проблему понимания можно решить, не выходя за рамки систем манипулирования символами».[239]) Логика бихевиористской позиции понятна: мол, что есть значение – неизвестно, а потому его можно лишь конструировать по поведенческим реакциям. Даже у Л. Витгенштейна психическая составляющая у значения практически исчезает. Слово имеет значение лишь в потоке жизни, утверждает он, значение – это употребление. И уже совсем недавно за попытку избавиться от значений как от важного психологического термина Дж. Брунер обрушивается на порожденных им самим когнитивистов: «Сегодня уже просто неуместно отказывать значению в праве претендовать на центральное положение в психологической теории на основании его "туманности" или "неопределенности"».[240]

Туманность, однако, вызвана тем, что значение любого слова, любого знака лежит за пределами самого языка, ибо язык выражает, пользуясь термином А.А. Потебни, «первоначальные доязычные элементы мысли».[241] И, логически говоря, вообще не может быть в полной мере выражено словами. Действительно, допустим, что значения некоторых слов можно определить посредством каких-то других слов. Но как определить значения этих самых других слов? Если с помощью определений пытаться описать все слова, то это значит, что мы всё далее и далее уходим в бесконечность или, что более вероятно, просто вечно двигаемся по кругу. Ни одно определение не может являться полностью исчерпывающим, ибо с необходимостью должно включать никак не определяемые слова. А. Вежбицкая пытается найти выход из этой безнадежной ситуации и создать список таких интуитивно ясных слов, названных ею семантическими примитивами (универсальными человеческими концептами), с помощью которых уже можно определить все остальные слова. 

Семантические примитивы, по мнению Вежбицкой, можно обнаружить эмпирически – они обязательно присутствуют во всех языках мира. Среди наиболее достоверных претендентов на роль этих элементарных смысловых единиц она выбирает такие: я, ты, некто, нечто, этот, думать, хотеть, чувствовать, сказать. Исходно список содержал 13-14 примитивов, затем их стало 37, потом 55. Откуда же возникают эти примитивы? Ответ Вежбицкой прост: они врождены, являясь частью генетического наследства человека. Стандартный и столь хорошо знакомый приём – объяснять неизвестное заведомо непонятным. Фантастическое утверждение о генетической обусловленности фундаментальных человеческих концептов вряд ли стоит подробно обсуждать. Оно настолько же доказуемо, как и утверждение о предопределенности этих концептов величиной гравитационной постоянной, свойствами бензола или числом спутников Юпитера. (Замечу, что такой замечательный исследователь, как С.С. Гусев, используя подобные объяснения, идёт ещё дальше. Допуская правоту гипотезы Дж. Пирса о том, что объём словарей у разных народов одинаков, Гусев поясняет: «Поскольку с анатомо-физиологической стороны все люди достаточно одинаковы, постольку и число словоформ, употребляемых ими, может быть сходным, выражая количество нервных ячеек, задействованных в интеллектуальных действиях».[243] Вот так, гг. анатомы и физиологи, а вы до сих пор об этом не знали и не удосужились найти и подсчитать эти ячейки!).

Сам замысел Вежбицкой – выделить слова, относящиеся к устойчивому общему ядру всех языков мира, и с их помощью попытаться описать весь словарный запас каждого языка – вызывает безусловное уважение. Он весьма трудоёмок, но даже его частичная реализация крайне полезна для составителей словарей. Её «"естественный семантический метаязык" оказался сильным инструментом для описания тонких смысловых оттенков».[244]  Но всё же я попытаюсь показать, почему программа Вежбицкой не может быть в полной мере реализована. Значения существуют и формируются в сознании. Они, как пишет В.Ф. Петренко, «нераздельно связаны с другими образующими человеческого сознания: личностным смыслом, чувственной тканью, эмоциональной окрашенностью»[245]. Все части, образующие человеческое сознание, не исчерпываются никаким словесным описанием и далеко не всегда осознаются самим носителем сознания. И потому никакое словесное описание не способно передать то значение, которое вызывается словом в сознании. Да, что тут доказывать? Ведь словами можно вызвать у человека гипнотическое состояние! Какими семантическими примитивами это следует объяснять?

Осознаваемая часть значения сопровождается неосознаваемыми психическими обертонами, если воспользоваться термином У. Джеймса. Тайна значения в том и заключается, что оно «нигде не находится» – ни в слове, ни в идее, ни в понятии, ни в вещи, о которой мы говорим.[246] Точнее, значения знаков существуют только в воспринимающем их сознании (в изменении душевного состояния, по Аристотелю). Но и там не полностью осознаются. Многие авторы любят цитировать знаменитое: "мысль изреченная есть ложь", что именно и подразумевает: в наших вербальных изречениях всегда присутствует хоть и осознаваемый, но невербализуемый остаток. Ф.И. Тютчев в цитируемом стихотворении прямо пишет о невозможности "сердцу высказать себя". "Понимание – молчаливо, … настоящее – не называемо", – вторит ему А. Вознесенский.

Поэты – подлинные властители слова – всегда понимали, что и за самим словом стоит нечто невыразимое. Вот как об этом прямо сказал М.Ю. Лермонтов: «есть речи, значенье темно иль ничтожно, но им без волненья внимать невозможно». А вот более развернутое описание О.Э. Мандельштама: «Разве вещь хозяин слова? Слово – Психея. Живое слово не обозначает предметы, а свободно выбирает, как бы для жилья, ту или иную предметную значимость, вещность, милое тело. И вокруг вещи слово блуждает свободно, как душа вокруг брошенного, но не забытого тела».[247] Филолог Е.Г. Эткинд выражает эту же мысль менее поэтично, но более точно. Значение слова, уверяет он, складывается из главного и вторичных смыслов, а также от различных семантических оттенков, зависит как от выбранного стиля изложения, так и от возникающих ассоциаций (обязательных и факультативных, отчётливых и зыбких, в форме смутного намёка, эмоционального сигнала или мистического символа, и т.п.). Более того, даже «звуковая материя слова участвует в построении содержания: длина слова и составляющие его звуки, место ударения, соотношение согласных и гласных, открытые или закрытые гласные, плавные или взрывные согласные, звукоподражательные свойства – все эти фонетические элементы оборачиваются смысловыми».[248] Поэтическое и филологическое чутьё подтверждается и в психологических исследованиях: так, например, было показано, что случайно присутствующие внутри слова осмысленные части, никак не связанные по смыслу с самим исходным словом (таковы, например, "мель" в слове "карамель"; "сталь" в слове "ностальгия", "стон" в слове "эстонец" и пр.) обычно испытуемыми не осознаются, но при этом всё же воспринимаются и влияют на их последующее поведение.[249]

Язык, призванный явно выражать (эксплицировать) наши мысли, всегда опирается на нечто имплицитное, явно не выражаемое. Это тем более так, когда речь идёт не об отдельных словах, а о тексте в целом. Любая фраза понимается только при допущении многочисленных молчаливых допущений или, в лингвистической терминологии, пресуппозиций.[250] Как, например, можно понять фразу, наугад извлеченную мной из "Азбуки для родителей": «К плачу ребенка надо относиться как к шуму дождя»? Мало знать, что существуют дети, которые плачут, и что существует дождь, который издает шум. Надо ещё понимать, что человек не может повлиять на шум дождя, а потому и не должен пытаться этого делать. В общем, читатель придает этой фразе смысл только при весьма многочисленных допущениях – их даже невозможно перечислить. Среди них, наугад, такие: предполагается, что автор к кому-то обращается, а не просто рассуждает сам с собой; автор по каким-то причинам считает себя имеющим право давать советы родителям или иным людям, воспитывающим детей. По-видимому, читатель должен также думать: автор текста в этом предложении говорит о детях, которые часто плачут без всякого понятного повода; автор не предполагает, что читатели могут быть глухими и потому не понимать, что такое шум дождя; это высказывание в книге сделано на русском языке и что читатель с этим языком знаком. Предполагается также, что в прочитанном тексте нет опечаток (на самом деле автор мог сказать совсем иное: к плащу или к палачу ребенка, к плачу жеребенка и т.д.); что автор также полагает, что не все родители знают указанное им требование по отношению к плачу ребенка (в противном случае, зачем бы он об этом писал?). Читатель, к тому же, должен быть уверен, что в том мире, который описывает автор, существуют и другие правила, кроме им указанного, например, что 2+2=4 и что дети младше своих родителей; что он правильно прочёл фразу, а не явился жертвой собственной галлюцинации; что речь идёт о реальном правиле поведения с детьми на Земле, а не о вымышленной автором фантастической истории, происходящей где-то на летающей тарелке. Читатель, скорее всего, должен также предполагать, что эта фраза правильно выражает мысль конкретного автора, а не является, например, шифрованным сообщением или случайной комбинацией слов на компьютере, и т.п. Добавлю (вслед за Дж. Лакоффом[251]): поскольку все пресуппозиции сами является предложениями, то у каждой пресуппозиции есть свои пресуппозиции. И т.д.

Не удивительно, что, хотя мы и понимаем высказывания, сделанные на языке, но, тем не менее, не понимаем, как мы их понимаем. Снова исходный парадокс: с помощью языка можно выразить то, что с его помощью не может быть выражено. Так, мы пользуемся языком, но далеко не в полной мере осознаём его структуру, без знания которой мы, тем не менее, вообще не можем пользоваться языком. Дети, овладевая языком, научаются строить грамматически корректные предложения, еще не зная саму грамматику. (Позднее, в школе, они с большим трудом будут изучать грамматические правила, которыми сами до этого могли пользоваться безошибочно). Таким образом, носитель языка обладает умением отличать правильно построенные предложения от неправильных, даже не зная, как он умеет это делает.

Приведу пример, а читатель заодно сможет проверить свою языковую интуицию. Какого рода парное существительное "печка-нагреватель"? Носитель русского языка, как правило, поставит к нему глагол женского рода ("печка-нагреватель остыла"), определив, тем самым, род этого парного слова по первому элементу. Но точно так же он поставит глагол в женском роде к существительному "путь-дорога" («путь-дорога пролегла»), выделив, наоборот, второй элемент слова. А М. Булгаков может даже позволить себе в "Мастере и Маргарите" совсем уж потрясающую конструкцию, которую, тем не менее, тоже приемлет интуиция носителя языка: «Черная птица-шофёр на лету отвинтил правое колесо».[252] Как мы способны узнать правильность этих предложений, не имея правил определения рода парных существительных? Как вообще человек способен пользоваться грамматическими правилами, не зная оных?

Ответ самого популярного современного лингвиста Н. Хомского (так принято писать его фамилию по-русски, хотя на самом деле – Chomsky, т.е. Чомский) уже можно предугадать: люди способны пользоваться грамматическими структурами, потому что эти структуры врождены. Как мы только что видели, к подобному объяснительному приёму прибегает даже такой непримиримый оппонент Чомского, как А. Вежбицкая. Чомский преуспел в построении формальной грамматической теории и в поисках универсальной грамматики, которую он для простоты и трактует как врожденную. Индекс цитируемости Чомского выше всех ныне живущих ученых, он входит в мировую десятку, где идет сразу вслед за Марксом, Лениным, Шекспиром, Аристотелем, Платоном и Фрейдом.[253] Но его отсылка к врожденной грамматике, конечно же, не выдерживает серьезной критики. Она сродни рассмотренным выше попыткам описать в физиологических терминах и процессы заучивания, и научение, и творчество. Смею надеяться, читатель уже убедился, к какому логическому мраку это обычно приводит. Однако, пожалуй, даже опаснее (чтобы не сказать: смешнее) считать возникновение грамматических структур или универсальных концептов – без всяких на то генетических оснований – следствием случайных генных мутаций.

Я уверен, что проблема не в генетике, а в природе сознания. Да, действительно, человек осознанно оперирует языком, не осознавая, как он это делает. Но с подобным парадоксом мы уже сталкивались. Сознание не умеет осознавать процесс создания осознаваемого. А, значит, нет ничего удивительного, что оно не умеет осознавать и процесс вербализации собственных мыслей, в том числе, и процесс построения значений и грамматических конструкций. И до тех пор, пока не будут описаны механизмы сознания, процесс порождения и восприятия языковых высказываний просто не может быть понят.

Парадокс второй: для описания окружающих предметов язык использует понятия, но сами эти понятия отражают то, чего в окружающем мире не существует. Утверждение Аристотеля, что душевные состояния определяются образами предметов, только всё запутывает.

Поясню, в чём ошибка античного философа. В древнеегипетском языке имелось несколько знаков, изображающих человека в разных положениях и выполняющего различные действия. Так, "человек, принимающий пищу", изображался одним иероглифом. Но при этом не было иероглифов для обозначения человека, принимающего пищу разного рода, равно как не было создано и отдельных иероглифов для изображения человека, откусывающего, жующего или глотающего пищу. Как замечает С. Гордон, «если изображать каждый конкретный предмет или действие, то это будет уже не письменность, а изобразительное искусство».[254] Люди всегда имеют дело с конкретной едой, а не с пищей вообще. В общем «язык представляет нам не сами предметы, а всегда лишь понятия о них, самодеятельно образованные духом в процессе языкотворчества», – писал один из основателей языкознания В. фон Гумбольдт.[255] Более современные авторы поясняют: «Если мы будем строго называть каждую вещь своим индивидуальным именем, то количество слов окажется неограниченным, и, следовательно, язык будет практически непригоден к использованию».[256] Наконец, любой конкретный объект, в свою очередь, может быть соотнесен с множеством понятий: В.А. Моцарт – это человек, композитор, гений, праздный повеса, великий труженик, вундеркинд, обладатель феноменальной музыкальной памяти, автор "Волшебной флейты", заимствовавший мелодию увертюры у М. Клементи, уроженец Зальцбурга, игрок в карты, муж Констанции, сын Леопольда, масон, пианист-виртуоз, герой многих художественных произведений, жертва зависти, и т.д., и т.п.

Упомянутые Аристотелем душевные состояния, вызванные словами, никак не могут являться образами конкретных предметов. И уж никак не могут в сознании возникать образы этих понятий. Попробуйте представить себе кошку как понятие, т.е.кошку вообще. Только не удивляйтесь, что не получается. Нельзя же, по-видимому, представить себе то, не знаю что. Речь ведь идет не о каких-то конкретных Мурзике, Диане или Барсике, не о кошке соседа, с которыми вы когда-либо могли столкнуться в опыте, а о кошке вообще, с которой вы никогда не встречались и которой, очевидно, в реальности не существует. По-видимому, нет и не может быть хороших описаний того, что такое кошка. Мы признаем некое существо кошкой, даже если у нее будут отсутствовать вроде бы необходимо присущие кошке общие признаки. Она может быть трехпалой, бесхвостой, лишенной шерсти и пр., но при этом всё равно останется для нас кошкой. Дети, не достигшие и двухлетнего возраста, реагируют на схематичный рисунок контура кошки, выполненный одними прямыми линиями, как на рисунок именно кошки. Как им это удаётся?

Ещё менее внятна природа возникновения абстрактных понятий. Известно, например, что никогда в опыте не бывает двух равных вещей (как мы помним, даже в одну и ту же реку нельзя войти дважды), но, тем не менее, у нас есть понятие равенства. Как возникают подобные понятия, если они вообще никак не даны нам в опыте? Мы каким-то образом можем всерьез рассуждать о различии между потенциальной и актуальной бесконечностями, хотя ни с одной из этих замечательных бесконечностей никогда реально в нашей жизни не сталкивались и не столкнёмся. Уже Платон хорошо понимал, что понятия не могут являться и, разумеется, не являются отражениями никаких конкретных предметов. Но его ученик Аристотель (случайно, конечно!) об этом забыл.

Понятия – результат работы сознания, мы можем даже связывать знаки в новые сочетания, создавая совершенно новые понятия, которых ранее не было. Так, на китайском языке слово "печаль" возникает из соединения иероглифов "осень" и "сердце", в немецком языке появляются бутерброды, а в русском – слова типа "пылесос" или "мореход". Именно таким приёмом создают новые слова дети. Даже обезьяны, обученные всего лишь сотне знаков языка глухонемых, способны образовывать новые понятия. Например, шимпанзе Уошо, воспитывавшаяся Р. и Б. Гарднерами, самостоятельно называла холодильник как "открыть еда питьё", а туалет – "грязный хороший", хотя обучавшие ее люди предлагали другие комбинации знаков: холодный шкаф и горшок стул.[257] Кстати, если Уошо действительно умела оперировать значениями (как это подтвердить или опровергнуть?), то следует ли из этого, что у обезьян тоже есть свои врожденные семантические примитивы?

Язык является средством выражения мыслей и намерений отдельного человека, которые в отсутствии языка остались бы только его личным достоянием. Но – поразительно! –  поскольку язык содержит нечто невыразимое и способен к образованию новых понятий, то он делает возможными мысли, которые без него не могли бы возникнуть. Б. Рассел поясняет это примером: «Я могу в известном смысле знать, что у меня пять пальцев на руке и без знания слова "пять", но если я не усвоил языка арифметики, я не могу знать, что население Лондона приближается к восьми миллионам, как не могу иметь вообще никакой мысли, точно соответствующей тому, что утверждается в предложении: "отношение длины окружности круга к его диаметру равно приблизительно 3,14159"».[258] И дело, разумеется, не только в математических терминах. Разве смог бы, например, Ст. Ежи Лец создавать свои "непричёсанные мысли", не пользуясь языком? Думаю, никогда бы у него не возникла идея, словесно оформленная в виде призыва: "Не чавкай глазами!". Иначе говоря, с помощью языка, т.е. всего лишь инструмента для выражения “доязычных” мыслей, в наших мыслях может появиться то, чего в них не было. Именно это позволяет нам каким-то неведомым образом понимать метафоры и парадоксы, в которых сами слова используются в ином, ранее никогда не приходившем нам в голову смысле.

Формирование понятий происходит в результате работы механизмов сознания, однако сами понятия и образуются, и трансформируются совершенно неосознанно. Поэтому с развитием культуры многие понятия изменяются, хотя то, что описывается этими понятиями, казалось бы, остается неизменным. Современный человек, например, совершенно иначе, чем в средневековье, понимает такие универсальные для каждой культуры понятия, как время, пространство, изменение, причина, число и т.д.[259] Поскольку изменения происходят медленно, то люди обычно даже не замечают, что понятия, которыми они привыкли пользоваться, давно трансформировались в нечто совсем иное.

Парадокс третий: язык может передавать значения только в результате предварительной договоренности, но сама эта договоренность возможна только с помощью языка. Аристотель, как мы помним, утверждал, что разные знаки (например, слова или письмена на разных языках) могут вызывать одни и те же душевные состояния, т.е. передавать одно и то же значение. В этом Аристотель, безусловно, прав: связь знак – значение, как правило, совершенно произвольна. Действительно, любое слово может выражать всё, что угодно. Как любят вслед за Ф. де Соссюром говорить лингвисты, появление того или иного конкретного слова в языке никак не мотивировано.

Но как же тогда одни и те же слова и письмена, коли они лишь условно связаны со значением, могут каждый раз вызывать одни и те же душевные состояния? Как изначально произвольно установленная связь оказывается устойчивой? Аристотель разъясняет: «имена имеют значения в силу соглашения».[260] Значит, слова вызывают данные состояния не непосредственно, как, правда, заявлялось им во фразе, с которой начинался этот раздел, а через предварительную договоренность между людьми о связи слов и душевных состояний. Современные лингвисты повторяют идею античного титана и говорят о конвенционализации – негласном коллективном соглашении выражать свои мысли определенным образом.[261] Как же, однако, такая конвенция могла состояться? Ведь сама возможность соглашения между разными людьми обеспечивается тем, что они обмениваются какими-то словами (знаками), а, значит, никакая договоренность никогда бы не могла состояться без заранее согласованного значения слов (знаков). Так и возникает логический круг!

Своеобразный вариант решения предлагает У. Матурана. Прежде всего, он точно (хотя и стилистически тяжеловато) ставит проблему: «Если бы биологическая функция языка состояла в передаче информации, то для того, чтобы он мог возникнуть в процессе эволюции, необходимо было бы предварительное существование функции денотации, из которой и могла бы развиться символическая система передачи информации. Но именно функцию денотации и требуется объяснить в первую очередь с точки зрения ее происхождения в процессе эволюции». Иначе говоря, для того, чтобы язык сообщал о чём-либо, надо заранее знать, что он способен о чём-либо сообщать; но последнее невозможно, если нет языка, на котором можно было бы об этом сообщить. Поэтому, полагает Матурана, «никакой передачи мысли между говорящим и слушателем не происходит». Что же происходит? Признаюсь, однозначно понять Матурану трудно – пишет он на своём собственном ˝птичьем˝ языке, еще труднее быть уверенным, что понял его правильно, но уж почти совсем невозможно его кратко пересказать. Чтобы быть максимально точным, буду предельно близок к тексту, а комментарии позволю себе только курсивом в скобках. И заранее прошу прощения у читателя за неизбежные при этом длинноты. Мне важно показать, какое громадьё рассуждений требуется, чтобы вырваться из обсуждаемого круга.

Итак, согласно Матуране, все живые системы (по-видимому, это и отдельные существа и группы существ, и отдельный вид, и всё живое) вступают во множество взаимодействий. Они растут, выделяют энергию, размножаются. «Всё это организовано в виде замкнутого каузального процесса, допускающего эволюционные изменения в способе поддержания кругообразности, но не допускающего утраты самой кругообразности». Пояснение самого Матураны: репликация молекул приводит к созданию полимеров, полимеры нужны для метаболизма, метаболизм же нужен для синтеза полимеров, который происходит благодаря процедурам репликации, – вот это всё и есть круговая организация, которая образует гомеостатическую систему. (Пример понятен, но остается совершенно загадочным, что такое гомеостатический процесс, допускающий эволюционные изменения). «Неявным следствием круговой организации оказывается предсказание, что взаимодействие, которое происходило однажды, произойдёт вновь». Если предсказание оправдывается, то система сохраняет свою целостность – с точки зрения наблюдателя, утверждает Матурана, это значит, что она идентична самой себе. (Ключевой и весьма тёмный момент: в каком смысле взаимодействие повторяется, если, согласно Матуране, постоянно возрастает сложность этого взаимодействия? Вообще ни одно взаимодействие никогда вновь не может быть тем же самым. Так возникает проблема признания одного взаимодействия тождественным другому, т.е проблема отождествления нетождественного – проблема сама по себе не менее загадочная, чем проблема возникновения языка. Наконец, какое именно взаимодействие повторяется? Любое? Это абсурдно!).

«Один организм может вносить модификации в поведение другого организма двумя основными способами». Первый – когда последующее поведение одного из них строго зависит от предыдущего поведения другого, например, «при ухаживании или в поединке». Матурана справедливо полагает, что этот способ к образованию социальной коммуникации не ведёт. Второй связан с тем, что организм каким-то образом особо реагирует на организмы своего вида (как и почему – неизвестно, но тут Матурана в потоке своих весьма абстрактных построений делает хотя и туманную, но единственную эмпирическую ссылку на приматов и дельфинов, у которых такое выделение, по его мнению, наблюдается). Поэтому, когда один организм что-то делает, то он автоматически привлекает внимание другого и, тем самым, ориентирует «поведение другого организма на какую-то часть его области взаимодействий, отличную от части, в которую входит данное взаимодействие». Ориентирующее действие одного организма – это действие, не требующее реакции другого организма, однако всё же побуждает ориентируемый организм как-то это действие интерпретировать (зачем и как?).

Анатомическая эволюция, в свою очередь, способствует развитию артикуляционного аппарата. Люди начинают пользоваться звуками в своём ориентирующем поведении. Важно, что интерпретация всех ориентирующих действий, в том числе, издаваемых звуков, происходит совершенно произвольно, без каких-либо реальных оснований (т.е. заведомо ошибочно!). Говорящий всегда совершает ошибку, ибо «молчаливо полагает, будто его слушатель тождественен ему, а значит и когнитивная область последнего тождественна его собственной когнитивной области». (Не понимаю: говорящий никогда не считает слушателя самим собой, о какой же тождественности идёт речь? Если же речь идет только о сходстве, то рассуждение Матураны теряет оригинальность, ибо не даёт критериев сходства и возвращает нас к конструкциям Аристотеля). В терминах Матураны, ориентируемый организм совершает выбор в своей когнитивной области, «не обращая внимания на когнитивную область ориентирующего». Это и есть «основа для любого языкового поведения». Ну, а далее уже всё просто. То, что однажды произошло, будет повторяться из-за стремления сохранить круговую организацию. Поэтому взаимосвязь ориентирующих действий и реакций на них сохраняется. Возникает своеобразная "ко-операция" между организмами. Так, мол, и возникает ложное впечатление, что в процессе ориентирующего поведения передается информация из когнитивной области одного в когнитивную область другого.[262]

Уф! Тяжко излагать столь вязкий и абстрактный текст. Попробую ещё раз объяснить, как я понял, о чём идёт речь. Допустим, два организма одного вида нечто делают. Если эти действия физически или биологически зависимы друг от друга (например, распушил хвост в брачный период – привлёк самку или толкнул – упал), то речь не идёт о социальном взаимодействии (упавший падает как физическое тело, а не как представитель социума). Если они делают нечто, не зависимое друг от друга (например, один прыгает, а второй – сосет лапу), то каждый из  них в силу принадлежности к одному виду обращает внимание на действия другого. И принимает эти действия другого за адресованное себе сообщение, хотя на самом деле каждый делал то, что делал, и никакого сообщения не передавал. В дальнейшем, когда один начнёт прыгать, то второй в силу неизбежности круговой организации начинает повторять свои действия (сосать лапу). Таким образом, устанавливается устойчивая связь: прыжок – сосание лапы. При этом организм сам для себя придумывает основания, приведшие к образованию связи. И, хотя у каждого эти основания свои, он приписывает в силу понимаемой принадлежности к одному виду эти же основания и своему партнеру. Чем выше организм находится на эволюционной лестнице, тем больше у него анатомических приобретений, позволяющих реализовывать всё более сложные программы поведения, не вызванные физической или биологической необходимостью, тем больше каждый организм производит независимых действий и тем чаще устанавливаются устойчивые связи.

Мне кажется, что Матурана близок к решению обсуждаемых парадоксов, но его исходные посылки (типа постулата кругообразности) темны и противоречивы. Это не удивительно, ведь для Матураны организм – всего лишь автомат и, разумеется, автомат, не обладающий сознанием. А потому приходится придумывать ни откуда не вытекающие весьма сомнительные допущения, например, о кругообразности взаимодействия. Выступая как наблюдатель собственного поведения, этот автомат способен даже, как утверждает Матурана, строить сугубо индуктивные выводы о своём поведении. Но, как известно, этот тезис эмпиризма опасен. На одной индукции никакой теории не построить, в том числе теории собственного поведения.

Гораздо лучше логически оправданный и крайне оригинальный выход из обсуждаемого круга предлагает Б.Ф. Поршнев. Правда, для реализации своей идеи ему, в свою очередь, требуется огромное число достаточно произвольных допущений, включая, например, существование телепатии.[263] Не буду излагать саму концепцию подробно, тем паче, что ранее она уже упоминалась. Причиной возникновения речевого общения в филогенезе, по Поршневу, стала необходимость для неоантропов каким-нибудь способом защитить себя от суггестивного воздействия людоедов-архантропов. Вот, например, некий архантроп хочет с помощью суггестии подчинить неоантропов, а те в упреждение совершают некое не предопределенное ситуацией действие (Поршнев называл такие действия неадекватными, фактически именно их Матурана называет ориентирующими). Но если у Матураны ни сами эти действия, ни их воздействие на других не получили ясного биологического обоснования (мол, у одного усложняется поведение просто потому, что оно необходимо усложняется, а другой, мол, реагирует, потому что необходимо реагирует), то Поршнев находит им оправдание. Неоантропы осуществляют такие неадекватные действия, которые вызывают непроизвольную имитацию (например, зевание). Зевание ослабляет суггестивное воздействие, чего неоантропы совместными усилиями и добиваются. Практика осуществления контрсуггестии такого рода постепенно образует навык взаимозависимых действий, лишенных в силу своей неадекватности, какого-либо иного содержания, кроме взаимозависимости. Эти действия и являются началом становления речи. Блестящая идея, но несколько смущает ее детективный уклон и отсутствие каких-либо прямых оснований для такого описания взаимоотношения архантропов с неоантропами.

Пожалуй, ещё более простой и существенно менее притязательный ответ дает А.Л. Блинов: для возникновения речи достаточно, чтобы участники общения упорно притворялись, будто бы у знаков есть смысл. «Коллективная и согласованная ошибочная вера всех участников общения в интенциональность (и/или осмысленность) физических медиаторов общения с успехом заменяет само отсутствующее свойство интенциональности (осмысленности)».[264] Мне нравится такой взгляд. Вообще показательно, что все попытки дать логичное объяснение возникновению языка ведут к признанию принципиальной ошибочности, неадекватности возникающих связей. Конечно, и идея Блинова выглядит не менее странной и сомнительной, чем замысел Матураны. Действительно, с чего вдруг люди стали играть в столь странные игры и упорно притворяться перед собой и друг другом? Неужели, как полагает Б.Ф. Поршнев, исключительно для того, чтобы запутать архантропов?

Для менее экзотического объяснения всё-таки вначале следует понять роль сознания в функционировании языка и роль языка в функционировании сознания. Но об этой-то роли как раз старательно забывают и лингвисты, и даже психологи. Сам Н. Чомский объясняет это так: «Язык – продукт человеческого сознания, создаваемый заново в каждом индивиде посредством операций, которые лежат далеко за пределами сознания».[265] А отсюда вытекает понятное следствие: поскольку основные события в языке происходят за пределами сознания, то незачем уделять сознанию много внимания. Ну, действительно, если словоформы зависят от количества нервных ячеек, концепты – от генетических программ, а абстрактные принципы управления функционированием языка определяются, по мнению Чомского, "биологической необходимостью", то лингвисты просто обязаны были потихоньку исключить сознание из рассмотрения. Психологи, к сожалению, не разъяснили им, что содержание сознания всегда порождается в результате неосознаваемых операций.

Итак, человек пользуется языком, не будучи способным объяснить это своё умение. С помощью слов каким-то образом передаются значения, хотя это в принципе невозможно. В понятиях отражается окружающий мир, однако то, что содержится в понятиях, реально не существует. Может быть, сказанного достаточно для того, чтобы не прекращать раздумий о природе языка и речи?

Не буду обсуждать другие, не менее головоломные проблемы психологии (например, о природе порогов чувствительности, эмоций, воли, индивидуальных различий, социально зависимого поведения и пр.). Я полагаю, сказанного достаточно, чтобы стала видна глубина пропасти, в которой вынужденно находится психология. Я уверен: многие проблемы порождены тем, что психологи-теоретики либо просто отмахиваются от такого базового психологического явления, как сознание, либо, в лучшем случае, упоминают о его существовании, не приписывая ему ни ясной сущности, ни ясной функции. Психологи не знают, ни что такое сознание, ни что оно делает, а потому не слишком умело пользуются этим термином.

Впрочем, о психологической терминологии стоить поговорить отдельно.

Сюрреалистическое остроумие терминологии

О, вы, любители чудес, внемлите произнесенному вами слову, и удивление ваше будет нечрезмерно.

А.Н. Радищев

Мудрый Л. Витгенштейн сказал: у психологии имеется экспериментальный метод и путаница в понятиях.[266] Раз вечные проблемы психологии остаются нерешенными, то не удивительно, что и основные психологические термины не могут иметь хоть сколь-нибудь удовлетворительных определений. Привычной стала ситуация, когда сосуществуют сотни противоречащих друг другу определений одного и того же понятия. Как ни странно, отсутствие хорошего терминологического аппарата зачастую объявляется вполне нормальным ввиду исключительной сложности объекта изучения. Например, как иронизирует В.И. Искрин, некоторые психологи в принципе отказываются определять, что такое личность, поскольку, мол, личность многогранна.[267]

Ключевое слово психологии – сознание. Однако в одних определениях (чаще в философии) оно как нечто идеальное противостоит материальному, в других (прежде всего, в психологии) – как нечто осознаваемое противостоит неосознаваемому (которое, заметим, само по себе тоже идеально), в третьих (например, в социологии) – как нечто рациональное выступает антонимом стихийному[268] (хотя и стихийное поведение может быть осознанным). К тому же, как нечто вербализуемое сознание часто противопоставляется невербальному (но при этом одновременно признаётся, что осознаваться может и нечто невербализуемое). В другой группе определений (особенно в физиологии) сознание характеризует одно определенное состояние – уровень бодрствования, иногда – разные состояния, называемые «особыми состояниями сознания». В следующей группе сознание выступает или как нечто качественное (и тогда говорится о «луче сознания»), или как нечто количественное (и тогда говорится об «объеме сознания»). Одни авторы пишут о сознании как о чем-то едином, другие – о множестве разных сознаний (один из самых ярких представителей этой точки зрения – В.Л. Райков[269]). Ряд исследователей склонны рассматривать сознание как некий механизм в процессах переработки или оценки информации, но многие относят к сознанию только полученное в итоге содержание информации (тогда говорят о сознании  как об осведомленности или о насыщенности сознания смыслами). И т.д., и т.п. А поскольку все эти определения противоречат друг другу, то не может существовать ни одного явления, соответствующего всем встречающимся определениям сознания.

Если ученые не знают, о чём они говорят, когда говорят о сознании, то, может быть, об этом знают остальные люди, использующие это слово в обычной жизни? Эта странная идея вдохновила не одно поколение теоретиков проводить этимологический анализ психологических терминов. И не важно, что естественный язык заведомо отражает не научную, а ˝наивную картину мира˝.[270] Из книги в книгу нам сообщается, что со-знание – это совместное знание. Сила этого аргумента примерно такая же, как этимологическое доказательство того, что спи-на – это то, на чём спят, или что со-мнение – это совместное мнение, а со-бак-а – это совместный бак женского рода. Вывод же из всего этого, если, конечно, не видеть в аргументации просто поэтическую игру слов, крайне загадочен. Следует ли это понимать так: всё, что я осознаю, есть совместное знание? Вряд ли. Может быть, речь идет о том, что сознание возникает только тогда, когда люди начинают каким-то образом обмениваться знанием? В последнем случае возможно несколько вариантов интерпретации. Или самый первый обмен знаниями служит основанием для возникновения сознания – но это значит, что сам обмен знаниями начинается бессознательно. А если он может происходить без сознания, то зачем же тогда нужно сознание? Или же наличие сознания – необходимое условие обмена знаниями, но тогда надо предварительно определить, что же сознание всё-таки такое? 

Разумеется, не лучше определены и все остальные основные термины. Ключевые понятия "психика" и "сознание" разведены очень плохо. Как отмечает Г.В. Акопов, «явное или неявное отождествление сознания и психики устойчиво воспроизводится на протяжении всей истории отечественной психологии».[271] Обычное утверждение, что у животных нет сознания, но есть психика, ничем ни логически, ни экспериментально не обосновано. Дж. Сёрл, например, не без основания полагает, что «если только мы не ослеплены плохой философией или некоторыми формами академической психологии, то на самом деле у нас нет никаких сомнений, что собаки, кошки, обезьяны и маленькие дети сознательны и что их сознание столь же субъективно, как и наше».[272] Поэтому с равным успехом можно предположить, что у животных сознание-то как раз есть, но у них, напротив, плохо с психикой.

Такое «перевёрнутое» предположение ничем не хуже об­щепринятого. Его можно даже некоторым образом эмпирически подтвердить. Например, обычно считается, что животные видят сны. Существуют описания того, как охотничьи собаки во сне «охотятся»: лают, двигают или стучат ногами и т.д. Так, Г. Эрхард утверждал, что его собака «охотится» всегда после того, как её водили в лес, а если она не была в лесу, то ее можно побудить охотиться во сне запахом сосновых игл.[273] И кошки, по-видимому, тоже видят  сновидения.  Во всяком случае, если у них на стадии быстрого сна снять систему торможения мотонейронов, то они начинают двигаться и совершать поисковые движения.[274] Очевидно, что нужна какая-то внутренняя сцена для просмотра этих сновидений. Можно ли назвать эту внутреннюю сцену сознанием и утверждать, что животные обладают субъективным переживанием? Или ограничиться представлением, что во время сна сознание не функционирует?

Впрочем, эмпирические подтверждения наличия сознания без четких критериев и ясных определений ничего не доказывают – в частности, сделанное высказывание об осознании сновидений не будет всерьёз принято ни физиологами, связывающими сознание с уровнем бодрствования, ни аналитическими философами, которые скажут о лингвистически неправильном использовании словосочетания «видеть сны». Кстати, мыслят ли животные? Если мыслят, то осознают ли они результат своих мыслительных операций? Может быть, у них только некое допонятийное мышление (ещё один загадочный термин)? Но как же тогда шимпанзе или горилла, обученные языку глухонемых, умудряются создавать новые понятия (о чём ранее уже говорилось)? При неопределенности используемых терминов на эти вопросы нельзя дать вразумительных ответов.

Как выйти из столь неудобного положения с терминологией? Как изучать то, что даже не имеет ясного определения? Подобные проблемы часто возникают в науке. Когда люди стали изучать различные вещества, то сами эти вещества были для них так же таинственны, как для первых психологов оказались таинственны явления сознания. Хотя каждый человек всегда имел дело с какими-нибудь веществами, никто не знал, ни что такое вещество, ни откуда оно появилось. Первые специалисты в этой области назывались алхимиками, и они в исходе были скорее мистиками, чем учёными. Их труд, однако, не пропал даром – появилась наука химия. Химики стали раскладывать вещества на элементы и, в конце концов, нашли в этих элементах порядок – Периодическую систему.

Аналогично решили поступить и психологи. Они не знали, что такое сознание, но решили разложить его на отдельные процессы и пытаться найти в этих процессах какие-либо закономерности. Психологи начинают классифицировать неведомое, надеясь, что, стоит, например, расчленить загадочную психику на более мелкие и более понятные психические процессы и загадочность психического станет меньше. Так нам и рассказывается во всех учебниках: все психические процессы делятся на ... Студентам ставят ужасные оценки, если они путаются в определениях и не могут различать между собой ощущение и восприятие, память и представление, мышление и воображение. Пусть деление на психические процессы условно, пусть оно не имеет теоретического обоснования, однако оно помогает в описании экспериментов и разработке объяснительных схем. Так же, как первым химикам помогало описывать их опыты указание на такие наблюдаемые процессы, как смешивание, горение, выпадение осадка и пр. Теоретические процессы, описывающие непосредственно не наблюдаемые явления (как, например, окисление), стали известны химикам гораздо позже. (Правда, они при этом не создавали лабораторий выпадения в осадок, в отличие от психологов, легко порождавших лаборатории психологии восприятия или мышления).

С появлением компьютеров познавательные процессы уже стали описывать по аналогии с процессами, протекающими в компьютере. Эта аналогия вначале только укрепила традиционное деление психических процессов. Стали говорить о приёме информации (то, что традиционно обычно называлось восприятием), переработке информации (что, по аналогии, связывалось с мышлением) и хранении информации (память). Разумеется, и такое деление не является чётким. Когнитивисты, в конце концов, заговорили вообще только об одном процессе – процессе переработки информации, включающем в себя всё то, что обычно называют и вниманием, и восприятием, и памятью.[275]

Классификация психических процессов теоретически никак не обоснована и являетсятипичным примером эмпирической классификации. Представляется ли она хотя бы самим же психологам естественной, т.е. выделяющей принципиально различающиеся между собой процессы? Вряд ли. Все признают, что процессы тесно взаимосвязаны и в чистом виде не существуют. Нельзя что-либо воспринять и осознавать при этом, что именно воспринято, без памяти. Но и нельзя ничего запомнить, если то, что подлежит запоминанию, не было воспринято. Внимание и мышление также невозможны друг без друга. Даже изучение того, что человек ощущает, предполагает, что испытуемый понимает, о чём его просит экспериментатор, умеет принимать решение о своих переживаниях, обладает речью, дабы сообщить об этом экспериментатору и т.п. К существующей классификации как описывающей реально существующие разные процессы с подозрением относятся почти все, даже авторы учебников и разработчики госстандартов подготовки психологов. Правда, они признают, что ничего лучшего у них нет, а данное членение хотя бы опирается на давнюю традицию.

Автор самого известного советского учебника по «Общей психологии» С.Л. Рубинштейн писал (правда, не в учебнике!): «Функциональное построение психологии искусственно разрывает и разносит по разным рубрикам (восприятие, память и т.п.) явления, по существу, совершенно однородные, выражающие одни и те же закономерности». (Впрочем, он с взращенной Гегелем и присущей многим психологам советской эпохи диалектической прямотой умудряется заодно утверждать строго обратное: ощущение и восприятие, «взятые так, как они существуют в действительности», – это реальные и разные процессы).[276] «Все виды психической деятельности функционируют в ансамбле, т.е. такие психические процессы, как мышление, речь, память, восприятие и др., онтологически вообще не существуют как отдельные обособленные акты, они искусственно разграничиваются в целях научного анализа, хотя в жизнедеятельности человека "всё состоит из всего"», – пишет специалист в области психолингвистики А.А. Залевская.[277]

Многие признают дидактическую неправильность предлагаемого членения, когда за деревьями психических процессов студенты не замечают леса целостной психики! И в реальных исследованиях то один, то другой психолог приравнивают между собой, например, восприятие и мышление (некоторые  даже предупреждают: теоретическое разделение восприятия и мышления небезопасно[278]), даже восприятие и познание.[279] Ряд психотерапевтов уже не видят разницы между мышлением и эмоциями.[280] А.В Брушлинский не различает репродуктивное мышление и память.[281] А специалист по исследованию воли В.А. Иванников прямо уверяет, что такого процесса, как воля, реально не существует.[282] М.А. Холодная говорит, что в конкретных исследованиях эмпирические границы между разными процессами, функциями и уровнями всегда оказывались размытыми вплоть до их полного исчезновения: изучение понятийного мышления оборачивается описанием семантической долговременной памяти, исследование логических умозаключений неожиданно предстает как исследование воображения и т.д. Холодная называет это явление "эффектом перевёртыша" и резюмирует: «так называемые "познавательные процессы" – это не более чем плод нашего несовершенного профессионального ума».[283] Не счесть примеров критики обсуж­даемой классификации. И абсолютно все согласны: мыслит и воспринимает не мышление или восприятие, а личность.

Обсуждаемая классификация, к тому же, обладает нулевым или даже отрицательным эвристическим потенциалом. Ведь как только психологи обнаруживают какое-то реальное психическое явление, будь то вытеснение по Фрейду, дифференциация фигуры и фона у гештальтистов, установка в школе Д.Н. Узнадзе, конформизм, обнаруженный в экспериментах С. Эша и его последователей,  когнитивный диссонанс Л. Фестингера, да хоть павловский условный рефлекс или обнаруженный мной феномен неосознанного негативного выбора, так сразу выяснялось: любое из этих явлений проявляется во всем диапазоне психического. Бессмысленно относить подобные психические феномены только к восприятию, мышлению или эмоциям. Даже в патопсихологии, где диагностическая важность определения у больных отдельных функциональных нарушений не вызывает сомнений, отмечается условность выявления нарушений той или иной функции. «Большинство методик, – пишет О.Ю. Щелкова – свидетельствует своими результатами о состоянии нескольких функций. … Нельзя ограниченно исследовать только память, только внимание, только мышление».[284] Наконец, все выделенные процессы распадаются на ряд совершенно одинаковых подпроцессов: поступление информации, принятие решения, контроль, оценка и т.д.

Существующая классификация психических процессов нарушает элементарные логические требования. Она, очевидно,  построена по разным основаниям. В качестве позитивного примера классификации психических процессов по одному основанию укажу на классификацию Сенеки, не обсуждая здесь ее пользу и осмысленность. Он делит все процессы на относящиеся к прошлому (memoria), к настоящему (presentia) или к будущему (providentia). Основание для деления, по крайней мере, понятно. Спустя тысячелетия эту классификацию повторит Б. Уорф (правда, тут же подчеркнув её искусственность): «В нашем сознании соединены чувственная и нечувственная стороны восприятия. Чувственную сторону – то, что мы видим, слышим, осязаем, – мы можем назвать the present (настоящее), другую сторону – обширную, воображаемую область памяти – обозначить the past (прошедшее), а область веры, интуиции и неопределенности – the future (будущее)».[285] Ничего подобного в общепринятой классификации нет. Практически не найти одинаковых оснований для разделения, например, восприятия и воображения, речи и внимания, мышления и представления, памяти и воли.

Данная классификация не однозначна. Одни и те же явления можно с равным успехом отнести к разным классам. Попробуем, для примера, выявить критерии, по которым те или иные явления мы должны отнести к классу ощущений. В западной психологии (когнитивизме и позднем бихевиоризме) ощущение трактуется (цитирую по разным словарям) как обнаружение стимуляции, как осведомленность (стыдливое название осознанности) о каких-то состояниях внутри или вне тела, вызванных возбуждением системы рецепторов. А заодно некоторые западные словари относят к ощущениям такие вещи как ощущение субъективной уверенности или чувство (т.е. ощущение) юмора. Ну, прямо как в Средние века, когда в справочнике о змеях обязательно должны были присутствовать не только сведения о ползучих гадах, но и разделы о змеях воздушных, змеях геральдических, змеях сказочных и пр. – ведь надо же изложить всё о змеях. Поскольку, впро­чем, ни когнитивисты, ни бихевиористы не знают, что такое «сознание», они в итоге (хотя и не в словарях) признаются, что им неведомо, как происходит про­цесс приобретения осведомленности. Потому же, наверное, предпочитают и не трактовать ощущение как самостоятельный психический процесс.

В советской психологии, так уж повелось, взгляд на ощущение всегда пояснялся тремя цитатами из В.И. Ленина (см. любые психологические словари того времени): 1) Ощущение «есть действительно непосредственная связь сознания с внешним миром, есть превращение внешнего раздражителя в факт сознания»; 2) «Самым первым и самым первоначальным является ощущение, а в нём неизбежно и качество»; 3) Материя «фотографируется, отображается нашими ощущениями». Заметим, между прочим, что Ленин – с присущей ему диалектической гибкостью – с одной стороны, как известно, постоянно критиковал сенсуализм, но с другой – выступал как пламенный сенсуалист, полагая, что всё содержание наших знаний может быть выведено из ощущений. В итоге советские психологи, которые вынужденно (но иногда и по любви) объявили ленинское учение гениальным, оказались в ловушке.

С одной стороны, из приведенных цитат, вроде бы, предполагается обязательная представленность ощущений в сознании (не могли же психологи в советское время заявить, что Ленин понимал слово «сознание» как философский термин, т.е. иначе, чем это делают они сами). А с другой – признаётся наличие ощущений (коли они первоначальны вообще, то, значит, и филогенетически первоначальны тоже) у животных, но отрицается у последних сознание. Советская психология красиво именовала эту путаницу плодотворными диалектическими противоречиями. В итоге из процитированной ленинской многозначительной ничевоки советские психологи выводили взгляд на ощущение, во-первых, как на отражение отдельных свойств (качеств) предметов внешнего мира при их непосредственном воздействии на рецепторы. (То, что это отражение при этом осознаётся, обычно в определении не упоминалось, но иногда подразумевалось). А, во-вторых, большинство советских психологов описывали ощущение как первую ступень познавательной деятельности человека, как филогенетически и онтогенетически первичный процесс.

Конечно, многие прикрывались цитатами Ленина и классиков марксизма лишь как черепашьим панцирем для защиты от идеологического прессинга, но при этом большинство из них искренне думало, что ощущение первично и от­ражает, в отличие от восприятия, отдельные свойства предметов. (N.B. О черепашьем панцире диалектического материализма на теле здоровой советской психологии прямо заявили А.В. Петровский и М.Г. Ярошевский.[286] Правда, при­знаюсь, когда читаешь работы указанных авторов и некоторых их коллег, писаные ими в советское время, то создаётся впечатление, что, сознательно прикрываясь панцирем, они несколько перестарались – их панцирь иногда становился такого гигантского размера, что под ним уже никакой черепахи не было видно. Вот пример весьма еще этически сдержанного высказывания одного из них: «Имея на вооружении гениальное ленинское произведение, советские психологи до конца разгромят растленную психологию современного империализма»[287]). Но вернемся к ощущениям и проанализируем предложенные советскими психологами определе­ния.

Прежде всего, какие именно свойства являются отдельными? То, что мы ощущаем, как доказали сами же психологи, зависит не только от раздражителя, но также от опыта, ситуации, установки, других раздражителей, состояния воспринимающего и пр. Что же тогда есть отдельное свойство вообще? Тембральные характеристики одного и того же звука (например, звучание «ля» первой октавы в исполнении флейты, или скрипки, или камертона) – это отдельное свойство, вызывающее ощущение, это много свойств, вызывающих много ощущений, или уже целый объект, подлежащий восприятию? Пишет В.А. Лекторский: «Мы ощущаем данное цветовое пятно не только как абсолютно единичное, но и как индивидуальное выражение цветовой универсалии ("красного вообще"). ...  Непонятно, каким образом ощущения, для которых характерна абсолютная непосредственность (т.е. отсутствие в них составных частей, признаков), могут иметь не только уникальный, но и обобщённый характер».[288]

Все время также подчёркивается, что в онтогенезе первым развивается ощущение, необходимым свойством которого является модальность. Но при этом принимаются эмпирические свидетельства того, что существуют врождённые зрительно-тактильные координации (что это такое – ощущения или нет?) и лишь к шести месяцам жизни дети способны по модальности отличать друг от друга зрение и осязание.[289] Не известно даже количество модальностей. Аристотель говорил о пяти видах чувств. Как полагает Н.В. Васильева, эта точка зрения уже принадлежит истории: «существуют от восьми до двух десятков (по разным классификациям) видов сенсорных чувств и три вида перцептивных чувств».[290] Наверное, не так много коллег согласятся с выделением Васильевой зрения, слуха и осязания в качестве именно "перцептивных чувств". Впрочем, вообще не известно, все ли люди способны даже эти чувства воспринимать как от­дельное свойство (не говоря уже о других сенсорных качествах). У людей с цветомузыкальным слухом (таким слухом, как из­вестно, обладали композиторы Н.А. Римский-Корсаков и А.Н. Скрябин, поэт Г. Гейне и др.) звук вызывает непосредственные цветовые ассоциации. Звук для них – это отдельное свойство (и тогда ещё можно говорить об ощущении) или это уже сочетание двух свойств: звука и цвета, а потому звук уж точно перцептивное чувство?

Беда для обсуждаемого определения ещё и в том, что само ощущение модальности, по-видимому, возможно, даже тогда, когда нет непосредственного воздействия предметов внешнего мира на рецепторы. Разве фантомная боль в отсутствующей конечности – не ощущение? А ведь ещё у человека может звенеть в ушах или стынуть кровь, у него могут сыпаться искры из глаз – как оценить, является ли это ощущениями? Добавлю в этот список цветовое воздействие зелёных чертиков или белых мышей на людей, находящихся в алкогольном психозе. А вкус лимона, переживаемый во сне или вызванный искусственным раздражением нервных центров, – это ощущение? Ну, а если в тренинге саморегуляции человек получает инструкцию о том, что его правая рука теплеет, и он чувствует (осознаёт), что она действительно теплеет, – это чувство является ощущением?

Неосознаваемый ультразвук способен вызвать у людей панику, а значит, как-то воздействует на рецепторы. Тем самым под данное выше определение ощущения подходит. Можно ли считать, что ультразвук – это отдельное свойство объекта, вызывающее ощущение? Регистрируемое в экспериментах субсенсорное восприятие раздражителей – это тоже ощущение? Б.Г. Ананьев не случайно называл ощущение «самым элементарным фактом сознания».[291] Так, может, ощущение связано только с осознанием? Правда, задумаемся: всегда ли возможно осознать отдельное свойство предмета без осознания самого предмета? Шершавость ткани – это ещё ощущение или уже предметное восприятие? Некоторые «отдельные чувственные качества» нельзя иначе и выразить, кроме как через свойства предмета. Запах мяты, клубники или горячего металла – это ощущения? А вкус кокосового молока, банана или чёрного кофе? А малиновый (изумрудный, малахитовый и пр.) цвет? Это ощущения?

Определение местоположения источника звука обычно относят к характеристикам слухового ощущения. Но повторю ранее сказанное: если один и тот же по физическим параметрам звук длительностью в 1 мс приходит в левое ухо на одну тысячную секунды раньше его появления в правом ухе, мы определяем, что слышим только один звук, который как бы идёт с левой стороны. Нужно различие в три-пять миллисекунд, чтобы услышать два звука.[292] На каком основании мы можем решить, что различия в тысячные доли секунды, позволяющие нам определять местоположение источника звука, мы ощущаем, а не, скажем, мыслим («бессознательно умозаключаем», как говаривал Г. Гельмгольц)? Вообще время – это отдельное свойство бытия предметов и личности? Мы его ощущаем, воспринимаем или вычисляем? Переживание одновременности, длительности, временной последовательности, длящегося настоящего, равно как чувство приближения времени наступающего события – это всё ощущения или что-то иное? С помощью какого критерия это можно решить? Надеюсь, сказанного достаточно, чтобы признать: нельзя однозначно определить, отражает ли данный процесс не­кое отдельное свойство или нет.

И кто скажет, почему, например, простота объекта, или симметричность, или его осмысленность не являются отдельным свойством? Например, для того, чтобы понять произнесенное слово, его надо услышать. Но услышанное слово – это уже восприятие данного слова. Допустим. А восприятие отдельной фонемы в этом слове – это ощущение или восприятие? Осознание того, что предъявленное слово связано с речью, а не просто какой-то случайный звук – это ощущение? В общем, не представляю, как можно в принципе решить, что мы имеем дело именно с ощущением, а не чем-либо иным.

Утверждение о первичности ощущений вводит, вроде бы, в принятую классификацию элемент иерархии. Но этим лишь еще более все запутывает. Для последователей такого взгляда не важно, что ещё А.А. Ухтомский уверял: простые ощущения, о которых стали говорить только после Д. Юма, «есть, в сущности, абстракция, более или менее полезная аналитическая фикция, тогда как реальный и живой опыт имеет дело всегда с интегральными образами».[293] А У. Джеймс писал: «Ни у кого не может быть элементарных ощущений самих по себе. С самого рождения наше сознание битком набито множеством разнообразных объектов и связей, а то, что мы называем простыми ощущениями, есть результат разборчивости внимания, которая часто достигает высочайшего уровня».[294] И не важно, что гештальтисты, школа Д.Н. Узнадзе и многие другие исследователи экспериментально опровергали первичность ощущения в чувственном опыте человека. Пусть А.Ш. Тхостов провел блестящий анализ, доказывающий, что «порождение отдельного конкретного соматического ощущения не выводимо из наличной ситуации» и что “телесные” ощущения человека во многом зависят от его сложившихся мифологических представлений.[295] Ну, и что? Раз ощущение первично, – значит, оно действительно первично.

Даже несмотря на то, что в онтогенезе ребёнок ещё не умеет выделять некоторые простейшие отдельные свойства, а уже выделяет предметы. К. Коффка подчёркивал: младенец на втором месяце жизни ещё не воспринимает синий цвет, но ему уже знакомо лицо матери[296] (хотя лицо непрерывно меняется в зависимости от освещения, используемой косметики, движений как матери, так и самого ребёнка и пр.). Более поздние и более строгие исследования говорят о том, что уже пятидневные младенцы зрительно отличают лицо матери от лица похожей на неё незнакомки, а голос матери опознаётся сразу с момента рождения.[297] Трёхмесячные дети способны каким-то образом различать пол одетых в белые халаты незнакомцев, о чём свидетельствуют различие их голосовых реакций на мужчин и женщин.[298]

Приверженцам обсуждаемой позиции столь же не важно, что более сложные восприятия осуществляются обычно лучше и легче, чем выделяются простые ощущения. Так, Н.А. Бернштейн отмечал, что наши представления о работе слухового аппарата таковы, что определение абсолютной высоты звука – более простая операция, чем определение соотношения высот. Однако людей с развитым относительным слухом гораздо больше, чем с абсолютным. Более того, пишет Бернштейн, известны случаи, когда люди, напрочь лишенные даже относительного слуха, т.е. вообще, вроде бы, не способные отличить высокий звук от низкого, обладают гораздо более сложным речевым слухом: прекрасно воспроизводят все оттенки речи и даже недурно подражают провинциальным говорам, рассказывая анекдоты.[299]

Да, конечно, у психологов были свои основания говорить о первичности ощущения. Ведь младенцы, ещё находясь в утробе матери, получают сенсорные впечатления, хотя высшие функции у них еще явно не развиты. Действительно,  можно доказать, что мозг таких младенцев уже принимает сенсорную информацию и на неё реагирует. Но как узнать, что младенцы при этом действительно нечто ощущают, а не просто их организм автоматически реагирует на сенсорные раздражения? (Вот, например, мнение Х. Дельгадо «новорожденные человеческие существа лишены сознания».[300]) Почему именно ощущают, а не воспринимают? Может, они при этом ещё и мыслят, пусть по-младенчески? Первичность ощущения подтверждается также, например, существованием таких нарушений зрения, когда человек способен различать свет и тени, но не способен различать форму предметов. Предметное зрение (восприятие) первым нарушается и последним восстанавливается. Однако подобные рассуждения ровным счётом ничего не доказывает. Например, если у телевизора отключить антенну, то нарушается передача осмысленного изображения, хотя на экране телевизора могут появляться какие-то световые пятна. Ну, и что? Нельзя же из этого делать какие-то выводы об отличии ощущений и восприятий у телевизора или телезрителя! Может, ощущение – это просто категориальная ошибка, как считал, например, Г. Райл[301]?

Думаю, сказанного достаточно, чтобы, по крайней мере, усомниться, что мы имеем критерий отнесения того или иного явления к классу ощущений. С другими процессами дело обстоит не лучше. Ограничусь лишь корот­кой ремаркой по поводу такого психического процесса, как внимание. Внима­ние характеризуется в учебниках рядом противоречащих друг другу свойств, например, распределенностью, переключаемостью и концентрированностью. Вряд ли кому-нибудь известно, на каком основании эти противоречащие свойства объявляются принадлежащими одному процессу, а не являются тремя самостоятельными и независимыми процессами. Но этого мало. Произвольное внимание практически отождествляется с сознанием. Животные, по предположению, лишены сознания. Представьте, однако, с какой концентрацией собака смотрит на совершенно не нужную ей палку, которую хозяин сейчас кинет в море, какую проявляет готовность бросится за ней и принести ее снова к ногам хозяина. Как решить, существует ли на самом деле у собаки произвольное внимание?

Иногда говорят, что внимание и память – это особые сквозные процессы, пронизывающие все остальные психические процессы. Еще одна загадочная клас­сификация внутри существующей! Как мы можем определить в реально­сти, что имеем дело со вниманием, а не с чем-нибудь иным, если внимание всегда присутствует? И, кстати, а почему восприятие – не сквозной процесс? В реаль­ном опыте оно тоже никогда не может быть отключено. А если человек нечто воспринимает, то это не может не повлиять на другие идущие одновременно процессы. Легко убедиться, что и мышление невозможно исключить из катего­рии сквозных процессов –попробуйте лишь ни о чем не думать.

Очевидно, также, что классификация психических процессов не полна. Существует множество явлений, которые не втиснуть в предложенные классы. Как, например, должны быть классифицированы такие феномены, как понима­ние, вчувствование, переживание, научение, интерференция, стресс и многие другие? Вот пишет блестящий культуролог М.С. Каган: «Достаточно сравнить различные обобщающие описания человеческой психики, которые даются в учебниках, … чтобы убедиться, как эмпиричны, произвольны и бессистемны выделяемые авторами способности и свойства психики: иногда современные психологи придерживаются восходящей к античной традиции и «узаконенного» в школе Лейбница деления духовных сил человека на мыслительную, эмоциональную и волевую, но чаще всего расширяют этот набор, добавляя те или иные дополнительные психические механизмы, по произвольному выбору автора – например, ощущение, память, воображение или какие-то другие; некоторые учёные разделяют эмотивную сферу на эмоции и чувства, другие выделяют бессознательное, а третьи – исверхсознательное. Вместе с тем в этих простых перечнях рядополагаемых психических явлений оказываются «забытыми» … то фантазия, то любовь, почти всегда вера и всегда вкус, и эстетический, и художественный».[302]

В общем, нет никаких оснований видеть за существующей классификацией описание реально существующих самостоятельных процессов. Это утверждение зачастую вызывает взрыв негодования. Б.Г. Ананьев, – говорят мне, например, – написал замечательную книгу «Теория ощущений», а теперь, мол, утверждается, что ощущений как таковых вообще нет?! И, выходит, зря многие другие замечательные психологи писали работы по психологии мышления – предмет их исследования тоже не существует. Сразу отвечу: я не это имею в виду. Замечательные психологи писали действительно замечательные и очень полезные книги. Они исследовали вполне реальные феномены. Дело в том, что критикуемая классификация имеет определенную пользу, например, как классификация экспериментальных процедур, которыми пользуются психологи. Сами испытуемые – участники экспериментов – всегда способны различить мнемические задачи, когда требуется что-либо вспомнить (в таких случаях говорят, что в эксперименте изучают процессы памяти: запоминание, воспроизведение, забывание), сенсорные задачи, когда они должны сообщить, почувствовали ли они, что они что-то видят, слышат, ощущают (в таких случаях обычно говорят, что в эксперименте изучается процесс ощущения), перцептивные задачи, когда испытуемые стараются отчётливо осознать, что именно им предъявлено (тогда речь идёт о восприятии), или когда они решают логические задачи или задачи на понимание предъявленного текста (тогда говорят о мышлении), или они просто должны на чём-то сконцентрироваться и сосредоточенно наблюдать (концентрация внимания) и т.п. Поэтому работы психологов, посвященных той или иной экспериментальной процедуре, способам решения людьми тех или иных задач могут иметь непреходящее значение. Не их работы, а принятая классификация психических процессов лишена какого-либо реально понимаемого теоретического смысла.

Если чехарда и путаница присутствует в базовой терминологии, то все остальные психологические термины заведомо определены ещё хуже. Как, например, определить, что такое характер или самоактуализация, если мы не знаем, что такое личность? Впрочем, некоторые термины определяются операционально и потому вполне однозначно. Но, к сожалению, и это мало что дает, потому что тогда они определенны, но во многом бессмысленны. Характерный пример – известное определение А. Бине: «Интеллект – это то, что измеряет мой тест». Бине шутил, но более внятного определения интеллекта до сих пор не существует. В.В. Никандров вообще считает, что «для психологии терминологическая неясность и неразбериха – норма» и полагает, что «субъективность терминов предопределена предметом науки».[303] Думается, однако, что дело не в предмете, а в нерешенности вечных проблем и, как следствие, в отсутствии хорошей теории.

Надеюсь, читатель не пал духом от терминологической невнятности, и у него всё-таки возникло желание перейти от обсуждения загадок к самостоятельным попыткам их решения. Поэтому я завершаю обзор головоломок, нерешенность которых во многом определяет то состояние современной психологии, в каком она реально находится.

III. Выбор метода. Психологи на распутье

Наука вечна в своем стремлении, неисчерпаема в своем источнике, неизмерима в своем объеме и недостижима в своей цели.

К.Э. фон Бэр

Психология насыщена разными объяснительными конструкциями. Да, многие объяснения выглядят не слишком убедительным. Например, трудно поверить, что частота альфа-ритма определяет объем кратковременной памяти, а генетика – врожденную универсальную грамматику. Но рано или поздно возникает вопрос, как выбрать из многих различных вариантов объяснения наилучший или хотя бы приемлемый. Поэтому надо не просто найти какие-либо варианты решения поставленных проблем, надо ещё уметь доказывать, что сделанный выбор приближает нас к познанию Истины. Как же это можно сделать, коли гносеологическая проблема пока не имеет ясного решения? Методология науки как раз и пытается сформулировать для ученых такие правила игры, чтобы результаты их труда могли восприниматься как приближающие нас к истине. Правда, как выясняется, в разных науках приняты разные правила.

В силу разных обстоятельств психологи ведут себя по отношению к естественным наукам двояко: либо стараются заискивать перед ними и неуклюже им подражать, либо, наоборот, огульно обвиняют эти науки во всех бедах своей науки. При этом зачастую и те, и другие плохо себе представляют, перед чем, собственно, они заискивают и что именно обвиняют. Тут ещё постпозитивисты объявили стандартное представление о естественной науке мифом, а постмодернисты пошли намного дальше и уже саму истину – цель естественной науки – признали продуктом мифотворчества. Наверное, пришла пора отказаться от многих давно сложившихся иллюзий, но при этом – я убеждён – следует сохранить надежду на развитие психологии как, в первую очередь, естественной науки.

Проблема отнесения психологии к определенному типу наук может показаться читателю далекой от его интересов. Он, возможно, уже привык относиться к психологии как к науке гуманитарной, а то и вообще воспринимает её как практическое искусство. Что же ему обсуждать? Но, думаю, даже в этом случае психологу полезно отнестись к фактам из истории естественной науки как к фактам, связанным с познавательной деятельностью чрезвычайно любопытных людей, называемых естествоиспытателями. Недаром выдающий физик В. Гейзенберг писал, что естествознание «есть часть взаимодействия между природой и нами самими».[304] Разве само по себе изучение этого взаимодействия не есть задача психологии? Анализ процедур научного познания, к тому же, позволяет выявить накопленный в различных науках опыт распутывания гносеологической проблемы, т.е. понять, как ученые умудряются свои придуманные в сознании теории сопоставлять с непосредственно не доступной сознанию реальностью.

Наконец, когнитивисты недаром стали рассматривать всю психическую жизнь, включая и эмоциональную, и мотивационную ее составляющие, как предопределенное логикой познания. Уже Ж. Пиаже говорит о ребёнке как об исследователе, проводящем эксперименты над миром. А Дж. Келли предлагал истолковывать человека не как биологическое существо, насыщенное биологическими нуждами, сексуальными побуждениями и пр., а как учёного, предсказывающего ход событий, имеющего свои теории, проверяющего свои гипотезы и оценивающего свои экспериментальные доказательства.[305] Если исходить из такой позиции, то можно извлечь немалую пользу для психологических построений от анализа того, как в реальности действуют ученые.

Разные науки играют в разные игры

Наука умеет много гитик.

Ключевая фраза карточного фокуса

Мой опыт выступлений в самых разнообразных аудиториях показывает, что представителей различных научных профессий обычно волнуют разные вопросы. Математики чаще спрашивают, откуда вытекает сделанное высказывание. Естественники – что из этого высказывания следует такого, что можно было бы экспериментально проверить. Философы – насколько сделанное высказывание соотносится с текстом NN (здесь может стоять имя любого автора и, что удивительно, вне зависимости от темы сообщения). Студентов же чаще всего волнует, как всё это можно применить на практике. Этот опыт давно убедил меня, что разные науки дают ответы на разные вопросы и что правила игры в одних науках существенно отличаются от правил, принятых в других науках.

Само деление наук может быть осуществлено по разным основаниям. Любят, например, классифицировать науки по объекту изучения: мол, есть науки о природе – естественные науки, науки о человеке – гуманитарные науки и науки об обществе – социальные науки. Подобное деление, на мой взгляд, не имеет никакого прагматического смысла. Но самое главное, далеко не каждую науку можно отнести к одному из указанных классов. Правильно ли я понимаю, что, в соответствии с данным определением, ветеринария и зоопсихология – это естественные науки, медицина и психофизиология – гуманитарные, а эпидемиология и судебная психиатрия – больше "тянут" на социальные? Бред какой-то получается. А что за науки тогда философия, лингвистика, агрономия или даже шекспироведение? Какой наукой является математика, удачно определяемая Е. Вигнером как "наука о хитроумных операциях, производимых по специально разработанным правилам над специально придуманными понятиями"[306]?

Я полагаю, что демаркационная линия между разными науками должна находиться в той же плоскости, где проходит разграничение между научным и ненаучным знанием. Иначе говоря, разделение наук должно опираться на основания, близкие к тем, по которым проводится различение Науки и не-Науки вообще. Научная деятельность, кстати, составляет лишь незначительную часть от всей человеческой деятельности, и существует много замечательных вещей, которые не являются Наукой. Проблема демаркации обсуждалась многими методологами науки. Предлагались разные варианты ее решения, однако однозначного всеми приемлемого решения не существует. Попробую изложить свой взгляд на эту проблему.

Границы науки. Проблема демаркации

Задача определения границ научного знания была осознана как задача первостепенной важности только в ХХ в., хотя К. Поппер и называл её «центральной проблемой теории познания» со времен Канта.[307] Так, например, ещё для Г. Спенсера эта проблема практически не имела смысла. Он писал: «Нигде нельзя провести черту и сказать: “здесь начинается наука”».[308] Впрочем, уже Э. Мах ввёл критерий для различения: научное знание – это такое знание, которое подтверждается в опыте, верифицируется. И всё-таки лишь расцвет тоталитарных идеологий в 20-30-х гг., объявивших себя единственно истинными и судивших с идеологических позиций самоё научное знание, побудил ученых провести жёсткий водораздел между идеологией и метафизикой с одной стороны, и подлинной наукой – с другой. Логические позитивисты (М. Шлик, Р. Карнап, Г. Райхенбах и др.) сформулировали ряд принципов, по которым естественнонаучное знание отличается от метафизических рассуждений. Среди них: принцип сведèния научного знания к эмпирическому базису (т.е. к фактам наблюдения); принцип эмпирической подтверждаемости (верифицируемости) высказанных утверждений; принцип устранения субъекта из результата научного познания (из этого принципа, в частности, следует признание эквифинальности научного знания – подлинно научное знание не должно зависеть от истории его получения); принцип неизменности во времени критериев научности; и т.д.[309] 

Позитивистская программа довольно быстро исчерпала себя. Дело в том, что ни одна естественная наука не может соответствовать предложенным принципам. Так, например, законы естественных наук не могут быть сведены к высказываниям о наблюдаемых данных, поскольку утверждения обо всех вообще явлениях никогда не могут быть проверены в опыте, т.е. не поддаются верификации. К тому же, отнюдь не только естественные науки типа физики и химии являются науками. А как быть с историей, логикой или лингвистикой? И различные исследователи стали предлагать иные критерии. Научное знание – это, по мнению одних, знание систематизированное, по мнению других, всегда сомневающееся, а потому регулярно проверяемое знание, по мнению третьих, обязательно обладающее, к тому же, возможностью быть опровергнутым, по мнению четвертых, знание рецептурное, указывающее на эффективные способы действия, по мнению пятых, автономное, не зависящее от ценностей культуры, по мнению шестых, включенное в единую картину мира, и т.д. Всех подходов и их комбинаций даже не перечислить. Все они выделяют важные особенности науки, но всё-таки не дают надежного критерия для отделения научного знания от ненаучного.

Это побудило некоторых методологов ввести конвенциональный критерий. Само научное сообщество решает, что является научным, а что – нет. Правда, тут же обнаруживает Т. Кун, существуют такие революционные ситуации в науке, когда и научное сообщество начинает ошибаться. Но если сами ученые не могут отличить истинное научное знание от незнания, то уже легко признать блефом вообще наличие разграничительной линии между Наукой и не-Наукой. Так возникает позиция методологического анархиста П. Фейерабенд: познание – это «океан взаимно несовместимых альтернатив, в котором каждая отдельная теория, сказка или миф являются частями одной совокупности, побуждающими друг друга к более тщательной разработке; благодаря этому процессу конкуренции все они вносят свой вклад в развитие нашего сознания... Специалисты и неспециалисты, профессионалы и любители, поборники истины и лжецы – все участвуют в этом соревновании и вносят свой вклад в обогащение нашей культуры».[310] Но если мошенники заслуживают такого же почтения, как и серьёзные ученые, то исчезает и само представление об Истине. Само слово «Истина» становится словесной шелухой, или, как говорит постмодернист Р. Рорти, «автоматическим и пустым комплиментом, отпускаемым тем верам, которые помогают нам делать то, что мы хотим».[311] Но, значит, и проблемы демаркации научного знания нет.

К сожалению, такое признание заводит слишком далеко. А, будучи бездоказательным, становится весьма опасным. Почему-то и анархисты, и особенно постмодернисты, отрицающие Истину, забывают о том, что и у Истины может быть презумпция невиновности. То, что философам до сих пор не удалось (а, может быть, и не слишком хотелось) создать всеми принятый критерий научности знания, не означает, что такого критерия в принципе не может быть. Но критиков рациональности психологически можно понять – всегда приятно объявить собственную интеллектуальную слабость мощным творческим прорывом, не принимающим никаких форм “интеллектуального деспотизма”.

Попробуем рассуждать иначе. Существуют два критерия оценки достоверности результатов познания. Первый – сугубо субъективный. Опора на этот критерий при оценке истинности знания всегда связана с тайной (т.е. буквально: с мистическим, или, в терминологии Л. Витгенштейна, с невыразимым) – с невесть откуда взявшимся чувством правильности, с ощущением самоочевидности познанного. Несмотря на то, что, как уже говорилось, человек не знает причину этих своих переживаний, они всегда – в силу своей самоочевидности – останутся для него самой достоверной вещью на свете. Без такой положительной личной оценки никакое знание не будет принято субъектом как истинное. Всякое познание необходимо сопровождается субъективным ощущением уверенности или неуверенности в полученном результате. Однако постепенно в культуре формируются некоторые правила, или нормативные критерии, позволяющие оценивать результаты собственного познания более-менее не зависящим от субъективного переживания способом.

Мы никогда даже кушанья не оцениваем только с опорой на субъективный вкус. Мы прислушиваемся и к мнению других людей, и к тем последствиям, к которым, как мы уже знаем из своего опыта, приводит употребление тех или иных блюд, и к словам доктора, не рекомендующего есть жареное, хотя оно субъективно может восприниматься как очень вкусное, и к своему парадоксальному желанию есть невкусное для того, чтобы меньше съесть или позднее насладиться послевкусьем. В обычной жизни люди доверяют не только своему субъективному ощущению, а, например, стараются учитывать мнение окружающих их людей или ориентироваться на результат собственных действий. Так, если человеку нужно позвонить своему приятелю, а он не уверен, что правильно помнит номер телефона, то он может спросить у знакомых, посмотреть в записной книжке или просто позвонить по тому телефону, который всплыл в памяти, и проверить, туда ли попал. В обыденном познании оценки смешиваются. Они покоятся и на субъективном, и на нормативном критериях.

Но иногда объявляется, что субъективный критерий – это единственно возможный критерий оценки истинности знания. Так как, мол, любое знание дано человеку только через сознание, то само Сознание и только само Сознание должно нести подлинное знание, – убеждают мистики всех времен и народов. При принципиальной опоре на такой способ оценки достоверности знание принципиально покрыто тайной. «Все написано в книге очевидности» – сказано в Коране, иными словами, субъективный критерий очевидности необходим и достаточен для познания Истины. «Царство небесное внутри нас», – говорят христиане. Это и значит, что только внутри самого себя человек может узреть Божественный свет Истины. А.Н. Волкова очень точно пишет: «Почти все, кто достиг понимания истинной природы этого феномена, тут же бросают заниматься им, поскольку понимают полную неспособность вразумительно и человеческим языком объяснить то, что они поняли».[312] Мистическое познание использует только один критерий, только одному критерию доверяет: собственному субъективному переживанию (какими бы разными словами это переживание ни называлось).

            Некоторые философы пытались приписать этому чувству субъективной  уверенности некое квазиразумное основание. Так, Э. Гуссерль полагал, что ”круг уверенностей“, с которым живёт человек, – это достоверные, очевидные предпосылки всякого познания, обусловленные самой жизнью. По-видимому, нечто сходное утверждал и М. Хайдеггер: «Человек каждый раз оказывается мерой присутствия и непотаенности сущего благодаря своей соразмерности тому, что ему ближайшим образом открыто, и ограниченности этим последним – без отрицания закрытых от него далей и без самонадеянного намерения судить и рядить относительно их бытия или небытия».[313] Я не уверен, что правильно понимаю подобные тексты. Если это всё же не чисто дзеновское иносказание и не просто поток сознания, дабы выразить невыразимое, то, по-видимому, Хайдеггер полагает: человек способен быть мерой сущего (т.е. способен понимать сущее), поскольку то, что ему непосредственным образом дано («ближайшим образом открыто»), само по себе этому сущему “соразмерно”. Во всяком случае, Л.А. Микешина трактует Хайдеггера так: понимание – это «изначальная характеристика самой человеческой жизни как бытия-в-мире».[314] Подобные утверждения нечто загадочное констатируют, но, к сожалению, ровным счетом ничего не объясняют.

Правда, мистикам приходится вводить ещё один специфический критерий. Дело в том, что разные люди получают через своё Сознание разные знания. Как быть? Есть пророки и лжепророки. Кому верить? Как отличить субъективную достоверность мистических переживаний от, например, бредовых идей, которые как раз и определяются как такие, которые воспринимаются с абсолютной непоколебимой субъективной уверенностью? И тогда нам объясняют: в голове у каждого человека хаос мыслей и желаний, они спутываются друг с другом и мешают узреть Истинный свет. Надо научиться не обращать на них внимания, достичь – с помощью специальных техник работы с Сознанием – состояния «отрешения от всего», «опустошения сознания» и только тогда придёт Откровение и произойдёт встреча с Подлинным. Отсюда все мистики проповедуют в той или иной форме аскезу, но при этом формулируют также особое требование: пользоваться только правильными техниками «отрешения». Но что является правильной техникой? Каждая мистическая школа решает этот вопрос по-своему, часто выдвигая следование собственным ритуалам в качестве обязательного критерия оценки правильности.[315]

В науке же наоборот: только нормативные критерии необходимы и достаточны для оценки истинности знания. Умение правильно (т.е. по правилам) обосновывать свои высказывания – главное профессиональное требование в науке. Ученого никогда не обвинят в том, что он не совершил открытия (это понятно: даже очень титулованных ученых на порядок больше, чем научных открытий). Но ему не простят, если он некорректно обосновал выдвинутые им идеи. Конечно, ни один ученый сам по себе не воспримет никаких идей, если субъективно не убедится в их правоте. Но это – его личное дело, не имеющее значения для научного сообщества. Уверенность в истинности собственной позиции не может считаться аргументом в научном споре, даже маститые ученые позволяют себе говорить об этом разве лишь в своих мемуарах. Впрочем, ученый может лишь надеяться, что он открыл истинное знание, но никогда не должен быть в этом уверен.

Опора на чувство субъективной уверенности может далеко завести ученого. Приведу высказывание одного весьма знаменитого, но избыточно уверенного в своей правоте человека:«Я думаю, что исчерпал почти все комбинации человеческой мысли по вопросам морали, философии и политики. Я имею восемь томов изысканий метафизических, анатомических и физиологических о человеке. Я сделал двадцать открытий в различных областях физики... Мои открытия в оптике опрокинули труды целого столетия... Даламберы, Леруа, Лаланды, Лапласы, Монжи, Кузены, Лавуазье и все прочие шарлатаны научной касты ... почуяли, что они вправе ославить и обесценить мои открытия перед всей Европой». Так писал мечтавший о славе Ж.-П. Марат в своей автобиографии.[316] Будущий ˝Друг народа˝ искренне уверен в величии своих научных трудов, к сожалению (для судеб многих французов), не понимая, что наука – это всегда сомневающееся знание. Жажда славы, но главное – опора на субъективное чувство уверенности, в конце концов, привели его на путь призывов к террору: «Десять месяцев тому назад 500 голов было достаточно, чтобы помешать вашим страданиям, в настоящее время вы будете вынуждены срубить 100 тысяч голов».[317] Истина дороже дружбы, говаривал Аристотель (как будто он знал Истину). Но отсюда недалеко и до признания, что истина, если человек, конечно, абсолютно  уверен, что ею располагает, дороже жизни.

Следует различать знания, основанные на нормативных доказательствах, и знания, основанные на вере. Приписываемое Тертуллиану "верую, потому что абсурдно" (credo, quia absurdum est) удачно подчеркивает это различение. Если можно доказать, то незачем верить. Ведь если нечто доказано, то бессмысленно в это верить или не верить, а, следовательно, вера уходит. Мы не верим в законы механики или электродинамики, потому что знаем, как они обоснованы. А ссылка на Творца, как справедливо говорил Ч. Дарвин, «выходит за предел научного обсуждения».[318] Невозможно согласовать между собой результаты религиозного и естественнонаучного познания, так как нельзя договориться о критериях согласования – они заведомо разные. Эти знания не могут ни подтвердить, ни опровергнуть друг друга. Во всех тех случаях, когда религия опровергала науку (процессы над Дж. Бруно или Г. Галилеем) или когда естественная наука опровергала религию, за этим на самом деле всегда стояли исключительно политические мотивы, а потомкам потом было стыдно. Но поэтому же, например, научная психология, опирающаяся на христианскую религию, – такой же оксюморон, как и христианская религия, опирающаяся на научную психологию. Тем не менее вполне возможна христианская психотерапия как психотерапия для верующих людей, придерживающихся христианских ценностей, равно как возможно, что религиозный ученый вдохновится в своём творчестве какой-нибудь идеей Священного Писания. Но в этом последнем случае ученый обязан перевести эту идею в понимаемый наукой вид и подвергнуть ее проверке, а не считать непререкаемой истиной.

Итак, попробую провести жесткую демаркационную линию между научным и мистическим знанием. Научное знание – это знание, полученное каким угодно путем (хоть мистическим откровением), но затем обоснованное по принятым в науке правилам. Мистическое знание – это знание, полученное путем следования принятому канону, но обосновываемое в конечном счете только личными переживаниями, верой. По-видимому, можно говорить еще и о художественном знании: оно получается каким угодно путем (хоть по принятому канону, хоть по правилам науки, хоть вне всяких правил и канонов – как мы помним, «не важно, из какого сора растут стихи...»), но обосновывается только личными переживаниями. Ученый всегда должен быть убежден в соблюдении правил обоснования, но сомневаться в полученных результатах, как бы убедительны для него лично они ни выглядели – ведь он знает, что рано или поздно они будут пересмотрены. Мистик может сомневаться только в себе: достоин ли он соприкосновения с Истиной, правильно ли он прошел свой путь для ее достижения, но не должен сомневаться в том, во что верит. Художник, хотя сам обычно и не может оценивать свои результаты (Г.Х. Андерсен, например, обижался, когда его называли великим сказочником, – сам-то он считал себя великим драматургом; а многие замечательные музыканты-исполнители говорили мне, что реакция публики и специалистов на их концерт редко совпадает с их личным переживанием во время собственной игры), но обязан верить в себя и в свой путь.

Как мы далее убедимся, в разных науках принят разный канон обоснования своих утверждений. По моему мнению, это различие наиболее существенно, именно оно, прежде всего, и порождает существование принципиально разных наук. Разумеется, я не претендую на полное описание всех методологических принципов построения разных наук, но всё-таки предлагаю рассмотреть, какие правила сложились в математических, эмпирических, гуманитарных и практических науках. А уж затем сравним их с теми правилами игры, которые созданы для естественных наук.

Правила игры в логику и математику

Практически во всех науках не рекомендуется строить противоречивые высказывания. Даже религиозные мыслители пытаются интерпретировать неоднозначные тексты священных писаний так, чтобы избавиться от явных противоречий. Однако только в науках логико-математического круга требование непротиворечивости является абсолютно обязательным и практически единственным. В этих науках вводится некий набор терминов, а затем произвольным образом задается структура операций с этими терминами. Только те из структур признаются корректными, которые при любых заданных операциях не смогут привести к противоречию. На заре истории, правда, правила построения математических структур вырастали из мистического представления о самоочевидности этих правил. Действительно, если А=В и В=С, то неизбежно (как говорили древние: аподиктически, т.е. "с непреложной очевидностью") следует принять, что А=С (аксиома транзитивности). Даже сегодня замечательный современный философ утверждает, что "элементарные арифметические и геометрические истины даны человеческому сознанию с абсолютной непреложностью", что исходные математические идеализации не выдумываются, не извлекаются из опыта, а являются изначально заданной "формой мышления".[319] Всё же, однако, в процессе истории многие непреложные истины были подвергнуты сомнению.

Приведу простое рассуждение, оспаривающее, например, аксиому транзитивности. Пусть интенсивность раздражителя А меньше интенсивности раздражителя В на величину, наполовину меньше порога различения. Интенсивности этих раздражителей, тем самым, субъективно не отличаются друг от друга, т.е. А=В. Пусть интенсивность раздражителя В, в свою очередь, на ту же величину меньше интенсивности раздражителя С. Соответственно, субъективно и В=С. Но при этом различие между А и С достигает пороговой величины, следовательно, эти раздражители воспринимаются как субъективно неравные, т.е. А<С. Значит, аксиома транзитивности не всегда верна. В чем же тогда непреложность очевидности этой аксиомы? Предвижу возражение: в примере речь идет о субъективном равенстве, а аксиома, мол, говорит о равенстве объективном. Отвечаю вслед за Гераклитом и Платоном: объективного равенства вообще нет в природе. Даже в одну и ту же реку нельзя войти дважды. Если говорят, что А=В, то это, очевидно, означает лишь субъективное приравнивание друг к другу двух разных А и В – ведь А и по обозначению, и по сути изначально не есть В. (Если сказанного недостаточно, то желающие могут посмотреть, как об этом весьма пространно рассуждает Гегель).

Еще один пример неочевидности того, что было «непреложно очевидно» древним. В школе вслед за античными геометрами нас учили доказывать теоремы от противного. Допустим, говорили мы, что доказываемая теорема неверна. Если в результате этого предположения мы приходим к противоречию, то, следовательно, верно обратное: доказываемая теорема верна. Подобное рассуждение опирается на закон исключенного третьего: верно или А, или не-А, третьего не дано (tertium non datur). Казалось бы, это тоже очевидно. Однако рассмотрим пример. Возьмем пары идущих подряд простых чисел, разница между которыми равна двум (например, 3 и 5, 11 и 13, 17 и 19 и т.д.). Число таких пар в бесконечном ряду натуральных чисел или конечно, или бесконечно. Третьего, вроде бы, не дано. Поэтому мы имеем полное право определить число Z следующим образом: Z=0, если число таких пар конечно; Z=1, если число таких пар бесконечно. Все корректно, оба возможных варианта рассмотрены, следовательно, Z однозначно определено. Но чему же оно равно? Не знаем. Потому что мы не знаем, конечен ли набор рассматриваемых пар. Но, значит, говорят сторонники математического интуиционизма, закон исключенного третьего не всегда верен. Стоит принять иной закон: или А, или не-А, или третье – не знаем. Но отсюда следует: доказательства от противного не всегда возможны.[320] Не ставлю здесь задачу обсуждать интуиционистскую логику. Мне важно лишь поставить вопрос: разве столь уж однозначно (аподиктически) очевиден закон исключенного третьего?

Математика исторически появляется в рамках мистического познания, когда посвященные начинают дарить своим ученикам свет Истины. Они учат их выводить из заведомо очевидных, а, следовательно, Истинных высказываний (аксиом) по заведомо очевидным Истинным правилам вывода новое Истинное знание и, тем самым, описывают, как они полагают, Истинную гармонию мира. Не случайно математика и музыка оказываются отождествленными в головах античных ученых, да и в некоторых современных тоже.[321] Неожиданно выясняется, что полученный в итоге результат может и не обладать свойством очевидности. Пифагорейцы, например, были потрясены идеей иррациональных чисел. Существование таких чисел заранее ими никак не предполагалось, они казались невероятными. Потому и знакомство с теоремой Пифагора было даровано только посвященным. Однако мудрые греки, несмотря даже на субъективную непредставимость иррациональности, признали эти числа истинными.

Так родилась норма: если все преобразования делать правильно, то и независимый от осуществляющего их мудреца результат преобразований будет правильным, даже если он будет казаться непонятным. Архимед был потрясен тем, что объём шара, вписанного в цилиндр, в точности равен 2/3 объёма цилиндра. Разве можно было об этом догадаться? Ошеломленный Архимед даже завещал поставить эти фигуры на свою могилу – как говорят, это и было выполнено римлянами, правда, после того, как во время штурма Сиракуз они убили великого математика.[322] А вот, например, оригинальный результат, полученный Л. Эйлером: сумма ряда +1–1+1–1+1–1+1–1…= 1/2 (для доказательства надо было увидеть, что ряд представляет собой геометрическую прогрессию, где каждый следующий член ряда получается умножением предыдущего на –1). Этот результат выглядит совсем непонятным?[323] Что ж, чем субъективно неожиданнее, тем интереснее. Так появляется специфическая интеллектуальная игра (интереснее шахмат и Олимпийских игр), победителем в которой выступает тот, кто раньше других обнаружит неведомое. Считается, что Фалес был первым, кто превратил математику (геометрию) в такую игру. А. Шопенгауэр в какой-то мере был прав, когда назвал геометрическое доказательство мышеловкой.[324]

Отход математики от мистического обоснования с помощью требования субъективной очевидности всех проводимых операций протекал долго и болезненно. Лишь в XIX в. стало появляться предчувствие, что единственно Истинных аксиом и несомненно достоверных Истинных правил вывода вообще не существует. Но тогда в принципе можно придумывать любые аксиомы и создавать любые правила игры. Создание новых логических и математических структур – это есть лишь создание правил новых математических игр, где одни признанные аксиоматически правильными высказывания преобразуются в другие. Математика сродни мифотворчеству, – утверждал великий математик ХХ в. Г. Вейль.[325] «Аксиомы, – признавался А. Эйнштейн, – свободные творения человеческого разума». Важно лишь, чтобы и аксиомы, и правила для самих играющих были однозначны и не приводили в итоге к противоречию. Ведь если один игрок играет по одним правилам, а другой – по другим, или если один игрок одновременно должен делать два разных, не совместимых друг с другом действия, то игры не получится. Играющий в преферанс в принципе не способен выиграть у человека, играющего в этот момент в подкидного дурака, в шашки или в биллиард. Нельзя ни назвать какую-либо одну из игр верной, ни оценить, кто из игроков, играющих в разные игры, играет лучше. Так и в логико-математических науках – оценке подлежит только одно: может ли данное высказывание быть получено из заданной системы аксиом путем тавтологических преобразований (т.е. преобразований по заданным правилам) самих этих аксиом. В этих науках нет и не может быть критерия оценки истинности высказывания как достоверного высказывания об окружающем мире, есть только критерий оценки правильности, корректности высказывания.

 Сами по себе разные игры отнюдь не обязательно должны быть согласованы между собой и взаимно непротиворечивы. Соответственно разных математических структур может быть много, и они вполне могут противоречить друг другу. Сами математики тоже осознали это далеко не сразу. Творцы неэвклидовой геометрии К.Ф. Гаусс и Н.И. Лобачевский еще не могли допустить возможность существования множества равно корректных геометрий и хотели понять, какая из геометрий более правильная.[327] А математически менее просвещенная публика видела в создании не знакомой им эвклидовой, а какой-то иной геометрии просто сплошную дурь. Вот пишет Н.Г. Чернышевский: "Лобачевского знала вся Казань. Вся Казань единодушно говорила, что он круглый дурак" И делает показательный вывод: "Это смех и срам серьезно говорить о вздоре, написанном круглым дураком".[328] Да, ладно! Чернышевский хотя и был ярым проповедником мифа о естественных науках, но сам же признавался, что не знает и не хочет знать ни самих этих наук, ни математику. Специалистам лишь спустя почти столетие после создания неэвклидовой геометрии стало понятно, что могут развиваться совершенно разные математические структуры, просто применяться они должны к разным задачам. Г. Минковский в начале ХХ в. создал псевдоэвклидовую геометрию. В ней дополнительным к обычной эвклидовой геометрии и не противоречащим её аксиомам правилом – новой аксиомой – было утверждение о существовании не менее двух прямых, которым запрещено проходить через каждую точку. В итоге оказалось, что хотя в этой странной геометрии не верна теорема Пифагора, но зато она хорошо подходит к описанию специальной теории относительности.

Но все-таки логика и математика – это не игра в бисер. Как правило, и логики, и математики конструируют и развивают такие структуры, которые интуитивно кажутся им осмысленными, привязанными к внутреннему или внешнему миру. Что, например, побудило Минковского ввести упомянутую выше аксиому? На стандартном графике пути (S) по времени (t) прямая, проведенная через точку и перпендикулярная оси времени t, не имеет физического смысла (так как никакое перемещение невозможно без затрат времени). Если рассматривать сам график как некую геометрическую конструкцию, отражающую реальные физические явления, то подобные прямые в этой геометрии следует запретить. А если учесть, что скорость любого перемещения, согласно теории относительности, не может превосходить скорости света, то появится уже огромное число запрещенных прямых, проходящих через данную точку. Эти прямые, на самом деле, и вводятся обсуждаемой аксиомой, ибо если запрещены, по меньшей мере, две прямые, то далее уже можно доказать, что всех запрещённых прямых бесконечно много.

Однако природа логико-математического знания такова, что побуждает анализировать любые создаваемые математические структуры – не зависимо от того, что именно вызвало их создание. Результаты математической работы никогда не оцениваются по непосредственной пользе, которая обычно, впрочем, вообще отсутствует. Оценивается красота найденного приема доказательства, возможность использования этого приема в других исследованиях, логическая завершенность и строгость изложения и т.п. Другое дело, что математики живут в реальном социокультурном мире, а этот мир так или иначе стимулирует исследование тех структур, которые имеют ценность за пределами чисто внутренних математических интересов.

Люди всегда хотят делать надежные, не приводящие к противоречию выводы, а потому без развитых логических и математических структур им не обойтись. Некоторые из математических структур оказались, к тому же, удивительно хорошо приспособлены для формулировок физических законов и выведения из этих законов проверяемых следствий. Однако, думается, не следует рассматривать математику как «чудесный дар, который мы не понимаем и которого не заслуживаем», как написал в своей знаменитой статье "Непостижимая эффективность математики в естественных науках" выдающийся физик Е. Вигнер. Просто любое естественнонаучное утверждение должно быть написано на каком-нибудь языке, а математика – это универсальный язык для непротиворечивого, однозначного и тождественного преобразования высказываний, а потому вообще самый надежный, самый корректный язык, который только может существовать. Этим языком может пользоваться кто угодно и для каких угодно задач: не только физики, но и банкиры, пчеловоды, кардиналы. Ибо только на этом языке можно надежно сделать достаточно сложное и при этом, если не обсуждать тонкости, заведомо непротиворечивое описание мира. Для самих же математиков – это единственно употребимый язык для описания действий с придуманными ими же самими объектами, которых в реальности заведомо не существует.

Логические рассуждения применяются во всех сферах жизнедеятельности человека. Они нужны и в обыденном познании для того, чтобы обосновывать себе и другим собственные неочевидные идеи, так как очевидные идеи обычно просто не требуется обосновывать. Основной вопрос, на который мы при этом отвечаем: правильно ли в процессе доказательства одни высказывания были преобразованы в другие высказывания? Если преобразования были сделаны правильно, то критиковать полученный в итоге вывод нелепо, даже если сам этот вывод кажется интуитивно неверным или бессмысленным. 

«Монбланы и Гималаи фактов» в эмпирических науках

Один мой хороший знакомый, прочтя сделанное мной описание разных наук в книге "Сознание как парадокс", спросил меня: а где же эмпирические науки типа геологии, зоологии или географии? Этот вопрос побудил меня выделить эти науки в отдельный раздел, тем паче, что в психологии часто (точнее: почти всегда) эмпирические исследования выдаются за естественнонаучные. Наверное, напрасно я раньше не уделял этим наукам должного внимания. Впрочем, и методологи науки обычно не подчёркивают специфики собственно эмпирических наук, тем паче, что реальное исследование иногда может начинаться как эмпирическое, а в итоге оказывается естественнонаучным.

 Вначале признаем: интуиция очевидности затрагивает отнюдь не только операции с мысленными объектами. Ещё Лейбниц говорил о двух типах истин: истинах разума и истинах факта. Действительно, существует данная каждому человеку очевидность факта. Сознание ведь отражает не самое себя, а внешний мир. Кошка, пояснял Л. Фейербах, увидев мышь, бежит за ней, а не царапает себе глаза. В обыденной жизни любой здравомыслящий человек вычленяет в своем сознании нечто такое, что существует вполне реально и не зависимо от его желания, что, как говорили пионеры экспериментальной психологии, ему непосредственно дано. Другое дело, как мы интерпретируем этот факт, как его обозначаем, что именно в нем выделяем, что принимаем за существенное и т.д. Психологи не зря заявляют: мы воспринимаем (т.е. принимаем за факт) только то, что понимаем. Методологи науки говорят практически то же самое: любой факт "теоретически нагружен". И все же в самих фактах есть первозданная очевидность. Люди доверяют именно фактам и даже любят с их помощью убеждать других. seeing is believing, говорят англичане. Увидеть – значит, поверить.

Различных фактов много. Люди же обладают непреодолимой склонностью всё раскладывать по полочкам и всё объяснять. Эта склонность отмечается почти всеми, хотя никак не объясняется. Просто признается, что люди издревле связывают различные факты воедино. Однако число возможных вариантов установления связи между разными явлениями бесконечно, нет ограничений и на создание разных классификаций этих явлений. Оценка правильности выбора того или иного варианта связи, той или другой классификации в обычной жизни чаще всего, хотя и не всегда, осуществляется на основе субъективного чувства правильности содеянного. Но в истории человечества наступил момент, когда были выработаны правила (нормы) для оценки достоверности индуктивного обобщения фактов. Так возникли эмпирические науки.

Однако сразу отметим: сами эти нормы не могли быть извлечены из опыта. Когда основатели английского эмпиризма Ф. Бэкон и Дж. Локк утверждали, что знания мы получаем только из опыта, на основе наблюдений и экспериментов, они не учли, что знание – это всегда обобщение опыта, а любые обобщения, любые иные рассуждения об опыте сами из опыта не выводятся. Д. Юм справедливо заметил, что нельзя, опираясь только на данные опыта, перейти, например, к всеобщим утверждениям. Из того, что ночь всегда до сих пор сменялась днем, нельзя эмпирически вывести, что так будет продолжаться и дальше. Как из того, допустим, что все до сих пор виденные лебеди были только белыми и черными, само по себе не следует, что как все ранее жившие, так и все ныне живущие, и даже все будущие лебеди всегда были и будут белыми и черными. Не может быть построена и некая единственно верная индуктивная логика, которая позволяет, опираясь на факты, делать заведомо истинные обобщения. Методологи науки убеждаются в этом с большим удивлением.[329] Но дело в том, что, как уже говорилось, никакая логика не является истинной, а разных непротиворечивых логик можно построить достаточно много.

Впрочем, эмпирические науки обычно и не претендуют на всеобщие высказывания, они чаще стараются определить нечто, характерное для большинства явлений или хотя бы для большинства типичных явлений. Например, лингвист хочет выделить эмпирические универсалии – такие свойства языка, которые присущи всем языкам мира. Пусть он предполагает, что во всех языках есть свойство Х. Из всего множества в 5 000 – 7 000 языков, на котором говорит население Земного шара, реально современный лингвист может получить сведения лишь о некоторой их выборке в 100, 200, пусть даже 800 и более языков. В итоге лучшее, что может сказать лингвист-эмпирик, обнаружив, что свойство Х присуще абсолютно всем рассмотренным им языкам: это свойство статистически достоверно присуще большинству языков (под большинством – принятая норма у лингвистов – считается не менее 90% всех языков).[330]

Основное достижение эмпирических наук – построение различных классификаций и типологий. В них пытаются отразить наиболее существенные признаки изучаемых явлений, выявить связи между признаками и произвести упорядочивание этих явлений, т.е. построить систематику. Однако как определить, правильно ли мы упорядочили факты? Проблема возникает уже при формулировании правил, позволяющих выделить типичные объекты или построить "хорошую" классификацию явлений, опирающуюся – в идеале – на объективно выбранные основания. В конце ХХ в. возникло целое классиологическое движение, пытающееся решить эту проблему.Но эти правила так и не были найдены и, скорее всего, найдены не будут. Потому что, во-первых, вариантов различной классификации не счесть и нет ни одного свойства, которое нельзя было бы принять за основание классификации (это было понятно уже Дж. Миллю[331]). А во-вторых, не только принципы классификации опыта в самом опыте не содержатся, но и сами классы как таковые в принципе внеэмпиричны, т.е. не существуют во времени и пространстве[332]. Поэтому никакая классификация не может быть ни объективно предопределенной, ни самой лучшей.

Внешняя валидность классификаций. Часто призывают строить "естественные" классификации, полагая, что она определяется природой изучаемых явлений. Попытки определить, что это значит, успеха не имели. По сути, за естественную принимают ту классификацию, которая выглядит таковой в глазах научного сообщества. Более-менее заменяет представление о естественности требование, чтобы классификации были или теоретически, или прагматически осмыслены. Это придает им внешнее оправдание. Правда, теоретически осмысленные классификации по-настоящему возможны только в естественных науках (об этом – далее), а прагматически осмысленные – в практических. В последнем случае речь идёт о том, что разные явления стоит относить к разным классам только в том в случае, если они требуют осуществления разных алгоритмов действия.

Конвенциональные нормы. Классификации нужны, прежде всего, для того, чтобы разные исследователи могли единообразно описывать разные группы объектов, для выработки в научном сообществе единой системы названий, единых условных обозначений, наконец, построение классификации решает и дидактические задачи. Д.И. Менделеев, например, начинал строить свою Периодическую систему в попытке найти компактное изложение студентам всего разнообразия свойств химических элементов. «Классификация как бы создает те отдельности, те исходные единицы анализа, с которыми приходится иметь дело в дальнейшем».[333] Поэтому многие нормы и правила, регулирующие процесс классификации, имеют явно конвенциональный характер, так как предназначены исключительно для того, чтобы все представители научного сообщества, решающие сходные задачи, выполняли их единообразным или хотя бы более-менее сходным способом. Из ориентации на единообразие вытекает и часто выдвигаемое требование к классификациям – они должны быть удобны в обращении, в частности, признаки отнесения к классу должны быть всеми одинаково понимаемы, в пределе – наглядны. Иначе ими трудно пользоваться. Неопозитивисты, на мой взгляд, сделали ошибку, сформулировав требование наблюдаемости используемых терминов как норму для естественных наук. На самом деле, это требование разумно – и то с существенными оговорками – только для эмпирических наук.

Применение статистических методов, неизбежное в эмпирических исследованиях, тоже опирается на конвенциональные нормы. Например, во многих науках (в биологии, психологии, сельскохозяйственных науках и пр.) при оценке результатов статистической обработки эмпирического материала принято считать достаточным уровень достоверности в 95% (т.е. полученный статистический результат оценивается как верный, если вероятность ошибки не превосходит 0,05). Бессмысленно спрашивать, почему 95%, а не, скажем, 91% или 99%. Такова принятая норма. Ясно, что некое число должно было быть выбрано для единообразия. Ясно так же, что оно должно быть существенно больше, чем 50% (в случае уровня достоверности в 50% мы, по существу, так же надежно измеряем статистические параметры, как если бы мы их определяли путем подбрасывания монеты), но всё-таки меньше, чем 100%. Однако, какое именно число следует считать существенно большим, определяется исключительно из конвенциональных соображений. Так, учитывая недоверие научного сообщества к данным, получаемым в парапсихологических исследованиях, в последних обычно принимается на порядок более высокий уровень достоверности, чем в психологических.

Конвенциональная договоренность, разумеется, не может быть главной и, тем более, единственной нормой эмпирических наук. В противном случае, однажды принятые классификации и типологии никогда бы не пересматривались, однажды установленные связи считались бы навечно установленными и т.д. Не удивительно, что добавляются и другие требования к классификации.

Диагностическая сила. Естественность и наглядность часто оказываются мало совместимыми. Так, естественная классификация животных, казалось бы, должна строиться на их внутреннем строении. Однако было бы странно, замечает в связи с этим О. Конт, если бы мы были в состоянии определить род и вид того или иного животного, только предварительно его убив. Отсюда возникает еще одна задача, решаемая с помощью классифицирования: установление связей между непосредственно наблюдаемыми и косвенными признаками. Если такие связи установлены, то классификация позволяет диагностировать непосредственно не наблюдаемые явления по наблюдаемым признакам. Чем большей диагностической силой обладает классификация, тем она лучше и надёжнее. Для решения задачи диагностики ученые-эмпирики постоянно разрабатывают и активно применяют статистические методы обработки данных. Отметим, что подобные исследования остаются эмпирическими в той мере, в какой найденная связь между явлениями не может быть объяснена с помощью известных теоретических соображений или, в случае отсутствия таковых соображений, если эта связь не постулируется в качестве исходного основания новой теории. В последнем случае, однако, сама теория должна проверяться и оцениваться уже по иному канону – по канону естественных наук.

Логические требования: из нескольких возможных лучшей будет признана та классификация, которая осуществляется по одному и тому же основанию (делить животных на принадлежащих императору, молочных поросят, на только что разбивших кувшин, на прочих, на нарисованных тонкой кисточкой из верблюжьей шерсти и т.д. разрешено только в рассказах Х. Борхеса); один и тот же объект или явление не должны попадать в разные классы; желательно также, чтобы в каждом классе было более-менее одинаковое число членов, и т.д.[334] Реальные классификации, конечно же, далеко не всегда удовлетворяют этим требованиям, что хотя и не заставляет отвергать имеющиеся, но побуждает строить новые. Выше простой классификации ценятся классификации иерархические, позволяющие выделять подклассы, подтаксоны, подвиды и т.п. Существуют разработанные логические требования к иерархическим классификациям. Но всё же отмечается, что иногда "лучше работают" логически небезупречные классификации.[335] Это тоже можно понять – ведь в эмпирических конструкциях логические критерии носят исключительно формальный характер и потому весьма искусственны. Так, всегда можно выделить одно основание для разбиения наблюдаемых явлений на классы, но из этого не следует, что выбранное основание удачно описывает эти явления. Тем не менее предсказательной силой, как правило, обладают только логически почти безупречные классификации.

Ещё один логический критерий – полнота. Желательно, чтобы классификация была полной, т.е. каждый из подлежащих классификации объектов в пределе должен принадлежать какому-либо классу Оценивается, насколько удачно предложенная классификация позволяет описать все уже известные наблюдаемые явления. Однако более жестким требованием считается оценка классификации по тому, насколько удачно она не вмещает в себя те факты, которые реально не наблюдаются.

Проверяемость. Оценивается, способна ли классификация строить верифицируемые предположения, т.е. способна ли прогнозировать существование ещё не обнаруженных явлений или, в более жёсткой формулировке, запрещает ли она существование каких-то явлений, которые ранее рассматривались как возможные. Последняя оговорка важна, так как в противном случае любое высказывание может быть подтверждено. Например, если бы кому-то взбрело в голову утверждать, что Луна является представителем класса молочных продуктов и сделана из сыра, то из этого предположения, тем не менее, логически вытекает подтверждаемое в опыте утверждение, что она не принадлежит многим другим классам, например, не является хлебным изделием, ржавым велосипедом и пр. (парадокс подтверждения Гемпеля). Однако никто никогда и не считал возможным, что луна состоит из хлеба или из ржавого металла, а потому опровержение подобных высказываний ничего не дает.

Обнаружение в опыте предсказанных явлений (подтверждение, или верификация гипотезы) является очень сильным аргументом в поддержку правильности сделанной классификации. Следует, однако, иметь в виду, что отсутствие опытного подтверждения ещё не опровергает гипотезу – данное явление может быть обнаружено позднее. Если запрещенное явление наблюдается в опыте (фальсификация гипотезы), то это, разумеется, требует сразу же, по меньшей мере, серьёзной корректировки гипотезы. Таблица Менделеева – один из самых известных примеров классификации большой предсказательной силы. Д.И. Менделеев создает Периодическую систему химических элементов, располагая все элементы в совершенно, как многим в то время казалось, бессмысленном порядке возрастания их атомного веса. (Говорят, коллеги даже подшучивали, предлагая ученому разложить все элементы по более простому принципу – по алфавиту). Выяснилось, что построенная великим учёным классификация позволяет удачно описать химические свойства известных элементов. Но главное: она позволяет заранее предсказать и описать свойства новых, еще не открытых элементов.

Всегда есть много возможностей спасти гипотезу от несоответствия с эмпирикой. Вернемся снова к открытию Менделеева. Придуманный им принцип классификации позволил удачно расположить почти все химические элементы. Но вот незадача: некоторые элементы явно оказались не на том месте, где им следовало быть. Периодическая система неверна? Но Менделеев уже верил в свою систему. Поэтому он предположил, что неверно определен атомный вес этих элементов. И оказался прав. Однако вспомним: вся его затея изначально исходила из того, что атомные веса – это твердо установленные факты. Таким образом, классификационная деятельность в своем итоге может поставить под сомнение очевидность любого факта, признаваемого таковым в начале этой деятельности. Более того, когда такое происходит, эмпирическое в своей основе исследование всё более приобретает черты естественнонаучного – принятые основания классификации превращаются в дедуктивную логическую схему, прогнозирующую результаты будущих наблюдений. Разумеется, не все сомнения в фактах, полученных в результате теоретического размышления, стоит сразу принимать всерьёз. Когда великий химик А. Лавуазье заявил, что небесный свод сделан не из камня и оттуда, следовательно, никакие камни не могут падать (та ещё теория!), музеи несколько поспешно удалили метеориты из своих коллекций.[336]

Приведенные примеры еще раз подчеркивают, что факт – вещь условная. А, значит, само существование факта иногда требуется доказывать. Так мы подошли к важной для эмпирических наук норме – требованию воспроизводимости: в тех случаях, когда факт может вызывать сомнение, должны существовать и быть описаны процедуры, позволяющие любому исследователю наблюдать (ещё лучше: воспроизвести) тот же самый факт. Требование воспроизводимости в науке и особенно в психологии часто критикуют, так как отнюдь не все факты могут быть воспроизведены. Эта критика верна, если требовать воспроизводимость всех фактов. Однако последнее требование бессмысленно. В мире происходит много уникальных явлений, которые невозможно повторить, но из этого не следует, что таковых явлений никогда и не было. Существует, например, описание пациента, страдавшего гидроцефалией, чей череп содержал всего лишь 5% мозга, но который вёл себя как нормальный индивидуум и демонстрировал высокие интеллектуальные способности.[337] Хочется надеяться, что других подобных случаев никогда более не встретится, но, тем не менее, и одного такого примера вполне достаточно, чтобы задуматься, правильно ли мы представляем себе роль мозга в поведении человека.

Итак, требование воспроизводимости осмысленно только для тех случаев, когда сами факты вызывают сомнения. Оно особенно важно, когда факт обнаруживается только в результате достаточно сложных преобразований данных, например, при их статистической обработке. Психологи-эмпирики, к сожалению, весьма редко проверяют, насколько, например, корреляции, обнаруженные ими в одном исследовании, воспроизводимы в другом. Но, видимо, догадываются, что такая проверка, скорее всего, привела бы их к удручающим результатам.[338] Поэтому многие из них всячески стараются забыть о том, что даже если однажды найденная корреляция статистически достоверна, то это дает только право не отбрасывать гипотезу о существовании связи, но еще не доказывает наличие этой связи.

Э. Резерфорд делил все науки на физику и коллекционирование марок (что, правда, не помешало ему получить Нобелевскую премию по химии). Учёные-эмпирики как раз и занимаются коллекционированием. Только они коллекционируют факты. И, как и все коллекционеры, постоянно призывают увеличивать коллекцию, т.е. собирать как можно больше фактов. Но многие выступают как плохие коллекционеры, предлагая собирать любые факты без всякого разбора. Ибо если исследователь вооружен какой-либо теорией, говорят они, или решает какую-то конкретную проблему, то он будет отбирать только те факты, которые связаны с этой теорией или этой проблемой. Вот, например, чудовищная по своей нелепости рекомендация психолога Р. Баркера: психолог должен оказывать минимальное влияние на ситуацию, обеспечивать максимально полное описание всего происходящего и заносить все данные в архив. Для одного исследователя, уверяет Баркер, эти данные будут пустой породой, но зато для другого окажутся золотом.[339] Блестящая рекомендация для золотоискателей: собирай всё, что не попадя, а даже если видишь, что порода пустая, продолжай собирать, авось кто-то другой обнаружит в собранном какой-нибудь драгоценный металл. Такие рекомендации даже комментировать не хочется.

В некоторых случаях, однако, первоначальный сбор фактов необходим. Так было в эпоху Великих географических открытий. Правда, даже в эту эпоху никто из великих мореплавателей не ставил перед собой задачу плыть туда, не знаю, куда. Сбор фактов нужен, например, тогда, когда задача исследователя состоит в том, чтобы оценить влияние какого-либо события на людей – на изменение их мнений, или их психических состояний, или личностных свойств. Если заранее нет никакого теоретического предположения об ожидаемых  результатах, то изучаемое влияние можно обнаружить лишь по изменению каких-либо показателей. В таких ситуациях, действительно, чем больше сделано измерений "до события", а затем и "после события", тем больше веры у самих исследователей в валидность полученных данных, да и статистическая погрешность хоть чуть-чуть, но уменьшается. Полученное в итоге описание может быть полезным, хотя всё же, каким бы статистически надежным оно ни было, претендовать на его истинность, наверное, не стоит.

Подлинное качество эмпирического исследования вообще не зависит от количества фактов, а зависит разве лишь от удачливости исследователя. Исследователю повезёт, если ему удастся обнаружить явления, не вписывающиеся в известные теоретические построения или классификационные решетки (а ещё сильнее повезёт, если факты будут противоречить им). Тогда эмпирические данные могут стать строительным материалом при построении новых естественнонаучных теорий или новых эмпирических классификаций. Впрочем, удача приходит к тем, кто готов увидеть те или иные явления как принципиально новые. Ведь, как уже говорилось, любой факт всегда теоретически нагружен. Восприятие нового сродни восприятию чуда: ведь чудо именно как чудо видят только те люди, которые верят в чудеса. Для того, чтобы увидеть неожиданный факт как неожиданный надо суметь отказаться от привычных объяснительных схем. Так, до А. Беккереля ученые наблюдали, что вещества, содержащие уран, засвечивают фотопластинку. Отсюда они делали вполне разумный вывод, что не надо класть фотопринадлежности рядом с урановыми образцами. Но лишь Беккерель понял, что этот факт противоречит имеющемуся знанию и что существует новый неведомый физический процесс, позднее названный радиоактивностью. 

Самостоятельную ценность имеют эмпирические исследования, демонстрирующие новый метод получения данных. В этом случае, наоборот, очень важно показать, что этим методом обнаруживаются не только новые, но и уже ранее хорошо известные явления. Если новый метод обнаруживает новые явления, то всегда могут возникать естественные сомнения в правомерности использования самого этого метода. Так, некоторые современники Галилея отказывались видеть у Юпитера наличие спутников, хотя и сами непосредственно наблюдали их с помощью созданного Галилеем телескопа. Они вполне резонно утверждали, что наблюдают оптические эффекты, вызванные устройством телескопа, а не какие-то реальные явления.

Поэтому важным требованием в организации эмпирического исследования является требование методической простоты. Чем технологически проще организовано исследование, чем проще статистические процедуры обработки данных, тем надежнее и убедительнее итоговая интерпретация. Незачем создавать сложное оборудование, если поставленная задача может решаться более простым методом. Ибо чем сложнее оборудование, тем обычно больше факторов влияют на полученный результат и влияют непредсказуемо. Если исследовалась связь между собой всего двух показателей, то полученная оценка ее статистической достоверности может рассматриваться как реальная. Если же в исследовании получена сразу тысяча значений коэффициентов корреляции (а это всего лишь связь между 20 и 50 показателями), то утверждение о достоверности связи на уровне 95% означает ошибку в 5%, т.е. 50 коэффициентов корреляции будут заведомо ошибочно приняты за значимые или, наоборот, за незначимые. Если надо оценить достоверность различия средних величин, то лучше именно ее непосредственно и оценивать, не применяя более сложные методы обработки данных (наподобие факторного анализа). Ибо чем сложнее процедура обработки данных, тем менее понятен и менее однозначен итоговый результат измерения.

            Получение эмпирических данных, подтверждающих то, что и так хорошо известно и не вызывает сомнений, практически не имеет никакой цены. Ведь «факты, из которых нельзя сделать выводов, едва ли заслуживают того, чтобы их знать», как отметил Г. Селье.[340] Впрочем, и стандартные эмпирические данные иногда нежданно могут востребоваться теоретиками, работающими в парадигме естественной науки, и тогда цена этих данных, конечно, резко возрастает. Один знакомый специалист в области молекулярной биологии мне рассказал, как вполне стандартные исследования, которые на протяжении многих лет велись в его лаборатории, внезапно оказались в центре внимания мирового научного сообщества. Дело в том, что один учёный с мировым именем высказал, как выразился мой знакомый, совершенно шальную гипотезу и предсказал на её основе некоторые экспериментальные результаты. Случайно оказалось, что те самые выше упомянутые стандартные исследования опровергали сделанные предсказания. Ссылки на работу лаборатории сразу же появились в самых престижных журналах, на что по характеру исследования, в общем-то, никто изначально не рассчитывал.

И всё же эмпирические исследования имеют самостоятельную ценность, когда доказывается, что явления, считавшиеся до этого разнородными, подпадают под общие принципы классифицирования, или когда обнаруживаются принципиально новые явления, вписывающиеся, тем не менее, в уже известные схемы. Но вот проблема: как оценить, какие данные являются новыми? Например, является ли новым ранее уже наблюдавшееся психологическое явление, если оно обнаружено в психологическом исследовании в другое время (например, спустя день или столетие), в другом месте (на севере или на юге, в городе или в деревне и пр.), на другом стимульном материале или на другом контингенте испытуемых (отличающихся по любому социальному или личностному параметру)? Конечно, для оценки фактов как существенно новых помогает чувство субъективной неожиданности, возникающее у исследователя при их получении. Но для объективизации этого чувства нужна некоторая теоретическая позиция, в противном случае, любые факты могут быть признаны новыми. Этой лазейкой блистательно пользуются некоторые авторы диссертационных исследований, доказывая новизну любых своих результатов. Для защиты от объявления любых результатов новыми научное сообщество вырабатывает требования к публикации результатов: автор обязан указать аналогичные исследования, выполненные другими учеными. Это, по крайней мере, побуждает исследователя к знакомству с современными данными по тематике его исследования.

Эмпирические исследования неизбежны, когда нет никакой ясной теории. Высота Эльбруса, расстояние до Сатурна или число симфоний, написанных Ф. Шубертом, могут определяться только эмпирически (во всяком случае – пока). Поэтому эпоха великих эмпирических открытий, как правило, является обязательным условием становления подлинно теоретической (т.е. естественной) науки. Более того, эмпирические исследования сохраняют своё значение и в том случае, когда эмпирическим путём определяются константы, существование которых предсказано в естественнонаучной теории. Теория, например, может утверждать о конечности скорости света, но конкретное значение этой скорости может быть определено только опытным путём.

Типичный вопрос, который стоит перед естественнонаучным (экспериментальным) исследованием, выглядит так: верна ли гипотеза, предполагаемая автором? Соответственно ожидаемые ответы: да (точнее: вероятно, что да) или нет (скорее всего, нет). Перед эмпирическим исследованием вопрос ставится иной: что получится, если измерить самые разнообразные аспекты данного явления? И нет никаких явных ожидаемых ответов. А поскольку, как говорят психологи, человек видит обычно только то, что ожидает, то, как правило, он и не видит ответа, кроме описания вороха полученных им данных. Беда эмпиризма в том, как заметил А.А. Любищев, что всякому описанию Монблана фактов противостоят Гималаи других фактов, с этим описанием не согласующихся.[341] Любую коллекцию можно каталогизировать самыми разными способами.

Опыт по-настоящему открыт только тем, кто знает, что он хочет в этом опыте найти. Эмпирические данные, накопленные вне явной связи с теоретическими конструкциями, порождают лишь тенденцию к разнородным, не сводимым друг к другу классификациям. Эти противоречащие конструкции и создают то эклектическое смешение, которое методологический анархизм объявляет принципиальным. Ибо ввиду отсутствия взаимосвязанных и непротиворечивых оснований классификации (а эти основания осознаются как логически неизбежные только при естественнонаучном подходе) эклектика становится преобладающей. А уж как следствие, дабы избежать внутренних конфликтов и не соединять в одной голове несоединимое, многие школы (типичная позиция не только в психологии, но и, например, в социологии[342]) не желают идти на контакт с другими и упорно делают вид, что других подходов не существует. Такова, в том числе, цена эмпиризма.

Однако эмпирическое исследование при определенном трудолюбии всегда гарантирует успех. Достаточно набрать ˝Монблан фактов˝ в более-менее модной области, как-то эти факты классифицировать (что всегда возможно) – и, если не портить личные отношения с именитыми мужами, присуждающими ученые степени, можно рассчитывать на академическое признание. Правда, имена авторов эмпирических классификаций всё-таки редко упоминаются в учебниках по истории науки. Но бывает и так, что им очень повезёт – они обнаруживают нечто совершенно необычайное. Вот тогда память о них может сохраниться в веках, хотя случается это крайне редко. Впрочем, это не удивительно: кто не рискует, тот, как говорится, не пьёт шампанского.

Грусть и оптимизм гуманитарных наук

«Никто не станет отрицать, что естественные науки, особенно физика, достигли более высокого уровня развития, чем гуманитарные, что они, попросту говоря, достигли бóльших успехов», написал почти 50 лет назад Х. Ульдалль, отмечая несоответствие между искусством, с помощью которого мы управляем неодушевленной природой и неловкостью, с которой мы решаем вопросы, относящиеся к людям.[343] За прошедшие годы ситуация в гуманитарных науках не слишком изменилась. Чем же вызвано такое отставание: сложностью предмета изучения, неадекватностью применяемых методов или чем иным?

Часто говорят, что у гуманитарных наук есть свой особый предмет – Человек. Но человека в той или иной мере изучает биология, физиология, медицина, экономика, логика, математическая лингвистика – неужели это всё гуманитарные науки? Сомнительно. Иногда говорят, что естественные науки исследуют всеобщие явления, а гуманитарные – уникальные. Но какая наука не имеет дела с уникальными объектами? География, изучающая конкретные материки и океаны? Геология? Зоология? Археология? Где провести границу между общим и уникальным? Почему, например, исследование Млечного пути или Эрмитажа со всеми его картинами является исследованием уникальных объектов, а фотона или поваренной соли – нет? А изучение славянских языков – это изучение чего-либо уникального? Может быть, хотя бы русский язык уникален? Или язык Пушкина? Или язык Пушкина лицейского периода? И как описывать уникальное, не проводя сравнения с чем-либо? Но тогда мы вынужденно не только уникальное описываем и изучаем. В общем, такое деление представляется мало конструктивным.

Часто утверждается, что в гуманитарных науках применяется специальный метод, не подлежащий употреблению в естественных науках, – метод эмпатического понимания, сопереживания людям, включенным в исследуемые события, «последовательного вживания в ту или иную систему культурных образов»[344]. Нас уверяют, что историки, социологи и культурологи именно с помощью отождествления с изучаемыми героями приходят к пониманию, а, следовательно, и к адекватному объяснению интересующих их событий. В общем, как в рассказе Х. Борхеса, когда наш современник доводит себя до такого душевного единения с Сервантесом, что оказывается в состоянии самостоятельно написать XVII главу «Дон Кихота». Признаюсь, мне трудно поверить, что исследователь способен адекватно сопереживать Ван Гогу, отрезающему себе ухо, или Сократу после принятия им чаши с цикутой. Нет даже намека на критерий, позволяющий установить, кто из многих сократоведов сопереживает Сократу лучше. Неужели по силе пищевого отравления, которое он сможет у себя вызвать? Разве музыковед с нормальным слухом может отождествить свои переживания с переживаниями пишущего музыку глухого Бетховена? Впрочем, он вообще ни в каком смысле не может отождествить себя с Бетховеном, потому что только один Бетховен создавал бетховенскую музыку! Думаю, К. Поппер прав, когда считает такой метод субъективным, догматичным и очень опасным.[345]

Б. Спиноза шутил: когда человек придаёт Богу людские свойства, это всё равно как если бы треугольник считал Бога в высшей степени треугольным. Как же определить, в каком случае мы рассуждаем как треугольники и поэтому принимаем всё действительное за треугольное, а когда вчувствуемся в реальность по-настоящему и соответствуем ей? Метод вчувствования эвристически полезен, создает у людей, знакомящихся с его результатом, чувство правдоподобия, но он не делает те или иные высказывания верными.[346] Он даже не является специфическим для гуманитарных наук. Аналогичную функцию выполняет в естественных науках критерий эстетического совершенства, столь любимый А. Эйнштейном: недостаточно красивые теории не вызывают чувства сопереживания природе и не кажутся исследователям правдоподобными.

В.Ф. Петренко пытается спасти положение и найти действительно принципиальное отличие между объектами изучения. Естественные науки, утверждает он, изучают такие объекты, которые подчиняются законам и при этом изменяются настолько медленно, что время этого изменения нельзя никоим образом сопоставить со временем жизни познающего субъекта. В гуманитарных науках «познаваемое – другой человек или коллективный субъект – не является жестко детерминированной системой», а изменения объекта исследования протекают крайне быстро.[347] Но вот проблема: как быть с элементарными частицами, которые, как утверждает квантовая механика, не являются жестко детерминированными системами, а время жизни некоторых из них вообще близко к нулю? Квантовая механика – это гуманитарная наука? При таком подходе, по-видимому, даже наука о снеге тоже должна быть гуманитарной. Ведь снежинки быстро тают, и трудно описать законы падения каждой индивидуальной снежинки. И, наоборот, как быть с историей или пушкиноведением? Разве прошедшая история или творчество Пушкина меняются быстрее, чем время жизни познающего их субъекта? Или эти науки – не гуманитарные?

Петренко в итоге приходит к тому, что различать надо науки не по объекту, а по методу исследования. Например, психофизика использует естественнонаучную субъект-объектную парадигму, что позволяет ей формулировать законы типа законов Вебера-Фехнера и Стивенса. Психология же, опирающаяся на субъект-субъектную парадигму, – это гуманитарная наука, и в ней некорректно говорить о каких-либо законах. Мне во многом импонирует предложенный В.Ф. Петренко подход, хотя я и не во всём с ним согласен и предпочитаю несколько иную терминологию. 

На мой взгляд, гуманитарные науки – особый вид эмпирических наук, где отнесение к тому или иному классу делается исключительно по смыслу. (Сам Петренко, кстати, именно смыслы и изучает). Исходя из этого определения и согласно существующей традиции, будем в дальнейшем всё, что изучают гуманитарные науки, называть текстом. Текстом, таким образом, является не только письменная или устная речь, но и любые события, явления, вещи, поступки. Например, Кёльнский собор, сновидение, теория относительности, любовная записка, груда камней на месте археологических раскопок – всё это текст, подлежащий интерпретации. Мир, описываемой естественной наукой, полностью бессмысленен. В этом мире, как пишет Б. Рассел, сам человек есть всего лишь продукт действия причин, не подозревающих о цели, к которой они направлены; его рождение, рост, его надежды и страхи, его любовь и вера – всё это результат случая; никакой героизм, никакое воодушевление и напряжение мысли и чувств не сохранят человеческой жизни за порогом смерти; вся многовековая работа, всё служение, всё вдохновение, весь блеск человеческого гения обречены на то, чтобы исчезнуть вместе с гибелью Солнечной системы; храм человеческих достижений будет погребён под останками Вселенной. И только в опоре на эти истины, уверяет Рассел, только на твёрдом фундаменте полного отчаяния можно строить надёжное убежище для души.[348]

Человек, однако, обычно не опирается на отчаяние. И осознаёт он себя отнюдь не в том несчастном или, наоборот, счастливом своей бессмысленностью мире, который описал Рассел. Сознание, по Э. Гуссерлю, – это поле, на котором совершается наделение смыслом.[349] Пусть даже сам мир просто таков, как он есть, и не имеет никакого смысла. Смысл – это то, что привносит в этот мир человек. И для него окружающее всегда насыщено смыслами, он изначально осознаёт себя в надёжном убежище осмысляемого им мира. Ф. Ницше отмечал, что действительность открыта для бесконечных интерпретаций. Действительно, всё можно интерпретировать по-разному, а потому встаёт задача выбора наилучшего из всех возможных смыслов. Этот выбор заведомо не может опираться на строго объективные критерии, поскольку смысл всегда насквозь субъективен. Тем не менее люди способны обмениваться смыслами, а, следовательно, перед каждым человеком встаёт задача согласовать сделанный им свой выбор с выборами других людей. Однако разные люди могут приписать одной и той же ситуации ещё больше разных смыслов. Какой же интерпретации следует отдать предпочтение?

Поскольку смысл всегда полностью привносится самим интерпретатором, то и произвольность классификаций в гуманитарных науках наибольшая. Однако и здесь существуют нормативы, ограничивающие произвол субъективности. Среди реально работающих методологических принципов гуманитарных наук можно выделить следующие:

Смысловое совершенство истолкования (аналог логических требований к классификации в эмпирических науках). Исследователь исходит из предположения, что в тексте нет случайных элементов, что всё в нём подлежит объяснению. Г. Гадамер пишет: «Мы всегда подходим к тексту с такой предпосылкой. И лишь если предпосылка не подтверждается, т.е. текст не становится понятным, мы ставим её под вопрос».[350] Отсюда следует: из нескольких интерпретаций более предпочтительна та, которая более полна, т.е. объясняет большее число фрагментов текста (включая любые мелочи: не только факты, но и структуру самого текста, выбор тех, а не иных формулировок, и пр.). Чем, например, отличается фраза «он три года жил в Индии» от фразы «он три года прожил в Индии»? Предполагается, что раз автор высказывания использовал только одну из этих фраз, то он сделал свой выбор из каких-либо понимаемых соображений. Так, некоторые комментаторы нам объяснят, что несовершенный вид глагола подчёркивает постепенность протекания действия, его разложимость на какие-то внутренние фазы, а совершенный вид – непрерывность и целостность действия. Другие добавят: совершенный вид (в отличие от несовершенного) обозначает ещё и достижение результата – ср. найти и искать, тонуть и утонуть. Таким образом, сказать “прожить” – значит, подчеркнуть, что герой не просто жил три года в Индии, но и накопил в результате этого личный опыт. Третьи комментаторы выделят ещё и медленность, растянутость во времени несовершенного вида (ср.: фраза “когда он вышел из комнаты” обозначает время, последовавшее уже после пребывания в комнате, а фраза “когда он выходил из комнаты” обозначает время самого процесса выхода). У совершенного вида, говорят они, есть обертон мгновенности, моментальности (вздрогнуть, вскрикнуть и пр. можно только с помощью глаголов совершенного вида). Тогда прожить в Индии – более быстрый процесс, чем просто жить? Четвёртые – увидят в совершенном виде одноразовое или необычное действие, а в несовершенном виде возможность многократного действия, его высокую частотность или обычность (ср. кольнуть и колоть). Например, можно сказать «Он много раз убегал», но нельзя: «Он много раз убежал». И т.д. Какую интерпретацию предпочесть? Или воспользоваться всеми сразу? Вначале надо проверить, ко всякому ли тексту приложимы эти наблюдения. Может, например, высокая частотность – это не обязательный признак несовершенного вида? Ведь допустимо сказать: «Он спел эту песню много раз». Может, к тому же, одни признаки вступают в противоречие друг с другом? Так возникает необходимость логического анализа интерпретаций. Особо следует отметить, что совершенство интерпретации заключается в том, что подлежит объяснению не только то, что сказано в тексте, но и то, что в нем не сказано, например, фигуры умолчания.

Л. Ельмслев формулирует обсуждаемый принцип следующим образом: «Описание должно быть свободным от противоречий, исчерпывающим и предельно простым. Требование непротиворечивости предшествует требованию исчерпывающего описания. Требование исчерпывающего описания предшествует требованию простоты».[351]

Переносимость интерпретации на другие тексты (ослабленный вариант проверяемости). Из нескольких возможных интерпретаций более предпочтительна та, которая может объяснить и другие тексты (ситуации, поступки и т.д.), которые до построения данной интерпретации вместе не рассматривались. Всегда можно, например, придумать способ перевода одной какой-либо надписи с этрусского языка на современные языки. Но принят будет такой вариант перевода, который точно позволит переводить и другие этрусские тексты. М. Вебер вводит в анализ хозяйственной деятельности новый ранее в этом контексте не слишком обсуждаемый компонент – анализ религиозных убеждений. Этот ход оказывается эвристичным, поскольку позволяет ему связать эффективность экономической деятельности в протестантских странах с этическими нормами протестантизма.

Стоит помнить, что любые два текста всегда можно связать между собой. Поэтому для подтверждения интерпретации не достаточно просто указать на связь с другим текстом, важно ещё показать, как с помощью этой интерпретации можно вскрыть иной смысл этого другого текста. Ю.К. Щеглов, например, комментирует следующий текст из ˝Двенадцати стульев˝ И. Ильфа и Е. Петрова, где героям в театре ˝Колумб˝ рассказывается о судьбе чаемых ими стульев: «На четырёх стульях – будет сидеть Николай Константинович со своей женой Густой, которая никакого отношения к нашему коллективу не имеет». Шеглов задается вопросом: уж не отголосок ли это ситуации в театре Вс. Мейерхольда? В романе упоминается афиша театра, где написано: «Автор спектакля – Ник. Сестрин». Но именно такой титул Мейерхольд придумал себе для афиш своего театра: «Автор спектакля – Вс. Мейерхольд». Как известно, Мейерхольд «энергично продвигал свою жену З. Райх на главные роли, часто в ущерб другим актерам». И. Ильинский и А. Мариенгоф при этом весьма плохо отзывались о сценических данных З. Райх. А Мариенгоф (не представляя себе ее будущей трагической судьбы) еще и добавляет к ее характеристике: «Щедрая природа одарила ее задом величиною с громадный ресторанный поднос при подаче на компанию». Шеглов намекает: «Не приобретают ли в этом свете особый смысл слова Галкина, Палкина и пр., что режиссер и его жена будут сидеть на четырех стульях?».[352] Нет сомнений, что Ильф и Петров, описывая спектакль в театре ˝Колумб˝, пародируют авангардистские театральные постановки двадцатых годов, в том числе, и постановки Мейерхольда. Но действительно ли прототипом Густы выступает Зинаида Райх? Эта мысль опирается на текст Мариенгофа (мягко скажем, не любившего бывшую жену С. Есенина, о котором он, собственно, и писал свои воспоминания), а не подтверждается этим текстом. Приведенная интерпретация возможна (как и многие другие). Но она не открывает никаких других ранее не замечаемых смыслов. Ю.К. Щеглов чувствует это и потому справедливо называет ее «весьма гипотетичной».

Рассмотрим  теперь принципы, аналогичные конвенциональным нормам в эмпирических науках, однако играющих особою роль именно в гуманитарных науках. Смысл настолько субъективен, что по-настоящему объективизировать его можно только в диалоге, ибо только другой человек способен критически оценить, насколько предложенная интерпретация выглядит как осмысленная и способен её усовершенствовать. Поэтому достижение взаимопонимания в гуманитарных науках выступает как критерий для оценки качества концепции.  Взаимопонимание, в свою очередь, всегда опирается на согласование разных точек зрения на объект понимания. Но, как хорошо знает любой практикующий психолог, человек понимает только то, что готов принять. Важной нормой гуманитарных наук становится соответствие идеалу. Идеал «даёт нам картину мира не таким, каков он есть, а таким, каким он должен быть согласно нашему желанию».[353] Вот как эту мысль выражает В.И. Слободчиков: «Психология человека должна быть не о том, что есть – как любая наука о природе, а о том, как должно (или – может) быть. …Гуманитарные (человеко-ориентированные) науки должны строиться в первую очередь на аксиологических (ценностных основаниях)».[354] Обсуждаемое требование вводит в деятельность ученого этические и эстетические нормативы. Психолог, утверждает В.Ф. Петренко, должен выбирать ту модель человека, которая наиболее соответствует его нравственным, этическим критериям. Но научное сообщество как сообщество в целом тоже имеет свои идеалы. Поэтому тексты интерпретируются, опираясь на идеалы, принятые в данный момент всем научным сообществом. Ориентация на разные идеалы ведёт не только к разному толкованию фактов, но и к разному подбору этих фактов. В итоге при смене общественных идеалов учёные каждый раз по-новому рассказывают нам давнюю историю собственной страны. Так, Россия – любительница всевозможных пертурбаций – всё время оказывается страной с непредсказуемым прошлым (но, разумеется, не только Россия). В эмпирических науках конвенциональные нормы необходимы, но они, скорее, носят технический характер и обычно никак не связаны с желаниями исследователей (например, договоренность о принятом уровне статистической достоверности явно не связана с этическими или эстетическими предпочтениями).

Соответствие традициям. Разные историки по-разному классифицировали французское общество времен Великой революции. Историки-марксисты, например, делили общество по классам в соответствии с типологией К. Маркса. Но сами французы того времени описывали общество как разделенное по сословиям, согласно именно этому делению писались законы, устанавливались нормы взаимодействия. Поэтому все историки, какой бы теоретической позиции они ни придерживались, обязаны были так или иначе соотносить свою классификацию с традиционной. Отсылка к хорошо известной традиции помогает перевести новые идеи на понятный язык.  Поэтому же, как бы плохо ни относится к существующей классификации психических процессов, но оно любое исследование должно быть переводимо на эту классификационную сетку, иначе научное сообщество не примет его результатов.

Требование к описанию результатов (квалификационный уровень истолкователя). Всё, что угодно, можно истолковать как угодно, поскольку смысл текста в самом тексте не содержится. Следовательно, всегда можно любому тексту приписать любой смысл. В итоге даже в науке появляются достаточно странные, на первый взгляд, концепции, гласящие, например, что Цезарь и Цицерон – одно и то же лицо (так поступает А.Т. Фоменко), что приснившийся Леонардо сон о коршуне – свидетельство его пассивного гомосексуализма (так трактует З. Фрейд) или что последний уход Л. Толстого из дома – это следствие эпилептической болезни писателя (так утверждает А.М. Евлахов[355], хотя ни один обследовавший Толстого врач подобный диагноз не ставил). Учитывая бóльшую, чем в обычных эмпирических науках, свободу исследователя в выборе интерпретаций, в гуманитарных науках накладываются более жесткие требования к изложению собственных взглядов: новую интерпретацию текста имеет право предложить только тот учёный, который хорошо знает предшествующие интерпретации этого текста. В.Ф. Петренко прямо формулирует это для психологии как гуманитарной науки: новый научный текст должен быть вписан в корпус психологической науки, а система цитирования, неявных ссылок и перекрестных ассоциаций должна обеспечивать «жизнь текста» в ранее существовавшем тексте.[356]

Этим гуманитарное научное сообщество защищается от дилетантов, которые слишком часто норовят всё интерпретировать по-своему, не зная и не понимая многих нюансов, обсуждавшихся предшественниками  автора этой новой интерпретации. Поэтому только ученые-гуманитарии среди предварительных этапов научного исследования могут выделить такой: «составить по возможности полный перечень имеющихся теорий и предтеорий, известных эмпирических исследований по проблеме, сопоставить их с библиографическими данными».[357] Сравните: ученые-естественники, наоборот, даже несколько бахвалятся тем, что самые выдающиеся открытия в естествознании обычно делают молодые люди, и любят вспоминать известную шутку А. Эйнштейн, что он смог привнести в науку новые идеи только потому, что мало знал.

Конечно, обсуждаемое требование мучает авторов, пишущих оригинальные произведения. З. Фрейд честно признавался, что самая большая небесная кара, посылаемая учёному, – это необходимость читать чужие работы.[358] Более того, это требование иногда даже мешает научному сообществу правильно оценить сделанное научное открытие. Однако оно выполняет очень важную охранную функцию: мало знающему нет места на Олимпе гуманитарных наук.

Провести рядовое гуманитарное исследование при некотором навыке не у подготовленного ученого обычно не вызывает больших трудностей. Любому явлению всегда можно приписать любой смысл. Для признания своего труда научным ученому достаточно при анализе какого-либо текста лишь перечислить почти все смыслы, когда-либо этому тексту приписываемые. Ну, а если удастся ещё и найти всеми давно забытый смысл, то это уже становится событием. Но непросто стать великим ученым-гуманитарием и рискнуть переосмыслить всю принятую до этого систему смыслов. Мало того, что ученый должен уметь плавать в необъятном море проблем, он ещё должен быть убедителен для окружающих, обладать чувством стиля и самое главное – должен стать интеллектуальным носителем общественных идеалов для значимой группы людей. В истории науки чаще всего статус, приближающийся к статусу учителя человечества, обеспечивается либо поддержкой власти (как в случае с Гегелем), либо демонстрацией своей независимости от власти (Сократ). В последнем случае чаще всего посмертная слава во много раз превосходит прижизненную.

Искусство практических (технических) наук

В практической жизни нас обычно волнует не истинность наших взглядов на мир, а эффективность нашей деятельности. В конце концов, из того, что некто знает истинное положение дел, ещё не следует, что он знает, как ему добиться того, чего он хочет. В.П. Зинченко так выразил эту мысль: «Одно дело – теория, другое – практика, для которой не бывает готовых теорий».[359] Зачастую люди действуют даже успешнее, когда не знают всех обстоятельств дела и, тем самым, что называется, не усложняют себе жизнь. Даже мосты чаще рассчитывают, исходя из заведомо ложного предположения, что Земля – плоская. Но этот ложный взгляд на форму Земли не играет никакой роли в оценке качества построенных мостов. Ведь важно, чтобы мост выполнял свою функцию, т.е. чтобы по нему могли ходить люди, ездить машины и поезда, а не истинность теории, положенной в основания расчета. Х. Колумб полагал, что Земля имеет форму груши, что на её узком конце находится вход в рай и что от Канарских островов до Японии – не более 4.5 - 5 тыс. км. Кто сегодня склонен обвинить Колумба в невежестве? Он преуменьшил расстояние в 4 раза, но это была, по выражению географа Ж. Анвиля, «величайшая ошибка, которая привела к величайшему открытию».[360]

Теории, созданные в лоне естественных наук, построены не для реальных, а для идеализированных объектов, а, значит, как правило, не могут непосредственно применяться. Практические (технические) науки обычно заняты тем, что конструируют заведомо неверные упрощения теории, заведомо "ложные" следствия этих теорий, грязные, с точки зрения "чистых" теоретиков, методы решения. Главное – чтобы приближенное решение, получаемое в результате всех этих упрощений, следствий и методов, оказалось достаточно точным для конкретной практической задачи. Так, если не удаётся решить систему уравнений в общем виде, то её можно решить при каких-то ничем не оправданных допущениях, а при заданной точности – даже методом подбора. Важно лишь, чтобы полученный в итоге результат работал. Так, психологи нередко используют аппарат математической статистики вне условий его применимости. И при этом не только прекрасно себя чувствуют, но иногда и получают с его помощью первоклассные результаты, которые позднее могут с успехом подтверждаться и при более корректном использовании этого аппарата.

В случае отсутствия общепринятых естественнонаучных теорий – такая ситуация типична и для психологии, и для социологии, и для психиатрии – ориентированные на практику учёные обычно вообще не знают, как применять имеющиеся теории, они лишь стараются обобщить накопленный практический опыт и найти способ классифицировать используемые практические приёмы. Так появляется новый тип эмпирических исследований, который, в свою очередь, может способствовать появлению новых принципов классификации, новых естественнонаучных гипотез и новых  психологических техник. Но, разумеется, как и в любом эмпирическом исследовании, какими бы тонкими методами ни пользовались психологи, надёжность и реальная применимость получаемых таким путём данных не слишком высока. Однако сами подобные изыскания крайне важны.

Вспомните слова Леонардо о том, что практик без науки не знает, куда плывёт. К этим словам стоит добавить – если даже он случайно пристал к берегу, то всё равно не способен самостоятельно узнать, куда на самом деле приплыл. В развитых естественных науках теории должны задавать практикам направление движения. Достигнутые за последнее столетие успехи настолько впечатляют, что многое в самих естественных науках начинает восприниматься как достоверное знание. Правда, исторически это произошло, по-видимому, не ранее конца XIX в., до этого практические разработки всегда опережали теоретические построения.[361] В психологии так продолжается до сих пор. Как отмечает А.Ш. Тхостов, за последние двадцать лет «жалкое состояние теории стало ещё более очевидным на фоне бурного развития инструментальных технологий».[362] Г.С. Абрамова неточна, когда заявляет, что «практика оказания психологической помощи начинает опережать теоретические знания в области психотерапии».[363] Так было всегда. А иначе придётся признать, что античные греки или средневековые крестьяне никак психологически не помогали друг другу. В России традиционные доверительные беседы на кухне несомненно выполняли роль психотерапевтических сеансов задолго до появления теоретической психотерапии (а если в процессе такого сеанса ещё "выпить и поговорить", то, как замечает В.В. Макаров, это даже становилось похоже на наркопсихотерапию[364]). И не важно, что доморощенные психотерапевты не знали при этом никакой теории (существенно хуже, что они не владели соответствующими психологическими техниками и совершали иногда непоправимые ошибки). Безусловно прав В.А. Лекторский: практическое психологическое воздействие возможно и вне науки, и вне теории.[365]

Практическая наука направлена на разработку полезных алгоритмов деятельности: делай так, и ты добьешься успеха. В отсутствие ˝хороших˝ естественнонаучных теорий практические науки, хоть и не указывают, куда плыть дальше, но всё же помогают ориентироваться "здесь и сейчас", т.е. помогают практику хотя бы понять, приплыл ли он вообще куда-нибудь. Обычно невозможно, а чаще просто бессмысленно обосновывать при этом истинность концепций, лежащих в основе выбора алгоритма действий. Практическая психология не является исключением. Это – ремесло, которое в исполнении великих Маэстро иногда достигает вершин подлинного искусства. Но, хотя мастера зачастую объясняют используемые ими алгоритмы некими теоретическими изысканиями, их объяснения – это, скорее, рационализация собственной деятельности, чем реальное теоретическое построение.

С таким взглядом на роль объяснения техник солидаризируются Дж. Гриндер и Р. Бендлер – создатели психологической концепции, именуемой нейролингвистическим программированием. Вот что они говорили своим ученикам: «Всё, что мы собираемся вам сказать, – это ложь. Поскольку у нас нет требований к истинности и точности, мы постоянно будем вам лгать. Но если вы будете вести себя так, как будто наши утверждения действительно истинны, то убедитесь, что они работают».[366] По сути, аналогично высказывается и Д. Мейхенбаум: психотерапевт должен дать клиенту концептуальную схему, которая не обязательно должна быть истинной, главное – она должна казаться самому клиенту правдоподобной.[367] Принцип Мейхенбаума эквивалентен так называемой теореме У. Томаса: «Если люди определяют ситуации как реальные, то они реальны по своим последствиям».[368] А вот как об этом же ещё на заре психотерапии говорил В.М. Бехтерев: наиболее существенным условием лечебного воздействия психотерапевтического внушения является вера больного в эффективность воздействия.[369] И чем сильнее клиент верит в то, что ему может быть оказана помощь, тем мощнее эффект помощи. Поэтому, кстати, и психоаналитики, и экстрасенсы предпочитают брать с клиентов большие деньги. И дело здесь не только в решении финансовых проблем самих психотерапевтов или целителей. Ведь чем больше денег готов платить клиент, тем, следовательно, больше он верит в успех лечения и, соответственно, тем обычно эффективнее само лечение.

И всё же без какого-либо логического объяснения эффективности применяемой технологии она никогда не будет всерьёз рассматриваться коллегами. Теории, что очень важно, вселяют в самих психологов уверенность, что они действуют эффективно. А самое главное – они вдохновляют психологов-практиков на разработку новых алгоритмов, хотя, конечно же, сами по себе не порождают этих новых алгоритмов. Новые теоретические соображения лишь помогают находить и новые неожиданные принципы для работы психолога-практика. Кому, например, до создания З. Фрейдом психоанализа могла придти в голову мысль изучать эротические устремления клиентов, направленных в младенческие годы на собственную мать? И всё же алгоритмы не выводимы из теорий непосредственно. А.В. Курпатов и А.Н. Алёхин, говоря о психоанализе, справедливо полагают, что причина практической успешности этой доктрины лежала совсем «не там, где З. Фрейд расчерчивал карту своей теории».[370]

В.Ф. Петренко удачно называет идеи психоанализа "психотерапевтическим мифом".[371] Добавлю, что знаменитая фрейдовская кушетка, на которую он укладывал своих пациентов, а сам садился сзади, никак логически не вытекает из теории психоанализа. По-видимому, как отмечают некоторые психотерапевты, её идея заимствована из процедуры католической исповеди, где отец-исповедник скрыт завесой от исповедующегося.[372] Р. Вудвортс даже назвал теорию Фрейда «опасной религией, удушающей науку изнутри».[373] К. Ясперс уже в 1953 г. отнёс теорию Фрейда к заслуженно забытым теориям.[374] Величайший философ и методолог науки ХХ в. К. Поппер приводит психоанализ в качестве примера принципиально не опровергаемых, а потому и заведомо ненаучных, теорий[375]: Любопытно, что в эту же компанию, по мнению К. Поппера попадают марксизм, столь любезный в прошлом сердцу многих советских психологов, и еще одна околонаучная разновидность психологии – астрология (популярность последней в России в среде обывателей, политиков, спецслужб и телеведущих до сих пор весьма велика – и, кстати, не только в России: астрологические прогнозы сейчас печатают свыше 90% американских газет[376]). Ну, разве это помешало в России через сорок лет после такой оценки принять президентский указ о развитии психоанализа в стране, а психоаналитикам иметь весьма эффективную практику?

Я однажды организовал дискуссию о психоанализе на факультете психологии СПбГУ и во вступительном слове заявил, что это учение – не наука, а мифология, в лучшем случае – мировоззрение. Я был обескуражен реакцией весьма уважаемых мной учёных – ведущих психоаналитиков города. Конечно, повторили они вслед за мной, психоанализ – это не наука, а мифология. Но какая замечательная мифология, даже есть эксперименты, которые её подтверждают. И вообще, обратились они ко мне, о психоанализе можно было бы высказаться гораздо круче, так что не беспокойтесь, у вас нет особых поводов для переживаний, всё замечательно, а после дискуссии будет еще лучше. Честно признаюсь, не был готов, что на научной дискуссии со мной станут говорить, как с имеющим проблемы и пришедшим за помощью клиентом, но оценил практический профессионализм оппонентов, умеющих снимать напряжение. Впрочем, коль скоро они согласились (или сделали вид, будто согласились), что психоаналитическая теория не является научной теорией, мне более не с чем было дискутировать.

Когнитивная психотерапия построена на убеждении, что не ситуация вызывает эмоциональные переживания, а интерпретация этой ситуации. Но при этом практикующие психотерапевты, как им и положено, упрощают свою технологию до теоретического (но отнюдь не практического!) абсурда. Р. МакМаллин, например, пишет: «Большинство клиентов могут винить генетику, плохое обращение родителей, невезение, травматический опыт детства, жестокие намерения других, больное общество или некомпетентное правительство. В своей эмоциональной боли они обвиняют всех и вся, за исключением собственных мыслительных процессов».И призывает: старайтесь изменить свои мысли о событиях. Дело, мол, не в обстоятельствах, а в мыслях.[377] Но разве, спрошу я, наши мысли вообще никак не связаны с обстоятельствами? Конечно, любое событие можно интерпретировать тысячью разными способами, и дать клиенту возможность иначе увидеть ситуацию – вполне эффективный приём, но речь всё-таки идёт об интерпретации познаваемых человеком событий, а не о галлюцинировании.

В работе практического психолога (психотерапевта или психолога-консультанта) применяются достаточно сложные алгоритмы. Их как раз и называют психологическими техниками. Рассмотрим в качестве примера простейший из рекомендуемых психологами алгоритмов деятельности –считается, что он в начальной фазе взаимодействия даёт хорошую надежду на удачную коммуникацию. Допустим, постоялец в гостинице (или посетитель ресторана, пассажир в поезде, клиент на психотерапевтическом приёме) обращается к портье (метрдотелю, проводнику, психотерапевту) с какой-то жалобой или просьбой. Практические психологи утверждают, что часто (но, конечно, отнюдь не всегда!) эффективным началом разговора может быть следующая последовательность действий. Представитель сферы обслуживания (да не обидятся на меня за отнесение к этой категории и психотерапевтов) должен на первом шаге уточнить, правильно ли он понял проблему, которая беспокоит клиента. Этот шаг объясняется тем, что люди, особенно в состоянии волнения, могут неудачно формулировать свои мысли, впрочем, даже и при их корректной формулировке сам слушатель зачастую понимает сказанное не всегда адекватно. Поэтому вначале стоит спросить: "Правильно ли я понял, что Вас волнует … " и пересказать, как была понята проблема.

Если клиент отвечает: "Да, именно это меня тревожит", – то происходит переход к следующему шагу. Если ответ клиента: "Нет, Вы меня неправильно поняли", – то возвращаемся к началу: "Уточните, пожалуйста, ещё раз, чем я могу Вам помочь". После уточнения снова первый шаг: "Теперь я правильно понял, что Вас волнует…?". И только после ответа "да" происходит переход на второй шаг. На этом втором шаге рекомендуется вначале очертить полный круг проблем, волнующих клиента. Действительно, вдруг клиент обрисовал попутно возникшую в данный момент мелкую проблему, а на самом деле его волнует что-то гораздо более серьёзное? Ведь не очень удачно, если портье (или метрдотель, а, тем более, психотерапевт) вначале потратят много времени на пустяки, в итоге же выяснится, что дело совсем в другом. Поэтому задается новый вопрос: "Это все проблемы, которые Вас волнуют?" Если ответ "нет", возвращаемся к началу: "А что ещё Вас волнует?", затем снова повторение первого и второго шага. И лишь при ответе "да " происходит переход к следующему…

Понятно, что подобные алгоритмы должны быть однозначными и  непротиворечивыми (т.е. отвечать логическим требованиям). Однако вряд ли осмысленно оценивать психологические техники с позиции истинности или называть теорией объяснение роли каждого шага алгоритма. Ведь с какой-то иной точки зрения, вроде бы, ничем не хуже был бы и строго противоположный совет: не теряйте времени на лишние разговоры, а потому никогда не переспрашивайте; постепенно по ходу беседы вы всё равно уточните суть проблемы, волнующей вашего клиента, но при этом не вызовете у него раздражения и недоверия вашим первоначальным непониманием. Не думаю, что из одних логических соображений можно сделать правильный выбор из этих принципиально разных подходов. Просто первый успешен почти всегда, второй же – чрезвычайно редко. Стоит, конечно, также учитывать, что в руках Мастера любая техника – не более, чем эвристика.

Беда для психологов, что клиент может признать правдоподобной любую, даже самую сумасбродную идею. А основанная на ней психологическая техника в итоге может быть весьма эффективной. В этом – успех шаманов, колдунов, целителей и прочих шарлатанов, коих так, по крайней мере, воспринимают в университетских психологических кругах. Как отличить мошенничество от реальной помощи? Нельзя же всерьёз считать достаточным критерием для признания грамотности профессиональной деятельности наличие у занимающегося этой деятельностью человека диплома о высшем психологическом образовании, как это иногда предлагается. В таком случае любой психолог-шарлатан (а такие, к сожалению, тоже встречаются) уже заведомо защищен от профессиональной критики. В то же время талантливые самородки заранее предаются анафеме, хотя самые первые психологи (и У. Джеймс, и З. Фрейд) просто не имели возможности обучаться на факультетах психологии – их тогда ещё на свете не было. А.Ш. Тхостов справедливо видит в требовании запретить терапевтическую практику лицам, не имеющим особого сертификата-диплома, кроме очевидной финансовой подоплеки и разумного отчуждения от некомпетентных лиц, своеобразную сакрализацию профессии, увеличивающую внушающий характер воздействия терапевта, наделяя его особыми неведомыми клиентам знаниями.[378]

Задачу отделения зерён настоящих психологических техник от плевел шарлатанства как раз и призвана решать психология как наука. Типичная исследовательская работа в области практической психологии – проведение эмпирических исследований, в которых учёные пытаются диагностировать эффективность тех или иных психологических техник и определить границы их применимости. Но и в таких исследованиях можно лишь более-менее удачно оценить, произвело ли воздействие ожидаемый эффект, но далеко не всегда можно выяснить, что именно этот эффект вызвало, что в данной технике было эффективным: сама техника, тот или иной отдельный технический приём, невежество клиента, верящего в чудодейственность зачастую бессмысленного приёма, или личностные качества психотерапевта, просто его вызывающий доверие вид или сложившийся у этого психотерапевта высокий рейтинг (например, как автора популярных книг) и пр. Прав А.Ш. Тхостов: «Истинные качества продаваемого продукта или конкретные умения данного продавца, как правило, куда менее весомы, чем его способности внушить доверие предполагаемому клиенту. Эта сфера работы практикующего психолога мало отличается от продажи мифов в любой другой человеческой деятельности... Самые дикие и абсурдные лечебные практики обладают терапевтическим эффектом», а «идея изучения совершенно очевидно мифологического телевизионного лечения А.М. Кашпировского объективными методами напоминает попытку объяснить действие Библии на верующих химическими свойствами бумаги, на которой она напечатана».[379] Не стоит поэтому удивляться мнению А.С. Сосланда: «мы не располагаем возможностями проверить ни справедливость предлагаемых объясняющих концепций, ни адекватность методик, удостоверяющих эффективность психотерапевтических техник».[380] Не стоит поэтому удивляться, что в некоторых школах психотерапии, особенно тех, где любят феноменологические рассуждения, оценка эффективности зачастую сводится непосредственно к самоощущению психотерапевта. В итоге в психологической практике наблюдается такой расцвет эклектики, который даже эмпирикам не снился, здесь вообще «никто не работает в рамках какой-то одной психологической теории».[381]

Важную роль в оценке эффективности метода играет теоретическое (логическое) обоснование применимости метода. Метод, не имеющий логического обоснования, всегда вызывает сомнения, а его применение оценивается научными кругами как опасное. Н.А. Носов, рассматривая различные концепции возникновения ошибок в деятельности человека, прав, когда пишет: «практический опыт достаточно “мягок”, чтобы свидетельствовать в пользу той или иной концепции, ... любая концепция может объяснить любую ситуацию».[382] Это справедливо для оценки научной обоснованности практически любых психологических техник. Теоретическое построение само по себе, как правило, не может подтвердить корректность того или иного технического приёма, хотя и может повышать оценку его надёжности. Но всё же оно может запретить применение некоторых заведомо негодных средств. Если психологическая техника опирается на очевидно ложный посыл, противоречит всему теоретическому знанию, то такая техника всё-таки не должна использоваться, как бы эффективна она ни была. Например, экзорцизм (метод изгнания дьявола), хотя он и был одно время успешен при лечении истерии, не может считаться удачным методом и не должен применяться, поскольку в корне «противоречит рациональной структуре психологического знания».[383] Однако для того, чтобы наложить запрет на эффективную технику, в зону практической деятельности необходимо вводить этические нормы. Должна действовать заповедь «не навреди»: если практический метод может многим помочь, но при этом может также оказаться заведомо вредным для некоторых (и нельзя до его использования установить, для кого именно) его применение этически не допустимо.

Развитие техники, как известно, может вести к самым разным последствиям и способствовать как созиданию, так и разрушению. Отцы-основатели не только естественных, но и технических наук – Леонардо и Галилей – получали государственные субсидии, прежде всего, за достижения в совершенствовании военной техники. Однако, по мудрому выражению Б. Рассела, техника «вселяет в людей уверенность в том, что они в состоянии творить чудеса, но не указывает им, какие чудеса следует творить».[384] Это тем более справедливо для разнообразных техник манипулирования сознанием. Такое манипулирование, наверное, иногда неизбежное в воспитательных и лечебных целях, превращается в руках циников, набухающих от богатства за счёт его применения, в ужасающее оружие оболванивания людей.

Некоторые практические теории возводят манипулирование сознанием в неизбежный принцип жизнедеятельности. Одним из наиболее ярких достижений эпохи Возрождения становится "Государь" Н. Макиавелли, напрямую призывающий правителей к лицемерию как способу самой эффективной политической деятельности. В современную эпоху в один ряд с этим замечательным произведением можно поставить те экономические теории, которые провозглашают, что товар стоит ровно столько, сколько за него готовы платить. В той мере, в какой эта абстрактная теоретическая позиция принимается за практическую рекомендацию, она становится безнравственной. Ведь из неё с очевидностью следует (и, кстати, весьма успешно воспринято многими практиками): цену товара следует повышать не улучшением его качества, а гораздо более дешёвым путём – путём манипулирования сознанием с помощью любых пусть даже весьма этически сомнительных способов, например, с помощью недоброкачественной рекламы (впрочем, с доброкачественной рекламой большинство людей, наверное, никогда и не сталкивалось). Поэтому в

Ученый в области практической деятельности тогда приобретает известность, когда создает некую новую технологию и способен логически обосновать ее эффективность. В психологии это труднее всего, потому что не существует признанных критериев эффективности, а, значит, любая технология всегда может быть подвержена критике. Но есть и более легкий путь: взял существующую технологию, поменял в ней кое-что, не очень существенное, провел сравнение по ряду показателей – от ситуации «до применения технологии» к ситуации «после» (вообще-то говоря, надо бы доказывать, что используемая техника имеет преимущества над плацебо-эффектом, но, признаемся честно, обычно так не делается), получил некоторые различия и сделал вывод: полученные данные позволяют утверждать, что предложенные усовершенствования стандартной технологии эффективны. Важно лишь не делать существенных изменений (потому что тогда научное сообщество может вообще не принять новую технологию) и не претендовать на построение объяснительной теории (ибо тогда научное сообщество может с ней не согласиться). Почти все, кто добился признанных успехов в области практической психологии подчеркивают, что тό, чем они занимаются, более напоминает искусство (я бы назвал это иначе – магию), а не науку. И всё-таки все великие практики строили объяснительные концепции. Правда, в большинстве случаев эти концепции трудно всерьёз сопоставлять с естественнонаучными теориями.

Миф о естественной науке умер. Да здравствует естественная наука!

Есть много способов скомпрометировать какое-нибудь новое направление в науке.

И один из самых эффективных – непомерное преувеличение его возможностей.

А.А. Зиновьев
Лукавая попытка психологов убежать от «естественнонаучности» психологии

Гений Галилея, Кеплера и Ньютона заставил многих осознать величие естественных наук и их преимущество в постижении реальности в сравнении с другими путями познания. Восхищенные потомки, потрясенные достигнутыми победами естественнонаучной мысли, признали физику матерью естествознания и царицей наук. Только естественные науки, решили они, способны познавать Истину. Поэтому не удивительно, что отцы-основатели психологии стали строить новую созидаемую ими науку по образцу великих естественных наук. Однако первые психологи находились в сложном положении. Вечные «проклятые» вопросы философии сознания не имели ответа. А можно ли строить науку, не представляя, как могут решаться ее главнейшие проблемы? Возможна ли реальная теория, когда само существование сознания парадоксально и логически противоречиво?

У естествоиспытателей тоже были свои проклятые вопросы. Как же они их решали? Великий И. Ньютон однажды предложил чудовищную, с логической точки зрения, теорию тяготения – говорят даже, будто он заимствовал ее у астрологов. Оказывается: два тела, никак не связанные между собой, притягиваются, тем не менее, друг к другу с силой, определяемой по известной формуле. Между этими телами нет никакого взаимодействия, нет даже обмена информацией, т.е. они, условно говоря, «не знают» ни о существовании друг друга, ни о расстоянии между ними. Но при этом притягиваются с силой, обратно пропорциональной квадрату этого неведомого им расстояния. Нелепость теории сразу бросалась в глаза и вызывала неприкрытое изумление и отвержение у многих мудрых современников (в частности, у Дж. Беркли, Х. Гюйгенса, М.В. Ломоносова). Да, и сам Ньютон признавался в личном письме: "Предполагать, что тяготение является существенным, неразрывным и врожденным свойством материи, так что тело может действовать на другое на любом расстоянии в пустом пространстве, без посредства чего-либо передавая действие и силу, – это, по-моему, такой абсурд, который немыслим ни для кого, умеющего достаточно разбираться в философских предметах".[385] И все-таки, сэр Исаак, объясните, как же это может быть?

Прислушаемся к ответу, который Ньютон дает с присущей ему определенностью: «Причину свойств силы тяготения я до сих пор не мог вывести из явлений, гипотез же я не измышляю. Все, что не выводится из явлений, должно называться гипотезою, гипотезам же метафизическим, физическим, механическим, скрытым свойствам не место в экспериментальной философии... Довольно того, что тяготение на самом деле существует и действует согласно изложенным нами законам и вполне достаточно для объяснения всех движений небесных тел и моря».[386] Вы не знаете, почему тела притягиваются друг к другу? И я не знаю, отвечает Ньютон. Ну, и что? Довольно и того, что мной открыты законы тяготения, которые любой может проверить в опыте. Зато я не придумываю ни на чем не основанных гипотез (hypotheses non fingo) о неведомой природе тяготения. «Гипотезы не должны рассматриваться в экспериментальной философии. И хотя аргументация на основании опытов и наблюдений посредством индукции не является доказательством общих заключений, однако это – лучший путь аргументации, допускаемой природой вещей».[387]

Новая физика объясняет природу рассматриваемых ею явлений отнюдь не лучше, чем Ньютон природу тяготения. Физик Р. Пенроуз отмечает три важных момента квантовой механики: «Первое: в ее пользу говорят все потрясающие совпадения, которые эта теория дает с каждым экспериментальным результатом. Второе: это теория удивительного и глубокого математического совершенства и красоты. А единственное, что можно сказать против нее, – это то, что она полностью абсурдна».[388] По сути, об этом же говорит Ф. Дайсон, рассматривая стадии обучения квантовой механике. Студент, по Дайсону, вначале учится делать вычисления и получать правильные результаты (например, вычисляет сечение рассеяния нейтронов протонами). Это первая стадия, и она проходит сравнительно безболезненно. «Затем наступает вторая, когда студент начинает терзаться, потому что не понимает, что же он делает. Он страдает из-за того, что у него в голове нет ясной физической картины. Он совершенно теряется в попытках найти физическое объяснение каждому математическому приему, которому он обучился. Он усиленно работает и все больше приходит в отчаяние, так как он ему кажется, что он не способен мыслить ясно. … Потом совершенно неожиданно наступает третья стадия. Студент говорит самому себе: "Я понимаю квантовую механику", или, скорее, он говорит: "Я теперь понял, что здесь особенно нечего понимать"».[389]

Первые психологи во главе с В. Вундтом тоже решили пойти по такому пути. Мы не знаем, что такое сознание? Ну, и что? Химики же не знают, что такое вещество, но это не мешает им его исследовать, разлагать на элементы и строить Периодическую систему. Так, вперед! Давайте строить науку психологию и открывать законы психической жизни. Эта программа многих заведомо смущала. Задолго до В. Вундта, провозгласившего такой подход, некоторые мыслители – среди них И. Кант – пытались определить границы естественных наук. И утверждали, что такие важные, с их точки зрения, понятия, как Бог, свобода и душа, принципиально не подлежат естественнонаучному исследованию. Но тогда, следовал вывод, психология как естественная наука невозможна, потому что она не способна отвечать на самые главные вопросы. Мыслители, менее изощренные, – например, Т. Гоббс, – считали, что психология просто не нужна, ибо не только все понятия, но и всю человеческую историю рассматривали как объект для изучения экспериментальной физики. Если принять такую точку зрения, то психологические проблемы должны решать физики (или, в более поздней версии И.М. Сеченова, – физиологи). Мыслители, ориентированные на постижение мира более сердцем, чем умом, – наподобие Ф. Шлейермахера, – видели в посленьютоновской науке лишь «убогое однообразие, которое мнит постичь высшую человеческую жизнь в единой мертвой формуле».[390] С этой точки зрения, естественнонаучная психология бессмысленна.

В. Вундт задумался: а не обманули ли Ньютон и его коллеги сами себя? Ведь физики узнают о мире и строят свои теории, опираясь не на непосредственный опыт взаимодействия с природой, а на данные сознания. Следовательно, отнюдь не физики, а психологи имеют дело с непосредственным опытом, поскольку они-то именно сознание и изучают. Это значит, что не Ньютон со своими коллегами, а психологи не измышляют гипотез. Из всего этого он выводит заключение: «Психология имеет то важное преимущество перед физическими науками, что ее теории совершенно не нуждаются в метафизических гипотезах. Психология все более и более будет становиться чисто опытной наукой, тогда как физика, в известном смысле получает характер гипотетичности».[391] Психология, таким образом, по Вундту, – не просто естественная наука, а самая естественная из всех наук.

Однако основоположники естествознания, по своему мировоззрению, мало походили на своих позитивистски ориентированных последователей XIX и, тем более, XX вв. Сами-то они изучали материю, но для реализации своих гуманистических устремлений искали отнюдь не естественнонаучные пути. Р. Декарт отнюдь не случайно объявил разделение материи и сознания принципиальным и развёл их в две разные субстанции. Он хорошо чувствовал дух эпохи Нового времени. Так, Леонардо прославился, прежде всего, своими художественными шедеврами. Да и сам Галилей в начале жизненного пути собирался стать художником, но при этом он ещё и играл на музыкальных инструментах, писал стихи, комедии и литературную критику. Кеплер и Ньютон до конца своих дней были глубочайшими мистиками. В частности, создатель механики считал самым важным из сделанного им - комментарий к "Апокалипсису". Что же было делать отцам-основателям психологии, которые взялись изучать сознание методами естественной науки? Как это ни удивительно, но они заранее чувствовали безнадежность предлагаемой программы и придумывали для себя специальные способы оправдания.

По Вундту, естественнонаучная психология призвана находить такие законы душевной жизни, которые можно уподобить законам грамматики – они важны, без них нельзя построить высказывание, но не они определяют звучание и содержание этого высказывания. Для понимания последнего, был уверен Вундт, необходимо рассматривать духовные процессы не как подчиненные каким-то законам, а в их историческом развитии. Поэтому он считал, что одной естественнонаучной психологии недостаточно и без особых сомнений разбил психологию на две мало согласующиеся между собой части: естественнонаучную (он называл ее физиологической) и гуманитарную (последнюю он несколько высокопарно именовал психологией народов).

Еще более показателен пример Г.Т. Фехнера. В своей ранней «Книжечке о жизни после смерти» (согласитесь, в названии прямо-таки просвечивает позитивист-естествоиспытатель!) он пишет о трех ступенях жизни человека: «В одиночестве и темноте пребывает человек на первой ступени, на второй же живет, хотя и общаясь с другими, но отдельно от них, при свете, не отражающем всей глубины сущего. На третьей ступени сплетается его жизнь с жизнями прочих душ в одну общую жизнь высочайшего Духа, и проникает он в сущность конечных вещей».[393] Читая подобные тексты, трудно поверить в естественнонаучные намерения основателя психофизики. Впрочем, и некоторые тексты основателей естественной науки также весьма мало напоминают естественнонаучные трактаты (Чего, например, стоит убеждение Кеплера, что Земля – это животное, или такой пассаж Ньютона: "Бог не есть вечность или бесконечность, но он вечен и бесконечен, он не есть продолжительность или пространство, но продолжает быть и всюду пребывает"[394]). Однако у Фехнера даже противоположные взгляды соединяются в присущей ему внутренней гармонии. Наука занимается только тем, утверждает он, что доступно опыту, всеобщая же связь явлений, их единство, а также вечное и всеобъемлющее сознание – это необходимые внеэмпирические допущения, без которых наука не существует, без которых нельзя познать Истину. Именно поэтому он и решает исследовать естественнонаучными методами внеэмпирически заданную связь психического и физического.

Парадоксальный У. Джеймс тоже призывал строить психологию как естественную науку, заведомо признавая, что так построенная наука будет «абстрактной и страдающей неполнотой». Психологии, писал он, «должна быть предоставлена полная свобода двигаться в этом направлении даже теми, кто уверен, что она никогда не достигнет цели». Но нужно это лишь для достижения временного успеха, для того, чтобы затем, «возвратившись вспять», слиться с философией в ее целом. Вот только тогда найденные за это время «психологические формулы» приобретут подлинное значение.[395] Он тоже публикует книгу под названием, не слишком напоминающим естественнонаучный подход: «Возможно ли сообщение с умершими», где описал 75 сеансов с медиумом, вызывавшим дух умершего коллеги.[396]

При такой изначальной обреченности естественнонаучного подхода в глазах основателей вряд ли удивительно, что и радости от первых итогов его применения в психологии не было. В общем, как сказал Господь устами библейского пророка Иеремии (31; 29): «Отцы ели кислый виноград, а у детей на зубах оскомина». Ничего похожего по мощи ни на законы ньютоновской механики, ни на Периодическую систему элементов психологам создать не удалось. Единственное, чем психологам можно было гордиться: стало понятно, что старые спекулятивные схемы, на протяжении веков разрабатываемые философами, весьма мало похожи на правду. Но это была пиррова победа. Старые схемы опровергнуты, но ведь и новые построены не были. Ага, – завопили критики, – мы же говорили: язык математического естествознания бессилен описать величие человеческого духа. Подождите! – защищались психологи, ориентированные на канон естественной науки. – Мы же еще очень млады. У психологии, конечно, длинное философское прошлое, но уж очень краткая история экспериментальных исследований. Мы еще скажем свое слово.

Прошло, однако, уже многим больше ста лет, но они, по существу, его так и не сказали. Чем хвастаться? Теорией научения – «золотым коньком» бихевиоризма? Стыдно. Моделями памяти и внимания, разработанными когнитивистами и ими же самими опровергнутыми? Неудобно. Законами гештальта? Можно, конечно, но мелковато. Психоаналитической концепцией бессознательного? Но, право же, негоже, несмотря на все заверения З. Фрейда, считать эту мифологическую конструкцию естественнонаучной теорией. Какой-либо иной теорией личности? Однако вряд ли хоть одну из них всерьез можно рассматривать как логически доказанную и подтвержденную в опыте. Да, и ни одна подобная теория уж точно не является общепризнанной.

С момента своего возникновения в качестве самостоятельной науки психология оказалась в состоянии перманентного кризиса. Книги и статьи ученых, констатирующих такое замечательное, хотя и не самое приятное состояние, появляются с завидной регулярностью с семидесятых годов XIX в. Уже в 1874 г. (т.е. ещё до того, как психология обрела хоть какой-нибудь организационный статус самостоятельной науки – что произошло лишь в 1879 г. с возникновением в Лейпциге психологической лаборатории Вундта) Ф. Брентано пишет: на место многих существующих психологий, лишенных ядра признанной всеми истины, мы должны поставить единую психологию.[397] Эта тема сейчас даже более популярна, чем раньше, ибо история уверенно показывает, что чем больше развивается психология, тем более она становится мозаична и непохожа на точные науки.[398] А историки науки прямо заявляют, что «сегодня психология более неоднородна, чем сто лет назад».[399] По-видимому, уже в 1898 г. появляется первая монография под названием «Кризис психологии» (автор – Р. Вилли). За ней следует череда одноименных трудов, написанных самими блестящими авторами (среди них – К. Бюлер, Л.С. Выготский). В итоге то, что считается теоретической (иногда говорят – академической, естественнонаучной) психологией, выглядит настолько жалким подражанием развитым наукам, что методологи науки прямо приписывают ей удручающую недоразвитость (допарадигмальность).

Следовательно, стали утешать себя психологи – великие специалисты по защитным механизмам,– зря основатели нашей науки приняли методологию естественных наук. Мол, честно признаемся, что вековой опыт психологии по движению в чужой для себя колее естественных наук не привел к ожидавшимся результатам, а потому пора строить психологию на иной методологической основе.[400] «Пока психологическое исследование будет претендовать на роль естественнонаучного, оно то и дело будет натыкаться на несуразности».[401] Прямой пощечиной академической (читай: естественнонаучной) психологии было объявление о создании гуманистической психологии – как же тогда, по мнению авторов названия, следует называть всю остальную психологию?

Но если психология - не естественная наука, то какая? Одни психологи предлагают ориентироваться «в выработке общепсихологической методологии» на психологическую практику (на психотехнику) – для психологии, утверждают они, сейчас нет ничего теоретичнее хорошей практики.[402] Другие от этого предложения приходят в ужас. Такой путь лишь приведет к ликвидации науки.[403] Психологическая практика мало похожа на настоящую науку. Впрочем, практика никогда и не была наукой. Один из основателей естественной науки великий Леонардо заранее предупреждал: "Увлекающийся практикой без науки – словно кормчий, ступающий на корабль без руля или компаса; он никогда не уверен, куда плывет".[404]

Может, стоит – вслед за многими – посчитать психологию гуманитарной наукой? Или и того лучше – искусством? А то – еще краше – давайте все смешаем в едином эклектическом порыве и признаем ее естественнонаучно-гуманитарной. Или гуманитарно-естественнонаучной. Или, уже дойдя до полного экстаза, добавим заодно религию и превратим, тем самым, заблудшую естественнонаучно-гуманитарную психологию в христианскую или буддистскую. Но самое безупречное – будем все время уверять: тот, кто претендует на знание единственной Истины, тот наверняка ошибается. И вообще, признаем вслед за постмодернизмом, что «платоновско-декартовско-кантианская традиция» руководствовалась мифом – она верила в Истину.[405] А если истина – миф, тогда, разумеется, всё дозволено, тогда любое лыко в строку.

А, может, незачем пенять на естественную науку? Может, просто сами психологи неумело пользовались ее аппаратом? Не всегда же молоток виноват, коли гвоздь не удается забить. Может, психологи вообще обманывали себя, называя то, чем они пользуются, естественнонаучным подходом? Выдается же абсурдная теория научения бихевиористов за образец естественнонаучности. Стоит, наверное, разобраться – иногда даже вопреки мнению самих столпов естествознания, – как, собственно, следует заниматься естественной наукой.

Легенда о Галилее и Пизанской башне

Исследования, выполненные в парадигме естественной науки, весьма отличаются от исследований, выполненных в парадигме эмпирической науки. Сравним, например, как работали эмпирические предшественники Г. Менделя и сам основатель генетики, чья работа выполнена уже в естественнонаучной парадигме. К.Ф. Гэртнер осуществил более 10 тыс. опытов по скрещиванию растений, относящихся к 700 видам, и получил более 250 различных гибридных форм. В результате подобной деятельности ввиду противоречивости всех выделенных "эмпирических закономерностей" в среде биологов вообще возникли сомнения в реальности существования полов у растений.[406] Ш. Нодэн продвинулся дальше Гэртнера, сузив задачу своего исследования: надо изучать не все виды и их гибридные формы, а, наоборот, ограничиваться растениями только одного происхождения (но уж тогда, разумеется, использовать как можно больше конкретных индивидуумов) и во всех возможных модификациях. Он полагал, что так можно обнаружить какие-то законы, однако «законы, управляющие гибридностью у растений, варьируют от вида к виду и нельзя сделать заключение от одного гибрида по отношению к другому».[407]

А вот начал работу Г. Мендель. Первое – он поставил перед собой иную цель: установить «всеобщий закон образования и развития гибридов», поскольку «единство плана развития органической жизни стоит вне сомнений».[408] Поскольку, по определению, всеобщие законы никогда не могут быть доказаны экспериментально, то уже очевидно, что главное в замысле Менделя – не количество измерений, а логическая обоснованность полученных результатов. Второе – в течение двух лет он осуществлял отбор растительного материала для последующих опытов. Столько времени на сбор материала можно тратить только в том случае, если заранее определена исследовательская программа. Мендель выбирает для последующего размножения и гибридизации растения, у которых имеются устойчиво различающиеся признаки – такие, что существование потомков, обладающих этими признаками одновременно, логически невозможно (признаки-антагонисты). Это требование, предопределившее успех исследования, вытекает из цели: всё равно, какие растения исследовать, коли законы, по предположению, носят всеобщий характер, а, следовательно, лучше выбирать такие объекты для скрещивания, на которых наследование признаков от родительской пары будет проявляться эмпирически однозначно. Третье – в исследовании регистрируется наличие или отсутствие у растений признаков-антагонистов, присущих в разных комбинациях их родительской паре. Надеяться с помощью такой регистрации на открытие всеобщего закона – это явно или неявно предполагать дискретный характер наследования признаков, т.е. заведомо предполагать существование генов.

История открытия Г. Менделя является типичным примером, с помощью которого методологи науки демонстрируют тот тезис, который изначально стараются доказать. Вначале считали, что Мендель сформулировал свои законы только после получения эмпирических данных и лишь затем проверил их в дополнительных исследованиях. Теперь же большинство историков полагают такую последовательность событий невероятной и настаивают на том, что он уже на стадии планирования эксперимента с самого начала знал, что именно хочет получить. Они уверены что эмпирическим путём (путём накопления данных и их индуктивного обобщения) законы вообще не открывают (хотя при этом никто, разумеется, не отрицает, что сами эмпирические данные, конечно же, могут побуждать исследователей к угадыванию новых, ранее не приходивших в голову закономерностей). Они уверяют: законы генетики (как, впрочем, и любые иные законы) не могли быть получены в качестве непосредственного эмпирического обобщения. Либо Мендель изначально опирался на ещё весьма смутные догадки о законах наследования, и тогда для их вербализации эмпирическая фаза была необходимой. Или же он вообще до всякого опыта угадал вид генетических законов, и тогда он в своих исследованиях выступал как экспериментатор, лишь проверяющий свои гипотезы.

Вообще в истории естественной науки существует много легенд. Нас знакомят с ними еще в школе, они излагаются в популярных брошюрах, проповедуются в телепередачах и пр. Вот классическая легенда об открытии одного из самых первых естественнонаучных законов – закона о скорости свободного падения тел, связанного с именем Г. Галилея. (Подразумеваемые этой легендой мифы о естественной науке я буду выписывать в скобках).

Итак, Галилей, якобы, заинтересовался траекторией движения артиллерийского снаряда. Он долго наблюдал за этим движением и пришел к выводу, что одной из его составляющих было свободное падение.

(Отсюда миф: проблемы, которыми занимается естественная наука, направлены на решение актуальных практических задач. Поэтому даже в диссертационных исследованиях, посвященных вроде бы заведомо фундаментальным проблемам психологии, положено писать всякую лабуду об актуальности и практической значимости этих исследований).

Исходя из наблюдений над предметами, скользящими по наклонной плоскости, Галилей приходит к выводу, что расстояние, проходимое телом при свободном падении, пропорционально квадрату времени свободного падения.

(Отсюда миф: ученый не измышляет законов, а обнаруживает их в фактах. Показательно: Гегель, который обычно никому, кроме себя, не верит, вдруг поверил Ньютону и, не разобравшись в сути того, о чем пишет величайший физик, даже назвал его "индуктивным ослом". Пожалуй, нужно быть таким "дедуктивным бараном", как Гегель, чтобы не заметить всю нелепость этого мифа. Представьте себе, говорит А.В. Юревич, что бы произошло, если бы Ньютон попытался открыть закон всемирного тяготения из индуктивных соображений, например, принятым в психологии способом – путем исчисления корреляций. Юревич цитирует К. Поппера: «Реальные яблоки никоим образом не являются ньютоновскими. Они обычно падают, когда дует ветер». И добавляет от себя: а также тогда, когда кто-то трясет яблоню. Именно эти два фактора, наверняка, оказались бы наиболее значительно коррелирующими с падением яблок, и Ньютону пришлось бы объяснить это явление силой ветра и силой человека, а не силой земного притяжения.[409])

Из формулы Галилея получается, что скорость падения зависит только от времени падения. Этот вывод, однако, находится в противоречии с положением Аристотеля о том, что скорость падения прямо пропорциональна массе падающего тела. Тогда для доказательства своего утверждения Галилей залезает на ставшую после этого знаменитой наклонную Пизанскую башню и сбрасывает с нее мушкетную пулю и пушечное ядро. Результат этого эксперимента окончательно доказал преимущество галилеевской физики над аристотелевской.

(Отсюда миф: при выборе из нескольких теорий решающее слово принадлежит эксперименту. Теории опровергаются или принимаются в зависимости от их способности выдерживать экспериментальную проверку. Этот миф полностью противоречит истории науки. В реальности ни одна теория не была опровергнута экспериментом. Да, иначе и быть не может: если у теории нет явных альтернатив, то опровергающие свидетельства не могут привести к отвержению теории. Теория, как уже говорилось, опровергается другими теориями, а не экспериментом).

Признаюсь теперь, что все рассказанное об открытии Галилеем закона свободного падения тел, скорее всего, абсолютно ложно, хотя точно реконструировать происходившие тогда события, конечно же, невозможно.

Прежде всего, признаемся, что ученому-естественнику предначертано решать загадки природы, а не выполнять военные или иные заказы. Вдохновение не продается (хотя, конечно, как провозглашал А.С. Пушкин, достигнутые результаты творческого труда продавать не зазорно). Правда, сам заказ иногда может стимулировать вдохновение (типичный пример – открытие Архимедом своего закона). В конце концов, творческие всходы не ведают стыда и не так важно – говаривала А. Ахматова, – из какого сора они произрастают. Внешняя ситуация вполне может быть поводом для раздумий. Но и только. Да, первые работы Галилея были связаны с задачами фортификации. Ну, и что? В чём при этом заключалась практическая ценность наблюдений за полетом снарядов? Весьма мало вероятно, даже невозможно, что пропорциональность пройденного пути квадрату времени свободного падения могла быть установлена в результате индуктивного обобщения данных. Всё, скорее всего, было наоборот. Галилей, предположил, что траектория движения брошенного под углом вверх тела описывается параболой. А вот далее для проверки справедливости сделанного предположения он и наблюдал за снарядом, выпущенным из пушки. А далее, уже опираясь на уже хорошо разработанные к тому времени математические конструкции, строго дедуктивно вывел свою формулу.

Вдохновение появляется только при столкновении с противоречием, с парадоксом – с несоответствием знания о мире, которое заведомо считается исследователем верным, с опытом, т.е. с кажущейся логической невозможностью существования того, что, тем не менее, существует. Т. Кун удачно назвал подобные задачи головоломками. Вот, например, как формулирует решаемую головоломку А. Эйнштейн в своей первой работе по специальной теории относительности: "Известно, что электродинамика Максвелла в современном ее виде приводит в применении к движущим телам к асимметрии, которая несвойственна, по-видимому, самим явлениям".[410] Трудно узреть в этой формулировке настроенность автора величайшей фундаментальной теории ХХ в. на решение каких-либо практических задач.

Для Галилея, как полагают некоторые комментаторы, исходной проблемной ситуацией была следующая. Галилей знал, что теория Аристотеля о падении тел ведет к противоречию. Допустим, в полном соответствии с обыденным опытом, что тяжелое тело падает быстрее легкого. Порассуждаем: что произойдет, если оба тела скрепить вместе? С одной стороны, более легкое тело должно замедлять свободное падение тяжелого, и поэтому вся связка должна падать медленнее, чем одно тяжелое тело. Но, с другой стороны, оба тела вместе тяжелее одного тяжелого тела, а потому эта связка должна падать быстрее. Противоречие разрешается, если допустить (вслед за Демокритом), что оба тела падают с одинаковой скоростью. Само по себе это рассуждение не является доказательством ошибочности теории Аристотеля. Не случайно сторонники данной теории не обращали особого внимания на это противоречие. Логика – это всего лишь логика, и разных логичных рассуждений может быть много. А вот за теорией Аристотеля стоит многократно подтвержденная эмпирика.

Многие современные комментаторы уверены: Галилей не сбрасывал предметов с Пизанской башни (рассказ об этом эксперименте один из учеников Галилея сделал настолько позже описываемых событий, что историкам трудно относиться к нему всерьез). С наклонных башен в Пизе и Болонье сбрасывали тяжелые и легкие шары Раньери и Риччоли. Они (как, кстати, и опыты Леонардо да Винчи, весьма точные для своего времени) как раз подтверждали «теорию» Аристотеля.[411] Да иначе и быть не могло! Ведь высказывание Галилея верно лишь при отсутствии сопротивления среды, чего в реальности, разумеется, не бывает. И Галилей заранее знал, что подобный опыт не может доказать его позицию.

Галилей же больше доверял логике (математике), чем опыту. Именно математическая гармония, полагал он, соответствует Божественной гармонии мира. Математическое знание, писал он в "Диалогах", равно по достоверности знанию Божественному. Поэтому теорема Аполлония о параболе для него более соответствует реальности, чем интерпретация результатов любых экспериментов. Но все-таки: почему же в опыте все выглядит иначе? На результат опыта влияет сила сопротивления среды, которая всегда присутствует в реальности. Как же можно эмпирически показать, что в отсутствии сопротивления среды теория Аристотеля не работает? Вот подлинная головоломка, которую решал Галилей!

И нашел решение. Его идея: хотя сопротивление среды никогда нельзя полностью исключить, но его можно уменьшить. Чем слабее будет сопротивление среды, тем результаты опыта должны быть ближе к его формуле. Так Галилей стал изучать движение тела по наклонной плоскости, разложив это движение на две составляющие: горизонтальное движение и свободное падение. Он полагал, что при небольшой скорости сопротивлением воздуха можно пренебречь, а если поверхности тела и наклонной плоскости сделать достаточно гладкими, то и трение тела о наклонную плоскость не будет играть заметной роли. В этих условиях он провел исследование и полагал, что получил экспериментальное подтверждение своих математических выкладок (хотя современные комментаторы и сомневаются в наличии у Галилея достаточных возможностей для необходимой в этих экспериментах точности измерения времени).

Подытожим путь, пройденный Галилеем в открытии закона свободного падения. Прежде всего, Галилей наблюдает и одновременно пытается постичь природу логическим (для него это значит – математическим) путем. Так он видит в движении летящего снаряда не просто красивую и загадочную кривую, но параболу (хотя ни одна реальная траектория, конечно же, не будет строгой параболой). Чисто математическим трюком выводит формулу свободного падения. До Возрождения на этом можно было бы остановиться. Скорее всего, ранее никому бы не пришло в голову проверять доказательство теоремы в опыте, ведь это только затемняет строгость рассуждения. Поясню эту мысль известным историческим анекдотом. Говорят, однажды Альберт Великий и его не менее великий ученик Фома Аквинский заспорили: есть ли глаза у слепого крота? Мимо спорящих проходил садовник. Он решил им помочь и предложил: давайте я выкопаю и принесу вам крота, вы посмотрите и разрешите свой спор. Да, ты что? – вскричали титаны мысли Средневековья. – Нас не интересует живой крот. Нам важно понять, есть ли принципиальные глаза у принципиального крота!

Теперь же настала другая эра. Леонардо объявляет только ту науку истинной, которая, во-первых, связана с математикой, а во-вторых: опыт не позволяет исследователям питаться лишь собственными сновидениями и "накладывает молчание на язык спорящих". Галилей так высказывает эту же мысль: «Я допускаю, что выводы, сделанные абстрактным путем, оказываются в конкретных случаях далекими от действительности и столь неверными, что ни движение в поперечном направлении не будет равномерным, ни ускоренное движение при падении не будет соответствовать выведенной пропорции, ни линия, описываемая брошенным телом, не будет параболой и т.д. … Для научного трактования необходимо сперва сделать отвлеченные выводы, а сделав их, проверить в тех пределах, которые допускаются опытом».[413]

Только с понимания двойственной природы исследования, в котором необходимо сочетаются логика и опыт, и зачинается естественная наука. Отсюда возникает главное нормативное требование естественных наук: логические рассуждения должны быть проверены в опыте, а опытные наблюдения должны независимо обосновываться логическим путём. Ученый как бы пытается догадаться о правилах игры, по которым играет природа (что, собственно, и есть логическое описание), и проверить, правильно ли он догадался. Из высказанного требования вытекают, по существу, все методологические принципы естественных наук, провозглашаемые как методологами науки, так и самими представителями этих наук.

Принципы естественной науки

Принцип рациональности. Требование, чтобы все явления (в частности, все психические явления) были обоснованы логически, побуждает ученого принять следующие предположения: 1) все явления в мире в принципе подлежат непротиворечивому описанию; 2) логическая конструкция, которая способна эти явления непротиворечиво описать, может быть создана человеческим разумом. Обсуждаемый принцип не утверждает, что в мире всё на самом деле рационально и что человек действительно в состоянии всё понять (утверждения такого типа не могут претендовать на истинность, хотя бы потому, что они не могут быть проверены). Просто ученый должен действовать так, как будто мир рационально организован, а люди способны догадаться о принципах построения мира. Тем не менее сделанные предположения, как показывает история науки, способствуют прогрессу знания. Соответственно  естественнонаучный подход не запрещает иррациональный взгляд на мир (и, в частности, на психику), даже не объявляет его неверным. «Иррационалисты с пользой для человечества могут писать книги, читать проповеди или разводить пчёл. Они могут даже быть великими психологами-практиками. Единственное занятие, им наверняка противопоказанное, – это занятие теоретической наукой».[414]

Принцип редукции. Научная теория всегда сводит объясняемое к каким-то основаниям, признанным заранее верным. Такова природа логики. Раньше этот принцип формулировался как объективная характеристика природы (принцип детерминизма: все явления в мире имеют причины) и познающего сознания (принцип познаваемости: эти причины в принципе постижимы). Ярким приверженцем такой точки зрения в психологии был З. Фрейд. Он писал: «В области психического нет ничего произвольного, недетерминированного». Именно поэтому для него не существовало ни случайных ошибок, ни непреднамеренных действий. Однако такой жесткий детерминизм нереалистичен и даже опасен.

Во-первых, само понятие причины не слишком понятно. Например, человек включил настольную лампу. Что послужило причиной того, что загорелся свет: нажатие кнопки? наличие электрической цепи? существование электромагнитного поля и его законов? технические разработки, приведшие к созданию этой лампы? желание человека зажечь свет? движение пальца, приведшего к нажатию кнопки? команда мышцам, которая привела к этому движению пальцем? Невозможно даже перечислить все остальные необходимые условия, без наличия которых свет бы никогда не загорелся. Как же выбрать из бесконечного числа этих условий такое, которое можно было бы назвать подлинной причиной объясняемого явления? Ответ таков (если, конечно, не цитировать упражнения Аристотеля на эту тему): выбор определяется “сугубо прагматическими соображениями”, т.е. пользой данного выбора для практической деятельности или теоретического исследования.[416] Во-вторых, вопреки позиции З. Фрейда или, например, А. Эйнштейна, заявлявшего, что Бог не играет в кости, сегодня мало кто сомневается в том, что природа делает случайные выборы, что она не жестко детерминирована. Тем не менее признание этого не запрещает логического описания природы: просто тогда сам процесс случайного выбора становится основанием для объяснения тех или иных явлений.

Какое основание ни было бы выбрано (или какая бы причина ни была бы выявлена), всегда возможен вопрос об обосновании выбранных оснований, или о причине найденной причины. Поэтомув поиске оснований (или причин) научная теория обязана где-нибудь остановиться. Выбор такой остановки может быть разным, но он обязательно должен быть сделан. Психологи для обоснования изучаемых явлений избирали в качестве не требующих доказательства оснований либо заимствования из других наук (из физики, биологии, физиологии, социологии и пр.), либо собственно психологические основания (разные в разных школах: само сознание, бессознательное и т.д.). Когнитивизм, с которым я в этом солидаризируюсь, в качестве основания для объяснения психических явлений выбрал логику познания. Могут делаться и смешанные выборы. Например, Дж. Баттерворт и М. Харрис пишут: «Два источника питают психологию развития. С одной стороны, это объяснительные принципы биологии и эволюционной теории, с другой – способы социально-культурного влияния на ход развития».[417] Правда, в смешанном случае надо ещё доказывать, чего, к сожалению, обычно не делается, непротиворечивость совместного воздействия разных объясняющих факторов. 

Принцип идеализации.Невозможно построить строгую логическую систему, включающую все факторы, влияющие на изучаемый процесс. Поэтому выбираются только те, которые, по мнению автора теории, позволяют увидеть сущность процесса "в чистом виде". Логические рассуждения строятся отнюдь не для реальных объектов, а для объектов несуществующих, или, как говорят методологи науки, идеализированных. Так в науке появляются такие невозможности, как не имеющая длины и ширины материальная точка, как совсем не деформируемое при сжатии абсолютно упругое тело и пр. Или в случае Галилея: идеальные поверхности, не создающие при движении по ним силу трения; математические параболы вместо реальных траекторий движения падающих тел. Разве можно – принимая первый закон Ньютона – найти на Земле такое тело, чтобы на него не действовали никакие силы или хотя бы чтобы равнодействующая всех сил, приложенных к нему, была равна нулю? Необходимость введения заведомо не существующих идеализированных объектов предопределена задачей логического описания сложных процессов. Идеализированные объекты как раз и позволяют описывать процессы в настолько упрощенном виде, чтобы можно было использовать логические и математические конструкции.

Этим объектам приписывается поразительное свойство – не обладать чем-то таким, без чего объект в реальности существовать не может. Именно идеализированные объекты играют роль фундаментальной идеи, на которую опирается все здание теории, задают, как говорят, "онтологию теории", позволяют увидеть процесс в не замутненном несущественными обстоятельствами виде. Б.С. Грязнов остроумно определяет науку не как реалистическое изображение действительности, а как шарж, карикатуру, которая намеренно выпячивает, подчеркивает одни черты реальности, заведомо пренебрегая другими.[418] Выбор идеализированного объекта – всегда рискованный акт для ученого, потому что он заведомо неверен, но может принести удивительные плоды, если этот выбор будет удачным. Идеализированные объекты не имеют ничего общего с идеалами в гуманитарных науках, в них никак не отражаются желания исследователя. Ну, кому, в самом деле, так уж хотелось, чтобы материальная точка не имела длины?

Психологи помещают в свои сборники статьи, в которых обосновывается необходимость введения идеализированных объектов, однако не вводят эти объекты в свои теории. Соответственно, в психологии и не было подлинных естественнонаучных теорий. При построении собственной концепции мне пришлось сделать выбор идеализированного объекта, но об этом речь пойдет в следующей главе.

Принцип простоты. Уже величайший астроном древности К. Птолемей удачно сформулировал обсуждаемый принцип: «Явления надо объяснять более простыми гипотезами, если они ни в чём существенном не противоречат наблюдениям».[420] В Средние века эта же идея известна как “бритва У. Оккама”: «не вводите сущностей превыше необходимого». В Новое время сам Исаак Ньютон объявил как правило умозаключений в науке: «Природа проста и не роскошествует излишними причинами явлений».[421] Методологи науки долго спорили, в чём значение принципа простоты. Ну, действительно, не всякое же простое объяснение заведомо лучше сложного! В конце концов, удивленно восклицал М. Бунге, классическая механика во всех отношениях проще квантовой, но из этого ведь не следует, что она самая истинная.[422] Впрочем, многое зависит от того, как определить, что значит “проще”? «Современная физика, – писал А. Эйнштейн, – проще, чем старая физика, и потому она кажется более трудной и запутанной».[423] И, тем не менее, все реально работающие естественники всегда опирались на этот принцип:при прочих равных условиях всегда следует предпочитать наиболее простые объяснения. Правда, они признавались, что «трудно найти какие-нибудь прочные основания для этой надежды на простоту». Методологи науки, в свою очередь, пытались объяснить, почему это так, и предлагали разные не в полной мере убедительные интерпретации: процесс познания возможен лишь тогда, когда удаётся упростить предмет рассмотрения (Е.А. Мамчур); всё дело в том, что более простые объяснительные модели лучше проверяемы (К. Поппер); при прочих равных условиях более простые теории оказываются и более общими (В.Н. Костюк), и т.д.

На мой взгляд, принцип простоты выступает своеобразным аналогом принципа смыслового совершенства в гуманитарных науках. Ведь все гуманитарии знают, что текст далеко не всегда настолько хорош, как подразумевается этим принципом. И всё же в анализе ученый должен исходить из того, что текст таки действительно совершенен и что все мелочи в нем на самом деле несут смысловую нагрузку. Принцип простоты как раз и отражает взгляд на логическое совершенство природы. Ещё Ф. Бэкон на заре естественной науки сформулировал исходную установку: тонкость природы во много раз тоньше наших рассуждений о ней.[425] Это значит, что как бы ни были блестящи наши умозрительные построения, они не могут соревноваться с соразмерностью и логической стройностью, присущей природе. Поэтому мы можем быть уверены, что природа не создает монстров только ради того, чтобы эти монстры существовали. Ранее при обсуждении теорий заучивания именно это и утверждалось: нельзя предполагать существование процессов, предназначенных только для того, чтобы мешать нормальной работе психики и сознания. Ученый-естественник всегда знает, что его теоретические изыскания не способны в полной мере отразить логическую красоту и внутреннюю гармонию мира. Ну, а если сделанное ученым описание заведомо не выглядит совершенным, то оно изначально и не может претендовать на соответствие внутренней красоте природы. Так в естественных науках появляется плохо формализуемый, но зато часто поминаемый А. Эйнштейном критерий эстетического совершенства теории.

В частных проявлениях принцип простоты имеет и прямое логическое обоснование. Дело в том, что любую теорию можно совместить с любым опытом, даже опровергающим эту теорию, если результат опыта ввести в саму теорию в качестве дополнительного допущения. Поясню на примере. В качестве теории рассмотрим заведомо нелепое утверждение: булки растут на деревьях. И пусть автору этой замечательной теории продемонстрируют, как выпекают булки в хлебопекарнях. Теория опровергнута? Нет, конечно: просто теперь автор скорректирует свою теорию и будет доказывать, что, во-первых, булки растут на деревьях и, во-вторых,выпекаются в пекарнях. Чтобы ограничить возможности подобной подгонки данных, следует наложить ограничения на введение в теорию таких дополнительных допущений, которые “превышают необходимые”, которые специально предназначены лишь для объяснения опровергающих данных.

Принцип простоты выступает как методологический регулятив даже в способе рассуждения исследователя. Ещё И. Ньютон призывал: поскольку возможно (т.е. до тех пор, пока не доказано обратное), дóлжно приписывать одинаковые причины различным явлениям. Отсюда следует: разные явления могут быть признаны теоретически разными, только если они или подчиняются разным законам, или по-разному входят в один и тот же закон (например, с разными коэффициентами). Такая позиция резко противостоит расхожей точке зрения среди психологов, ориентирующихся на канон эмпирических исследований. Природа психического настолько сложна, уверяют они нас, что ее надо дробить на как можно более мелкие части и искать собственные причины для каждой части отдельно. Поэтому необходима «всё возрастающая дифференциация научного изучения человека, углубленная специализация отдельных дисциплин и их дробление на ряд всё более частных учений» – так, например, учил Б.Г. Ананьев.[426] Принцип простоты, наоборот, требует отойти от восходящей к Аристотелю традиции классифицировать психическое ещё до понимания общих законов психической деятельности.

Принцип простоты применим и к организации экспериментальных исследований. Тогда он может быть сформулирован как принцип методической простоты. Ранее – при обсуждении требований к эмпирическим наукам – он был уже описан.

Принцип независимой проверяемости. Вероятность точно угадать правила игры, по которым играет природа, ничтожна мала. Да, и опытные данные зависят от огромного количества неучтенных факторов. Не удивительно, что несовпадение предсказаний теории (т.е. конкретной догадки о правилах игры) и реального опыта не приводит сразу к опровержению теории. Вначале начинается сложный процесс защиты теории. В противном случае, самые известные естественнонаучные теории должны были бы погибнуть задолго до того, как они получили мировую известность. Н. Коперник – основатель гелиоцентрической системы – считал, что планеты вращаются вокруг Солнца по круговым орбитам, что весьма противоречило наблюдаемым данным. Позднее И. Кеплер догадался, что на самом деле орбиты эллипсообразны. Идея Кеплера явно противоречила замыслу Коперника. Но она удачно описывала астрономические наблюдения, и именно с нее началось триумфальное шествие гелиоцентрической системы. Кеплер подправил теорию Коперника и, тем самым, спас её от опровержения. Д.И. Менделеев, как уже говорилось, подправил известные на тот момент опытные данные – и спас Периодическую систему элементов. Как узнать, однако, что сделана несущественная подгонка данных и непринципиальная корректировка теоретических построений, что они спасают хорошую естественнонаучную теорию, действительно заслуживающую такого спасения? Ведь автору любой теории своя идея с самого начала кажется лучшей из возможных, он искренне верит в её правильность.

Ответ дает следующий принцип: любые новые теории, любые исправления старой теории, как и любая подгонка данных должны независимо проверяться. Любая гипотеза, всякое новое допущение должны подтверждаться иными данными, чем те, на основании которых они были предложены. Предлагаемая гипотеза, тем самым, всегда должна обладать новым эмпирическим содержанием. Поэтому и нельзя подтвердить гипотезу об ограниченности объема кратковременной памяти, демонстрируя в эксперименте, что человек с первого предъявления запоминает ограниченный объем информации, ибо сама гипотеза была выдвинута как раз на основе подобных экспериментов. Допустим, исследователь открыл (угадал) некоторую закономерность в процессе решения человеком мнемических задач, но, тем не менее, в эксперименте обнаружил, что хотя эта закономерность обнаруживается при запоминании чисел, бессмысленных слогов и т.д., она не проявляется при запоминании слов. В этом случае некорректно просто заявить, что данная закономерность справедлива для всех видов запоминаемого материала, кроме осмысленного. Он должен дать логичное объяснение, почему эта закономерность не проявляется при запоминании осмысленного материала и проверить это объяснении в специальном эксперименте. Или хотя бы сослаться на другие экспериментальные результаты, полученные ранее другими авторами с помощью принципиально иных методических приемов, но которые подтверждают данное объяснение.

Парадоксальность естественнонаучного знания

К концу XX в. стараниями замечательных исследователей (Т. Куна, И. Лакатоса, М. Полани, К. Поппера, П. Фейерабенда и многих других) стало ясно, что естественнонаучная деятельность просто насыщена парадоксами, а полученное в результате этой деятельности естественнонаучное знание – далеко не столь достоверно и однозначно, как это представлялось творцам "натуральной философии". Ученые всегда хотели рассматривать себя скромными тружениками на ниве науки, служителями Истины, которая не может быть субъективной. И вдруг оказалось, что ученый – не только главное действующее лицо в процессе научного познания, но его присутствие вообще создает неустранимый субъективный элемент любого достигнутого результата. Даже такое высочайшее достижение человечества как ньютоновская физика оказалось всего лишь плодом субъективного творчества плеяды прекрасных ученых, но отнюдь не Истиной. А, значит, даже она не была и не могла быть абсолютно верной, что, в конце концов, и привело ее к падению под ударами теории относительности и квантовой механики. Но и новая физика, и будущая физика, в свою очередь, содержат субъективную составляющую. И рано или поздно будут опровергнуты. Напомню, что, согласно К. Попперу, опровержение есть признак научности – автор теории должен радоваться опровержению, ибо оно доказывает, что его теория была хоть и неверной, но зато научной.

Достоверные знания не накапливаются от эпохи к эпохе просто потому, что никакое знание не является достоверным. Прогресс науки заключается лишь в постоянном изменении описаний реального мира. «С каждым шагом вперёд, с каждой решенной проблемой мы не только открываем новые, нерешенные проблемы, мы также обнаруживаем, что там, где мы, казалось, стоим на твёрдой и безопасной почве, на самом деле всё ненадёжно и неустойчиво», – пишет К. Поппер.[427] Мы знаем не больше, чем Кеплер, Галилей или, тем более, Леонардо, а иначе. И. Лакатос говорит ещё точнее: «мы никогда не знаем, мы только догадываемся».[428] Мы даже не знаем, что наука в процессе развития улучшает свои догадки о мире, мы и об этом тоже только догадываемся. И никогда не строится наука путем эмпирического обобщения фактов, в том числе и потому, что сами факты – это тоже лишь результат субъективного восприятия реальности, а не сама реальность. Факт становится фактом естественной науки только тогда, когда включен в теорию.

Научная деятельность стремится к адекватному и однозначному описанию действительности, но всегда не довольна достигнутыми результатами, всегда в сомнении, всегда в поиске. Естественнонаучное знание – говорят нам методологи – это сомневающееся знание. Раз уж теории заведомо строятся для несуществующих объектов, то разве удивительно, что они никогда не могут быть верными? Однако что толку тогда от науки, если она всегда во всем сомневается и никогда этих своих сомнений не разрешит? То, что знает наука сегодня, наверняка будет иначе пониматься завтра. Истина – это процесс, а не результат, вторили Гегелю советские философы, правда, вещали они об этом с такой диалектической прямотой, что, похоже, не всегда сами верили тому, о чём говорят. Но зачем нужен поиск, если в его конце заведомо нельзя найти то, что ищешь, – Истину? Первый парадокс научного творчества: естественнонаучное знание – самое достоверное знание о мире, которое мы имеем, но это знание заведомо неверно. Осознание этого парадокса очень не просто дается ученым. Ведь воистину надо быть мудрецом, чтобы спокойно признаваться в собственном незнании. Да, и в этом случае, как показывает история, за подобное признание рано или поздно придётся выпить цикуту.

            Говорят, что ученые ищут новое знание. Однако само по себе желание открыть что-нибудь новое не может указать ученому пути к открытию, у него нет и не может быть осознаваемого плана конкретных действий. Субъективно открытие совершается спонтанно, потому и пришедшая в голову идея осознается ученым как нечто внезапное, от него не зависящее. Второй парадокс научного творчества: открытие не может быть сделано умышленно, хотя оно делается лишь в результате целенаправленного (т.е. умышленного) поиска. Осознать новую идею ученый может, только если у него есть готовность к ее восприятию, т.е. в какой-то форме он знает результат открытия еще до того, как его совершил. В этом отношении поразителен многократно цитируемый текст И. Кеплера о своём открытии. В эмоциональном экстазе он сообщает ошеломленному читателю, что совершенно неожиданно для себя он открыл то, что твердо знал двадцать два года назад, то, что, не будучи уверен, призывал искать шестнадцать лет назад, то, что за восемнадцать месяцев до открытия находилось ещё в царстве мрака, а в итоге, когда получил то, что ожидал, настолько удивился, что пришел "в священное неистовство".[429] И далеко не у одного биолога А. Флеминга плесень убивала бактериальную культуру, но только Флеминг увидел в плесени не грязь, которая портит ценные культуры, а лечебные свойства и путь к созданию пенициллина. Рентгеновские лучи наблюдали многие ученые до их открытия, но только В. Рентген их увидел, потому что он заведомо искал "невидимые лучи". Третий парадокс: открытие ничего не открывает, поскольку сообщает ученому о том, что он заранее ожидает увидеть.

И все же типичная (нормальная) деятельность ученого – не создание редких шедевров, переворачивающих привычные представления о реальности, а обоснование полученных им результатов в рамках норм, принятых на данный момент научным сообществом. Наука рациональна. Поэтому она стремится все описать, опираясь на логику. Алогичной науки не бывает. Однако логика никогда не сможет логически обосновать сама себя. Она неизбежно опирается на утверждения (аксиомы), истинность которых принимается без каких-либо доказательств. Четвертый парадокс: научное знание логично только по форме, ибо по существу никогда не может быть логически обосновано. Мир, который нас окружает, таков, каков он есть. Сам по себе он ни логичен, ни алогичен. Логичным его делает лишь описание наукой, которое, тем самым, оказывается лишь одним из возможных описаний.

К. Поппер придумывает элегантный логический трюк, дабы объяснить рост научного знания. Наука, утверждает он, развивается путём последовательных опровержений предшествующих взглядов. Но этот подход противоречит человеческой природе: нет людей, которые бы стремились доказать самим себе, что тό, что они знают, неверно. Ученые не являются исключением: они могут обосновывать лишь то, что для них и без обоснования очевидно. И не стоит удивляться, что однажды уже вроде бы обоснованное знание позднее может быть признано неверным или потребовать нового обоснования. Даже в математике основания (аксиомы) постоянно пересматриваются, а, значит, и доказательства должны меняться. Правда, хотя доказательства и меняются, но доказанные с их помощью теоремы признаются верными.[430] Поэтому «многих работающих математиков смущает вопрос, чем же являются доказательства, если они не могут доказывать».[431] Подобное, разумеется, происходит и в естественных науках. Историки науки отмечают особый дар, общий всем действительно великим ученым: не ошибаться в заключениях, даже если аргументация в их поддержку ошибочна. Обоснование менее существенно для истинности, чем то, что оно обосновывает. Более того, «обоснование и обосновываемое как бы постоянно меняются местами».[432] Отсюда пятый парадокс: обоснование само по себе ничего не обосновывает, однако только наличие обоснования позволяет рассматривать какое-либо высказывание как научное.

Итак, научное знание всегда не уверено в себе, заведомо неверно, крайне консервативно и стремится всеми способами сохранить само себя. Открытие в науке не может ничего открыть, обоснование не может ничего обосновать. Подобные построения сыграли важную роль в падении позитивистского мифа. Но некоторые методологи довели эту мысль до абсурда. Раз теории, стали рассуждать методологи, – это всего лишь карикатуры и интерпретации, то, следовательно, они не могут быть верными или неверными. Но тогда нет хороших и плохих теорий, нет вообще никаких критериев оценки теорий. А, значит, нет и Истины. Гильотинирование – это, конечно, эффективный способ излечения от гриппа, но только теряется смысл лечения. Отказ от Истины – это эффективный способ преодоления парадоксов научного знания, но только теряется смысл научной деятельности.

Этапы естественнонаучного пути

О. Уайльд справедливо считал, что автобиографический жанр характерен как для самых лучших, так и для самых худших произведений искусства. Наверное, то же самое справедливо и для научных произведений. Недаром для выдающихся ученых, постоянно мятущихся в поиске, характерна тенденция к методологической рефлексии ими сделанного. Но для многих изложение результатов и есть буквальное изложение собственной стандартной деятельности по получению данных. Конечно, хочется попасть в число выдающихся, но ведь это, если говорить реально, посмертный титул. Простому смертному рассказывать о своих скачущих в разные стороны и кувыркающихся задом наперёд идеях – значит, надеяться, что читателю могут быть интересны не только достижения, но и те тупики, в которых по ходу дела автор оказывался.

Однако, на мой взгляд, «человеческий фактор» должен обязательно вводиться в описание не только процесса, но и результатов любого научного исследования. В своё время канон описания экспериментальных исследований, созданный бихевиористами, был огромным шагом вперед в психологии, но пора, наконец, отказаться от воспетой ими и совершенно ложной идеи обезличенного результата.  «Было бы полезно, – писал нейрофизиолог Б. Бёрнс, – если бы авторы статей, прежде чем писать о  методах, сообщали о своих предубеждениях и результатах. В конце концов, удручающе легко найти то, что ищешь, и чрезвычайно трудно увидеть то, что заранее не ожидаешь или не стремишься найти».[433] Как читателю оценить значение только что опубликованной работы? Как узнать, какие мысли в ней самые существенные? Суд истории даст свою оценку, но специалистам некогда ждать. Стандартные аннотации не помогают: они равно бесстрастно описывают и выдающиеся научные открытия, и банальные исследования. Наиболее компетентное лицо, которое может помочь своим коллегам, – сам автор. Только сам ученый знает, что именно из полученных им данных было неожиданным, что было им самим воспринято как открытие и заставило переменить свои взгляды, вызвав мощную эмоциональную реакцию.

Автобиографическое изложение истории собственных идей для любого автора является, конечно же, опасной затеей. Ни одно открытие не происходит так, как о нем обычно рассказывается в учебниках. Первооткрыватель сам не знает того, что ему предстоит открыть. Все его действия, предваряющие появление новой идеи, зачастую выглядят даже для него самого совершенно случайными. А когда, наконец, пелена спадет с его глаз, и молния открытия пронзит его душу, то автор застывает в растерянности, потрясенный неизвестно откуда свалившейся в его голову идеей. Лишь потом, собравшись с мыслями, начинает убеждать вначале себя, а потом и своих коллег, что его идея очевидно верна, что всё только так и должно быть, что его путь прост и ясен, ибо именно эту идею и следовало ожидать. Последователи всем так и втолковывают в школьных учебниках, что эти идеи – очевидная банальность. Учителя, в свою очередь, полагают, что только очень нерадивый школьник не может эти законы понять и принять. А школьники вызубривают идеи, теперь уже объявленные законами физики, химии или биологии, как истину в последней инстанции. Но пройдёт всего лишь двести или триста лет и очередная новая физика или новая биология объявит предшествующее знание устаревшим, но всё же не выбросит его на свалку, а должным образом скорректирует.

Первооткрыватель всегда находится в двойственном положении: любовь к своему детищу делает его пристрастным, а неписаная научная этика призывает к скромности. Пристрастность вроде бы всем очевидна. Действительно, не так уж трудно угадать, каким было решение комиссии о приоритете в открытии дифференциального исчисления в споре между Ньютоном и Лейбницем, если, как говорят, Ньютон сам тайно эту комиссию возглавлял. Даже при описании собственного исследования услужливая память всё равно подведет автора, приписывая гораздо более последовательную логику тем шараханиям в разные стороны, которые он реально делал. Но всё равно только автор знает реальный ход событий в процессе открытия, и было бы замечательно, если бы он рассказывал об этом. И не страшно, если даже автор забывает, чьи мысли оказали на него сильное влияние, и искренне преувеличивает значение сделанного им лично. Позднейшие критики выправят ситуацию.

Гораздо хуже, когда в научных текстах возникает столь любимое многими и при этом совершенно безответственное использование неопределенного местоимения "мы" вместо однозначно понимаемого "я". Избегание авторских оценок собственного труда зачастую ведет к неправильному пониманию. Вряд ли нужно доказывать таким специалистам по коммуникативному поведению, какими являются психологи, что непонимание в процессе научной коммуникации может приводить к досадным последствиям. Рассмотрим лишь один пример типичной коммуникативной ошибки в науке. Известно, что статья О. Эвери с соавторами 1944 г. о влиянии ДНК на наследственность положила начало молекулярной биологии. Хотя Эвери прекрасно осознавал важность сделанного им открытия, однако в работе отсутствовало хоть какое-нибудь указание на это. Пусть это было сделано из самых лучших побуждений, явилось следствием неизменной скромности и взыскательности Эвери к себе. Но он, как и многие авторы, не задумывался над проблемой правильной подачи материала с коммуникативной точки зрения. В итоге статья далеко не сразу привлекла должное внимание генетиков. Г. Вайятт пишет: «Может показаться странным, отчего Эвери не был награжден Нобелевской премией, если не учесть, что в своё время его работа пользовалась меньшей известностью и признанием, чем того следовало ожидать в свете имеющихся у нас теперь представлений».[434]

В психологии всегда важно, чтобы сам автор отмечал, как он расценивает своё исследование (как естественнонаучное, эмпирическое, гуманитарное и пр.), а также указал, на каком конкретно этапе ему пришли в голову те или иные идеи. В реальном исследовании, конечно, все этапы естественнонаучного исследования отчасти перепутываются, многие линии перекрещиваются. В многоголосии одновременных мыслей и идей – как осознанных, так и неосознанных, разных экспериментальных проб, чередующихся друг с другом, а также в сопутствующем всему этому потоке случайностей разобраться весьма не просто. Но если исследователь решает двигаться естественнонаучным путём и попытаться сделать научное открытие, то – в несколько упрощенном виде – последовательность этапов этой игры более-менее постоянна и выглядит так (замечу, что хотя и первые этапы во многом специфичны для естественнонаучного исследования, в той или иной мере они, конечно же, присущи всем наукам).

1. Вначале определяется некоторое направление, связанное с кругом интересов исследователя. Например, исследователь хочет найти причины малярии или понять, как происходит процесс научения. Ну, просто ему любопытно и/или кажется важным в этом разобраться. Конечно, даже для формулировки направления требуется некоторое знание: надо хотя бы знать, что малярия и научение существуют как таковые и что причины малярии ещё не найдены, а процесс научения пока плохо описан. Обычно на этом этапе (часто в течение всей предшествующей исследованию жизни) исследователь знакомится литературой по этой и смежной темам, с опытными данными, с методическими приёмами и пр. Р. Коллингвуд справедливо пояснял, что учёный никогда не плавает по морям, не нанесённым на карты, более того, на его карте, сколь бы мало детализирована она ни была, всегда уже нанесены параллели и меридианы.[435] Но всё же не это главное, а иногда даже и лишнее. Р.М. Фрумкина добавляет важную идею: «наука начинается не с фактов. Она начинается с веры в проблему и возможность её решения».[436] Учёный вряд ли начнёт серьёзное исследование, если у него нет – пусть зачастую и наивного – предчувствия, что он сможет в выбранном направлении совершить важное открытие. Восьмилетний Г. Шлиман после прочтения поэм Гомера воскликнул, выразив своё предчувствие по-детски непосредственно: "Я раскопаю Трою". А потом всю жизнь шёл к этому событию, даже ради этого занимался бизнесом в России. Но, в конце концов, раскопал древний город и одел свою жену в драгоценный наряд Елены Прекрасной (правда, никто до сих пор точно не знает, что именно он раскопал, понятно лишь, что драгоценный наряд наверняка не принадлежал избраннице Париса). Без веры в успех открытий не бывает. Каждый претендующий на открытие должен заведомо знать, что раскопает свою Трою, пусть даже она будет не той Троей, которую он изначально собирался откопать.

2. Однако одного желания совершить открытие и даже наличия веры в собственные силы ещё не достаточно для успеха. Прежде всего, нужен непосредственный предмет для приложения творческих сил. Чаще всего он возникает тогда, когда в результате каких-либо эмпирических проб или логического анализа известных фактов выявляется противоречие, кажущееся принципиальным. Типичная форма такого парадоксального противоречия: «очевидно, что из известных теоретических соображений или из очевидных логических построений этого не может быть никогда, но оно, тем не менее,  столь же очевидно существует». Иначе говоря, работа над теорией начинается с осознания аномалии, головоломки. Иногда само это осознание становится выдающимся открытием. Вспомните хотя бы открытие А. Беккереля. Исходная головоломка даже может в какой-то мере быть вызванной невежеством. Во многом поэтому открытия часто совершаются в молодости – молодые не знают, за какие проблемы не следует браться, могут ставить вопросы, которые ранее никому не приходили в голову, или решают непривычным способом те проблемы, которые, как казалось, уже решены, но о чём они просто не были осведомлены. В этом ключе, хотя и полушутливо, описывал причины своего открытия А. Эйнштейн. Иногда головоломка может быть вообще искусственной, даже навязанной извне. Так, Э. Шрёдингера заставили выступить на аспирантском семинаре с изложением идей Л. де Бройля о волновых свойствах материи. Шрёдингер сопротивлялся, он не принимал, как ему казалось, излишнее стремление пофилософствовать французского ученого ("о такой чепухе я не хочу рассказывать"), но, в конце концов, решил перевести сказанное де Бройлем на понятный самому себе язык. Так появилось волновое уравнение Шрёдингера, принесшее ему мировую славу. (Правда, не стоит забывать, что книгу де Бройля читали и другие ученые, и нравилась она поначалу далеко не всем, а вот волновое уравнение, тем не менее, написал только Шредингер). Подобных неожиданных метаморфоз в истории науки можно привести множество. Чаще всего, однако, новые головоломки возникают по ходу решения иных проблем – сам ученый может даже не рассматривать их как повод для серьезного открытия. 

3.  Затем – после мучительных поисков (которые бывают чаще, чем об этом рассказывают сами авторы открытий), часто в момент перерыва в работе над проблемой (т.е. на фазе инкубации) – возникает догадка: придумывается трюк, позволяющий распутать головоломку и каким-то образом соединить то, что до этого было заведомо логически несоединимо. Задача теоретика в том и состоит, чтобы найти такой способ размышления, который превращает невозможное в и логически, и фактически неизбежное. Нахождение догадки (инсайт) обычно сопровождается мощным эмоциональным всплеском вплоть до состояния экстаза.

4. После этого ученый пытается вписать найденную им неожиданную идею в строй известного знания и построить теорию – непротиворечивое описание изучаемой ситуации (в развитых естественных науках, как правило, в виде математической модели поведения идеализированных объектов). Здесь чрезвычайно важна эрудиция разработчика – он должен предложить придуманной идее не только наиболее удобную математическую (логическую) оболочку, но и сопоставить её с набором самых разнообразных фактов. Правда, при этом возникает огромная опасность: принять идею за верную ещё до того, как она подверглась подлинной проверке. Если последнее происходит, то даже учёные-естественники теряют объективность и становятся рабами своей концепции.

5. Далее (уже только в естественной науке) решается головоломка другого типа – придумываются способы экспериментальной или эмпирической проверки догадки (гипотезы). Однако не существует непосредственного логического перехода от поставленной задачи к методу исследования. Этот переход во многом опирается на интуицию исследователя. Поэтому-то А. Эйнштейн считал именно этот этап наиболее трудным. Разве можно представить, например, ход мысли Галилея, приведшего его к идее изучать свободное падение тел в экспериментах, в которых тела двигаются по наклонной плоскости? Задним числом логика замысла может быть реконструирована (термин методологии науки). Но реальные рассуждения Галилея никому не ведомы. Да, и сам он вряд ли легко пришёл к этой идее.   

6. На этом этапе проводится проверка гипотезы. Если ожидания исследователя оправдываются, то он переходит к следующему этапу. Если данные опыта расходятся с ожиданиями, то исходное описание корректируется. Сама эта корректировка должна проверяться в независимом эксперименте –  происходит возвращение к предшествующему этапу. Но самое поразительное – часто именно в ходе проверки гипотезы возникают новые головоломки, которые понимаются исследователем как ключевые, он волей-неволей снова оказывается на втором этапе и начинает всё сначала. Так, И.П. Павлов, исследуя процесс пищеварения, вроде бы совершенно случайно обнаружил явление, приведшее его к идее условного рефлекса. Затем уже и А.А. Ухтомский, и П.К. Анохин, изучая классические павловские рефлексы, нежданно увидели в эксперименте поведение животных, на первый взгляд, принципиально противоречащее павловской схеме, которую они в итоге существенно дополнили: один – учением о доминанте, второй – концепцией опережающего отражения.

7. Ищется способ так тривиализировать построенную теорию, чтобы она была принята научным сообществом. (Л.Д. Ландау не кокетничал, когда называл себя гениальным тривиализатором). То, что совсем недавно самим первооткрывателем воспринималось как неожиданность, то, что возникло внезапно, порождая чувство личной отстраненности и непричастности, теперь должно быть предъявлено как нечто вписывающееся в систему наличного знания, должно превратиться в нечто очевидное, понятное, давно подразумеваемое. Ученый обычно сам именно таким образом начинает реконструировать логику своего открытия.

В естественнонаучном познании логические (математические) рассуждения всегда должны проверяться опытом, а опыт – подтверждаться этими рассуждениями. Если достигается согласованность логики и опыта, то можно надеяться, хотя и нельзя быть уверенным, что построенная теория содержит в себе элемент достоверного знания, отражает то, что есть на самом деле, содержит в себе частицу Истины. А если учёный способен заранее предсказать результат опыта, то его вера в свои знания во много раз повышается. Естественные науки – это единственные науки, занимаясь которыми учёные ищут Истину, понимаемую ими как соответствие своих знаний опыту. И пусть то, что они находят, не является окончательной Истиной, но найденное остаётся в науке навсегда как шаг в приближении к ней.

Теперь можно понять, почему так мало ученых работает в парадигме естественной науки. Ключ к естественнонаучному исследованию – догадка. Ее появление никогда не гарантировано, ее истинность не известна. Но, выдвинув догадку, которая коллегам кажется нелепой и даже иногда сумасшедшей (вспомните классическую эвристику Н. Бора, по которой он оценивал догадки своих коллег: «Ваша идея не достаточно сумасшедшая, чтобы быть верной»), ученый тратит многие годы для ее подтверждения. Догадка же часто оказывается или вообще неверной или, что тоже бывает очень часто, при жизни не признанной научным сообществом. Сравните: на скачках только очень азартные люди могут поставить всё своё состояние на никому не ведомую лошадь, которая имеет очень мало шансов прийти первой. Естествоиспытатель ставит на свою исходно весьма сомнительную идею (ибо если она не сомнительная, то в чем состоит открытие, которое он хочет обосновать?) существенно больше – почти всё время, отведенное ему в его единственной жизни. Кто готов рисковать?

Что есть Истина?

Сомнение доставляет мне не меньшее наслаждение, чем знание.

Данте Алигьери

Античные греки, видимо, изначально понимали нечто такое, что современные философы осознали только к концу ХХ столетия. Знание, учил Сократ, – это человеческое дело, а потому оно неизбежно содержит в себе ошибки. Термин teoria приходит в науку из древнегреческого языка, где оно очень многозначно. В переводе некоторых (хотя далеко не всех) современных методологов оно означает "страстное и сочувственное созерцание". Но в чем же польза от этих "страстных" (сегодняшние методологи вторят: личностно окрашенных) теорий? Ведь все они, тем самым, – лишь более-менее удобные субъективные интерпретации реальности. Неужели Истина – это только миф? Вспомним гносеологическую проблему: возможно ли узнать, истинно ли то, что мы знаем? Как представления о реальности, существующие в сознании, можно соотнести с самой реальностью, которой в сознании нет? Для науки этот же вопрос формулируется, в том числе, так: как теории могут быть сопоставлены с опытом, если опыт всегда воспринимается нами только сквозь призму теории?

Да, согласимся, все теории – интерпретации. Все они, в конечном счете, лишь приблизительно отражают реальность, все они – карикатурны. Но ведь и религиозные, искусствоведческие, пчеловодческие и кулинарные концепции – тоже только интерпретации. Вот только важный вопрос: отличается ли принципиально чем-нибудь естественнонаучные законы от интерпретаций в виде рекомендаций по дегустации коньяка или коллекционированию марок? Вот И. Ньютон формулирует закон всемирного тяготения и подтверждает его в опыте с доступной для него на тот момент точностью – около 4%. Однако долго не публикует свою формулу, потому что его закон не позволял адекватно описать движение Луны. Он только через 16 лет поймёт, в чём ошибка, когда узнает, что пользовался неправильным значением радиуса Земли. Таким образом, для самого Ньютона теория – это отнюдь не одна из многих возможных интерпретаций, а такая интерпретация, которая соответствует реальности. Измерительная техника времен Ньютона – конечно же, более хромая, чем сегодняшняя. Сейчас мы способны измерить силу тяготения существенно точнее. Так вот, ныне закон подтвержден с точностью до 0,0001%.[437] Иначе говоря, закон в 4 тысячи раз более точен, чем столетия назад мог обнаружить в опыте сам Ньютон. Гг. методологические анархисты, постмодернисты и иже с ними, как таковое могло произойти? Ведь этот закон, по Вашему мнению, – всего лишь одна из возможных интерпретаций (и, как выше отмечалось, к тому же еще и бессмысленная)? Неужели вы действительно всерьёз считаете, что физические теории – это интерпретации такого же рода, что и интерпретации пророчеств Нострадамуса?

А.В. Юревич пишет: Г. Мендель, проверяя сформулированные им законы генетики, был вынужден подтасовать полученные экспериментальные данные из-за того, что проводил опыты с ястребинкой – растением, не подчиняющимся этим законам. Ну, и что? Верно, что законы Менделя имеют ограниченное применение – в частности, не применимы к растениям, среди которых распространена апогамия (размножение неполовым путём). Но разве мы можем, научившись расшифровывать генетический код, всерьез сомневаться в достижении Менделя? Или надо посчитать генетику, по аналогии с рассуждением Юревича о различных сосуществующиих "психологических империях", всего лишь одной из возможных "биологических империй" наряду, скажем, с другой – "действенной мичуринской агрономической наукой", воздвигнутой известным интерпретатором Т.Д. Лысенко? Почему нет, если все дозволено?

Блистательный физик Р. Фейнман писал: «Если мы хотим, чтобы от науки была какая-нибудь польза, мы должны строить догадки. Чтобы наука не превратилась в простые протоколы проделанных экспериментов, мы должны выдвигать законы, простирающиеся на ещё не изведанные области. Ничего дурного тут нет, только наука оказывается из-за этого недостоверной».[438] Это сказано красиво и точно. История, тем не менее, показывает: законы естественных наук точнее описывают реальность, чем любое другое описание имеющегося у нас опыта. Более того, что бы ни произошло, эти законы останутся навсегда в корпусе научного знания. Все законы, которые подвергались испытаниям и не были опровергнуты в течение 50 лет (таковое, разумеется, случалось и с самыми великими – все могут ошибаться), уже никогда не исчезают. Хотя может измениться их интерпретация. Исчезают флогистоны и эфиры (кто, впрочем, знает – навсегда ли?), а законы остаются: как частный случай, как хорошее приближение, как удобный способ расчета и т.д. Ранее обоснованное научное знание никогда не бывает позднее полностью отвергнутым, оно обязательно будет объяснено и обосновано по новым правилам. В методологии науки это называют принципом соответствия.

Нельзя просто сказать: то, что мы знали раньше, неверно. Надо еще показать, почему тό, что мы ранее ошибочно полагали верным, все же способствовало развитию науки. Как так могло получиться, что ошибочная теория Ньютона предсказала местоположения не открытых еще планет, а ошибочная теория Максвелла – возможность передачи электромагнитных волн на расстоянии? Новые теории обязаны объяснить успех старых. Так, например, астрономическая теория К. Птолемея, исходящая из заведомо неверного с сегодняшней точки зрения представления о неподвижной Земле, вокруг которой вращаются Солнце и планеты, трактуется как вполне приличное приближение с точностью до двух первых членов фурье-разложения истинных ньютоновских орбит. Механика Ньютона, принципиально не совместимая в своих посылках с теорией относительности А. Эйнштейна, интерпретируется как частный случай последней. Всегда найдется такой способ описания признанного ранее достоверным предшествующего знания, чтобы оно не противоречило новому знанию. Все это позволяет утверждать: «законы природы, установленные при определенных условиях, установлены окончательно».[439]

Уже упоминалось, что, как ни странно, это так даже в математике. Как бы ни изменялись основания математики, если в первые двадцать лет после доказательства теоремы не была обнаружена ошибка в рассуждениях (а такие ошибки совершали и Г. Лейбниц, и Л. Эйлер, и О. Коши), то теорема «признается в своей истинности навсегда».[440] Например, кризис математики в начале ХХ в. привел к серьезному пересмотру оснований математического анализа, т.е. к существенному пересмотру аксиоматики, а, следовательно, и к пересмотру имевшихся доказательств, сводящих теоремы к этим аксиомам. Однако ни одна из важнейших теорем не была изъята из анализа как ошибочная. Это поразительно: ранее сделанные доказательства теряют силу, но доказанные с их помощью теоремы всё равно считаются верными.

Другое дело, что вид и обоснование этих законов со временем настолько изменяются, что сами первооткрыватели этих законов, если бы они могли с ними познакомиться в новом обличии, вряд ли бы их опознали. Дело ещё и в том, что, когда происходит научное открытие, сам автор вынужден так его интерпретировать, чтобы "втюхать" это открытие научному сообществу. Теперь уже автору совершенно неожиданной для него самого идеи требуется сделать вид, что она настолько тривиальна, что иначе и быть не может. Здесь Фейерабенд прав: ученый вынужден заниматься пропагандой своих идей и зачастую манипулирует сознанием научного сообщества. Благодаря этому, открытие получает философское, культурологическое, дидактическое звучание. Более того, закона без интерпретации вообще не может существовать – его просто никто не заметит. Но бренна-то как раз интерпретация, а закон вечен. Пусть новая физика создаст какое-нибудь очередное трёх- или одиннадцатимерное представление мира и придаст гравитации в этой модели геометрическое истолкование, не подразумевавшееся ни Ньютоном, ни Эйнштейном, – закон тяготения в земных условиях останется навсегда, не зависимо от того, как он понимается в терминах физики будущего. То, что однажды уже было принято научным сообществом как подтвержденное знание, останется в науке навсегда, даже если обоснование и предшествующая интерпретация этого знания были ошибочными, а само знание неточным.

Истина существует, поскольку существует реальный мир, в котором мы находимся, двигаемся, живём. А естественнонаучный поиск позволяет нам быть уверенными, что рано или поздно встреча с Истиной обязательно состоится. Сколько мы узнали нового и верного всего за какие-то три-четыре столетия! Пишет великий физик В. Гейзенберг: «Достаточно представить себе ту предельную степень точности, какой требует посадка на Луну, ту невообразимую меру надежности и отточенности, какая здесь продемонстрирована, чтобы понять, сколь прочная база достоверной истинности лежит в основании новоевропейского естествознания». С ним трудно не согласиться.

Впрочем, хотя не согласиться трудно, но при желании – можно. Поскольку любому явлению можно приписать любой смысл, то, тем самым, и опорочить можно всё, что угодно, даже Истину. (Как говаривал О. Уайльд, «скажешь правду – всё равно, рано или поздно попадёшься»). Вот впечатляющая конструкция анархиствующего методолога П. Фейерабенда: «В отношении науки всё ясно. Наши оболваненные прагматические современники склонны предаваться восторгам по поводу таких событий, как полеты на Луну, открытие двойной спирали ДНК или термодинамического неравновесия. Однако при взгляде с иной точки зрения всё это – смешно и бесплодно. Требуются биллионы долларов, тысячи высококлассных специалистов, годы упорной и тяжёлой работы для того, чтобы дать возможность нескольким косноязычным и довольно-таки ограниченным современникам совершить неуклюжий прыжок туда, куда не захотел бы отправиться ни один человек, находящийся в здравом уме, – в пустой, лишенный воздуха мир раскалённых камней. Однако мистики, пользуясь только своим сознанием, совершали путешествия через небесные сферы и созерцали Бога во всей его славе, что придавало им силы для жизни и для просвещения своих сторонников. Лишь невежество широкой общественности и её строгих воспитателей-интеллектуалов, поразительная скудость их воображения заставляют бесцеремонно отвергать подобные сравнения».[442] Ах, какой пафос, какая изысканная аргументация!

Г-н Фейерабенд, да простят меня его поклонники, имеет большой литературный талант, неплохое знание истории физики, но не имеет научной совести. Ведь на вопрос: как можно объяснить разительные успехи естественных наук? этот вполне владеющий логикой джентльмен отвечает по принципу: если дядька в Киеве наелся бузины, то ему не до научных теорий. Поверить Фейерабенду, так получается, будто прогресс естественной науки никому не нужен и состоит лишь в том, что тысячи самых высококлассных специалистов работают на группу косноязычных сумасшедших с единственной задачей отъёма биллионов долларов у остального населения Земного шара (т.е. у неинтеллектуалов и специалистов невысокого класса?) на свои лишенные всякого здравого смысла затеи. Поэтому гг. интеллектуалы (наподобие нобелевского лауреата В. Гейзенберга и иже с ним) оболваненные своими невежественными наставниками со скудным воображением, опомнитесь пока не поздно и поверьте Фейерабенду: вам лучше сидеть в пещере и медитировать. Что значат ваши хваленые достижения в области высоких технологий, все ваши компьютеры, самолеты и новые медицинские средства, коли все исследователи первобытного общества в один голос отмечают, что в те далекие времена люди жили гораздо более богатой духовной жизнью, чем сегодня. В таком пещерном состоянии – и это самое замечательное следствие из подобных рассуждений! – не надо вообще ничего знать (чем меньше знаешь, тем лучше спишь), можно даже не уметь считать до биллиона. Правда, для того, чтобы всё-таки представлять, как жили люди в первобытную эпоху, сначала каким-то невежественным интеллектуалам необходимо было украсть у кого-то очередные биллионы.

О подобной чепухе можно было бы и не рассуждать, да уж больно она популярна. Разве, например, можно объективно оценить, какая из нескольких теорий истиннее? – стали спрашивать методологи. Ведь это всё равно, что обсуждать, какая из метафор или карикатур точнее описывает реальность. Стало быть, любая теория имеет право на существование. И, значит, чем больше разных теорий, описывающих одну и ту же реальность, тем лучше. В общем, как пел поэт, "гуляй, рванина, от рубля и выше". Методологический анархизм возводит этот поэтический призыв в методологический принцип построения науки: "пойдёт всё (anythinggoes)". Его формулирует П. Фейерабенд, особо подчеркивая справедливость данного принципа для великих естественных наук. Правда, не совсем понятно, неужели, по его мнению, научные теории менее требовательны к себе, чем кулинарные рецепты, где все-таки дозволено не все (запрещается, например, использование ядовитых веществ). Ф.М. Достоевский мучается: если Бога нет, то неужели тогда всё дозволено? Фейерабенд обходится без мучений: если Истины нет, то всё пойдёт, и это-то самое замечательное. В конце концов, действительно, любая дребедень может быть эвристичной, особенно если итоговый результат заведомо никому не нужен.

Вслед за Фейерабендом сходный призыв (но в гораздо более интеллигентной редакции) высказывает и методологический либерал А.В. Юревич, адресуясь уже непосредственно к психологии.[443] Либерализм добавляет в анархистскую формулировку восточный аромат: "пусть цветут все цветы". (В.Ф. Петренко, однако, обращает внимание на уточнение: кроме сорняков. И спрашивает: как же определить, что в науке в данный момент является сорняками?[444]) Юревич искренне радуется, что психология многолика. (В.В. Никандров с грустью добавляет: «В психологии вообще считается хорошим тоном множественность мнений по одному вопросу. В разряд ее девиза можно отнести тезис: "сколько ученых, столько и мнений"»[445]).Это хорошо, что существуют большие «психологические империи» (бихевиоризм, когнитивизм, психоанализ и пр.). Ничего страшного, что они логически несовместимы друг с другом. Нет правых и неправых. Разные противоречащие друг другу теории будут существовать и через столетия. Чем больше разных цветов, тем красивее букет. Но как таковое возможно? В.И. Дудина в справедливом ужасе восклицает: «Наличие принципиальных нестыковок в языках теоретического описания ставит под сомнение саму возможность осмысленной внутринаучной и междисциплинарной коммуникации», а значит, добавляет она, и само научное развитие.[446]

А.В. Юревич – замечательный исследователь, прекрасно разбирающийся в методологических проблемах психологии, – на мой взгляд, недоучитывает, что естественнонаучное знание (будь то закон всемирного тяготения или гештальтистский закон последействия фигуры) всё-таки более достоверно, чем, например, методологический анархизм или либерализм. А, значит, знание различается по достоверности. Но всё же при общем своём скепсисе Юревич весьма уважительно относится к науке и даже существующие психологические концепции оценивает высоко. П. Фейерабенд же – иногда кажется, что исключительно из желания сказать нечто несусветно-неожиданное или даже из PR-соображений, – порой просто смешивает науку с грязью. По его мнению «невежество, слепое упрямство, предрассудки, лживость» не только не препятствуют развитию научного познания, но являются его обязательными предпосылками.[447] Наука – это «наиболее агрессивный и наиболее догматический религиозный институт».[448] Эти его высказывания еще могли бы быть применимы по отношению к лысенковской биологии или к самому методологическому анархизму (если, конечно, допустимо рассматривать построения Фейерабенда как научные). Но разве можно по столь частным проявлениям делать столь могучие и бездоказательные выводы?

Единственное серьёзное оправдание такой позиции – нерешённость гносеологической проблемы. Однако будем откровенны: никто ведь никогда всерьёз не сомневался в реальности познания. Вспомните уверение К. Лоренца: человек самой жизнью приспособлен к познанию. Думаю, даже Фейерабенд должен был полагать, что, научившись читать или считать, он реально расширил круг своих знаний, а не только овладел некоей бессмысленной процедурой (хотя ему ведь наверняка пришлось заодно прочесть много галиматьи и сосчитать массу ненужных вещей).

Мы можем быть уверены, что каждый раз с новым великим научным открытием человечество делает грандиозный шаг вперёд. Другое дело, что как только мы восклицаем: вот она, Истина! – оказывается, что рано радуемся, потому что никогда точно не знаем, что именно мы обнаружили. Действительно, нам не известно, что именно истинно из многого того, о чем нам рассказывают наши замечательные теории. Но разве из этого следует, что Истины не существует? Так, мы, наверное, никогда не узнаем многих исторических событий, а о некоторых историки будут продолжать спорить до бесконечности, но из этого ведь не следует, что одной реальной Истории не существует и что человечество развивалось одновременно по разным противоречащим друг другу сценариям.

Только на пути естественной науки мы сможем более-менее достоверно понять законы, которым подчиняются реальные процессы, в частности, понять законы работы механизмов психической деятельности и сознания. Однако подлинное понимание как осознаваемого, так и не до конца осознаваемого содержания сознания требует использования и иных методов – методов гуманитарной науки. Ведь сознание оперирует смыслами. Сказанное – призыв не к эклектическому смешению, а к осознанному соединению разных психологических наук. И в этом нет ничего невозможного. Например, физика – образец естественной науки, но история физики – это уже гуманитарная наука, причём, думается, не бесполезная для реально работающего физика. Оба указанных подхода (гуманитарный и естественнонаучный) – отнюдь не несовместимые и противоположные способы понимания мира, а, наоборот, взаимодополнительные и взаимозависимые.[449] Только надо всегда точно понимать, какой подход следует применять в каждом конкретном случае и, соответственно, какой канон доказательства использовать и на какие методологические принципы опираться.

IV. Заключительные злоключения вечных проблем в виде новых версий их решения

И пусть то немногое, что мне удалось узнать, выйдет на свет дня, чтобы кто-нибудь лучший, чем я, смог угадать истину и в своем труде доказать и опровергнуть мою ошибку. И я порадуюсь, что всё же послужил тому, чтобы эта истина стала явной.

Альбрехт Дюрер

Не хочется оставлять читателя подавленным полной неопределенностью – уж слишком много грандиозных и неразрешимых проблем было поставлено. Поэтому в заключение рискну кратко высказать своё мнение. Однако я вступил бы в противоречие со всем ранее написанным, если бы сказал, что я знаю, как оно есть на самом деле. Более того, я решительно не представляю, как многое из сказанного далее можно проверить в эксперименте. Я лишь догадываюсь и надеюсь, что, несмотря на то, что моя догадка заведомо небезупречна, мне удалось нащупать нечто верное. Поэтому обращен этот заключительный текст к редким любителям сомнительных идей, сопровождаемых занудными логическими рассуждениями. Но как бы ни воспринимать последующее, оно отражает моё убеждение, что: во-первых, вечные проблемы надо решать, ибо в противном случае психология останется колоссом на глиняных ногах и психолог ещё долго будет напоминать (если воспользоваться образом А.Н. Леонтьева[450]) строителя с первоклассным строительным материалом, но не имеющего архитектурного проекта, т.е. не знающего, что же именно надо строить; во-вторых, эти проблемы можно решить, и я показываю хоть какие-то версии решения; наконец, в-третьих, решить их можно, только изменив традиционный взгляд на сознание.

Чтобы ввести читателя в круг проводимых мной исследований, я посчитал возможным привести текст автореферата монографии 1993 г., защищенной в следующем году в качестве докторской диссертации. Это решение оправдывается тем, что автореферат не известен широкому читателю, хотя, на мой взгляд, имеет самостоятельное значение. Прошу также прощения за возможные небольшие повторы –не хотелось вносить изменений в давно написанный текст.

На пути к новой парадигме (автореферат монографии 1993 г. "Опыт теоретической психологии /в жанре научной революции/")

Автореферат был опубликован на правах рукописи в 1994 г. Единственное исправление, которое я себе здесь позволил – практически полностью удалил список "основных публикаций автора по проблеме" ввиду малодоступности и малостраничности этих публикаций (до начала 1990-х гг. я не имел реальной возможности публиковать серьезные работы). Впрочем, и сама книга ещё долго бы не появилась на свет без помощи и поддержки моих давних друзей и коллег Владимира Викторова, Михаила Смирнова  и моей жены Ольги Аллахвердовой. Хочу также отметить, что вряд ли бы я смог защитить докторскую диссертацию "в жанре научной революции" без поддержки тогдашнего декана факультета психологии СПбГУ А.А. Крылова.

1. Общая характеристика работы

1.1. Актуальность проблематики исследования

Логика психической деятельности до сих пор остается загадочной. Она не поддалась рациональной реконструкции путем спекулятивных философских рассуждений. Не помогло психологии и состоявшееся не многим более ста лет назад объявление психологии самостоятельной наукой, заимствовавшей у великих естественных наук методы экспериментального исследования. Впрочем, и не могло помочь, потому что в естественных науках эксперимент предназначен для проверки построенных логическим путем гипотез, но в том-то и дело, что в психологии как раз путь логического конструирования покрыт сплошным туманом. В итоге с момента своего возникновения психология оказалась в состоянии кризиса, который длится уже весь ХХ век (1, с.104-120). Психологи потеряли надежду, что получаемые ими данные вообще сводимы в единую теоретическую концепцию.

Парадигмой психологии стало представление, что психическая реальность столь сложна, что не может быть описана в рамках одной логической системы. У. Торнгейт формулирует для этого специальный "постулат невозможности". Г. Оллпорт объявляет эклектизм "системным качеством" психологии как науки. По З. Коху, разные части психологического знания никогда не удастся согласовать друг с другом. Б.Ф. Ломов (вслед за Б.Г. Ананьевым) доказывает: психика настолько сложна, что даже саму ее сложность нельзя выразить на языке одной психологии, уже только для этого требуется кооперация многих наук. А В.П. Трусов утверждает: "сложность и постоянная изменчивость живой личности превышает разрешающую возможность измерительного инструментария научной психологии".

Господствующая парадигма разрешает теоретически объяснять только отдельные фрагменты психической реальности. Если же все-таки кто-нибудь рискнет описать многообразие психического с позиции единого теоретического подхода, критики немедленно укажут ему на бессмысленность такой попытки и недопустимую "односторонность". За что критикует К.А. Абульханова-Славская концепцию А.Н. Леонтьева? Да за то, что "упрощенные и обедненные схемы" (а только таковыми и бывают теоретические конструкции) "никак не могут охватить реального многообразия и диалектики развития предмета психологии". При таком подходе обычно подразумевается, что теоретический поиск допустим (т.е. осмыслен) лишь при решении таких задач, которые не претендуют на универсальность. Любое теоретическое объяснение процессов, пронизывающих всю психическую деятельность, скорее всего, будет восприниматься как одностороннее. И всё же в диссертации делается попытка сконструировать логику психической деятельности на основе исследования простых и универсальных процессов, таких как сличение и психическая интерференция. Такая постановка проблемы не просто актуальна, она входит в противоречие с существующей парадигмой, а потому в достаточной мере революционна.

1.2. Конкретные задачи исследования

Процесс сличения всегда рассматривался в психологии как один из самых тривиальных. Все признавали его важность и необходимость, но никто всерьез им не интересовался. Очевидно, что в основе оценки субъектом любых своих психических действий лежит сличение. Но что, собственно, и с чем сличается? Каковы критерии, позволяющие на основании результата сличения сделать те или иные выводы? Как в процессе сличения удается отождествить нетождественное? На эти вопросы не давалось ответа, они обычно вообще не ставились.

Рассмотрим простейший пример: пусть субъект нечто вспомнил и хочет проверить правильность своего воспоминания. Что и с чем он должен сличать: свое воспоминание со своим же правильным воспоминанием? Но такое утверждение странно: зачем вообще нужен специальный процесс воспоминания, иногда приводящий к ошибкам, если правильный результат этого процесса заранее известен субъекту? В более сложных случаях часто не найти даже странного объяснения. Каким должен быть акт сличения, чтобы субъект смог убедиться, что он правильно понимает свои ощущения, эмоциональные состояния, желания? Как в принципе можно сравнивать между собой образы и понятия, или представление о самом себе с самим собой, или реальные объекты и их субъективное отражение? То, что субъект умеет осуществлять подобные сравнения, не вызывает сомнения, однако до сих пор никто не объяснил, как это ему удается. Задача исследования в том и состояла, чтобы найти путь логического объяснения этому умению.

Менее известен, хотя не менее загадочен, процесс психической интерференции. Психология на рубеже ХХ века заимствовала термин "интерференция" у физики и медицины для обозначения негативного влияния друг на друга каких-то взаимодействующих процессов. Например, в 1901 г. З. Фрейд предложил рассматривать ошибки, совершаемые людьми в повседневной жизни, как результат интерференции вытесненных и сознательных намерений. К настоящему времени этот термин проник практически во все области психологии. Сегодня говорят о перцептивной, мнемической, языковой и прочих интерференциях, равно как говорят об интерференции рефлексов, навыков, мотивов, социальных ролей и даже культур. Экспериментально обнаружено огромное число различных интерференционных феноменов, однако не определено, роднит ли что-нибудь, кроме названия, эти феномены между собой. Не установлен признак, позволяющий считать то или иное явление интерференционным. И уж совсем непонятно, зачем какие-то процессы должны накладываться друг на друга с, по существу, единственной постулируемой целью – мешать самим себе. Чтобы разобраться в существующем терминологическом и экспериментальном хаосе, следует понять логику возникновения психической интерференции. Это тем более важно, что как в процессе интерференции, так и в процессе сличения обычно предполагается некое наложение. Не является ли один из этих процессов ключом к пониманию другого?

1.3. Методологические предпосылки

Диссертационное исследование опирается на несколько взаимосвязанных между собой принципов, отражающих естественнонаучный подход к построению теоретической психологии.

1. Принцип рациональности:

 Психология, поскольку она объявляет себя естественной наукой, должна исходить из того, что все психические явления поддаются рациональному объяснению, т.е. все они имеют постигаемые причины.

От классического понимания рациональности XVII-XVIII вв. предложенная формулировка отличается, прежде всего, характерной для нашего времени оговоркой: "поскольку психология объявляет себя естественной наукой". Таким образом, утверждается, что иррациональный взгляд на психику не может претендовать на статус естественнонаучного. Наука не может быть ни алогичной, ни противоречивой, т.е. не может быть иррациональной.

2. Принцип простоты (изложенный в формулировке И. Ньютона с сохранением присущей ей стилистики; только Ньютон говорил о природе в целом, здесь же речь идет о природе психического):

Природа психического проста и не роскошествует излишними причинами явлений. Поэтому, поскольку возможно, должно приписывать те же причины того же рода проявлениям психического.

Тем самым утверждается: любые психические явления должны трактоваться как подчиняющиеся одинаковым законам до тех пор, пока не доказано обратное. Принцип простоты стимулирует исследователей к построению самых простых объяснительных моделей. Данный принцип очевидно противостоит господствующей в психологии парадигме, согласно которой природа психического столь сложна, что ее надо дробить на как можно более мелкие части и искать собственные причины для каждой части отдельно. Типичный пример ориентации на эту расхожую парадигму – общепринятое расчленение единого познавательного процесса на ощущение, представление, мышление и т.д. Расчленение тем более досадное, что, по сути, не имеет никакого теоретического обоснования. Принцип простоты отвергает античную традицию классифицировать психическое еще до понимания общих законов психической деятельности.

3. Принцип идеализации:

Теоретические построения в естественных науках (и, соответственно, в психологии как естественной науке) относятся не к реальным, а к идеализированным объектам и процессам.

Идеализированные объекты – это такие объекты, которые заведомо не существуют и не могут быть реализованы в действительности. Типичные примеры: математический маятник, идеальная паровая машина, абстрактный труд, абсолютно черное тело и т.д. Теория, однако, и призвана описывать поведение идеализированных, а не реальных объектов. Именно поэтому научная теория – это шарж, гротеск, карикатура на действительность, а не описание реальной действительности (1, с.248-249). Тем не менее денотаты основных понятий, входящих в состав психологических концепций, принципиально никогда не рассматривались как идеализированные объекты. В диссертации вводится представление о человеке как идеальной познающей системе. Иначе говоря, утверждается, что человек идеально приспособлен к познанию, а потому ни одно ограничение познавательных возможностей человека не должно объясняться биологическими закономерностями, физиологическими механизмами, социологическими законами или какими-либо другими не связанными с логикой процесса познания причинами. Выбор именно такой идеализации определяет принятие следующего принципа.

4. Принцип гносеологической редукции:

Психическая деятельность есть неизбежное следствие процесса познания. Поэтому логика этого процесса необходима и достаточна для объяснения всех явлений и механизмов психической жизни человека.

Почти во всех словарях "психика" явно или неявно определена как нечто такое, что обеспечивает возможность познания. Л. Витгенштейн даже называл теорию познания философией психологии. Тем не менее гносеологическая редукция не очень популярна в психологических рассуждениях. Думается, прежде всего, потому, что такое представление пугает как своим отрывом от реальности, так и своей односторонностью. Однако точно такой же испуг должен был бы появиться после введения любого идеализированного представления. Принцип гносеологической редукции претендует не на истинность, а на эвристичность. Он лишь задает точку отсчета для конкретного исследования. Какой-либо редукционистский принцип неизбежен в любом теоретическом построении, так как должно быть заранее решено, где следует остановиться в поиске причин изучаемых явлений. Редукция к логике познания позволяет, например, утверждать: психическая деятельность не потому такова, что так функционирует человеческий мозг, а наоборот, мозг так функционирует именно потому, что он должен обеспечивать такую психическую деятельность.

5. Принцип независимой проверяемости:

Результат познания только тогда может претендовать на объективность, т.е. на независимость от субъекта познания, когда он получен субъектом совершенно разными, не зависимыми друг от друга способами.

В современной методологии науки требование независимой проверяемости обычно выражается в более мягкой форме: научная гипотеза не может быть подтверждена эмпирическими данными, на основе которых была сформулирована,– она должна предсказывать иные результаты, помимо тех, для объяснения которых была выдвинута; научная гипотеза только тогда оценивается научным сообществом как достоверная, если она одновременно обоснована и экспериментально, и логически, и т.д. Предложенная более жесткая формулировка предпочтительнее, так как позволяет распутать самую страшную головоломку в истории гносеологии – показать логическую возможность сопоставления знания об объекте с самим объектом, несмотря на то, что, как отмечал еще И. Кант, "объект находится вне меня, а знание во мне" (1, с.13-15; 150-163). Принятие двух последних принципов вместе играет исключительную роль в опирающихся на них психологических построениях. Раз любой результат психической деятельности есть результат познания (принцип 4), то он должен независимо проверяться (принцип 5). Это значит, что любой психический процесс должен совершаться несколькими разными и не зависимыми друг от друга способами. В частности, одновременно различными способами должен осуществляться процесс сличения, ибо только в случае получения одинакового результата в независимых процессах сличения можно надеяться на объективность вывода.         

1.4. Новизна результатов исследования

Предложенный подход позволяет дать единообразную и оригинальную интерпретацию многим известным в психологии феноменам и закономерностям (от психофизики до социальной психологии). Это само по себе является главной претензией на новизну теоретической конструкции, предложенной в диссертации, поскольку такой разнородный эмпирический материал до сих пор не рассматривался вместе в рамках какой-либо одной психологической концепции. Однако на защиту вынесены лишь наиболее неожиданные результаты:

- открытие феномена неосознанного негативного выбора, позволившего как экспериментально обнаружить новые, так и переинтерпретировать многие известные в психологии явления и закономерности (законы Эббингауза, Йоста, Хика, явления реминисценции и фигурального последействия, наличие плато на кривой научения, таких фаз творческого акта, как инсайт и инкубация, и т.д.);

- описание психической интерференции как следствия непроизвольного контроля за выполнением задачи игнорирования, экспериментальная проверка выдвинутой гипотезы и обобщение накопленного эмпирического материала под углом зрения предложенного подхода;

- выдвижение принципа активности сличения;

- представление работы механизма сличения по принципу интерференции и вытекающая из этого представления оригинальная трактовка многих психических явлений: существование порогов чувствительности, феномена потери восприимчивости к стабилизированной сенсорной информации и т.п.; формулировка и эмпирическое обоснование принципа неопределенности при сличении;

- констатация наличия позитивно и негативно выбранных элементов эталона при сличении, описание двух одновременно осуществляемых типов сличения – сличения по позитиву (по фигуре) и по негативу (по фону);

1.5. Апробация результатов исследования и их практическое применение

Различные аспекты диссертационного исследования были представлены на конференциях разного уровня в Москве, Ленинграде, Киеве, Минске, Таллинне, Ереване, Риге, Звенигороде, Иваново, Костроме, Нальчике, Новосибирске и т.д. Диссертация была апробирована на заседаниях кафедры прикладной психологии и социологии Петербургского Государственного Университета Путей Сообщения и кафедры общей психологии Санкт-Петербургского Государственного Университета.

Понимание логики процессов сличения и интерференции должно способствовать не только становлению теоретической психологии, но и развитию новых областей применения психологии на практике. Разумеется, теоретические построения не предназначены для непосредственного практического внедрения, тем не менее они могут применяться опосредовано. Попытки автора применять разрабатываемый им подход на практике были связаны, в первую очередь, с развитием новых методов обучения, со способами организации социальной среды, с созданием новых приемов психодиагностики, с формированием психологической культуры у студентов. Использование предлагаемого теоретического подхода возможно во многих – обычно кажущихся весьма далекими друг от друга – областях знания: в психофизике, в психолингвистике, в прикладной социальной психологии, в инженерной психологии, а также при разработке систем искусственного интеллекта и т.д.

2. Содержание работы

2.1. Процесс сличения: интерференция vs. резонанс

Обычно предполагается: любой стимул, воспринятый субъектом, сопоставляется с хранящимися в памяти эталонами. Правда, сразу же возникает проблема: как субъекту удается из почти бесконечного числа эталонов практически мгновенно найти тот, который соответствует поступившему стимулу. Типичный подход к решению данной проблемы, восходящий еще к А.А. Ухтомскому и К. Дункеру, опирается на аналогию с физическим явлением резонанса. Для реализации этой аналогии Ю.Г. Кратин даже выдвигает гипотезу о существовании в центральной нервной системе эталонов как "истинных колебательных процессов", сохраняющихся некоторое время "в контуре циклической системы нейронов" И не так уж важно, что никто ясно не описал механизм отклика эталона на стимул по принципу резонанса. Гораздо важнее внутреннее убеждение физиологов и психологов, что указанная проблема имеет принципиальное решение, согласующееся с законами физики, а потому ей можно не уделять много внимания.

Но все же опасно проводить аналогию с резонансом столь далеко, чтобы соотносить его с какими-либо реальными колебательными процессами. Резонанс как физическое явление возникает тогда, когда колебания совпадают и по частоте, и по фазе. (Кстати, на совпадение по фазе должно влиять время поступления стимула, хотя и логически, и эмпирически такое влияние на результат сличения стимула с эталоном весьма сомнительно.) Амплитуда колебаний чистого резонанса равна бесконечности, а, следовательно, фиксация полного совпадения стимула с эталоном принципиально невозможна, так как в реальности резонанс просто не достижим. Это значит, что представление о резонансе ничего не дает для понимания процесса сличения, ибо принятие решения о совпадении по существу не может быть связано с резонансом. Впрочем, поклонники резонансной аналогии не обсуждали подобные вопросы: мол, зачем подробно рассматривать мелкие технические детали механизма, о котором и так мало что известно? И, думается, не увидели за деревьями леса.

Сличение по принципу резонанса не предполагает ни независимой проверки результата, ни гибких, самостоятельно формируемых критериев соответствия. Идея поиска проста: выберем из имеющихся эталонов тот, который в наибольшей степени "резонирует" в ответ на поступивший стимул и тем самым оказывается ("резонансная настройка") в максимально возбужденном состоянии. Известно, что точность различения улучшается с опытом. Это значит, по мнению любителей резонансной аналогии, что "кривая резонансной настройки" обостряется в процессе тренировки. Можно допустить, что "максимально возбужденный" эталон должен быть в наибольшей степени похож на стимул. Но как узнать, действительно ли он соответствует стимулу? Как определить границу между сходством и тождественностью? Как установить необходимую величину "обострения" кривой резонансной настройки? Как проверить правильность принятых решений?

Ни один эталон не может быть тождественен стимулу. Любое совпадение есть совпадение лишь с какой-то точностью. Акт сличения, с гносеологической точки зрения, – это всегда отождествление нетождественного. Таким образом, проблема сличения – это прежде всего проблема определения достаточной точности измерений. Если не накладывать никаких ограничений на познавательные возможности человека (что является следствием принятой идеализации), то не может быть никаких затруднений в том, чтобы из многих эталонов найти такой, который бы с точностью до заданных критериев соответствия был идентичен наличной информации. Логика психической деятельности в процессе сличения – это логика образования критериев соответствия. Эти критерии не могут быть предустановлены природой и жестко заданы. Они определяются теми когнитивными задачами, которые в данный момент стоят перед человеком, и должны конструироваться самим субъектом в результате психической деятельности. Тем самым результат сличения основывается на субъективном выборе, а потому должен независимо проверяться.

Несмотря на принятую идеализацию, очевидно, что все-таки существуют такие различия между стимулом и эталоном, которые человек не может зарегистрировать (обычно говорят: из-за генетически заложенных пределов способности к различению). Однако для принятия субъективного решения о результатах сличения нерегистрируемые различия не играют никакой роли, так как не являются субъективной реальностью. Субъект никаких границ не ощущает: он просто не воспринимает имеющееся различие, коль скоро у него нет возможности соотнести это различие с каким-либо субъективным опытом. Так, человек, глухой от рождения, никогда сам по себе не зарегистрирует свою глухоту, потому что он живет в беззвучном мире и не знает, что такое звуки. Границы собственных познавательных возможностей субъективно не установимы, так как не соотносимы ни с каким субъективно переживаемым опытом. Но это значит, что субъект не способен оценить, когда задача различения принципиально не разрешима. Попадание в эту гносеологическую ловушку может быть продемонстрировано в психофизических экспериментах: человек обладает способностью к различению даже полностью идентичных стимулов.

И всё же из этой ловушки есть выход. Достаточно предположить, что субъект сам устанавливает границу, по обе стороны от которой различие стимулов остается субъективной реальностью. Это значит, что субъект воспринимает то различие, которое лежит ниже установленной им же самим границы, но отбрасывает его как несущественное. Такое объективное снижение чувствительности имеет важное субъективное значение, ибо позволяет субъекту оценивать точность своего различения. Вполне возможно, что при некоторых особых условиях (их любят перечислять экстрасенсы) субъект способен отказаться от установленной границы, но за это он теряет способность критически относиться к своим сенсорным достижениям. Стоит отметить, что способность не различать различимое вряд ли имеет естественное объяснение в рамках подхода к сличению с позиции резонанса. Поэтому предлагается рассмотреть другой принцип работы механизма сличения – принцип интерференции. Интерференция как физическое явление регистрируется не только при наложении близких по частоте волн (временная интерференция), но и при наложении произвольных, например точечных, конфигураций (пространственная интерференция). Рассмотрим возникновение последней на простейшей модели.

Допустим, на большой чистый лист бумаги нанесено огромное число точек, а небольшой фрагмент полученной точечной конфигурации перенесен на кальку. Пусть теперь требуется найти тот участок большого листа (аналог эталона), который соответствует данному фрагменту (аналог стимула). Если лист очень большой, фрагмент маленький, а точек много (т.е. большой набор эталонов), то решить эту задачу "на глаз" невозможно. Для решения надо наложить кальку на лист и последовательно ее перемещать. Когда изображение на кальке совмещено с совершенно другим участком листа, то точки на кальке и листе лишь случайно могут полностью или частично наложиться друг на друга. Но вот мы приблизились к нужному участку, причем настолько, что каждая точка изображения на кальке (стимул) частично накладывается на соответствующую самой себе точку на листе (на эталон). Это сразу создает видимую интерференционную картину: все точки одновременно утолщаются. Еще небольшое перемещение – изображение на кальке совпало как раз с тем участком листа, который собственно и был нанесен на кальку. Интерференционная картина полностью исчезла. Продолжение перемещения снова вызовет сначала максимальную величину интерференции, затем ее угашение с последующим случайным колебанием относительно некоторого стабильного уровня.

Механизм сличения по принципу интерференции обеспечивает обнаружение эталона, соответствующего данному стимулу, как такого фрагмента листа, при наложении на который величина интерференции минимальна (теоретический минимум равен нулю). Искомый минимум окружен двумя симметрично расположенными побочными максимумами, а следовательно, точка положения минимума величины интерференции может быть независимо определена как точка, лежащая строго посередине между двумя максимумами этой величины. Таким образом, принцип интерференции позволяет осуществлять независимую проверку результатов сличения.

Ни один принцип, положенный в основу механизма сличения, не позволяет сделать вывод, достаточно ли найденное соответствие между стимулом и эталоном для принятия решения об их тождественности, ибо результат сличения не может быть жестко предопределен этим соответствием. Тем не менее, и в отношении проблемы достаточности принцип интерференции предпочтительнее принципа резонанса. Видоизменение интерференционной картины происходит только при смещении (модуляции) стимула и эталона друг относительно друга во времени или в пространстве. Регистрируя величину интерференции на каждом шаге модуляции, механизм сличения фиксирует максимумы и минимум этой величины. Точность окончательной оценки зависит от шага модуляции. Размер шага может считаться достаточным в том случае, когда его уменьшение не ведет к уменьшению рассогласования между результатами сличения, полученными двумя разными способами (т.е. совпадение точки минимума с половиной расстояния между максимумами величины интерференции).

Разумеется, предшествующие рассуждения не претендуют на большее, чем на формальную аналогию, и не ставят своей задачей описать работу механизма сличения. Однако представление об интерференции как о принципе сличения ведет к содержательным следствиям. Достаточно легко найти многочисленные косвенные подтверждения этого принципа в психофизике. (Только для примера: В.И. Медведев описал следующий феномен – точность воспроизведения эталонного стимула выше, если при повторном предъявлении варьировать этот стимул в пределах зоны неразличения, а не предъявлять постоянно один и тот же неизменный стимул). Можно вывести и более неожиданные следствия. Так, оказывается, что для механизма сличения, работающего по принципу интерференции, полная идентичность стимула и эталона эквивалентна ситуации отсутствия стимуляции. Получение информации о совпадении стимула и эталона именно в момент их совпадения невозможно. (Сравните: как только нанесенное на прозрачную кальку изображение фрагмента листа накладывается строго на этот фрагмент листа, изображение на кальке исчезает, так как оно полностью сливается с изображением на листе). Попробуем рассмотреть данное явление на несколько необычном для психофизики материале. Опишем эксперимент, показывающий, что результат выполнения инструкции исчезает из сознания при его совпадении (слиянии) с самой этой инструкцией.

Испытуемые (56 чел.) выполняли подряд серию перцептивных, мнемических, логических и шутливых задач. В одной из них испытуемым предлагалась несложная проблемная ситуация, которую, однако, не надо было решать, а требовалось "слово в слово воспроизвести данное задание". Самим заданием, таким образом, был как раз текст, взятый в кавычки. Все испытуемые, выполняя именно эту инструкцию, достаточно точно воспроизводили описание проблемной ситуации. Но лишь пятеро из них (видимо, они сумели придумать для себя дополнительную задачу, например: надо найти подвох) воспроизвели требование "воспроизведения этого задания". Но это еще не все. Последняя предъявленная задача звучала так: "Задание двадцать первое. Постарайтесь воспроизвести все двадцать одно задание, которые вам были даны". Испытуемые усердно выполняли последнее задание и воспроизвели в среднем 14 заданий. Но о самом задании воспроизвести все задания "вспомнили" лишь 4 испытуемых (1, с.213-214). Итак, в ситуации, когда тό, что заранее дано (в рассмотренном примере – инструкция), сливается с тем, что требуется найти, последнее исчезает из сознания, так как механизм сличения в этом случае не может обнаружить соответствие найденного с тем, что было дано.

Принцип интерференции предполагает: сигнал о совпадении стимула с эталоном получается только в процессе модуляции стимула, т.е. в ситуации заведомого искажения стимула. Стоит механизму сличения в точке адекватного соответствия стимула и эталона затребовать информацию об адекватности отражения, как неизбежно начинаются модуляции. Следовательно, когда субъект получает информацию об адекватности отражения, само отражение находится в зоне модуляции стимула где-то между двумя максимумами величины интерференции. Это соответствует высказанной выше гносеологической позиции – за право критически относиться к своим сенсорным достижениям субъект должен заплатить точностью различения. Можно сформулировать своеобразный принцип неопределенности (аналог принципа неопределенности в квантовой механике): в зоне соответствия стимула и эталона нельзя одновременно получить и точное соответствие, и оценку точности полученного соответствия. Иначе говоря, платой за точность отражения является субъективная неопределенность в оценке точности этого отражения. Момент получения информации о соответствии стимула эталону сопровождается одновременным ухудшением найденного соответствия.

Принцип неопределенности позволяет дать оригинальную интерпретацию некоторым до сих пор не слишком понятным эмпирическим явлениям. Прежде всего, непривычно трактуется проблема порогов чувствительности. Сегодня вряд ли кто связывает пороги чувствительности с разрешающей способностью сенсорной системы. Но что именно измеряется, когда измеряются пороги? Почему обнаруженные в психофизическом эксперименте пороги чувствительности зависят от процедуры измерения и от принятых испытуемым критериев оценки эффективности своей сенсорной деятельности? Психологи не совсем внятно отвечают на эти вопросы (или, по крайней мере, отвечают по-разному). В рамках рассматриваемого подхода естественно предположить, что обнаруживаемая в экспериментах пороговая зона и есть зона действия принципа неопределенности. Именно в этой зоне происходят модуляции стимула уже после нахождения эталона, соответствующего данному стимулу. Таким образом, вопреки обычной точки зрения, внутри этой зоны субъект способен точно отражать стимулы. Он не может другого: оценивать точность своих ощущений.

Такая интерпретация опирается на принцип активности сличения: механизм сличения постоянно проверяет правильность отражения любой входящей в психику информации и результатов ее переработки. Этот принцип кажется вполне целесообразным. Он говорит о том, что человек как познающая система постоянно контролирует ситуацию, в которой находится. Однако можно создать такие искусственные условия для механизма сличения, при которых использование данного принципа приведет в тупик. Само по себе это не должно вызывать ни изумления, ни сомнения в идеальности организации познавательной деятельности: никакая идеальная система не может быть приспособлена ко всем заведомо невероятным и нереальным ситуациям.

Почему, например, не поддающиеся модуляции стимулы (изображения, стабилизированные относительно сетчатки, и т.п.) перестают восприниматься субъектом? Раз механизм сличения должен постоянно сообщать субъекту о результатах своей работы, то для этого он должен постоянно модулировать (видоизменять) входные сенсорные сигналы. По-видимому, именно для этой цели существуют специальные способы, не позволяющие в естественных условиях длительно фиксировать один и тот же неизменный стимул: непроизвольные микродвижения глаз, перемещение точек кожной чувствительности, тремор пальцев и кистей рук и т.п. Искусственная стабилизация стимула относительно органов чувств не позволяет проверять правильность соответствия данного стимула с соотнесенным с ним эталоном, так как не позволяет модулировать стимул. Казалось бы, поскольку сличение уже было ранее осуществлено, то незачем продолжать процесс сличения неизменного стимула и получать сигнал о соответствии этого стимула ранее уже выбранному эталону. Однако, согласно принципу активности сличения, это не так: любая входящая в психику информация, в том числе ранее уже адекватно отраженная, должна проверяться снова и снова. Если же проверка оказывается не осуществимой, то данная сенсорная информация уже не является, по определению, "входящей в психику", а, следовательно, не может более восприниматься субъектом. Понятно, впрочем, что такое странное следствие принципа активности вызвано сугубо искусственным приемом, как бы нарочно предназначенным для запутывания механизма сличения.

Как известно, процесс познания насыщен логическими парадоксами. Поэтому не удивительно, что при желании можно еще и похлеще запутать механизм сличения. Представляется, что именно попадание субъекта в логически парадоксальную ситуацию приводит к возникновению феноменов психической интерференции.

2.2. Активность сличения и психическая интерференция

Будем рассуждать так: активность сличения должна проявляться по отношению к любой входящей в психику информации, в том числе, и к информации, данной сознанию. Естественно предположить, что после проверки правильности сознательных преобразований информации в сознание поступает информация, уже маркированная полученными результатами проверки. Этого рассуждения достаточно, чтобы сконструировать такую ситуацию, когда факт проверки сам по себе ведет к искажению сознательных намерений человека. Пусть субъект выполняет задачу игнорирования какой-либо информации (типа: "не думай об A", "не обращай внимания на B", "не вспоминай С" и т.д.). Если данное задание сознательно принимается субъектом, то он, в соответствии с обсуждаемым принципом, не способен отказаться от проверки правильности выполнения задачи игнорирования. Но, в силу парадоксальности инструкции, как только субъект начнет проверять, правильно ли он выполняет эту задачу, так он с неизбежностью введет в сознание именно то, что ему надлежит игнорировать. Создается впечатление, что именно такая ситуация наблюдается в известных в психологии феноменах, называемых интерференционными. Для того, чтобы отличать интерференцию как физическое явление, используемое при сличении, от интерференции как психического явления, регистрируемого в экспериментах, будем в последнем случае говорить о психической интерференции.

Почти во всех случаях, когда регистрируются явления психической интерференции, испытуемому дается основное задание, в котором указывается, что он должен делать, но к нему добавляется специфическое дополнительное – нечто игнорировать. Так возникают инструкции: не читая слов, назовите цвет чернил, которыми эти слова написаны (при изучении перцептивной интерференции в феномене Струпа), не обращая внимания на высоту прямоугольников, классифицируйте их по ширине (при изучении ортогональной интерференции) и т.д. Даже если требование игнорирования не содержится в инструкции в явном виде, сами испытуемые осознают необходимость что-либо игнорировать при выполнении основного задания. Если, скажем, испытуемый должен что-либо рассказывать, а акустическая обратная связь от звуков собственной речи подается ему на уши с задержкой (эффект Ли), то испытуемый без всяких инструкций предпримет усилия, чтобы не слушать эти мешающие ему звуки.

Элегантность классических интерференционных феноменов, их неожиданность как раз и заключается в том, что в большинстве случаев невыполняемое дополнительное задание сильно мешает выполнению основного. Да и для самих испытуемых интерференционные эффекты часто тем и интересны, что возникают, несмотря на все их волевые попытки избежать влияния игнорируемого задания. Правда, такая интерпретация феноменов психической интерференции слишком явно противостоит общепринятым подходам, чтобы принять ее без доказательства. Впрочем, ни одно интерференционное явление не имеет единообразного, удовлетворительно соотносимого с экспериментальными данными объяснения. Вообще психическая интерференция не столько объясняется, сколько используется как термин для объяснения не слишком понятных явлений. Тем не менее, несмотря на всю путаницу во взглядах на интерференцию, во всех трактовках есть нечто стандартное. Так или иначе, предполагается, что есть какие-то извне заданные ограничения, которые и порождают интерференционные эффекты. Все описания интерференции чаще всего выглядят так, как будто несколько информационных потоков конкурируют друг с другом за захват ограниченного пространства или ограниченных ресурсов.

Пусть, рассуждают П. Линдсей и Д. Норман, некоторый блок в структуре переработки информации способен вместить в себя только некоторое фиксированное число единиц информации. Поступление новой единицы вытесняет предшествующую из данного блока. Вот, мол, это и есть интерференция. Хотя сами авторы считают эту модель "слишком простой, чтобы дать четкое представление о процессе", но именно она лежит в основе многих интерпретаций. Беда, однако, этой модели не в простоте, а в том, что она не имеет никакого отношения к явлениям интерференции. Примитивной реализацией этой модели является устройство стековой памяти в калькуляторе. Но вряд ли хоть один интерференционный эффект удастся продемонстрировать с помощью этого устройства. Модель, конечно, можно усложнять, хотя бы для того, чтобы объяснить вариативность интерференционного вытеснения: почему оно в одних случаях происходит, а в других – нет? Тогда появляются гипотезы наподобие гипотезы ослабления: новая единица не сразу вытесняет старую, а лишь ослабляет ее. Однако гипотезы такого толка трудно рассматривать всерьез. Они изначально предполагают то, что предназначены объяснить, и подтверждаются только теми явлениями, для объяснения которых были созданы. В методологии науки такие гипотезы объявляются дефектными.

Правда, при описании конкретных феноменов специфическая негативная форма дополнительного задания в литературе иногда упоминается. Так, для задачи выделения из двух дихотически предъявленных речевых потоков применяют термин затенение. У. Найссер подчеркивает задачу игнорирования при описании феномена Струпа. Однако ни общего вывода о единстве всех интерференционных феноменов, ни вообще сколь-нибудь ясного логического анализа этой противоречивой инструкции не было сделано.

Попробуем вывести экспериментально проверяемые следствия из трактовки психической интерференции как логического следствия проверки выполнения задачи игнорирования. Итак, интерференционные феномены демонстрируют загадочный факт: человек зачастую не способен безошибочно справляться с заданием, которое заключается в том, что его не надо выполнять. Поставим странный вопрос: невыполнение какого задания проще не проверять – сложного или простого? О чем, например, проще не думать: о числе 125 или о числе, которое получается при возведении 5 в куб? В последнем случае субъект должен вначале проверить, не возводит ли он нечаянно 5 в куб, и только затем убедиться, что он не думает о результате этих вычислений. Таким образом, число 125 как бы дважды участвует в процессе сличения: при оценке правильности вычисления и при оценке успешности выполнения задачи игнорирования. Если это рассуждение верно, то чем сложнее задание, тем больше требуется стадий проверки правильности "недумания" об этом задании, т.е. тем дольше то, о чем не следует думать, будет находиться в поле внимания субъекта, а следовательно – сформулируем первое следствие – чем сложнее дополнительное задание, тем должен быть больше измеряемый в эксперименте интерференционный эффект. Этот вывод почти согласуется с привычным взглядом, что любое дополнительное задание затрудняет выполнение основного. Однако – и на первый взгляд, это противоречит здравому смыслу – речь идет о таком задании, на которое запрещено обращать внимание.

Тем не менее сделанный вывод хорошо согласуется с эмпирикой. Правда, исследователи не всегда задумывались над оценкой сложности игнорируемого задания, тем не менее, можно легко заметить влияние указанной переменной на величину интерференции. Так, при исследовании мнемической интерференции регистрируется снижение эффективности воспроизведения при предъявлении "отвлекающих" задач (дистракторов) в интервале удержания; при этом установлено, что более сложные задачи (например, более сложные арифметические операции) сильнее мешают воспроизведению. Другой пример относится к области перцептивной интерференции: в феномене Струпа, где инструкцией запрещено читать слова, величина интерференции тем больше, чем медленнее или просто хуже умеет читать испытуемый, т.е. чем – можно полагать – сложнее для него задача чтения. Однако влияние сложности игнорируемого задания на интерференционный эффект в феномене Струпа никогда специально не исследовалось и, судя по всему, никем не предполагалось, поэтому нами (совместно с Л.Е. Осиповым) было проведено исследование, подтверждающее это влияние.

В качестве переменной, характеризующей сложность задачи игнорирования текста, мы использовали характеристику семантической насыщенности (осмысленности) используемого в задании текста. Казалось бы, можно считать очевидным, что чем выше смысловая нагрузка на текст, тем этот текст сложнее. К сожалению, в психологии – особенно в психологии памяти – со времен Г. Эббингауза утвердилась другая традиция. Принято считать наоборот: для восприятия и хранения более осмысленной информации требуется "меньше когнитивных усилий". Но как-то не верится, например, что музыкант, смотря в нотный текст (пусть даже для его запоминания), решает менее сложные когнитивные задачи, чем испытуемый, не знакомый с нотной грамотой и воспринимающий этот текст как бессмысленный набор графических знаков. Думается, если субъект рассматривает текст как осмысленный, он совершает больше проверочных действий, чем если он заведомо считает этот текст бессмысленным. Ведь из того, что среди умственно отсталых чаще встречаются лица с феноменальной механической памятью, не следует, что у них более сложная, чем у нормальных людей, когнитивная организация и что при запоминании они прикладывают больше когнитивных усилий. Поэтому далее, все же, будем исходить из того, что повышение осмысленности текста вполне правомерно трактовать как его усложнение.

Начиная с работы Г. Клейна, известно, что величина струп-интерференции минимальна, если не надо читать бессмысленные слоги, но когда в качестве не подлежащего чтению текста используются слова, она резко возрастает. Поскольку данные Клейна обычно интерпретируются в контексте влияния на интерференцию фактора сходства, была сделана попытка получить подтверждение этого результата для чисел. Время опознания цвета произвольных четырехзначных чисел, изображенных каждое своим цветом, оказалось больше, чем время называния цвета цветных крестиков. Однако этот интерференционный эффект возрос более, чем в два раза, как только четырехзначные цифры стали нести повышенную смысловую нагрузку, обозначая даты известных испытуемым исторических событий: 1812, 1917, 1941 и т.д. В другом эксперименте в качестве текста, написанного разным цветом, использовались не отдельные слова, а известные стихи ("Я памятник себе воздвиг нерукотворный" и т.п.). Игнорировать связный текст оказалось значительно труднее, чем случайный набор слов: величина интерференции приблизилась к стандартным значениям эффекта Струпа, практически не достижимым ни при каких других модификациях методики.

Еще более парадоксальным оказывается влияние усложнения основного задания на величину психической интерференции. Если объяснять интерференционные феномены с помощью представления об объемных или ресурсных ограничениях и не замечать, что задача игнорирования – это не обычная задача, то, конечно, естественным должно выглядеть предположение, что усложнение основного задания также должно лишь усиливать интерференционный эффект. Однако это не так. Чем более наше внимание приковано к чему-либо, тем легче нам не обращать внимание на что-либо иное. Следует ожидать, что чем сложнее любая решаемая задача, тем должно быть больше времени затрачено на контроль за ее выполнением и, соответственно, тем меньше времени остается на контроль за работой над любым дополнительным заданием. Но – и в этом-то все дело! – чем меньше контролируется процесс игнорирования, тем лучше он выполняется. Отсюда второе следствие – усложнение основного задания должно вести к уменьшению интерференционного эффекта.

Действительно, стоит добавить к основному заданию какое-либо новое требование, как ослабевает мешающее действие задачи игнорирования. Пример: и поиск знаков в цифровой таблице, и выполнение теста Струпа протекает быстрее, если испытуемые одновременно беседуют с экспериментатором. Создается впечатление, что в борьбе с интерференцией люди сами научаются усложнять себе задачу. Характерный пример – мнемонические приемы, которые провоцируют мнемониста усложнять себе задачу (т.е. преодолевать мнемическую интерференцию) путем искусственного увеличения объема подлежащего запоминанию материала, проведения каких-то особых операций с этим материалом и даже усложнения способа извлечения информации.

Любое перцептивное и семантическое усложнение материала основного задания также сразу снижает интерференционный эффект. Например, при восприятии двойственных изображений зачастую возникает непроизвольная реверсия, побуждающая испытуемого – вопреки его сознательным усилиям – переходить с восприятия одного значения на другое. Оказалось, что усложнение изображения облегчает возможность удержания этого значения в поле внимания. (Так, в известном двойственном изображении Э. Рубина "лица – ваза" внимание испытуемых более устойчиво удерживается на лицах до тех пор, пока ваза не будет украшена орнаментом). Если основное задание в феномене Струпа – опознание цвета – заменить на любое другое, хоть чуть-чуть более сложное (опознание оттенков, формы, ориентации и т.п.), или резко сократить время предъявления, или усложнить способ ответной реакции – например, называть цвета в условиях с задержанной акустической обратной связью (т.е. с помощью эффекта Ли), то во всех этих случаях величина интерференции заметно снижается. Кстати, и сам эффект Ли вызывает меньшие трудности у испытуемых, если они слышат свой голос с задержкой при чтении вслух более сложного текста – например, текста на иностранном языке. Аналогичная картина наблюдается в исследованиях забывания, которое многими понимается как следствие интерференции. Более осмысленные тексты, равно как тексты, легче поддающиеся упорядочиванию и логической классификации, лучше запоминаются, т.е. менее подвержены интерференции. В ряде экспериментов показано, что эффективность воспроизведения повышается при введении иррелевантной информации в материал, предъявленный для запоминания. Так, в исследовании автора (1, с.230) продемонстрировано лучшее запоминание двузначных чисел, при зрительном предъявлении которых каждое отличалось друг от друга формой, размером, наклоном, фактурой или фоном, т.е. не существенными для воспроизведения параметрами.

В целом почти все известные виды интерференционных феноменов демонстрируют "грациозное взаимодействие" (так охарактеризовал О. Нойманн вполне соответствующие следствиям нашего подхода результаты исследований рефрактерного периода – одного из самых известных феноменов интерференции): интерференционные эффекты уменьшаются как при усложнении основного задания, так и при уменьшении сложности дополнительного.

Сходство обычно считается самым мощным интерференционным фактором. Это не противоречит развиваемой здесь позиции о природе психической интерференции. Действительно, что проще: "думать о Париже и не думать о Японии" или "думать о Париже и не думать о Франции"? Вряд ли необходимо доказывать, что первое более выполнимо, чем второе. Сходство дополнительного задания с основным как бы само напоминает в процессе основной деятельности о том, что пора бы проверить выполнение задачи игнорирования. Можно дать этому явлению более строгое объяснение, опираясь на принцип интерференции в процессе работы механизма сличения (все-таки есть нечто большее, чем просто метафора в термине "психическая интерференция"). Но, во всяком случае, влияние сходства заданий на величину психической интерференции вполне естественно трактовать как следствие принятой позиции.

Более того, благодаря этой точке зрения можно разрешить известный парадокс, связанный с влиянием этого фактора и весьма смущающий многих исследователей. Опишем этот парадокс на примере интерференции в феномене, открытом Дж. Струпом. Вспомним: каждый предъявляемый стимул, используемый для демонстрации феномена, – слово, все буквы которого напечатаны каким-то одним цветом. Оказалось, что испытуемые испытывают затруднения в назывании цвета букв такого стимула. И чем больше сходство значения используемых слов с цветом букв, тем сильнее этот интерференционный эффект. Так, быстрее всего опознается цвет простых цветовых пятен; затем цвет стимулов, состоящих из бессмысленных слогов; уже потом из слов; далее из слов, имеющих прямые цветовые ассоциации (томат, трава, небо и т.п.); и, наконец, из слов, обозначающих именно те цвета, которыми написаны сами эти слова (т.е. красный, зеленый, синий и т.п.). Но при одном условии: слова, обозначающие тот или иной цвет, написаны или напечатаны другим цветом, не совпадающим со значением слова (например, слово "красный", напечатанное синей краской). Ибо выясняется: при максимально возможном сходстве, когда слово, обозначающее цвет, и цвет написания этого слова совпадают, интерференция не только не достигает максимальной величины, но, наоборот, резко падает. Хотя этот эффект, получивший название эффекта конгруэнтности, не противоречит здравому смыслу, но, как ни странно, существовавшие до сих пор интерпретации не могут его объяснить.

Однако вспомним: как только испытуемый проверяет правильность задачи игнорирования, так в его сознание попадает то, что он намеревался игнорировать. Но при конгруэнтности заданий это не является ошибкой, так как ответ испытуемого строго совпадает с тем, что в этот момент и должно присутствовать в сознании. Такая точка зрения позволяет по-новому взглянуть на еще один загадочный эффект, связанный, правда, уже с мнемической интерференцией. Речь идет о туманности ответа на вопрос: почему повторение запоминаемого материала в интервале удержания способствует улучшению воспроизведения? Долгое время пытались утверждать, что в процессе повторения происходит "упрочение следа воздействия" – типичное объяснение известного посредством непонятного. После работ А.А. Смирнова и П.И. Зинченко повторению стала приписываться более активная роль: повторение – это способ действий с запоминаемым материалом. Однако мнемонический смысл такой активности все равно ускользал от понимания. Мы же можем рассуждать так: вся информация запоминается человеком совершенно автоматически, не зависимо от какой-либо его активности. Но субъект не может не быть активным (хотя бы потому, что активен его механизм сличения). А то, что субъект делает в интервале удержания, выступает как помеха (дистрактор) к задаче запоминания. Поэтому субъект вынужден сам придумывать такой дистрактор, который не мешал бы ему выполнять инструкцию воспроизведения. Повторение – это попытка испытуемых, не пользующихся мнемоническими приемами усложнения запоминаемого материала, создать задачу-дистрактор, конгруэнтную этому материалу.

Подведем итоги. Предложенный взгляд на природу психической интерференции не только хорошо согласуется с известными экспериментальными данными, но и позволяет систематизировать эти данные, описать единую природу различных интерференционных феноменов и, наконец, предсказывать результаты новых экспериментов. Некоторые положения получили подтверждение в независимых экспериментах. Все это говорит по меньшей мере об эвристичности обсуждаемой в этом разделе гипотезы.

2.3. Сличение значений. Феномен неосознанного негативного выбора

В 1973 г. в серии простейших мнемических экспериментов неожиданно был открыт экспериментальный феномен, оказавший решающее влияние на становление представленного в диссертации подхода. Обнаружилось, что невоспроизведенные испытуемым знаки не исчезают бесследно: они имеют тенденцию не воспроизводиться, если их повторно предъявлять в следующем ряду, и ошибочно воспроизводиться, если их более не предъявлять. Позднее это было продемонстрировано для самых разнообразных видов стимульного материала: букв и цифр, двузначных чисел и бессмысленных слогов, симультанного и сукцессивного предъявления звуков темперированного строя, названий игральных карт и т.п. (Единственное выявленное исключение: при запоминании различных списков слов повторно предъявленные слова, пропущенные в предшествующем списке, воспроизводились без особых затруднений – комментарий к этому см. в /1, с.34-35/). Правда, выяснилось, что тенденция к повторному невоспроизведению достоверно проявляется лишь тогда, когда длина предъявляемого для запоминания ряда знаков такова, что испытуемый правильно воспроизводит 50 –80% знаков. При успешности свыше 90% или менее 40% отмеченная тенденция может даже смениться на противоположную. Эти экспериментальные данные требовали объяснения. Если ошибки пропуска имеют тенденцию повторяться, то для повторного невоспроизведения надо помнить, какой знак не следует воспроизводить, опознать этот знак при его предъявлении и только после этого не воспроизводить. Но если испытуемый и опознает, и помнит, то почему не воспроизводит? Ну, а уж если не воспроизводит, когда это требуется, то что же вдруг побуждает его чаще случайного все-таки воспроизвести этот знак в неподходящий момент и тем самым совершить ошибку?

Странность полученных данных прежде всего в том, что, как оказалось, невоспроизведение не есть воспроизведение, равное нулю. Неосознаваемые, невоспроизведенные знаки не нейтральны для сознания, иначе их влияние на сознательную мнемическую деятельность нельзя было бы зарегистрировать. Все это выглядит так, как будто существует некий когнитивный механизм, специально предназначенный для того, чтобы принимать решение, какие знаки вводить в сознание и воспроизводить (будем далее называть такое решение позитивным выбором), а какие – нет (негативный выбор). Этот механизм, формально напоминающий механизм вытеснения в концепции З. Фрейда (но не имеющий никакого отношения к психоаналитической интерпретации), стремится сохранить однажды сделанный выбор: позитивно выбранные знаки имеют тенденцию к повторному позитивному выбору, а негативно выбранные знаки – к повторному негативному.

Как ни удивительно, но такая трактовка оказывается полезной при интерпретации классических экспериментальных результатов, полученных в исследованиях памяти. Так, закон Эббингауза гласит: число повторных предъявлений, необходимых для заучивания всего ряда растет гораздо быстрее, чем объем предъявленного ряда. Эта формулировка, однако, скрывает сущность явления: при повторном предъявлении ряда знаков, превосходящего по длине объем памяти, испытуемый, сам не осознавая этого, стремится не столько повысить эффективность воспроизведения, сколько повторить свой предшествующий ответ и тем самым сохранить сделанные ранее позитивные и негативные выборы. Предложенный подход позволяет по-новому и при этом единообразно описать разнообразные мнемические явления: закон Йоста, реминисценцию и т.п. (1, с.36-37).          

Неосознаваемая тенденция к повторению предшествующего негативного выбора дает возможность новой интерпретации и в области феноменологии восприятия. Так, фигуральное последействие, обнаруженное в экспериментах Э. Рубина и его последователей, может интерпретироваться существенно иначе, чем это обычно делается гештальтистами и когнитивистами. Повторное выделение одной и той же фигуры на том же самом фоне, принимаемое только за последействие фигуры (сохранение позитивного выбора), вполне может обозначать еще и последействие фона (сохранение негативного выбора) – повторное отнесение к фону того же самого фона. Показывается, что гипотеза о существовании последействия фона лучше известных концепций согласуется с результатами экспериментов по восприятию двойственных изображений (1, с.60-67).

Тенденция к повторению перцептивных ошибок проявляется в различных экспериментах, но, как правило, не отмечается исследователями. Обычно подразумевается: если испытуемый что-либо неправильно опознал, то это значит, что он не имел возможности опознать правильно. Поэтому повторяемость ошибок не удивительна – то, что однажды уже не удалось (из-за помех, нехватки времени, слабой освещенности и т.д.), при повторении ситуации снова приведет к ошибке по тем же самым причинам. Представление о неосознанном негативном выборе предполагает иное: если к испытуемому поступила информация, то он не может опознать ее неправильно, однако он еще должен принять специальное решение, какую из возможных интерпретаций этой информации не следует вводить в сознание. При таком подходе тенденция к повторению ошибок есть тенденция повторять предшествующий негативный выбор в случае, если правильный (с точки зрения экспериментатора) результат опознания уже был до этого отвергнут.

Рассмотрим полученные в эксперименте данные опознания показаний стрелочного прибора с полукруглой шкалой (50 вариантов стимула – от 0,1 до 5,0), предъявляемых в случайном порядке тахистоскопически со временем экспозиции 300 мсек (данные любезно предоставлены Г.С. Никифоровым). В целом по всему массиву вероятность ошибки – 0,29. А вероятность повторной ошибки при следующем предъявлении того же показателя – 0,43 (достоверность различий на 99% уровне). Наиболее ярко это различие проявляется при предъявлении показаний, успешное опознание которых лежит в ключевом диапазоне эффективности для неосознанного негативного выбора – от 50% до 80% правильных ответов. Эмпирическая вероятность того, что из трех подряд сделанных ошибок при предъявлении одного и того же показания прибора все три ошибки будут одинаковыми, почти в три раза больше теоретически рассчитанной вероятности.

Оказалось также, что латентный период времени реакции зависит от частоты встречаемости этой реакции на данное показание. Известно, что во многих случаях латентный период безошибочного ответа обычно меньше ошибочного. Не является исключением и данный эксперимент. Однако если выбрать такие показания, на которые испытуемый предпочитал определенную ошибку, которую он делал чаще, чем давал правильный ответ, то латентный период этого ошибочного ответа в среднем меньше, чем латентный период правильного ответа на предъявление этого показания или другого ошибочного. Вообще величина латентного периода зависит от числа использованных вариантов ответа на данное показание. Время реакции выбора, таким образом, зависит не столько от увеличения числа предъявляемых сигналов (закон Хика) или энтропии этих сигналов, сколько от увеличения числа используемых ответов на данный сигнал или энтропии этих ответов. Таким образом, как это ни парадоксально, но по времени реакции в самом начале эксперимента можно предсказывать разнообразие ошибочных реакций, которое экспериментатор сможет зарегистрировать лишь в конце эксперимента. Парадоксальность, однако, заключена уже в самом неосознанном негативном выборе: ведь для того, чтобы повторять ошибки в ответ именно на данное показание, перцептивный механизм должен безошибочно опознать само это показание – иначе он не сможет повторить ошибку. Но уж если заведомо начать делать ошибки, то вполне вероятно, что лучше заранее определить, какие ошибки предпочтительнее.

Сходные результаты были получены при предъявлении однотипных глазомерных задач. Каждая задача предъявлялась дважды (второй раз – с поворотом на 180 градусов). Хотя испытуемые не замечали наличие задач-двойников, они показали отчетливую неосознаваемую тенденцию повторять предшествующее решение вне зависимости от того, правильно оно или ошибочно. Если задачи-двойники были решены одинаково, то и при первом, и при втором предъявлении они решались быстрее, чем при разном решении задач-двойников. Иначе говоря, уже при первом решении задачи испытуемый как бы знает, будет ли он повторять это же решение при следующем предъявлении той же задачи. Полученные данные позволили также проверить гипотезу о природе диапазона успешности, в котором эффект негативного выбора может менять знак. Если испытуемый при всем своем старании действует не эффективно (например, не достигает 50%-ой успешности в решении однотипных задач), то он может переходить к другой стратегии решения – к стратегии случайного угадывания, которая, как было показано выше, может приводить к спонтанному всплыванию в сознании негативно выбранных решений. Действительно, если при первом предъявлении задачи испытуемый долго ее решал, а в итоге приходил к ошибочному ответу, в котором, к тому же, сам был не уверен, и если при повторном решении он снова давал неуверенный, но зато быстрый ответ (что может считаться операциональным проявлением ответа наугад), то такой ответ чаще случайного оказывался правильным.

Феномен неосознанного негативного выбора был продемонстрирован и при решении арифметических задач. Оказалось, например, что не только умственно отсталые люди или феноменальные счетчики способны переводить любые даты в дни недели. Этот же перевод осуществляют и нормальные испытуемые, но только они негативно выбирают результат этого перевода, а потому пытаются в каждой следующей задаче сохранить то же смещение от правильного решения, которое было ими дано в предыдущей задаче. Возможность негативного выбора правильного арифметического ответа была подтверждена в ряде других экспериментов. Впрочем, интуитивно нечто подобное известно всем преподавателям арифметики. Вспомним, как они учат суммировать длинный ряд цифр в столбик: надо, говорят они, вначале сложить все цифры сверху вниз, а потом обязательно проверить полученный результат другим способом (вычитанием или сложением снизу вверх), иначе, мол, мы можем повторить ту же ошибку в том же самом месте. Но ведь для повторения неумышленной и нелепой ошибки (типа 2+2=5) необходимо помнить, где и какая ошибка была совершена, не осознавая при этом сам факт совершения ошибки!

В серии экспериментов было также показано, что неосознаваемые значения слов-омонимов, а также значения произвольных частей слов (например, "орех" в слове "мореход", "сталь" в слове "ностальгия" и т.д.) при повторном предъявлении имеют тенденцию оставаться неосознанными, а без повторного предъявления или при изменении задания могут попадать в сознание в виде ошибок, ассоциаций и т.п. Влияние предшествующего неосознанного негативного выбора на повторение последующих ошибок удалось обнаружить и при анализе опечаток, которые делают неопытные машинистки. Оказалось, что машинистки не только имеют "любимые слова", в которых они, как правило, делают одни и те же опечатки (что было известно со времен Данлапа, хотя и не имело удовлетворительного объяснения), но и демонстрируют тенденцию делать разные опечатки в одних и тех же словах. Если, скажем, машинистка напечатала слово "тогда" как "тггда", то не следует слишком удивляться, когда при следующем появлении этого слова в тексте оно будет выглядеть как "тоода", "трнда" или что-нибудь подобное. Устойчивость опечаток можно заметить и при типографском наборе. Так, в монографии (1) вместо слова "моторные" регулярно встречается опечатка "моторые": и на с.240, и на с.244, и на с.246.

Открытие описываемого феномена позволило иначе посмотреть на многое. Почему, например, возникает плато на кривой научения? Потому что как только при многократном выполнении однотипных заданий фиксируется стратегия их решения, то, как следствие этого, стабилизируются и совершаемые ошибки. При неудовлетворенности достигнутыми результатами происходит смена стратегии. Задания, тем самым, субъективно становятся как бы другими. А при изменении ситуации, как уже отмечалось, исчезает тенденция сохранения сделанных ранее неосознанных негативных выборов. Аналогичное рассуждение позволяет лучше понять и эффективность игровых методов в процессе обучения, и эффективность психотерапевтического метода парадоксальной интенции, разработанного В. Франклом. Даже такие загадочные стадии творческого акта, как инсайт и инкубация, получают достаточно естественную интерпретацию. Более того, неожиданно удалось дать оригинальную трактовку художественного творчества, предположив, что оно принципиально ориентировано на актуализацию информации, предъявленной ранее так, чтобы быть обязательно негативно выбранной. Типичный пример – поэтическая рифма, умышленно возвращающее в сознание слушателя исходно вытесненное, "потаенное" значение части слова (актуализирующее, например, для носителя русского языка вытесненное значение "розы" в слове "морозы").       

Итак, в эксперименте обнаружен несколько странный феномен. Действительно, зачем делать ошибки, если знать правильный ответ? Ну, а уж если делать, то зачем исправлять их невпопад? Зачем принимать специальное решение о неосознании чего-либо? Мало получить экспериментальный результат, его нужно еще понять. Представляется, что ключ к пониманию лежит в механизме сличения.

В разделе 2.1. процесс сличения понимался как процесс установления факта совпадения или несовпадения стимула с почти тождественным с ним эталоном. Однако необходимо проверять и совпадение стимула с эталоном в тех случаях, когда они совершенно различны, например, проверять совпадение слова с предметом, который оно обозначает. Очевидно, что в этом случае установление конгруэнтности значений (скажем, слова "красный" и красного цвета) является весьма нетривиальной задачей: ведь любой знак (стимул) может иметь любое значение. Например, слово "красный" обозначает не только красный цвет, но и море, армию, гриб, сигнал светофора, пример слова из семи букв и много чего другого, а к тому же, при желании, еще и все остальное: прическу, героев Эллады, грусть, утюг, синий цвет и т.д. Значением знака (стимула) может быть все что угодно, кроме самого знака. Произвольность связи знак-значение издревле известна лингвистам. Осознание этой произвольности на уровне поведения животных принесло мировую славу И.П. Павлову. Произвольность, однако, не означает непредсказуемости. Однажды приписанное значение данному знаку будет и далее устойчиво приписываться этому знаку, если будет неизменен контекст появления знака. В противном случае любая информация обозначала бы все, что угодно, а значит, не обозначала бы ничего. Следовательно, должен существовать специальный механизм, который бы принимал решение: действительно ли данный стимул (как знак) соответствует своему предполагаемому значению. Дабы не вводить сущностей превыше необходимого (принцип простоты в формулировке У. Оккама), будем считать, что тот же самый механизм сличения выполняет и эту функцию. Наложенное ограничение – знак не может быть значением самого себя – неизбежно в формальных рассуждениях, иначе не уйти от логических парадоксов самоприменимости (см.1, с.173-175). Важно, что оно также соответствует указанной выше особенности работы механизма сличения: абсолютное совпадение стимула и эталона не может быть зарегистрировано.

Любое значение понимается субъектом только в противопоставлении какому-либо другому значению. На это давно обращается внимание в лингвистике. Вещи и явления получают новые имена, как только они начинают рассматриваться в оппозиции к другим вещам и явлениям, т.е. становятся, как говорят лингвисты, элементами контрастивного множества. Так, термин "акустическая гитара" получил смысл только с появлением гитары электрической, а война 1914 г. стала первой мировой только после возникновения второй. Осознание мольеровским героем того, что он говорит прозой, комично именно потому, что герой всю жизнь говорил так, как говорил, и вне противопоставления к чему-либо нелепо приписывать этому особый смысл. Выбор некоего значения данного знака одновременно предполагает отвержение каких-то других значений, т.е. осуществление операции, ранее названной негативным выбором.

И.М. Сеченов первым обратил внимание, что для описания процессов переработки информации в нервной системе представление о торможении едва ли не более существенно, чем представление о возбуждении. Роль отвергаемых альтернатив при передаче информации подчеркивали и К. Шеннон, и Р. Карнап – создатели теоретико-информационного подхода, столь популярного ранее в психологии. Согласно их точке зрения, количество переданной информации содержится не в самом сообщении, а определяется снятием неопределенности, имевшейся до поступления информации. Но это и значит, что информация передается не сообщением самим по себе, а отвержением всех других возможностей. Позднее эту же идею реализует Й. Хинтикка в семантике возможных миров, а Т. Виноград – в описании лингвистической коммуникации. Тем не менее большинство психологов – за исключением разве представителей глубинной психологии – совершают типичную ошибку, свойственную человеку (Ф. Бэкон не случайно относил ее к идолам рода): они обращают больше внимания на "положительное и действенное", т.е. на процесс и результат позитивного выбора, чем на "отрицательное и недейственное", т.е. на негативный выбор.

Каждый эталон (если воспользоваться введенной ранее графической аналогией, где эталон представлен в виде точечной конфигурации) состоит одновременно как бы из двух типов точек: позитивных и негативных. Такая структура эталона чрезвычайно выгодна для организации процесса сличения. Во-первых, – и это важно само по себе – можно использовать два взаимно дополняющих и проверяющих друг друга типа сличения: сличение по позитиву (как по фигуре) и сличение по негативу (по фону). Во-вторых, в полном соответствии с известной в гносеологии асимметрией подтверждения и опровержения сличение по негативу должно играть более важную роль в принятии решения о результате сличения, чем сличение по позитиву. Прежде всего, потому, что механизм сличения только в одном случае может принять достаточно уверенное решение и то лишь решение о несоответствии стимула эталону: в том случае, когда стимул совпадает с негативно выбранными точками данного эталоне, т.е. с такими точками, которых в этом эталоне заведомо не должно быть. Во всех остальных вариантах исходов оценка соответствия-несоответствия не может претендовать на достоверность. Но, в-третьих, и самое главное: появляется возможность проверить, допустимо ли приписать данное значение весьма отличающемуся от него знаку, так как сличение по негативу позволяет установить, совпадает или не совпадает поступивший знак (стимул) с негативными точками эталона.

Разумеется, на пути понимания процесса сличения остается еще много нерешенных проблем. Тем не менее представление о двух типах сличения – а оно даже может быть реализовано в виде аксиоматического описания работы механизма сличения (1, с.171-194; 208-212) – дает надежду на объяснение разнородных эмпирических данных. Есть, в частности, все основания полагать, что феномен неосознанного негативного выбора также является эмпирическим проявлением процесса сличения по негативу.

2.4. Теоретические следствия, определяющие направление дальнейших исследований:

1. Человек (как и любое живое существо) отражает внешний мир и регулирует свою деятельность автоматически. И, вопреки обычному мнению, для осуществления этих функций психика не нужна. Однако интерпретация окружающей действительности и своей собственной деятельности никогда не бывает единственной. Психическая деятельность предназначена для выбора интерпретации результатов автоматической обработки информации и последующей оценки этого выбора. Логика этих процессов и есть как раз логика психической деятельности. Тем самым подразумевается, что все проявления психического (от порогов чувствительности до защитных механизмов личности и возникновения социального) объяснимы именно с этой точки зрения.

2. В соответствии с принципом независимой проверяемости информация должна обрабатываться одновременно во множестве различных познавательных контуров. Достоверность определяется только в случае совпадения результатов, полученных совершенно не зависимыми друг от друга способами. Именно поэтому обработка моторной и сенсорной информации происходит также совершенно не зависимо друг от друга. Такой подход позволяет объединить противоречивые взгляды психологов на связь сенсорного и моторного: не образ порождает реакцию (как продолжает считать большинство психологов), не действие – образ (как полагали, например, Дж. Дьюи, Б.Ф. Скиннер и А.Н. Леонтьев) и даже не их чередование (вопреки утверждению В.П. Зинченко) дает начало рефлексии. Моторное и сенсорное соединены между собой не последовательно, а параллельно.

3. Процесс оценивания достоверности результатов сознательной деятельности не может быть доступен сознанию, он обязательно выходит за пределы данного сознанию эмпирического опыта. В противном случае полученные в итоге оценки зависимы от сознания и не могут претендовать на объективность. Следовательно, логика этих оценок сознанию неведома, сами оценки воспринимаются сознанием как поступающие откуда-то извне и не выразимые на языке сознания. Кажется оправданной аналогия между трансцендентальностью оценки (т.е. ее выходом за пределы сознания) и тем субъективным переживанием, которое обозначается термином "эмоция". Во всяком случае, хорошо известно, сколь безнадежны попытки точно передать словами свое эмоциональное состояние.

4. Ограничения познавательных возможностей человека, которые можно измерить в эксперименте, связаны в первую очередь с работой механизма сличения. Так, платой за точность отражения или действия является неопределенность в оценке точности данного отражения или данного действия. Объемные ограничения (типа объема памяти или внимания), в свою очередь, являются неизбежным следствием негативного выбора, а не предопределены какими-то структурными ограничениями.

3. Список основных публикаций автора по теме диссертации

1.  Опыт теоретической психологии (в жанре научной революции). СПб., 1993, 325 с.

     … и далее ещё 38 наименований.

Неожиданное сознание

На мой взгляд, ключ к распутыванию большинства головоломок – решение проблемы  сознания. Обычно к функции  сознания относят задачи отражения реальности и регуляции деятельности. Беда этой позиции в том, что на самом деле для выполнения этих задач сознание, вроде бы, совсем и не нужно. И отражение, и регуляция происходят автоматически на физиологическом уровне. Физиологическое отражение намного точнее и объёмнее, чем сознательное. Физиологическая регуляция деятельности осуществляется на порядок быстрее и безошибочнее, чем регуляция, происходящая под сознательным контролем. Хорошо известно, что вмешательство сознания в эти автоматизмы приводит только к сбою. Тем не менее в сознании, конечно же, отражается реальность, и оно, безусловно, способно управлять поведением. Более того, именно благодаря сознанию мы способны рассуждать о никак не представленных в непосредственном физиологическом отражении процессах зарождения Вселенной или свойствах микромира, только благодаря сознанию мы способны исследовать свойства химических элементов и даже законы, управляющие бессознательным, лишь с помощью сознания люди изменяют мир, в котором мы живём, и приспосабливают к этому миру своё поведение. Как сознанию это удаётся? Что именно оно при этом делает? Все остальные вечные проблемы и вытекающие из них конкретные ужастики перестанут выглядеть столь уж неразрешимыми, как только удастся разгадать эту тайну.

Предложенный подход к проблеме сознания был назван мной психологикой, дабы подчеркнуть следование естественнонаучному канону. Более подробно и доказательно он изложен в других моих работах. Здесь я ограничусь поневоле кратким пересказом без описания экспериментальных данных, лежащих в основании концепции. Главная задача – показать, как предлагаемый взгляд на сознание помогает справиться с вечными проблемами.

Логическая идеализация.Прежде всего, в соответствии с каноном вводится неизбежная для естественной науки идеализация. Человек идеально приспособлен к познанию, его мозг (и даже организм в целом) тоже рассматривается как идеальный, т.е. не имеющий никаких ограничений ни на объём принимаемой информации, ни на скорость ее переработки, ни на время хранения. Отсюда, в частности, следует: любое реально обнаруживаемое ограничение познавательных возможностей человека должно объясняться только самой логикой процесса познания, а не физиологическими, анатомическими, социологическими и прочими причинами. Как всякая идеализация, данная идеализация заведомо неверна, поскольку, конечно же, на мозг и организм человека наложены определенные ограничения. В конце концов, у человека только два глаза и две руки, известна скорость прохождения сигнала по нервной ткани, которая весьма далека от бесконечности, человек не может летать, видеть радиоактивное излучение и т.д. Любая идеализация хороша тем, что позволяет рассматривать реальный процесс в "чистом" виде, не замутненном несущественными обстоятельствами. В данном случае она обозначает лишь признание того, что ограничения познавательной деятельности, с которыми мы сталкиваемся в психологических экспериментах, не имеют никакого отношения к анатомии или физиологии человека. Когда мы говорим о психических процессах, любыми существующими в реальности физиологическими ограничениями можно заведомо пренебречь. Как писал П.Я. Гальперин, «в психических отражениях открывается даже меньше того, что есть в их основе, в физиологических отражениях ситуации».[451] Г. Гейне выразил это ещё образнее: «часто тело догадывается о большем, чем душа, и человек спиною рассчитывает дальше, чем головой».[452] Информационные возможности психики заведомо слабее, чем возможности обработки информации мозгом.

Гносеологическая редукция. Какой-либо редукционистский принцип неизбежен в любом естественнонаучном построении. Психологика принимает следующий принцип:логика процесса познания необходима и достаточна для объяснения всех явлений и механизмов психической жизни человека. О причинах выбора этого принципа уже было сказано в автореферате. Психологика действительно все мысли, чувства и поведение человека рассматривает как предопределенные процессом познания. В теории, таким образом, всё, что человек делает, должно восприниматься как обусловленное только стоящими перед ним когнитивными задачами. Мотивы, эмоции, социальные отношения, психические отклонения – всё это должно объясняться как следствие познавательной деятельности. Психологика, тем самым, презентирует себя как последовательный радикальный когнитивизм и вслед за своей прародительницей – когнитивной психологией – предлагает рассматривать человека исключительно как существо познающее. Эту позицию я последовательно проводил во всех своих предшествующих работах.

Оппоненты, однако, недоумевали: неужели из логики познания можно вывести всё богатство человеческих переживаний, все заведомо неразумные поступки, совершаемые людьми? Жизнь самоценна, и человек, прежде всего, стремится жить, а не познавать. Неужели и эмоции – порождение познавательного процесса? Ты интеллектуализируешь психику, – заявляли они. Эта критическая нота особенно часто звучала после выхода в свет моего эссе по психологии искусства.[453] Ужель наслаждение искусством (как и любовь, гнев, счастье и пр.) – всего лишь «жар холодных чисел»? А.Ш. Тхостов отражает похожую точку зрения, когда пишет: «Психология вообще гипертрофирует рациональное познание (в  чистом виде реально наблюдаемое лишь в специальных лабораторных условиях или в специфической научной деятельности), не замечая того, что в обыденной жизни человек есть существо далеко не рациональное. Противоречивость, совмещение противоположностей, логика желания представляют собой ошибки, которые следует не столько признавать как неизбежное несовершенство или игнорировать, сколько сделать предметом собственно психологического исследования, ибо ошибка говорит о сути человека часто больше, чем любое формально правильное исполнение».[454] Действительно, всё сказанное верно, за исключением разве того, что рациональное познание не наблюдается ни в лабораторных условиях (где как раз самое интересное – ошибки), ни тем более в научной деятельности (о чём уже много говорилось). 

Однако с естественнонаучной точки зрения, логическое описание (что, собственно, является итогом рационального познания) кажущегося иррациональным поведения возможно. Следовательно, психика (включая всё, в том числе и эмоции, и фантазии, и иррациональные желания) в теории должна быть представлена как логическая система. В противном случае, следует признать, что психология как естественная наука не может существовать. Не случайно Тхостов говорит о “логике желания”. А его призыв изучать ошибки – по существу, означает, что ошибки поддаются логическому анализу, ведь только тогда они позволяют прогнозировать поведение. Другое дело, что подлинная рациональная логика психического нами непосредственно не осознаётся, а субъективно переживается (в том числе, эмоционально) только неожиданный для сознания (и поэтому кажущийся алогичным) результат её неведомой работы.

Догадка. Если мозг (или даже организм в целом) рассматривать как идеальное познающее устройство, то какую функцию в познавательном процессе выполняет сознание? Я предположил, что среди механизмов мозга существует один, названный мной протосознанием, который по заданному алгоритму (в том числе, используя алгоритм случайного выбора) принимает решение о поведении в ситуациях, когда у него нет критериев для выбора одной из нескольких равновероятных альтернатив. (То, что сознание активно востребовано именно в ситуации неопределенности, подчеркивают многие выдающиеся психологи – вспомните позиции У. Джеймса и А.Г. Асмолова). А далее объясняет принятое решение неслучайными причинами, иначе говоря, приписывает сделанному случайному выбору статус закономерного. Этот механизм, тем самым, строит случайную догадку о том, какова реальность, как бы пытаясь угадать правила игры, по которым с ним «играет» природа. В последующем, попадая в новые ситуации неопределенности, он будет действовать уже не случайным образом, а в соответствии с этой своей догадкой до тех пор, пока не столкнется с её опровержением. Если догадка не верна, то всё равно принятые на её основании решения ничем не хуже, чем решения, основанные на случайном выборе. Если же его догадка верна, то он будет знать о мире то, о чём на самом деле не имел никакой информации. Напомню, что именно путем угадывания законов (правил игры, по которым играет природа) развивается естественная наука.

При случайном угадывании, однако, трудно рассчитывать, что догадка вдруг окажется истинной, т.е. полностью соответствующей реальному положению дел. В самом лучшем случае она может быть не совсем точной, может быть правильной только в какой-то своей части. Тут в дело и вступает механизм сознания. Задача сознания как механизма состоит в том, чтобы, прежде всего, логически оправдать догадку и так ее скорректировать, чтобы согласовать ее с опытом. Тем самым механизм сознания защищает свои догадки (гипотезы) от весьма вероятного опровержения. Механизм сознания – это специальный механизм мозга, работающий как логический компьютер и обеспечивающий создание защитного пояса проверяемых гипотез (защитный пояс – термин И. Лакатоса, введенный для обозначения процесса зашиты научных гипотез от опровержения).

Следует особо отметить, что сама работа механизма сознания не осознается, а осознается только часть результатов этой работы. При этом (что отчасти ассоциируется с позицией глубинной психологии) механизм сознания принимает специальное решение, что именно в данный момент следует осознавать (позитивный выбор, позитивное осознание), а что заведомо осознавать не следует (негативный выбор, негативное осознание). Вслед за гештальтистами признается, что однажды сделанный выбор имеет тенденцию к последействию. Но, в отличие от них, принимается, что последействует не только позитивный, но и негативный выбор. Механизм, предназначенный проверять (но, прежде всего, подтверждать) сделанные догадки и корректировать их в случае рассогласования с опытом, способен пользоваться практически всей информацией, доступной мозгу, он также способен в целях проверки собственных догадок управлять поведением. Сознанию, тем самым, отводится роль организатора опытной (и логической) проверки случайно принятых решений (гипотез). Ориентация на связь сознания с проверочной деятельностью, в свою очередь, сближает подход психологики с теми физиологами, которые искали природу психических процессов не в механизмах прямого воздействия, а в механизмах обратной связи. (Но физиологи, разумеется, никогда не трактовали сознание как защитный механизм).

Человек осознаёт только то, что порождается механизмом сознания (хотя не всё порождаемое осознается), а сам этот механизм, согласно обсуждаемому предположению, случайные явления всегда трактует как закономерные. Следовательно, человек в принципе не может осознавать случайные явления как случайные – он с неизбежностью будет приписывать им закономерные тенденции. Это явление действительно обнаруживается в самой разнообразной эмпирике и подтверждается в многочисленных экспериментах. Человеку чуждо понятие случайности, заявляют социальные психологи. Вообще хорошо известно, что человек занимается самоподтверждением собственных гипотез. Даже в очень толстых учебниках по психологии можно иногда встретить малюсенькие разделы, посвященные этому явлению.[455] Практики констатируют такую же тенденцию и называют её принципом Мейхенбаума, теоремой Томаса и пр.

Приведу пример самоподтверждающей стратегии, в свое время весьма поразивший Л. Фестингера и, думаю, повлиявший на создание им теории когнитивного диссонанса. В начале 1950-х гг. одна женщина, живущая на Среднем Западе в США, заявила, что получает сообщения из космоса. Вокруг нее образовалась группа горячих приверженцев. Как-то сентябрьским вечером ей пришло сообщение с планеты Кларион, которое гласило, что 21 декабря человеческая цивилизация будет уничтожена опустошительным наводнением. Однако саму эту женщину и ее последователей спасет летающая тарелка, которая прилетит с Клариона. Преданная ей группа людей пылко верила в ее пророчества: они бросили работу, раздали деньги и все свое имущество (кому нужны деньги на планете Кларион?), отдалились от друзей. В это движение под видом его сторонников внедрились психологи (в их числе как раз и был Л. Фестингер), которые хотели увидеть, что произойдет, когда обнаружится, что пророчество не сбылось. Утром 20 декабря было получено послание с Клариона: всех участников группы заберут точно в полночь, но на их одежде не должно быть металла. Когда полночь прошла, а космический корабль не прибыл, группой овладело отчаяние. К 4 часам утра все сидели в ошеломленном молчании. Казалось бы, гипотеза окончательно опровергнута? Ну, нет! Ведь всегда можно защитить гипотезу от опровержения путем введения дополнительного допущения. В данном случае так и случилось. В 4.45 пришло очередное сообщение с Клариона: больше нет необходимости в приземлении летающих тарелок. Оказывается, эти замечательные люди, просидев вместе всю ночь, излучали столько света, что спасли мир от разрушения. Услышав такие новости, вся группа возликовала. Подтвердилось, что всё, что они делали, оказалось правильным.

Ещё раз сформулирую главную идею: самоподтверждение собственных гипотез является основной функцией механизма сознания.

Итак, что же делает сознание? Оно всё объясняет. В тех случаях, когда человек (организм, мозг) не обладает достаточной информацией, сознание догадывается о причинах наблюдаемых явлений, в том числе и о том, как устроен мир и человек, все – даже случайные явления – трактует как следствие некоей закономерности (в других терминах – приписывает явлениям смысл), а затем проверяет справедливость своих догадок, вначале всячески стараясь их подтвердить. И лишь в крайнем случае их отвергает (заменив на более удачную гипотезу). В субъективном мире, т.е. в мире, который мы осознаем, именно благодаря такой работе сознания всё кажется логичным, всё подлежит объяснению, любые случайности воспринимаются как неизбежная закономерность. Конечно, далеко не всегда наши догадки соответствуют тому, что есть на самом деле. В реальности всё происходит не совсем так, как мы ожидаем. Механизм сознания, столкнувшись с рассогласованием между ожидаемым и реальным, немедленно включается в работу и пытается избавиться от возникающих противоречий. Со мной во многом соглашается Е.А. Климов, который, ссылаясь, как он лестно пишет, на мои "вдохновенные строки", так интерпретирует сознание: «сознание – это средство субъективного отображения неожиданных рассогласований, несвязностей и поиска способов рационального осмысления соответствующей реальности.[456]

Если наши догадки совершенно абсурдны и ничему в мире не соответствуют, то рано или поздно они будут отвергнуты – тогда возникнут новые догадки, дающее иное представление о реальности. Но подобное изменение взглядов – сложный творческий акт и, к тому же, не всегда необходимый: мир настолько сложен, что ни одна догадка не будет абсолютно точной. Если же мы будем отвергать неточные догадки (а как узнать, какая степень неточности допустима?), все в той или иной мере ошибочные интерпретации, то мы вообще отвергнем все предположения и интерпретации. Следовательно, у нас не будет никакой своей точки зрения, не будет никакого способа видения и понимания мира. Механизм сознания прибегает к отказу от своих догадок в последнюю очередь, а вначале всячески пытается подтвердить сделанные ранее предположения, защитить их от опровержения. Сознание бережно относится к собственным гипотезам и старается, пока это возможно, лишь совершенствовать их, не отвергать, а сохранять.

Сознание упрощает действительный мир и далеко не точно его отражает. Оно лишь догадывается о причинах, господствующих в мире. И этим работа механизма сознания весьма напоминает работу ученого-естественника. Сознание, как, кстати, и, естественная наука, даже мыслит в категориях не реального, а иллюзорного, карикатурного мира. Этот мир мы обычно и называем субъективным. Избранный путь угадывания открывает перед сознанием пути познания такой реальности, которая не доступна прямому наблюдению. Так, учёные именно благодаря своему сознанию догадываются о ненаблюдаемых свойствах макро- и микромира, а уже затем проверяют свои догадки в опыте. И на этом своем пути сознание любого человека с неизбежностью вырабатывает представления об истине, добре, красоте, о многих других абстрактных вещах, которые не могут быть заложены генетически и, разумеется, не даны в сенсорных раздражениях.

Логическая эквилибристика: как механизм сознания способен детерминировано совершить акт свободного выбора? Версия решения

Предложенный взгляд на сознание в какой-то мере позволяет ответить, как механизм, работающий по жестким алгоритмам, способен, тем не менее, совершать ничем не детерминированные действия. Описываю придуманный логический трюк (и да простится мне вынужденная логическая вязкость вкупе с некоторой нестрогостью изложения – это всего лишь замысел, а не корректная логическая теория).

Шаг первый.

Представим, что человек как носитель сознания задумался над проблемой свободы своего выбора. (Для этого не обязательно нужен уровень сознания героя Ф.М. Достоевского, задумывавшегося над тем, тварь он дрожащая или право имеет).  Человеку, в конце концов, кажется, что ему присуща свобода действий. Поэтому допустим, что механизм сознания принимает гипотезу о наличии свободы. Сознание же, по нашему предположению, старается проверить и подтвердить любую свою гипотезу. Сказанное позволяет переиначить проблему свободы выбора: существует ли какое-нибудь действие, осуществив которое человек может подтвердить гипотезу о свободе своего сознания в принятии решений? Ведь если такое действие существует, то, по самой формулировке вопроса и вопреки мнению И. Канта, гипотезу о свободе можно подтвердить.

 Шаг второй.

Допустим, что механизм сознания как физиологический (и логический) автомат обладает почти всей информацией о внутренней среде организма, т.е. знает как о многих управляющих этим организмом программах, так и почти обо всех внутренних и внешних воздействиях, воспринимаемых организмом. Ни одно из действий, вызванных известными ему внутренними программами и внешними влияниями, заведомо не может подтвердить свободу выбора – эти действия делаются вполне детерминировано и по известным механизму сознания причинам. Механизм сознания для подтверждения гипотезы о собственной свободе должен принять решение сделать что-то такое, чего, вообще говоря, нет никаких оснований делать. Что же это может быть за решение?

Любой организм обладает некоторым набором возможных действий. Механизм сознания способен выделить такие действия из этого набора, которые хоть чем-нибудь реально обусловлены (программами жизнеобеспечения, наличной ситуацией, прошлым опытом, системой ценностей, да хоть погодой – сейчас не важно, чем именно). Назовём их, в духе Б.Ф. Поршнева, адекватными действиями. Ещё раз повторим: адекватные действия в принципе не могут подтвердить гипотезу о свободе принятия решений. Очевидно, что в полном репертуаре всех возможных действий всегда найдутся и другие известные механизму сознания действия, которые в данный момент осуществимы, но основания для их осуществления отсутствуют. Такие действия назовём неадекватными, так как они не соответствуют ни внутренним потребностям организма, ни необходимостью реакции на поступающую информацию. Осуществление любого неадекватного действия и есть, по сути, осуществление действия, которого нет никаких оснований делать. (В.А. Петровский нечто подобное называет неадаптивной активностью). Механизм сознания с целью проверки гипотезы о собственной свободе способен (например, случайным образом) выбрать любое из осуществимых неадекватных действий и дать команду на исполнение. Тогда выбор этого действия детерминирован только одним – отсутствием причин для осуществления этого действия. Главная тонкость в рассуждении: обычно считается, что свободное действие – это действие, ничем не обусловленное, ничем не детерминированное. И это приводит к противоречиям. Дабы избавиться от противоречий, достаточно признать свободным то действие, которое всё-таки детерминировано, но детерминировано лишь тем, что оно не детерминировано ничем.

Это не каламбур и не игра слов. Поясню на примере. Вспомните известное требование русских сказок: «иди туда, не знаю куда, и сделай то, не знаю что». А ведь это требование логически выполнимо! Представьте, стоит богатырь на распутье и думает: в прошлый раз я пошёл по правой дороге и теперь знаю, что там находится, по левой же я ещё не ходил, а поскольку мне надо идти туда, не знаю, куда, то пойду-ка я по дороге налево. В подобных указаниях тем самым нет логического противоречия. Собственно так же должен вести себя гипотетический механизм сознания, если он хочет совершить ничем не детерминированное действие – для этого надо только уметь пользоваться всем возможным набором действий и знать, какие из этих действий в данный момент ничем не детерминированы. А возможность «делать то, не знаю что» даже подтверждается эмпирически. Во всяком случае, если у морских котиков подкреплять любое действие, не соответствующее их типичному видовому поведению (т.е. любое действие, ничем биологически не детерминированное), то они начинают удивительным образом разнообразить свои действия, совершая всё более и более неожиданные для морских котиков поступки.

Шаг третий (схематично).

Механизм сознания, как говорилось выше, занят очень важной вещью – он пытается всё объяснить, даже случайным процессам он приписывает какие-то причины. Поэтому, в том числе, он должен объяснять любые поступки организма, для проверки гипотез которого он, собственно, и существует. Этот механизм обязан рассматривать поступки как закономерные и формировать представление о причинах, побуждающих эти поступки совершить, даже в тех случаях, когда они произошли совершенно случайно. Допустим теперь, что механизм сознания пытается объяснить (найти причину) своих собственных неадекватных действий, выбранных случайным образом исключительно для подтверждения гипотезы о свободе выбора. Однако нельзя найти реальную причину у действий, которые детерминированы тем, что они ничем не детерминированы. Следовательно, может быть придумана только заведомо неверная причина таких поступков. Однако –неожиданное логическое следствие – как только такая причина будет придумана, поступок перестает трактоваться как ничем не детерминированный, а начнет интерпретироваться как поступок, предопределенный этой гипотетической причиной. Механизм сознания попадает в логический круг: стоит ему подтвердить гипотезу о свободе выбора, совершив неадекватное действие, как он тут же это свое подтверждение опровергает, поскольку приписывает данному неадекватному действию причину, а, значит, действие перестает рассматриваться как ничем не детерминированное. Это требует новой проверки гипотезы о свободе, совершения новых неадекватных действий и т.д.

Шаг четвертый (ещё более схематично), опирающийся на представление о работе механизма сознания.

Итак, механизм сознания делает случайный выбор неадекватного действия из многих возможных, а потом должен интерпретировать этот свой выбор как закономерный, т.е. объяснить его какой-нибудь причиной. Но принимает-то решение именно об этом действии сам механизм сознания, он сам и есть причина выбора. Поэтому проще всего приписать причину данного случайного выбора чему-либо в самом выбирающем, причём причину заведомо неверную (ибо выбор случаен). Однако, если такая причина будет выбрана, то далее механизм сознания начнет её подтверждать, т.е. принимать дальнейшие решения, исходя из того, что данная придуманная причина реальна. Но если механизм сознания будет принимать дальнейшие решения в соответствии с этой гипотезой, то ее опровергнуть в принципе невозможно. С этого момента она действительно становится реальностью, потому что на её основе последовательно принимаются следующие решения.

Представление о самом себе зачинается как некая концептуальная ошибка, объясняющая причины такого своего поведения, которое человек не понимает и не имеет реальной информации, которая позволила бы ему это своё поведение правильно объяснить. Человек, однако, начинает верить в построенную им иллюзию, верить в то, что есть у него некая самость, выражаясь языком гуманистических психологов, которая и определяет то, как он себя ведёт. Мне кажется, нечто подобное выражает А.Ш. Тхостов (пожалуй, лишь несколько злоупотребляя восходящей к Гегелю терминологией): «форма существования феноменологического субъекта, требующая своего превращения в отчужденную форму через иное (Я может существовать только в форме не-Я), принципиально есть фантом, иллюзорно совпадающий с истинной реальностью»[457], т.е. в упрощенном переводе: самовосприятие всегда иллюзорно. (Тхостов, правда, вслед за многими феноменологами, забывает, что понимание истинной реальности дано только Богу и Гегелю, а простым смертным лучше о ней всерьёз не вспоминать). Если сказанное верно, то каждый из нас, однажды допустив, что он совершает поступки именно в соответствии с этим своим сугубо мифологическим гипотетическим построением, далее всю жизнь доказывает самому себе, что его гипотеза верна, что он прав и самость его именно такова. Ведь механизм сознания всё время стремится подтверждать все свои гипотезы, а значит, и гипотезу о собственной самости. В этом вечном доказательстве заключается вся интрига, вся драматургия нашей жизни: доказать самому себе, что я именно таков, как я о себе думаю. Но – новый логический трюк – разве можно называть концептуальной ошибкой такое представление человека о себе, если он почти всю свою жизнь ведёт себя в соответствии с этим представлением? Однажды сделанная ошибка вовсе уже и не является ошибкой. Иллюзия обращается в истину, поскольку реально управляет нашими мыслями, чувствами и поведением. Так представление о самом себе превращает человека в самого себя.

Нестрогое терминологическое пояснение. Самость, как и личность, задается оппозицией Я и не-Я. Но не всегда обращается внимание, что не-Я может иметь два разных смысла. Самость – в рамках этой оппозиции – может рассматриваться как невербализованное представление о самом себе как о внутреннем регуляторе поведения в оппозиции ко всему остальному (включая собственное тело). Мне кажется нечто подобное имел в виду А. Маслоу, когда писал, что у человека «имеется собственное Я, и то, что мной называлось "прислушиваться к голосу импульса", означает возможность этому импульсу проявиться».[458] К. Роджерс что-то похожее связывает с термином "организмическое чувство", призывая психотерапевтов помочь человеку «стать своим организмом – без самообмана, без искажений».[459] Личность - в рамках этой же оппозиции Я и не-Я – выступает как частично вербализованное представление о самом себе (отчасти включая внешний облик и другие телесные характеристики), но уже в оппозиции ко всем остальным людям.

Мне нравится определение В.Н. Куницыной: личность – это модель, с помощью которой мы пытаемся составить представление о внутренней жизни индивида, а также объяснить и предсказать его поведение.[460] Но всё же мне кажется, что нельзя сформировать представление о других, не сформировав представление о самом себе. Поэтому я думаю, что вначале человек формирует модель самого себя, т.е. собственной самости, ведет себя в соответствии с этой моделью, а уже только потом, вопреки стандартному мнению социальных психологов, по аналогии пытается построить модели других. И, сделав выбор самого себя, несет за этот выбор полную ответственность.

Гносеологическая проблема, как мы помним, связана с логической непонятностью того, как может устанавливаться соответствие представлений, данных сознанию, с реальностью. Оригинальный вариант, объединяющий и подход И. Канта, и подход К. Маркса к решению гносеологической проблемы, пришёл мне в голову после открытия феномена последействия негативного выбора, когда стало ясно, что существует специальный механизм, принимающий решение, что осознавать, а что – не осознавать. Не претендуя на строгость, кратко изложу здесь лишь основной замысел.

Признаем, что содержание сознания, отражающее окружающий мир, не может непосредственно сличаться с реальностью. А потому сличаться между собой могут только разные представления, данные сознанию. Однако эти представления должны формироваться не зависимо друг от друга, только тогда положительный результат сличения будет характеризовать не  внутренние процессы сознания, а то, что в этих процессах едино, а именно – окружающий мир. Но какие бы разные процессы ни были, если они протекают внутри одного сознания, они поневоле оказываются взаимосвязаны. Отсюда и возникает главная идея: проблема разрешается, если существуют разные сознания, которые получают разную информацию от внешнего мира, содержат собственный канал обратной связи, позволяющий корректировать свои гипотезы, и при этом обрабатывают поступающую информацию разными способами. Если результаты столь разной и не зависимой друг от друга работы в итоге окажутся, тем не менее, зависимыми, то эта зависимость может быть объяснена только общим фактором, воздействующим на оба процесса одновременно. Естественно считать таким фактором единый для обоих сознаний окружающий мир. Сличение представлений, даже полученных разными сознаниями, уже логически возможно. А сходство результатов между собой дает приближение к истинному знанию о мире.

Но такая идея ставит много новых проблем.

Проблема первая. Прежде всего, о каких разных способах познания может идти речь? Восходящее к И. Канту деление психического на чувственность и рассудок не кажется очень удачным.

Вариант решения. Методологи науки издавна описывают два разных пути познания (точнее, они говорят: две разных генетических схемы научного познания [Е.П. Никитин], две модели научного знания [А.С. Кармин], два языка науки [Л.Б. Баженов] и т.д.): эмпиризм (индуктивизм) и рационализм (дедуктивизм). Эмпиризм трактует познание так: оно начинается с фактов, затем происходит их индуктивное обобщение и в итоге формулируются законы; дедукция применяется для выведения из теории следствий, объясняющих и предсказывающих новые эмпирические данные. Рационализм видит познание иначе: на основе ˝рациональной интуиции˝ конструируются гипотезы, из них дедуктивно выводятся следствия, которые эмпирически проверяются, а в итоге формулируется целостная логически связанная теоретическая система. Оба разных пути познания не противоречат друг другу, говорят методологи, наоборот, только вместе ведут к научному знанию.[461]

А что, если эти разные способы познания реализуются в разных познавательных структурах одного человека, и каждая их этих структур, собственно, и образует самостоятельное сознание? Тогда индуктивистский путь познания может быть представлен, например, сенсорной познавательной структурой (сенсорным сознанием): организм получает зрительную, слуховую и пр. сенсорную информацию (факты), строит на их основе гипотезы, а затем проверяет, насколько поступающая в дальнейшем сенсорная информация им соответствует. Моторная деятельность тоже может рассматриваться как отдельная познавательная структура (моторное сознание), которая начинает с того, что конструирует представление о мире, на базе этого представления формирует моторные команды, а затем – на основе проприоцептивной информации – проверяет реальную исполнимость этих команд и, тем самым, правильность своих представлений о мире. (Например, гипотеза о том, что мир пустой и в нем – следствие гипотезы – можно без ограничений двигать руками во все стороны будет быстро скорректирована, а то и просто опровергнута). Затем уже результаты работы двух разных познавательных структур можно сравнивать друг с другом (что само по себе не просто, и мы ещё обсудим, как это может происходить). Пока важно лишь признать, что сличение когнитивных образований, построенных в разных сознаниях столь разными способами и на основе разной информации, возможно. Следовательно, можно выкарабкаться из обсуждаемой гносеологической ямы.

Кстати, этот замысел отчасти реализует подход К. Маркса: моторная деятельность (практика) проверяет результаты сенсорного познания. Надо только допустить, что столь разные структуры действуют абсолютно независимо друг от друга и что результаты работы этих разных познавательных структур также не зависимы друг от друга. Но разве может быть деятельность без сенсорного отражения? На первый взгляд, это выглядит нелепым. Даже из советских психологов – приверженцев марксизма – никто всерьёз эту версию не рассматривал. Да как такое возможно? – удивленно спрашивал один мой оппонент. Получается, что во время ходьбы глаза видят сами по себе, и ноги двигаются сами по себе, совершенно не зависимо от зрения? Так же не бывает! Попробую ответить на критику, которая стала появляться после моей первой публикации на эту тему (частично используя и опубликованные мной ранее аргументы).[462]

Обсуждение.

Напомню обычную точку зрения: у психики две основные функции – отражение внешнего мира и регуляция деятельности. Это точка общего согласия практически всех психологических концепций, в том числе, и таких, которые воинственно настроены друг к другу. Из этого делался вывод: раз обе функции взаимосвязаны, то они всегда взаимосвязаны. Поэтому сенсорное отражение и моторная регуляция включены в единый контур регулирования, а потому всегда последовательно соединены друг с другом. Далее идет лишь спор о том, в какой именно последовательности осуществляется это соединение.

Одни психологи считают, что вначале создается сенсорный образ, который уже затем переводится в моторную реакцию. Считается, что таких психологов большинство.[463] Наверное поэтому эта позиция даже определяет соответствующую терминологию: принято говорить о сенсомоторных связях, а не, например, о мотосенсорных. Другие психологи (среди них Дж. Дьюи, Ж. Пиаже, Б. Скиннер) подчёркивают, что реакция в ответ на стимуляцию возможна только в том случае, если организм уже умеет осуществлять эту реакцию ещё до соответствующей стимуляции. Ведь сенсорная стимуляция, полагают они, из скромного набора врожденных реакций, имеющихся у новорожденного, не может сама по себе породить всё богатство человеческого поведения. К тому же, существует спонтанная двигательная активность, не обусловленная никакой стимуляцией. Из всего этого они делают противоположный вывод: вначале действие, а потом уже сенсорный образ.

Третьи психологи утверждают: бессмысленно спорить, что чему предшествует – образ действию или действие образу, ибо в едином акте регулирования постоянно происходит чередование зрительной и проприоцептивной чувствительности, включается попеременно то одна форма чувствительности, то другая.[464] В исследованиях В.П. Зинченко с соавторами обнаруживается, что в движении есть две фазы. На первой – движение практически не чувствительно к зрительной обратной связи и опирается лишь на проприоцептивную чувствительность, а на второй – наоборот. Обе формы чувствительности всегда присутствуют в действии в целом, но на разных этапах сдвинуты друг относительно друга.[465] Но тогда возникает вопрос: когда "присутствует" одна форма чувствительности, вторая вообще исчезает? Если да, то зачем? Ведь если одна форма чувствительности хотя бы на краткий миг выключается, то при очередном включении она будет вступать в дело с ненужным запаздыванием (ей же не известно, что произошло, пока она "отсутствовала"). Если ни одна форма чувствительности не выключается, то что же тогда подразумевается под чередованием?

Сама путаница в позициях прямо-таки ведет к признанию независимости, параллельности сенсорного и моторного. Вспомним приведенные выше слова моего оппонента. На самом деле очевидно, что глаза видят именно то, что видят, а ноги ходят сами по себе. Это так по факту. Другое дело, что люди учатся и научаются связывать сенсорное и моторное. Более того, только допустив независимость сенсорного и моторного, можно объяснить произвольность большинства сенсомоторных связей. Утверждение об этой произвольности – суть великого открытия И.П. Павлова: «Учение об условных рефлексах бесспорно утвердило в физиологии факт временной связи всевозможных (а не определенных только) как внешних, так и внутренних раздражений с определенными единицами деятельности организма».[466] А ведь верно, – соглашается со мной В.А. Аверин, – в онтогенезе моторное и сенсорное развитие идут параллельно, лишь постепенно формируя сенсомоторные координации.[467] Чередуются, в предложенных мной терминах, не формы чувствительности, а происходит поочередное осознание содержания разных одновременно работающих сознаний. Таким путём можно избавиться от противоречий в психологических концепциях.

Предвижу еще одно возражение. Очевидно, что существуют врожденные сенсомоторные связи. Так, М. Вертхаймер регистрирует поворот головы в направлении звука у младенца, которому нет и двух минут жизни. Врожденной является у младенцев и слежение глазами за движениями своих рук (кстати, типичный пример скорее мотосенсорной, чем сенсомоторной связи, но в данном рассуждении это не принципиально). То, что эта связь врожденная доказывается тем, что за своими руками следят и слепорожденные дети, и их “взгляд” направлен точно на то место, где в данный момент находится рука. Однако у слепых детей эта связь исчезает к шестимесячному возрасту.[468] Как же быть с независимостью сенсорного и моторного?

Без некоторых генетически заложенных программ поведения и переработки информации жизнь была бы вообще невозможна. Эти программы невероятны сложны, но осуществляются без всякого контроля сознания. Мы не удивляемся, что слонов не надо обучать пить воду с помощью хобота, птиц – строить гнезда, а не имеющих головного мозга пчел – запоминать угол наклона между направлениями на кормушку и на солнце. Сердце человеческого эмбриона начинает сокращаться задолго до рождения, когда даже ещё нет крови, которую надо перекачивать. Прием пищи у ребенка связан с автоматической синхронизацией работы мышц и языка – на обучение этому у новорожденных просто нет времени. Если они не будут в процессе еды закрывать в нужный момент вход в трахею, то вполне вероятно, что первый же прием пищи окажется для них последним. Даже для сохранения постоянства своей внутренней среды организм должен иметь врожденные программы отражения внутренней и внешней среды.

И всё это организм умеет делать совершенно автоматически, никакое сознание ему для этого не нужно. Как ранее уже отмечалось, сознанию не следует вмешиваться в спасительные автоматизмы организма – такое вмешательство к добру, как правило, не приводит. Лишь постепенно некоторые (но не все) из этих врожденных программ поведения механизм сознания берет под свой контроль, устанавливая произвольные сенсомоторные связи. Напомню, что лишь к шести месяцам жизни дети начинают по-разному осознавать сенсорную информацию и  отличать друг от друга зрение и осязание.[469] Поэтому же слепорожденные дети к шести месяцам перестают следить глазами за своими руками, а зрячие дети продолжают это делать, но уже произвольно. У младенцев нескольких дней от роду наблюдается выраженный хватательный рефлекс: ребенка, рефлекторно схватившегося за пальцы взрослого, можно даже поднять вверх. Затем ребенку придется ещё долго учиться, чтобы достигнуть такой же физической силы на уровне сознательной регуляции. Но произвольное движение появляется только тогда, отмечает А.Р. Лурия, когда хватательный рефлекс оказывается заторможенным.[470] Таким образом, наличие непроизвольных врожденных сенсомоторных связей не опровергает гипотезу о произвольности этих связей, когда они находится под контролем механизма сознания.

А.Ю. Агафонов, признавая в целом влияние моего подхода на свою позицию, тем не менее не соглашается с идеей параллельности сенсорного и моторного. Он выражает явное недоумение: «Как в моторной сфере может строиться знание о мире? Ведь сами моторные действия и их результаты представлены в сознании только через сенсорные эффекты. Что из себя представляет моторный алфавит? Как моторные действия представлены в памяти? Самих действий-то в памяти нет».[471] Я думаю, что реальным основанием для постановки таких вопросов  является недостаточная четкость в разведении понятий моторного и сенсорного. В частности, я предполагаю, что проприоцептивная информация поступает в моторное сознание, а, например, непроизвольные движения глаз, наоборот, принадлежат сенсорному. Но не берусь дать однозначное определение этих терминов. Для меня моторное и сенсорное – это всего лишь логический конструкт, демонстрирующий основной замысел, опирающийся во многом на интуицию возможный пример дедуктивного и индуктивного способов построения знания.

И всё же постараюсь хотя бы отчасти развеять недоумение Агафонова. Я не знаю, почему он считает, что в сознании представлены только сенсорные эффекты и что именно он к этим эффектам относит. Исходя из моей позиции, есть сенсорное сознание, в котором представлены ˝сенсорные эффекты˝, и моторное, в котором представлены ˝моторные эффекты˝. И, как мне кажется, мы всё же иногда их осознаем. Правда, для того, чтобы осознать ˝моторные эффекты˝, должен произойти неожиданный сбой в исполнении стандартного действия. Приведу пример.[472] Однажды я быстро шел по хорошо знакомой мне улице и не слишком внимательно смотрел себе под ноги. Решил сойти с тротуара на дорогу, сделал шаг и с изумлением почувствовал, что куда-то проваливаюсь. Перед глазами даже успела пробежать ˝лента жизни˝ – возникли яркие быстро сменяющиеся эпизоды моей жизни. Оказалось, в асфальте была маленькая ямка и все мои переживания длились всего лишь то время, пока нога опускалась на какие-то лишние пять сантиметров. Разве в этом эпизоде не проявилось осознанное переживание ˝моторных эффектов˝ и существование моторной памяти? Добавлю: Дж. Уотсон ещё в 1907 г. показал важность кинестетических ощущений крысы при прохождении лабиринта. Для этого он последовательно лишал крысу зрения, слуха, вкуса, обоняния, кожной чувствительности. Оказалось, что она при этом всё равно была способна ориентироваться в лабиринте. А Н.А. Бернштейн, как известно, утверждал, что «верховный моторный центр» отражает не мышцы и сочленения, а окружающее пространство.

Проблема вторая. Итак, допустим, что моторное и сенсорное сознания строят свои гипотезы  о реальности. Но как эти гипотезы можно сравнивать между собой? Они ведь написаны на разных языках, а правила перевода с одного языка на другой заранее не известны ни одному из сознаний. (В противном случае, нельзя было бы говорить об исходной независимости сенсорного и моторного). Возникающие трудности можно проиллюстрировать примером (подобными примерами развлекался У. Куайн, заводя читателей в логические тупики).  Представьте себе, что встретились два человека, говорящих на двух совершенно разных языках, ничего не знающих о языках друг друга, но пытающихся друг друга понять. Допустим, стоят они на улице, мимо них проходит красивая девушка, и один из них, показывая на девушку, говорит, например: “befeb”. Что он имел в виду? Может, так на его языке называют женщин? Или красивых девушек? Или женскую одежду? Или только женские ноги? Или походку? Или вообще движение как таковое? Или он задумался о правах женщин в своем государстве? А, может, он решил, что девушка идет кушать, и он решил сказать, что тоже хочет кушать? И т.д. Не вдаваясь в логические тонкости этого процесса, отметим, что точно такая же проблема возникает при переводе с сенсорного языка на моторный.

Есть только один выход: на основе наблюдений построить достаточно произвольную догадку, а затем, как пишет Куайн, «посмотреть, "работает" ли она».[473] Допустим, одно сознание строит предположения о переводе своих построений на язык другого сознания. Для этого оно должно: обладать информацией о результатах работы другого сознания, сформулировать гипотезы о правилах перевода и далее их проверять. Но как сознание сможет осуществить такую проверку? Ведь механизм сознания будет стараться подтверждать собственные гипотезы, а, следовательно, в случае ошибочного отождествления, упорно повторять ошибку. (Как показывает, в том числе, бессмертие мифологии, такое всегда возможно). Если ошибочная подгонка двух разных представлений друг к другу будет происходить в одном из имеющихся сознаний, то и сенсорная, и моторная информация окажутся в этом сознании вместе, а это нарушит главную идею – так старательно постулируемую независимость сенсорного и моторного.

Вариант решения. Отсюда очередной логический трюк: проверка сделанных предположений о правилах перевода с сенсорного языка на моторный должна организовываться третьим сознанием. Назовём его сенсомоторным. Вот упрощенный способ работы этого сознания: моторные представления, более-менее совпадающие во времени с сенсорными представлениями, случайным образом отождествляются между собой. Когда под воздействием сенсорной информации сенсорное сознание актуализирует определенное представление, то сенсомоторное сознание проверяет: осуществимы ли все действия, совместимые с отождествленным с ним моторным представлением. Или наоборот. При выполнении каких-то действий можно проверить, насколько сенсорное представление, отождествленное с управляющим этими действиями моторным представлением, совместимо с реальной сенсорной информацией.

Здесь стоит особо отметить, что существуют такие действия (например, движения гортани), которые возможны почти в любой ситуации. Эти действия совместимы практически с любой сенсорной информацией, а значит, их “перевод” на сенсорный язык почти всегда произволен и не проверяем, что тем более позволяет создавать мифологические концепции (особенно о собственной самости).

Проблема третья. Результаты работы сенсомоторного сознания необходимо независимо проверять. Но разве человек может найти где-нибудь независимо построенные сенсомоторные связи для сопоставления с теми, которые построены в его сенсомоторном сознании?

Вариант решения. Ответ, по-видимому, предопределен: в других сенсомоторных сознаниях, построенных другими людьми. Однако никто не имеет непосредственного доступа к сенсомоторному сознанию другого человека. Как же тогда сличать сенсомоторный язык одного человека с сенсомоторным языком другого? Остается, разве лишь, строить догадки и их проверять. Но даже сама возможность организации проверочных действий кажется весьма проблематичной. Ведь если нечто сделать, предполагая в ответ определенное действие другого человека, то не известно, действительно ли наблюдаемое после этого поведение партнера является ответным. Конечно, если ответ на проверочные действия строго предопределен физическими законами (партнера толкнули – он упал), биологическими потребностями (дали еду, он ест) или врожденными физиологическими реакциями (обернулся на шум), то поведение партнера можно рассматривать как ответное. Но оно позволяет скорее проверять гипотезы о физических, биологических и физиологических законах, чем гипотезы о содержании внутреннего мира другого человека. Б.Ф. Поршнев справедливо считал, что в завязи общественных отношений должны лежать действия, не имеющие непосредственного прагматического или эмоционального значения. Их он как раз и называл неадекватными. Поэтому гораздо более информативной была бы ситуация, когда действия первого субъекта не должны были бы вызывать у партнера никакой непосредственной реакции (т.е. были бы для партнеранеадекватными действиями), но, тем не менее, побуждали бы его к ответным действиям. Как такое возможно? Ведь если действия субъекта не вызывают никакой реакции партнера, то они ни к чему и не будут его побуждать. С какой стати такие неадекватные действия могут вызвать ответную реакцию?

Нуженновый логический трюк. Задумаемся, а что произойдет, если оба партнера начнут свои проверочные неадекватные действия одновременно? Вполне вероятно, что каждый из партнеров будет склонен приписать причину столь странных действий другого своим действиям, поскольку никакого иного естественного смысла у наблюдаемых действий партнера заведомо нет. Тем самым оба должны предположить взаимозависимость своих действий (каждый ошибочно, но по-разному полагая, какое действие является причиной, а какое – следствием). А далее – в силу уже многократно упомянутого закона работы механизма сознания – будет стараться подтверждать это предположение. Это значит, что, когда один в присутствии другого повторит своё неадекватное действие, тот второй сразу ему ответит своим неадекватным действием. Подтверждение гипотезы о взаимозависимости – это повторение совместных действий. И тут снова оказывается, что допущенная в истоке концептуальная ошибка превращается в истину. Ведь тем самым действия партнеров реально становятся взаимозависимыми. Более того, они вообще не имеют никакого иного содержания, кроме взаимозависимости.

Правда, установление такой взаимозависимости вначале почти ничего не даст взаимодействующим субъектам для непосредственного сопоставления сенсомоторных языков друг друга. Но если человеку удается правильно предсказывать сенсорно наблюдаемые моторные действия другого, то есть надежда, что построенный собственный сенсомоторный язык отражает нечто, не зависимое от структуры самого языка. Со временем же социальное взаимодействие откроет новые и удивительные возможности для проверки сенсомоторных гипотез. Постепенное усложнение взаимозависимых совместных действий начинает порождать различные социальные явления (сперва ритуалы, социальные нормы, а затем уже и речевое взаимодействие, совместный труд и пр.) и, в конечном счете, человеческую историю. Так зарождается ещё одно сознание, которое можно назвать вербальным. Результаты работы этого сознания тоже надо независимо проверять. Соотнося себя с другим человеком, “смотрясь как в зеркало в другого человека”, возникает ещё одно сознание – самосознание.

Проблема четвертая. Каждое следующее сознание образуется для независимой проверки предшествующих сознаний. Но его работа, в свою очередь, должна сопоставляться с работой другого независимого сознания. И так можно порождать бесконечное количество сознаний. Как вырваться из этого круга?

Вариант решения. Не буду здесь обсуждать вопрос, сколько именно сознаний существует у человека – не хотелось бы заниматься чисто спекулятивными построениями. (Впрочем, В.Л. Райков, опираясь на свой опыт гипнолога, полагает, что существуют ещё и профессиональное, музыкальное, шахматное сознания и пр.). Важно лишь констатировать, что сознаний должно быть несколько и что некоторые сознания могут надстраиваться над другими. А для выхода из бесконечного круга достаточно предположить, что последнее из созданных сознаний (например, самосознание) может проверять себя, соотнося свои результаты непосредственно с сенсорикой и моторикой.

Проблема пятая. Итак, допустим, что одно из сознаний проверяет деятельность других сознаний и приходит к печальному результату: созданные в этих сознаниях гипотезы неверны (точнее: не согласуются друг с другом). Как оно может исправить положение? Его решения определяются сравнением работы двух независимых сознаний, и оно не может непосредственно вмешиваться в работу этих сознаний, ибо тогда теряется столь старательно лелеянная во всех предшествующих рассуждениях исходная независимость этих других сознаний.

Вариант решения. Допустим, во-первых, что существует специальный механизм (я бы назвал его механизмом психики), принимающий решение, какое из сознаний следует сейчас актуализировать (осознавать) и, тем самым, дать ему приоритет на организацию проверочных моторных действий, а какое – не осознавать. Из этого допущения следует, что в каждый времени осознаются только результаты какого-то одного сознания. Проверяющее сознание может дать проверяемым сознаниям только сигнал об эффективности их деятельности (предполагаю, что именно такой качественный сигнал от одного сознания к другому субъективно переживается как эмоциональный). Соответственно сознание, получившее уведомление о том, что его гипотезы неверны, будет перестраивать свою деятельность до тех пор, пока, в конце концов, не получит позитивного эмоционального подтверждения.

Признаюсь, что мне трудно прописать предложенный путь решения гносеологической проблемы со всей необходимой логической аккуратностью. Да, надеюсь, и не нужно – слишком много в рассуждениях неясного и спекулятивного. Самое главное: я до сих пор не представляю, как проверять высказанные идеи в эксперименте. Заниматься же длинными умозрительными рассуждениями не слишком хочется. Мне было важно констатировать: возможность логического разрешения этой вечной проблемы существует. А, если это так, то все замечательные декадентские идеи о несуществовании Истины или о проникновении в нее исключительно сверхъестественным  путем не имеют своего главного логического оправдания.

Разные подходы к решению онтологической проблемы

Ну, и, наконец, самая страшная проблема – онтологическая. Человек с самоочевидностью воспринимает себя хозяином своих поступков, которые он совершает на основе самоочевидных для него представлений об окружающем мире и самом себе. Вопрос: откуда это переживание самоочевидного, "непосредственно данного" возникает, как появляется субъективное ощущение осознанности? Ни один ответ сегодня не может быть доказан (поскольку у нас нет критериев, позволяющих определить наличие осознанности). Но всё-таки, изменив взгляд на функции сознания, можно и к этой проблеме подойти с неожиданных сторон.

Метафизическое рассуждение.

Среди разных попыток решения онтологической проблемы существует и такой: сознанию приписывается статус особого физического явления. Назову данный способ разрешения метафизическим (т.е. буквально: стоящим за физическим). Несмотря на сомнительность этой возможности, ее все же нельзя исключить. Дальнейшее изложение – не столько гипотеза о природе сознания, сколько демонстрация способа построения возможной гипотезы при приписывании сознанию особой физической онтологии. Обычно в основе такого приписывания часто положены абстрактные рассуждения, когда авторы подобной идеи сами не знают, что они имеют в виду, говоря о сознании, а в итоге строят сугубо мифологические конструкции. В той мере, в какой выше было введено конкретное представление о работе механизма сознания, данной метафизической идее можно приписать более-менее конкретный смысл.

Хочу заранее предупредить, что все последующее метафизическое размышление носит исключительно умозрительный характер и заведомо не претендует на истинность. К тому же, как автор идеи испытываю серьезные трудности, затрагивая вопросы, в которых ни в коем случае не считаю себя специалистом. Ведь предстоит сформулировать физическую гипотезу о некоем пока никому не ведомом процессе, напрямую вызывающем деятельность сознания. (Ибо только тогда можно надеяться, что сознание окажется онтологически связанным с физической природой этого процесса).

Вспомним: сознание придает случайным событиям статус закономерных. Оно принимает случайное событие за детерминированное и стремится это подтвердить. Как нечто похожее может осуществлять природа? Попробуем придумать физический процесс, который делает примерно то же, что, по высказанной ранее гипотезе, делает сознание.

Будем (вслед за К. Поппером исходить из того, что мир зачинается предрасположенностями и что эти предрасположенности являются физической реальностью, определяя возникновение и развитие мира. Это значит, что существует некоторое исходное распределение возможностей, определяющее вероятность реализации той или иной истории мира. И это распределение возможностей вполне может трактоваться как реальное основание бытия. Оно столь же необходимо как исходная геометрия мира (полагает же Я.Б. Зельдович, что до возникновения Вселенной вначале образуется классическая трехмерная геометрия[474]), в какой-то мере даже предопределяет геометрию мира, поскольку возможности реализуются только в возможных пространстве и времени. Теперь сформулируем метафизическое предположение, переносящее на физический мир выработанное представление о сознании: любое происшедшее случайное событие во Вселенной влияет на возможность осуществления последующих событий и, тем самым, отчасти детерминирует эти события. Это значит, что случайное событие может a posteriori восприниматься как причина последующих событий. Сама история развития бытия (от истории жизни элементарной частицы до человеческой истории) изменяет исходное распределение вероятностей в сторону выбранного на предшествующих шагах варианта. Это утверждение, разумеется, лишь метафизическое предчувствие физической гипотезы, а не сама гипотеза. Физическая гипотеза должна быть высказана в такой форме, чтобы, во-первых, она подлежала экспериментальной проверке, а во-вторых, чтобы она могла быть согласована с наличным знанием. И всё же, если это предположение верно, оно может иметь важное значение для понимания онтологии сознания:

Обсуждение метафизической гипотезы с физической точки зрения. Физики всегда стремились создать строго детерминированное описание природы. Совершившаяся в физике вероятностная революция вызвала колоссальное сопротивление. Когда Л. Больцман ввел в физику статистические методы, современники восприняли его как "математического террориста".[475] Даже один из создателей квантовой механики В. Гейзенберг пытался трактовать неопределенность не как объективную составляющую мира, а лишь как отражающую субъективный фактор: случайность – это просто, мол, принципиальная непредсказуемость человеком некоторых явлений в природе. Лишь постепенно укрепилось убеждение, что случайность неизбежно должна входить в описание самой природы. Физики оказались вынуждены признать за случаем онтологический статус. В классической термодинамике это привело к обескураживающему утверждению: любая физическая система эволюционирует в сторону хаоса, роль случайности в мире возрастает со временем. Когда С. Бир как-то сказал обратное: мол, «порядок более естественен, чем хаос», он вынужден был пояснить: «Это, мне кажется, весьма неожиданное заявление, ибо, когда я недавно опубликовал его, ряд читателей написали письма с указанием на "опечатку"».[476]

Сделанное метафизическое предположение говорит как раз о движении к порядку: детерминированность в мире все время растет, хотя и никогда не достигнет состояния, полностью предрешенного предшествующей ситуацией. Сегодня, при возрастающей популярности работ И. Пригожина, с развитием синергетики это кажется менее вызывающим, чем во времена Бира. И, тем не менее, все равно выглядит противоречащим законам термодинамики. Впрочем, можно ожидать, что замкнутая система с малым числом степеней свободы быстро завершает свою эволюцию и достигает почти полной стабилизации своей детерминированной и вероятностной составляющей, что и выражается законами термодинамики. А если внимательно присмотреться к “дочеловеческой” стадии истории Вселенной, то, как уверяет А.П. Назаретян, наблюдается переход от более вероятных к менее вероятным состояниям: «На протяжении 15-17 млрд. лет мир становился всё более “странным” (чтобы не сказать: “всё менее естественным” с энтропийной точки зрения)».[477] Обсуждаемое метафизическое предположение, на мой взгляд, имеет то преимущество, что при этом не приближается столь же близко к “парадигме постнеклассической науки”, как Назаретян, который заявляет, что «разумный субъект – не эпифеномен природных процессов, а их высший продукт, воплощение и носитель концентрированного опыта метагалактической эволюции».[478]

Идея возможности возникновения, существующей еще до самого возникновения, в какой-то мере реализована в сугубо физическом замысле Р. Фейнмана, развитом С. Хокингом: история жизни каждой элементарной частицы имеет некоторую вероятность и является суммой всех ее возможных предысторий в некоем виртуальном (Хокинг говорит: мнимом) времени.[479] Предложенная идея восходит также и к "многомировой" интерпретации квантовой механики, которая была высказана в 1957 г. Х. Эвереттом и поддержана учителем Р. Фейнмана Дж. Уилером: реальность состоит из множества миров, в каждом из которых реализуется одно возможное состояние частицы. Мы существуем лишь в одном из этих миров, именно поэтому, измеряя состояние частицы, мы определяем только одно значение – другие состояния нам просто не доступны. Физик Э. Сквайрс даже предложил рассматривать возможные миры Эверетта не как объективно существующие, а как ветвящиеся в нашем сознании, в то время как единое сознание охватывает все разнообразие сосуществующих состояний. В итоге он приходит к физической гипотезе об онтологическом статусе универсального сознания.[480] Полагаю, впрочем, что замысел Сквайрса нельзя воспринимать всерьёз, прежде всего потому, что под сознанием понимается “то, не знаю что”. К. Поппер полагает, что изначально существующие предрасположенности реализовать себя внутренне присущи всем возможностям в разной степени, они «в чем-то подобны силам, удерживающим статистические данные в устойчивом состоянии».[481] Я же предлагаю рассматривать эти предрасположенности как изменяющиеся во времени и, соответственно, не считаю статические данные столь устойчивыми, как К. Поппер. (Хотя при физической реализации обсуждаемого предположения, следует подобрать такую формулировку, которая бы обеспечила на определенном этапе эволюционного развития наблюдаемую устойчивость статистических данных).

Допускаю, что у сделанного метафизического предположения есть прямые проверяемые в опыте логические следствия. Иногда сами физики – не берусь оценить, насколько достоверно – находят регулярности в протекании вроде бы заведомо случайных процессов. Например, процесс радиоактивного распада, теоретически долженствующий соответствовать гауссовой кривой, по некоторым данным, имеет отклоняющуюся от этой кривой регулярную составляющую, связанную на Земле со временем суток и географической широтой, на которой распад происходит. Вряд ли эти характеристики были присущи этому процессу до возникновения нашей планеты. Но если это так, то случайный процесс приобретает регулярность по ходу эволюции Вселенной! И, кстати, некоторые экспериментаторы утверждают, что события, которые априорно оцениваются как крайне маловероятные случаются ещё реже, чем это предсказывает теория[482] (но именно этот эффект предсказывает наше метафизическое предположение).

Физики строят сложные и не слишком убедительные теории, чтобы объяснить, почему мир, в котором мы живем, насыщен электронами, а не позитронами – симметричные законы, на первый взгляд, вроде бы делают появление и тех, и других равновероятным (хотя, если бы это было так, то вряд ли такая постоянно аннигилирующая Вселенная могла бы развиваться). Однако порассуждаем в духе сделанного метафизического предположения: если совершенно случайно в начале появилось несколько электронов, а не позитронов, то это повлияло на дальнейшую эволюцию, сделав намного более вероятным именно тот вариант, который ранее уже был выбран, т.е. возникновение электронов. Может быть, даже допустимо говорить о некотором аналоге естественного отбора для Вселенных. Первые, да и последующие, случайно выбранные события вполне могут оказаться роковыми для Вселенной. Например, если бы разница в массах протона и нейтрона слегка отличалась от действительной, то уже был бы невозможен  ядерный синтез, а вместе с ним и эволюция Вселенной. Многие неприятности вполне могли бы привести к уничтожению неудачно построенной Вселенной. Выживают только те Вселенные, которые оказались удачливее. А если это так, то кто знает, в насколько удачной Вселенной мы живем? Правда, введенное метафизическое предположение позволяет предполагать, что каждая следующая реализация возможностей хоть чуть-чуть, но увеличивает вероятность удачи.

Логические последствия. Сделанное предположение должно смутить поклонников теории вероятностей. Оно подрубает самые основы этой теории и ставит под сомнение методы математической статистики – о, горе эмпирикам, любящим получать выводы лишь в результате сложных статистических расчетов! Ведь все версии теории вероятностей предполагают независимость разных испытаний друг от друга.[483] Идея независимости испытаний лежит в основе закона больших чисел, в основе гауссова распределения. Метафизическое предположение означает отказ от этой идеи. Следовательно, нормальные распределения фактически вообще не должны встречаться (они могут давать удовлетворительное приближение только в предельных случаях). Классическая интерпретация вероятностей опирается на принцип индифферентности П. Лапласа: две возможности тогда и только тогда равновероятны, когда нет оснований для предпочтения одной из них. Существуют, впрочем, непреодолимые логические трудности, связанные с этим принципом. Теперь же, исходя из сделанной гипотезы, он вообще заведомо не верен, так как всегда есть основания предпочитать появление того или иного события. Нарушается также условие иррегулярности (стохастичности), введенное Р. фон Мизесом и являющееся основанием практически любой эмпирической интерпретации вероятностей: предел относительной частоты в любой выборке из бесконечного числа событий отнюдь не обязательно будет стремиться к пределу относительной частоты во всем наборе этих бесчисленных событий. Да и вообще: любое эмпирическое определение вероятности события связано с измерением частоты встречаемости этого события. Но если частота самого события заведомо не является неизменной, то как оценивать вероятность?

Впрочем, настоящей прикладной теории вероятностей еще, собственно, и нет. То, что существует на сегодняшний момент и именуется этой теорией, содержит такое большое количество прямых логических изъянов, что ее корректное применение в эмпирическом исследовании вряд ли вообще возможно. Термины "случайность" и даже "распределение вероятностей" до сих пор не имеют строгого определения. Я. Хинтикка вообще заявил о нелепости любого логического определения вероятности.[484] Не понятно ни из каких определений, что означает ситуация, когда вероятность принимает иррациональные значения (а ведь, например, считается доказанным: вероятность того, что при случайной перестановке чисел натурального ряда хотя бы одно число окажется на своем месте равна 1–e-1). Некоторые специалисты с перепугу даже предлагают избавиться от слова «вероятность», хотя и признают, что выкинуть это слово из языка крайне трудно.[485] Не удивительно, что появляются весьма убедительные публикации с требованием создать принципиально иную теорию случайных процессов.[486] Поэтому, то, что предложенная метафизическая гипотеза противоречит аксиоматике теории вероятностей, ещё не делает эту гипотезу заведомо неверной.

Метафизическое предположение и паранормальные явления. Если же ещё дополнительно допустить, что само сознание каким-то образом онтологически связано с этим физическим процессом и, например, умеет считывать информацию о распределении вероятностей различных событий во Вселенной или хотя бы узнавать об изменении вероятностей наступления будущих событий, то это придает сознанию специфические возможности. Такой взгляд на сознание подкрепляется различными сообщениями (как оценить, насколько верными?) о влиянии сознания на частоту радиоактивного распада, на работу импульсного генератора случайных чисел, о других экстрасенсорных явлениях (включая ясновидение, телепатию и пр.). Огромная просьба к любителям паранормальных явлений: не считайте данный текст подтверждением существования этих явлений и лучше вообще на него не ссылайтесь. Такая просьба связана с существующим у любителей подобных явлений стремлением принимать желаемое за действительное. Я был потрясен, когда после лекции (и не в Петербурге, а аж в Берлине!) ко мне подошли слушатели и спросили: правду ли сказал один из представителей паранормальных школ во время своего выступления в Германии, когда заявил, что вы поддерживаете подход этой школы. Отвечаю сразу на все подобные заявления: я сильно сомневаюсь в существовании многих описываемых в литературе паранормальных явлений, хотя всё же не отметаю с порога возможность их существования, но, уж точно, не поддерживаю никаких мистических школ.

Приведенные метафизические рассуждения сами по себе не претендуют на истинность. Они посвящены обсуждению логической возможности рассматривать сознание как физический процесс. Полагаю, что высказанное предположение можно проверить и более непосредственно, но тогда надо всё же вначале облечь метафизическое утверждение в тело корректной физической гипотезы. Я ни в коем случае не считаю себя для этого достаточно компетентным. Пока же физики не обнаружат сознаниеподобный физический процесс, бессмысленно всерьёз обсуждать его реальность. Здесь важно признать: гипотезы о физической природе сознания, наверное, возможны, но они должны опираться на родство физического процесса и процессов, протекающих в сознании. Но об этом имеет смысл говорить только после того, как сформулирована гипотеза о том, что реально сознание делает.

Метапсихологическая гипотеза.

Не зависимо от метафизических гипотез существование осознанности должно получить самостоятельное психологическое объяснение. Можно предложить различные варианты того, что именно следует считать осознанным, но – повторюсь – пока нет логических средств доказать, какой из этих (или иных) вариантов истинен. Будем считать, вслед за У. Найссером, что осознанность – это особая маркировка информации. Поэтому единственное, что пока попытаюсь сделать, – постараюсь обосновать необходимость наличия по-разному маркированной информации. При этом можно как признать, что какая-то из этих маркировок необходимо связана с осознанностью, так и посчитать, что ни одна из них не имеет никакого отношения к субъективному переживанию. Для более определенного разрешения проблемы возникновения субъективного надо не только высказать метапсихологическую гипотезу, но и перевести ее на язык конкретного психологического исследования.

Маркировка самоочевидной информации. Осознать – это значит, воспринять нечто как очевидное, как непосредственно данное (так говорили основатели экспериментальной психологии). Сознание, как уже говорилось, работает с догадками. Для логического оправдания сделанной догадки нечто обязательно должно быть принято за самоочевидное (за истину, не требующую доказательств). Это может быть логической истиной или истиной факта. Вполне можно допустить: то, что принимается за очевидное, должно каким-то образом выделяться, т.е. должно быть отмечено, маркировано.

Маркировка проверяемых положений. Механизм сознания актуально осознает только ту информацию, которую защищает от возможных опровержений. Можно показать, что та информация, которая полностью соответствует ожиданиям и не требует проверки и защиты, вообще "ускользает из сознания". Например, неизменная информация, очень быстро перестает осознаваться. Информация, которая требует проверки, тоже может особым образом маркироваться. Если это так, то осознается только та информация и те догадки, в которых субъект хоть чуть-чуть сомневается.

Эмоциональная маркировка. Как уже говорилось, для проверки сделанных сознанием догадок нужно сличать содержание одного сознания (например, сенсорного) с содержанием другого сознания (например, моторного). Этот процесс сличения не может осознаваться. Ведь когда, например, актуализировано содержание сенсорного сознания, то одновременно не может осознаваться содержание моторного сознания – иначе нарушится их независимость. Предположительно, сигналом, который сообщает разным сознаниям о результатах сличения является эмоция. Соответственно гипотезы, имеющиеся в актуальном сознании и подтвержденные в другом сознании, должны в актуальном сознании специальным образом выделяться (маркироваться) как проверенные. Теперь допустим, что в одно сознание пришел. Однако сознание, в которое пришёл положительный эмоциональный сигнал о соответствии содержанию другого сознания, знает лишь, что какая-то из его догадок получила подтверждение, но какая именно – ему не может быть известно: оно ведь не имеет прямого доступа к содержанию другого сознания. И в свою очередь начинает догадываться (т.е. строить гипотезы о правильности своих предшествующих догадок), к чему же конкретно этот сигнал относится. Эти гипотезы качественно отличаются от всех остальных, так как опытным основанием для их выдвижения выступает только эмоциональное переживание.

Имитация эмоциональной маркировки. Теперь допустим, что механизм сознания, стремящийся подтверждать свои гипотезы, способен в некоторых случаях имитировать подобные эмоциональные переживания, искусственно выставляя на проверку уже проверенные гипотезы и, тем самым, способен иногда по собственному желанию ещё раз получать подтверждающий сигнал о правильности предшествующих догадок. Но для этого ему надо искусственно проблематизировать имеющееся знание, например, выразить его каким-нибудь другим способом (т.е., заметим  в скобках, иначе его интерпретировать, приписать ему другой смысл). Ведь, как только что выше говорилось, информация, полностью соответствующая ожиданиям и не требующая проверки, вообще перестаёт осознаваться – механизм сознания с ней не работает. Имитируемая эмоция может не обладать той же субъективной яркостью, которая присуща подлинному эмоциональному переживанию. Но она сохраняет свойство субъективности (осознанности), порождая в актуальном сознании чувство субъективной правильности идущих в нем процессов. Может статься, именно процессы, сопровождаемые этим имитированным чувством, мы и называем мыслительной деятельностью?

Развернутое обсуждение всех этих (как и других возможных) вариантов требует уже не метапсихологического обсуждения, а построения конкретной психологической теории. Пока же нет ни оснований для предпочтения какого-либо из этих вариантов, ни понимания, сколько возможных вариантов стоит ещё рассматривать.

И совсем в заключение

В основной части этой работы умышленно не давалось никаких ответов, а только ставились вопросы. Поскольку предлагаемый текст посвящен заведомо гуманитарной дисциплине – методологии науки, постольку он вынужденно был насыщен (и даже, возможно, перегружен) цитатами. Таким способом мне хотелось вызвать ясное сомнение у тех, кто не согласен с предложенной точкой зрения (в конце концов, наука – сомневающееся знание), или хотя бы побудить их вступить в дискуссию, чтобы вызвать сомнение у автора и его единомышленников (если таковые найдутся).

Загадочность вечных проблем сознания во многом связана с тем, что само представление о сознании всегда было расплывчатым, если не ошибочным. Предложенный новый взгляд на сознание позволяет увидеть вечные ("проклятые") проблемы с такой стороны, с какой на них ещё никто не смотрел. Вряд ли стоит полагать, что высказанные в этой статье идеи окончательно решают хотя бы некоторые головоломки. Предложенные версии – это всего лишь указание на возможность решения (что, на мой взгляд, в ситуации неверия в существование Истины уже само по себе очень важно), но отнюдь не строгое решение. Ведь столько ещё остаётся неясным! Злоключения с вечными проблемами на этом не кончаются, однако они могут начать свою новую жизнь в новом обличии.

И ещё одно терминологическое замечание: термин "теоретическая физика" возник, по мнению К. Поппера, в берлинском кружке Г. Гельмгольца (замечу с восхищением – самого универсального гения, когда-либо прикасавшегося к решению психологических проблем), но возник только тогда, когда физика стала опираться на ненаблюдаемое и абстрактное понятие поля. Теоретическая психология тоже должна поневоле стать достаточно абстрактной дисциплиной, предлагающей логическое решение вечных проблем и выводящее из этих своих предложений экспериментально проверяемые выводы. К термину "теория" вообще стоит относиться с бόльшим трепетом, чем это обычно делается в психологии. Вряд ли стоит называть теорией даже самые изощренные эмпирические классификации, оригинальные интерпретации текста или дидактические пояснения к применению психологических технологий. Так, почти ничего из сказанного мной выше в принципе не претендует на статус теории – это всего лишь наброски, всего лишь методологическое путешествие.

Главный смысл написанного можно сформулировать так: психология – замечательная наука, ее достижения неоспоримы, только не следует делать вид, что мы знаем больше, чем на самом деле знаем. И не нужно избегать головоломок, а надо упорно искать их решение. И при этом всё время помнить: решение головоломок – это всегда логический трюк. Психология созрела для того, чтобы стать теоретической наукой. Для этого надо только честно оценить успехи (а их немало!), понять имеющиеся слабости (которые, конечно же, хочется замечать), и признать, что теоретическая психология может быть построена только по канону естественных наук. Это значит, что ученые должны строить догадки, их проверять и логически обосновывать. Однако естественнонаучному изучению и теоретическому описанию подлежит только работа механизма сознания. А осознаваемое содержание результатов его работы, всегда насыщенное смыслами, может описываться по правилам игры, принятым в гуманитарных науках.

Письма первых путешественников к автору (Вместо послесловия)

Приближающийся съезд побуждал к спешке. Времени ни на что не хватало. В издательстве же намекнули: было бы полезно попросить кого-нибудь написать послесловие. Я по электронным адресам разослал книгу нескольким своим коллегам, умоляя их в течение двух недель прислать мне замечания, которые можно учесть при подготовке книги, а также высказать свое общее впечатление. За отведенное время успели ответить пятеро. Я подумал, что личные впечатления пяти докторов наук могут быть сами по себе интереснее читателю, чем формальный отзыв. И создал раздел писем первопроходцев по проложенному мной в этой книге маршруту.

А. С. Кармин – В. М. Аллахвердову

Виктор, читал Вашу книгу запоем, как читают увлекательную приключенческую повесть. Да она и есть повесть о приключениях мысли в области психологии и философии. И Ваша самоирония по поводу Вашей философской некомпетентности очень уместна. Но, конечно, вовсе не потому, что Вы некомпетентны, а потому, что она подначивает читателя к тому, чтобы поспорить с Вами и найти у Вас ошибки – а их-то и нет. Это сбивает спесь с читателей (и с меня в том числе), и они начинают понимать, что все, что Вы пишете, на самом деле очень серьезно. Вы философ столь же высочайшего класса, как и психолог. И добавлю еще – мастер художественного слова.

*   *   *

Получилось то, чего я "подсознательно" опасался: дочитался до боли в глазах. Стал читать и увлекся, и не мог оторваться – очень было интересно. И хотя глаза уставали сильно, так за два присеста в течение двух ночей и прочел до конца. Книга, что и говорить, удалась. Можно сказать – выдающаяся, замечательная, великолепная и т.д., но это лишь общие слова, которые не передают того живого, яркого впечатления, которое она на меня произвела. И масштабами видения проблем, и значительностью содержания – его мне еще надо переварить, хотя многое у же знакомо, и художественным совершенством вашего неповторимого – увлекательного, умного, ироничного – литературного стиля. Поздравляю с большим успехом!

Конечно, по вредности своего характера и в силу сложившейся у нас с вами традиции, я постарался наловить каких-то блох. Шлю Вам несколько мелких скептических придирок, но совсем не уверен, что Вам надо что-то исправлять.

*   *   *

С. 34. Если решение вечных проблем – просто словесный трюк, то почему без него нельзя строить научное знание?

С. 36. С Гегелем – все прекрасно. С Аристотелем хуже. Цитаты из Ярошевского – против ничего не говорят, кроме того, что Аллахвердов в XXI в. может сказать то, до чего не мог додуматься Аристотель в IV в. до н. э. Есть впечатление, что про логику Аристотеля автору хотелось бы сказать нечто неодобрительное, но все же ничего против нее вроде и не сказано. Даже наоборот. В общем, понятно, что автору не нравится Аристотель, но непонятно, почему он не видит, что у других античных мыслителей ошибок не меньше (это не вина их: уровень знаний тогда был таков). Величие мыслителя определяется не его ошибками, а его влиянием на последующее развитие культуры. А ведь даже ошибки Аристотеля – это исторические вехи, показатели уровня развития античной мысли, опорные точки, на которых (и на критике которых) строилось дальнейшее развитие философии – и не только ее.

С. 46. Пример с автоматом все-таки неясен. Что он иллюстрирует?

С. 50. Что вообще означает "быть живым"? Но, может, синергетика дает ответ: диссипативная самоорганизующаяся система, снижающая внутреннюю энтропию?

С. 54. Происхождение социального – тут тоже возможно кое-что извлечь из синергетики: закономерное усложнение систем (?). Да если и нет, то объяснить, почему нет, – это тоже было бы полезно.

С. 65. С практикой по-прежнему Вы разделываетесь слишком лихо и упрощенно. В "Философии" Кармина и Бернацкого есть аргументация. Она, может быть, слаба, но Вы ее просто обошли.

С. 79. "Этическая проблема: каким образом человек, поведение которого причинно обусловлено, может совершать свободные, т.е. ничем не детерминированные, поступки?" Возможно, тоже есть смысл присмотреться к синергетике (точки бифуркации, неопределенность и пр.). Вообще, зря Вы о ней ни слова. Анализируете много малоизвестных и малопродуктивных концепций, а ее игнорируете. Если даже она Вам и не нравится, то все же синергетический подход сейчас – достаточно мощное и широко представленное в литературе направление, чтобы хотя бы как-то откликнуться на его идеи.

С. 133. Почему по проблеме творчества взяты только Рубанов (совсем не спец), Роджерс (тоже), Пономарев? Есть и многие другие – напр., Богоявленская, Семенов, Шумилин, Дышлевый, Яценко и, между прочим, Кармин тоже. Не говоря о зарубежных теориях. Не слишком ли субъективен отбор материала для рассмотрения?

С. 137. Чего Вы хотите от Аристотеля? Чтобы за две тысячи с лишним лет после него никаких новых проблем и идей не появлялось?

С. 137. Почему о смысле жизни именно Трубников, 1990? Он не оригинален (да и в старом и в новом учебнике нашем с Бернацким есть об этом).

С. 138. "Значение любого слова не может быть выражено словами". Не любого! Есть конструкты – из слов. Но, конечно, всё определить нельзя. Цепь определений, разумеется, или замыкается в круг, или же где-то обрывается – на словах, "определяемых" методом "тыка" (т.е. буквально пальцем) и нестрого (но не генетически), однако так, что хоть кое-как понятно и может по мере надобности уточняться.

С. 144. "Парадокс второй: для описания окружающих предметов язык использует понятия, но сами эти понятия отражают то, чего в окружающем мире не существует". Это лишь с позиций номинализма. А если общее объективно существует (хотя и ненаглядно – см. Бранский)?

С. 147. "Парадокс третий: язык может передавать значения только в результате предварительной договоренности, но сама эта договоренность возможна только с помощью языка". Парадокс курицы и яйца – решается по образцу рассуждения Спинозы о молоте и железе.

С. 173. "Любят, например, классифицировать науки по объекту изучения: мол, есть науки о природе – естественные науки, науки о человеке – гуманитарные науки и науки об обществе – социальные науки. Подобное деление, на мой взгляд, не имеет никакого прагматического смысла".

Наоборот: есть прежде всего как раз прагматический смысл.

Здесь данная классификация вроде бы отвергается, но дальше она же (с некоторыми нюансами) и получается?

С. 182. Аксиома транзитивности (как и все математические и физические истины), строго говоря, верна лишь для математических объектов (или абстракций и идеализации).

С. 230. "Исследования, выполненные в парадигме естественной науки, весьма отличаются от исследований, выполненных в парадигме эмпирической науки". Из дальнейшего я понял, что естественные отличаются от эмпирических тем, что пользуются гипотетико-дедуктивным методом. Но тут, скорее, дело в стадиях развития науки. А куда деть Ньютона?

С. 232. Насчет Галилея – что-то уж слишком явно попахивает сенсационным пересмотром истории. Почти в духе прославленного Фоменко.

С. 246. "Первый парадокс научного творчества: естественнонаучное знание – самое достоверное знание о мире, которое мы имеем, но это знание заведомо неверно". Это эпатаж... Конечно же, верно, хотя и не "абсолютно". Наверное, дальше это и будет так или иначе вами признано.

С. 247. "Третий парадокс: открытие ничего не открывает, поскольку сообщает ученому о том, что он заранее ожидает увидеть". Тоже эпатаж. Если бы было так, то и открытий не было бы.

С. 248. "...пятый парадокс: обоснование само по себе ничего не обосновывает, однако только наличие обоснования позволяет рассматривать какое-либо высказывание как научное". Все же – нет, обосновывает. Потому-то и позволяет рассматривать как научное. "Само по себе" – хитрая оговорка.

С. 258. "Да, согласимся, все теории – интерпретации. Все они в конечном счете лишь приблизительно отражают реальность, все они – карикатурны". Ага! Все-таки отражают, т.е. верны (относительно). Вот и признание (к стр. 247). И о том же на с. 259 – согласие с Гейзенбергом и пр.

С. 323. "Теперь сформулируем метафизическое предположение, переносящее на физический мир выработанное представление о сознании: любое происшедшее случайное событие во Вселенной влияет на возможность осуществления последующих событий и тем самым отчасти детерминирует эти события. Это значит, что случайное событие может a posteriori восприниматься как причина последующих событий. Сама история развития бытия (от истории жизни элементарной частицы до человеческой истории) изменяет исходное распределение вероятностей в сторону выбранного на предшествующих шагах варианта".

То, что до жирного шрифта, – к сознанию вроде никакого отношения не имеет это просто представление о причинной цепи от некоего исходного пункта. Метафизическая гипотеза формулируется, видимо, лишь в выделенной шрифтом фразе. Но она из предыдущего не вытекает. Т.е. суть дела в том, чтобы представить исходную случайность как неслучайность. Так? Но ведь это делает не "физическое", а человеческое сознание? Впрочем, саму вашу метафизическую гипотезу сие не отвергает.

*   *   *

Да здравствует психологика!

Она выиграла еще один раунд в борьбе за признание. Теперь ее не обойти – придется считаться с ее существованием. Думаю, она уже стала полноправным членом благородного семейства основных направлений в психологии.

"Трюки" хороши! Они, собственно, и не трюки.

Ждите откликови, скорее всего, они не будут очень критичными. Вероятно, Вы просто станете широко цитируемым мэтром. А вот с последователями, которые смогут двинуться за Вами дальше – и дальше Вас – наверное, будет хуже. Это – проблема, которую Вам предстоит решать. Успеха!

Спасибо вам за книгу!

Обнимаю – А. Кармин, 14.04.03

Л. Ф. Шеховцова – В. М. Аллахвердову

Дорогой Виктор!

Ты поделился со мной планами издания своей новой работы накануне III Всероссийского съезда психологов. Я прочитала твою книгу, и мне представляется чрезвычайно важным воплощение твоего плана в жизнь. Ты попытался сформулировать "болевые точки" современной отечественной психологии и выразил надежду, что само обсуждение этих проблем (даже без надежды на их решение) уже будет для профессионального сообщества полезным.

Я полностью солидарна с тобой в этом. Я также испытываю тоску по Истине в океане плюрализма множества концепций и теорий личности, психики, человека. Тридцатилетнее пребывание в унынии от невозможности понять, что же такое "человек", завершилось для меня проблеском надежды, когда, обратившись к "ключевой" (по словам С. Л. Рубинштейна) онтогносеологической проблеме психологии, я обнаружила иное ее решение по сравнению с тем, с которым меня знакомили в университете. Я полагаю, что решение проблемы природы и сущности человека и того, познаваем ли этот мир и как он познается человеком, – может быть разным. Но без наличия методологической рефлексии психология сегодня захлебнется в океане эмпиризма.

То противостояние "академической" и практической психологии, естественнонаучно-эмпирической и гуманитарно-гуманистической парадигм, о которых пишешь ты и другие наши коллеги, не говоря уже о множестве менее глобальных концепций, можно и объяснить, и понять (но принять?). Конечно, это обусловлено возможностью множества ракурсов, "углов зрения" на тот сложный феномен, который называется "Человек", – это с одной стороны. С другой стороны, если, как утверждает наша однокурсница Марина Холодная, интеллект – это форма организации ментального опыта, который может быть разным, и зависит от модальности, то может быть и множество оснований для построения картины мира и человека. С этим множеством можно примириться... но тоска по Истине остается! И это несмотря на то, что в процессе университетского образования в нас прочно была "вбита" истина об относительности всех истин! Может быть, человек уж так "устроен" по природе – с этой тоской?!

Конечно, онтологическая проблема – это не психологическая проблема, а точнее, не только психологическая – традиционно ее решением занимались философы и богословы. Я согласна с тобой, что для российской психологии исчезновение единственно "истинного" марксистско-ленинского учения было прогрессивным. И с тем, что отказ наших соотечественников-коллег вообще от принятия каких-либо методологических позиций есть тоже "методология", но эта непоследовательная и неотрефлексированная методология тормозит развитие нашей науки.

Материалистическая парадигма сегодня в психологии "немодна", дискредитирована, но насколько нам удалось и удалось ли вообще "вытравить" ее из нашего сознания, которое было "образовано" в нас с младенчества этой идеологией? Даже ты, наш уважаемый автор, вроде открестившись от этой идеологии, позволяешь себе такие "оговорки": "...работой механизмов (имеется в виду мозговых, – Л. Ш.), порождающих сознание". Тебя пугает мысль о том, что "сознательное (идеальное) вообще не является следствием каких-либо материальных процессов, а является чем-то иным"? Ты называешь сознание "природным явлением"?

Мне кажется, что в этом случае ты имплицитно подразумеваешь, что мозг (материальное) порождает ("выделяет") мысль, сознание (идеальное), а это традиционный взгляд материалиста. Мне кажется более убедительной модель Декарта: материальное может порождать только материальное, а источником идеального может быть только идеальное. Не может субстанция одного "качества" порождать что-то "инокачественное" ей самой. Ты пишешь, что пока дуализм мало кому нравится, но среди тех, кому нравится, есть такие известнейшие умы, как Пиаже, Фехнер, Эббингауз, Келер, а также Шеррингтон, Пенфилд, Экклз (нейрофизиологи к тому же). Монизм, который так нравится Лазурскому, при пристальном взгляде оказывается разновидностью того же субъективного идеализма.

Ты неоднократно показываешь, что никто не знает, как и почему возникает сознание, но нигде не выражаешь сомнения, что "грубая материя порождает нечто идеальное и эфемерное, именуемое душой". Позицию Декарта ты, такой блестящий эрудит и знаток, не "услышал"? Ты увидел во всей этой проблеме только излюбленный логический тупик: "Само сознание не осознает, откуда оно происходит" и нисколько не сомневаешься, что "когда-то его (сознания. – Л. Ш.) не было, а потом оно вдруг возникло". Что бытие порождает сознание – так говорят только советские философы (и те, кто за ними следуют) – марксисты-материалисты. А ведь в философии (не говоря уже о религии) не одну сотню лет существует и другая точка зрения. Эти философы не ищут границу между духом и телом, ибо уверены, что ни при каких условиях телесное не "переходит" в идеальное и все рассуждения даже о "тонкой", "разреженной" материи как носительнице духовного – блеф. Ты, конечно, понимаешь, и, наверное, согласен с тем, что происхождение сознания нельзя рассматривать в отрыве от вопроса происхождения бытия. Это и есть "узел" – онтологический. Но почему тебя "ужасает" мысль о том, что "сознание не может определяться ни физическими, ни биологическими, ни физиологическими законами"? Наверное, сознание подчинено другим законам: будем их познавать – и искать. (Я пыталась показать это в своей книге, тебя мой взгляд нисколько не убедил?)

Решение вечной проблемы происхождения бытия – это уже вопрос мировоззрения, выбора той картины мира, которая, как говорит Марина Холодная, "выражает наш ментальный опыт", или, как говорит другая наша сокурсница, Наталья Логинова, "концептуальную систему ученого". А может быть (как ты говоришь), решение этой "простенькой головоломки" – "само по себе" "бытие" произошло из небытия, или "бытие" сотворил Господь из "ничего" – "запрограммировано" в наших "мозгах" полученным нами образованием: сызмальства в нас внедрен марксистский тезис, что наука и религия несовместимы, что одно исключает другое.

Однако, "оказывается", есть другие мнения. Знакомы ли тебе работы белорусского академика, физика-теоретика Вейника, американского профессора в области математической физики Полкинхорна, биолога Хабринка и многих-многих других, которые, принадлежа к естественной науке, изучая природу, верили в Творца, ее создавшего?! Ты, конечно, знаешь, что не только сэр Исаак Ньютон, но и почти наш современник Альберт Эйнштейн верили в Бога. Правда, ты можешь не знать, что в Санкт-Петербургской Духовной академии в 1990-х годах прошло несколько международных конференций, когда естественники – физики, биологи, астрономы, кибернетики – вместе с богословами (кстати, тоже кандидатами физических и математических наук) обсуждали первоначала Мира и приходили к согласию!

Мне кажется, что для тебя, человека, влюбленного в Науку и провозглашающего естественнонаучное знание образцом науки, естественен этот выбор позитивистского направления в философии, утверждающего, что только естественная наука по самому своему существу может дать всеобщее мировоззрение. Неслучайно позитивизм становится в XX веке идеологией для научного сознания и тесно с ним соединяется. Однако насколько плодотворным является позитивистский подход в решении гносеологической проблемы?

Узел онто- и гносеологической проблемы можно попробовать развязать, потянув за одну из "ниточек". Для тебя такой "ниточкой" стало "суживание" всего человека до "человека познающего". Невозможно понять, как человек познает мир, не поняв, каков его "орган познания". Ты создаешь новое направление в психологии – психологику, тем самым предлагая свое решение онтогносеологической проблемы: психика "построена" по законам логики и, следовательно, описать (познать) ее можно по правилам логики. Прежде чем продолжить свою мысль, мне хочется отметить безусловно вызывающие у меня уважение твою честность и отсутствие претензии на решение "вечной" проблемы, твое скромное заявление, что это только попытка "порешать" ее. А также твое мужество – готовность выслушивать критические замечания по поводу предлагаемых тобой идей.

Как аргументируется или чем подкрепляется твоя оригинальная догадка?

1. Верой (опять парадокс?) Цитирую тебя: "Я верую, что природа вообще (и природа сознания в частности) рационально постижима".

2. И провозглашением принципов – главных принципов психологики – "человек исключительно есть существо познающее" – и "психика... в теории должна быть представлена как логическая система".

Я тоже набираюсь "мужества", чтоб высказать тебе эти самые "критические замечания": почему я не могу согласиться с твоим подходом к рассмотрению парадокса сознания. Конечно, каждый автор имеет право строить свою теорию на произвольно выбранных принципах. Психология получит еще "n+1" концепцию! А Истина? И наша тоска по ней?

Вывод, который ты делаешь дальше, что "...психология как естественная наука не может существовать", если психика не есть логика, представляется мне неправомерным. Даже если признать психологию наукой естественной, т.е. применяющей логику как инструмент познания, это еще не значит, что сам познаваемый "предмет" – психика – имеет основания, структурированные логическими законами. Еще никто не доказал, что психика – это компьютер. Мозг можно представить как биокомпьютер для переработки информации, поступающей в виде первичного кода, но мозг – это не психика. Нет оснований, как мне кажется, утверждать что бытие, мир устроен по законам логики, вероятно, он все-таки шире, глубже и выше, и его можно сравнить скорее со сферой, а логику как инструмент познания – с измерительной линейкой. Разве можно с помощью линейки дать полное описание шара? Точно так же, если считать, что сознание есть "орган" познания мира, данный человеку, и выразить надежду, что это адекватный орган (подобное познается подобным – нельзя массу тела измерять в метрах), то тогда и сознание должно быть чем-то аналогичным миру, и его невозможно измерить и описать логикой-линейкой.

В твоем "ментальном опыте" не звучит сигнал о противоречии, "невозможности" употребления такой терминологии: "...Одно сознание знает лишь, что какая-то из его догадок получила подтверждение..."; "механизм сознания... стремится, способен, желает, искусственно проблематизирует имеющееся знание..."? У меня возникает вопрос: КТО же это знает, желает, способен, стремится – маленький гомункулус внутри мозга? Значит – "мыслит – мышление", "чувствует – эмоция", а "говорит – речь", а не человек? Что конструктивного дает такая персонализация процесса? Не тот ли это самый анекдот про "умную" женщину, у которой в голове маленький телевизор? Ты можешь сказать: "Это метафора". Но что помогает понять эта "метафора"? Эта подмена "Я", самосознания человека его персонализированным процессом создает лишь иллюзию решения.

Конечно, нет ответа на вопрос – "кто такой "Я"?" Может быть, лучше честно признаться: "тайна" – пока не знаем и, может быть, не узнаем. Признали же физики невозможность "вечного двигателя", может быть, им тоже мучительно далось это ущемление профессионального самолюбия?! Мне кажется, замена тайны иллюзией мало приблизит нас к Истине. Признание ограниченности человеческого познания наряду с определенной полнотой и точностью будет примером антиномичного суждения. Понять границу своего познания – не так уж и мало! (Вспомним, чем больше человек знает, тем больше он понимает, чего он не знает.) Поэтому, даже если мы психически "ничего" не знаем о самом сложном психическом феномене – "сознании", то что-нибудь мы все-таки знаем о внутренней жизни человека? Все "вечные", темные проблемы психологии, которые или не решаются, или имеют иллюзию решения, если стоит только задуматься поглубже, о природе психического феномена, ты называешь парадоксами. Твоя книга – это коллекция парадоксов.

Парадоксы ты решаешь с помощью трюков – "изощренной словесной эквилибристики". То, что ты называешь парадоксом, я бы назвала антиномией, формула которой "и... и". Сознание

–  и "помнит" о чем-то, и забывает то, о чем "помнит";

–  и воспринимает (невоспринятое) и не воспринимает (воспринятое).

Человек и свободен в своем выборе, и выбор его причинно обусловлен (свобода, несмотря на детерминизм).

Борис Нечипоров пишет о том, что во всех правдивых текстах о человеке можно обнаружить не просто сложность, но алогизм, совмещение несовместимого, однако, по его мнению, именно это делает текст понятным и глубоким. Антиномию он понимает как то, что воссоединяет и примиряет полюса оппозиции "тезис – антитезис": человек и прекрасен и уродлив, и глубок и низок, богоподобен и неблагодарная тварь. В христианской антропологии считается, что человека как целостный феномен невозможно описать в терминах "или ... или", а только в терминах "и... и": человек – это и тело и дух, он и детерминирован и свободен, временный и вечный, низменный и возвышенный. Антиномичное описание человека задает контекст его понимания. Антиномия, аналогия, символ – этот язык мне кажется более адекватным, чем язык логики, для описания того целостного феномена, который называется "человек".

Мне хочется выразить надежду, что наш корабль – "III съезд российских психологов" – совершит методологическое путешествие по океану "Плюрализм" и найдет архипелаг "Истина". А мы с тобой, дорогой друг, получим в этом путешествии массу интересных впечатлений!

Лариса Шеховцова, 21 апреля 2003 года

М. В. Иванов – В. М. Аллахвердову

Дорогой Витя!

Я прочел твою новую книгу и испытал большое счастье, к которому так и не могу привыкнуть: то ли твои мысли становятся все совершеннее, то ли я меняюсь...

Но прежде чем перейти к заметкам об этой книге, я хотел бы сказать несколько слов о трилогии, которую она замыкает. "Опыт...", "Сознание...", а теперь и "Путешествие" для меня сыграли огромную роль – роль освобождения мысли. Начиная с 1930-х гг., наша психология покрылась зловещей тенью "единственно верного учения". Силы психологии иссякали, а попытки восстановить ее достоинство вечно упирались в марксистско-ленинское чванство ("там" самые талантливые психологи несли печать ущербности, ибо "не понимали" того, что было ясно простому учащемуся парт-политпросвета). Рассуждения же о безумной сложности психики человека, призывы к созданию фундамента новой психологии с помощью частных, но точных и достоверных разработок, появление новомодных компендиумов совершенно разношерстных теорий – все это следствие дезориентированности нашей прошлой науки о сознании и попытка из песчинок слепить краеугольный камень.

Ты, конечно, ставишь себя под удар, говоря: "А король-то голый!" Но нет другого пути освободиться от узкоспециализированного и компилятивного подхода в психологии. А свобода стоит многого. И многое проясняется. Ведь до сих пор нет ни одного учебника, который бы связно и ясно изложил теоретическую конструкцию психологии в целом. Нет даже попытки его создать. Пусть я не все понимаю в твоих текстах и далеко не со всем согласен, но с твоим колоссальным трудом связываю надежду. Читая твои книги, я проникаюсь убеждением, что именно так надо строить общую теорию психологии.

В твоих книгах слишком ясно заявлено, что многие постулаты психологии – произвольные предположения, которые только на первый взгляд кажутся само собой разумеющимися. Действительно, сколько времени еще нужно, чтобы признать неплодотворность теоретического (именно теоретического) деления психических процессов на ощущение, восприятие, память, мышление и прочие? Однако "слишком ясно" – это значит "слишком смело".

Ты опрокидываешь слишком крупных идолов, чтобы надеяться избежать обиды многих коллег за попранную тобой и близкую им языческую веру. Тебе же обязательно будут задавать вопрос: "А как звучат новые истины?" Ты выходишь со щитом и мечом "в поле незнаемое". Ты рискнул высказаться до конца, зная, что в твоей позиции есть уязвимые места. В этом, по-моему, заключается большое мужество. Легко бравировать, когда защищен со всех сторон. Труднее не соглашаться, когда собственная позиция (пусть и искренняя) несовершенна. Но доводить все до полного совершенства – это обречь себя на вечное молчание, ибо один ум не может решить все стоящие перед наукой проблемы.

И здесь я хотел бы обратиться к, твоему "Путешествию". Ее первая половина критична и, пожалуй, скептична. Словно бы ты хотел выработать у читателя условный рефлекс на отвержение любого здравого смысла: чем больше что-либо похоже на правду, тем меньше оказывается истиной. Обильные примеры и опровержения могут довести до головокружения. Конечно, теория такого сложного объекта, как сознание, не для робких духом. Но неужели же нужно давать информацию "без просвета"? Ты просто перегружаешь читателя "предельными" вопросами. Неискушенный читатель должен себя чувствовать кем-то похожим на жертву чемпиона мира по шахматам Алехина: тот делал резкий ход фигурой и, пока противник думает, коршуном кружил вокруг него. И я не уверен, что здесь проявляется лишь проблема жанра.

Тебе, вероятнее всего, особенно близки англичане – и не уравновешенный Локк, а скорее скептики типа Юма (Беркли не упоминается, но явно чувствуется). Утверждение, что сознание настроено на детерминистское истолкование мира даже там, где проявляется и случайность, явно восходит к Юму. Создается впечатление, что сознание "перемалывает" частично организованный мир в жестко детерминированную картину мира (т.е. не известно, какой действительный мир мифологизируется в сознании в виде упорядоченной модели). Мне детерминистская установка сознания кажется важным элементом психологической теории, но хотелось бы хоть намек услышать: как же при сохранении полезного "детерминистского уклона" избавить сознание от "детерминистских злоупотреблений"? И надо ли все феномены сознания описывать с помощью терминов "головоломка", "парадокс", "начальная ошибка", "карикатура", "ужастики", "игры в логику"?

Не менее значимо и твое обращение к Карлу Попперу. Для него принцип фальсификации является более достоверным, чем принцип верификации. Опровержение сильнее подтверждения. Минус сильнее плюса. В параллель можно поставить и теорию Фрейда, в которой бессознательное (т.е. минус – сознательное) значительно сильнее влияет на (плюс)-сознательное, чем наоборот. Я считаю блестящим достижением твою теорию последействия фигуры и фона, связанные с ней феномены интерференции и эмоциональных реакций. Но пока мне неуютно в том теоретическом мире, где "минусы" тверды, а "плюсы" проблематичны. Может быть, таково следствие установки на исключительно естественнонаучное понимание психологии? Гуманитарная установка больше ценит уютные и тяготеющие к абсолюту образцы устойчивого бытия. Эпопея, волшебная сказка, элегия и идиллия все-таки более значимы в культуре, чем пародия, анекдот, карикатура или "черный юмор". Ведь и психологии известны примеры устойчивого, как бы навсегда данного содержания психического мира личности!

Мне видится очень плодотворным твой смелый и широкий подход к "началу" сознания. Вместо гегелевского тумана (когда "нечто" возникает из "ничто") предлагается идея универсального механизма: только что пробудившиеся сознание строит организованную модель мира с установкой на детерминизм. Если первая гипотеза неверна, никакой потери не произошло. Если же догадка оказалась справедливой, то закреплено ценнейшее интеллектуальное завоевание. Великолепно! Но неужели все умственные достижения человечества (и твои в том числе), закрепленные в мировой науке, – это карикатура? Кстати, карикатура на что? На платоновские "идеи", пребывающие в блаженстве горнего инобытия? Это стилистика или идея вечного торжества "минуса" над "плюсом"?

Во всяком случае, самое название книги – "Методологическое путешествие по океану бессознательного к таинственному острову сознания" – несет в себе нечто свифтовское. Все-таки о каком острове идет речь? Где живут благородные гуингмы или далекие от совершенства иеху? Более пристальное внимание к ошибкам сознания и парадоксам познания – это публицистический прием или акцентирование на несовершенстве сознания? А ведь сознание все мы, видимо, ценим превыше всего.

Даже архитектоника книги несколько тревожна. Более половины книги – "парадоксы" и "ужастики". Затем уже несколько ошалелый читатель погружается в проблемы науки как таковой. Все предшествующие вопросы зависли над океаном методологии научного знания. И лишь последняя четверть содержит подход к тому, что возбудило читателя в начале. Едва ли наступит успокоение. Положительным здесь можно считать то, что серьезно задумавшийся читатель может обратиться к твоим прежним книгам и найдет много красивых решений того, что здесь дано лишь намеком.

А ты можешь на расчищенном от предрассудков фундаменте возводить здание научной психологии.

Я хотел обратиться в этом письме на "Вы", чтобы сказать автору книги в духе доброго старого времени: "Вы, муж ученейший и достойнейший". Но дружеская близость все же предполагает "ты".

Спасибо, что ты берешь на себя смелость в солидной книге обращаться к читателю после приведенной цитаты: "Вам понятно?" – И отвечать: "Мне нет".

Как друг, жму твою теплую руку, которая написала прекрасную книгу – и, верю, не последнюю.

Твой Миша Иванов, 25.04.03

В. А. Аверин – В. М. Аллахвердову

Здравствуй, Витенька!

Сегодня завершил чтение твоей новой книги. Отправляю письмо, чтобы сразу высказаться о своих впечатлениях. А дальше делай с ним что захочешь.

Первое. Всегда знал, что проблема сознания – одна из труднейших в психологии. Немного находится авторов, готовых с естественнонаучной точки зрения броситься в омут этой проблемы, не рискуя при этом утонуть в нем. Другие точки зрения меня не интересуют, хотя бы потому, что сам воспитан в этой парадигме и стараюсь, насколько возможно, соответствовать ей в своих научных изысканиях. (Хотя, замечу в скобках, не всегда это удается.)

Настаивать же на приоритете этой парадигмы применительно к психологии совершенно необходимо, поскольку ставший сегодня модным постмодернизм порождает методологическую чехарду в психологических исследованиях. Она же, в свою очередь, ведет к размыванию естественнонаучных оснований психологии, и потому многие дипломированные психологи мало чем отличаются от различного рода прорицателей, экстрасенсов и иных "целителей". Ведь если мы принимаем "методологический плюрализм", то почему мы должны отказывать этим ребятам в справедливости их методологий, на основе которых они предлагают страждущим свои пути исцеления?

Неудачи же в разрешении многих психологических проблем, судя по всему, связаны с неразрешенностью главной проблемы в психологии – проблемы сознания.

Ты прав, когда говоришь о неоспоримости достижений психологии. Но все они касаются в большей мере эмпирических исследований, коих результатов накопилось несметное множество за время существования психологической науки. Отсутствие же единой психологической теории заставляет каждого исследователя выстраивать свою большую или маленькую теорию, втискивая в ее прокрустово ложе полученные эмпирические данные. Отсюда, что ни автор, то своя теория, своя система категорий и понятий, а это приводит к невозможности однозначного их толкования. И, судя по приводимым тобой аргументам, этой единой психологической теорией должна стать теория сознания. Ведь в конечном счете любое психологическое исследование направлено на выяснение причин поведения и его прогнозирование. Проводя аналогии с медициной, предлагаемый метод (способ) лечения и пути профилактики болезни всегда обусловлены причинами, ее вызвавшими, и ее механизмом, который принято называть этиопатогенезом. Только в этом случае появляется возможность эффективной борьбы с заболеванием. Можно возразить, что сознание – не единственный орган управления поведением. Что нередко наши поступки иррациональны, мотивированы неосознанно и т.д. и т.д. Однако эти возражения можно было бы принять при условии, что механизм сознания, его возможности и ограничения нам известны. Именно отсутствие научных представлений о механизме сознания и порождает многочисленные дополнительные гипотезы, а чаще спекуляции, в отношении механизмов регуляции поведения.

И еще одно соображение в связи с твоим терминологическим замечанием – "теоретическая психология". Твои книги – это пример того, как логическим путем можно подходить к решению и решать так называемые "вечные проблемы". Это особенно важно для современной отечественной психологии, в которой в силу конъюнктурных соображений (в основном экономического порядка) пышным цветом расцветают порой красивые, но редко плодоносящие практические достижения. Хочу быть правильно понятым. Я за развитие прикладной или, как ее называют, практической психологии. Но я не верю в устойчивость большого дома при отсутствии у него фундамента. Теоретическая психология – это фундамент всего большого психологического дома. И пренебрежение ею – залог того, что Психология так и останется на периферии Науки. Это в мифологии несчастная девушка, став возлюбленной Аполлона, по его просьбе перед властителями Олимпа стала богиней Психеей. Увы, в жизни нужно самому доказывать обоснованность своих притязаний.

Не знаю, какое впечатление произведут на читателя первые две главы твоей книги и какие вызовут при этом чувства, но у меня они ассоциировались с чувством, близким к отчаянию. Иногда я ловил себя на мысли, что, занимаясь своей любимой наукой, я обманывал себя, полагая, что, то, что сделал, сделал правильно. Я отдаю себе отчет в относительности субъективного знания; я понимаю, что все мы, в том числе и я, только движемся в направлении к Истине, и тем не менее... Мне кажется, что содержание этих глав для каждого непредубежденного исследователя должны стать мощной встряской, встряской, стимулирующей сомнение, поскольку именно оно является мощной побудительной силой исследователя.

Второе. Несмотря на то, что мы уже не раз обсуждали твои идеи относительно функций и механизма сознания, хочу поделиться некоторыми ассоциациями, возникшими сейчас при чтении материала, посвященного механизмам протосознания и сознания.

Итак, протосознание строит догадку о возможном поведении, принимая "решение о поведении в ситуациях, когда у него нет критериев для выбора одной из нескольких равновероятных альтернатив" (с. 301). Используя терминологию Ж. Пиаже, я бы сказал, что оно пытается восстановить равновесие между организмом и средой с помощью механизма аккомодации, суть которого – в приспособлении организма "к разнообразным требованиям, выдвигаемым перед индивидом объективным миром". Приспособление же состоит в обнаружении индивидом новых схем, адекватных новым требованиям. Само же обнаружение осуществляется путем проб и ошибок, т.е. путем случайного обнаружения одной из возможных альтернатив. Поиск этой новой адекватной новым требованиям среды схемы и есть попытка индивида "угадать правила игры, по которым с ним "играет" природа". Исходя из этого толкования механизма аккомодации, Пиаже утверждает, что "акты аккомодации распространяются на новые ("неопределенные", по твоему выражению), отличные от прежних особенности окружающей среды". Очевидно, что найденные индивидом новые схемы могут быть не полностью адекватными новым требованиям среды. Т.е. возможны ошибки, стимулирующие поиск максимально адекватных новых схем. Именно поэтому аккомодация и ассимиляция, по мнению Пиаже, неотделимы друг от друга, равно как неотделимы друг от друга механизмы протосознания и сознания.

Ведь задача сознания, как ты полагаешь, состоит в логическом оправдании догадки и ее корректировке с целью согласования с опытом. И здесь напрашивается еще одна параллель – параллель с ассимиляцией. Флейвелл – этот неподражаемый в своем искусстве мастер интерпретации творчества Ж. Пиаже – подчеркивает, что основной функцией ассимиляции "является превращение незнакомого в знакомое, сведение нового к старому". Иными словами, найденная индивидом новая схема встраивается в структуру путем ее многократного варьирования к тем новым ситуациям, в отношении которых индивиду удается сохранить равновесие. Выражаясь твоим языком, механизм сознания проверяет сделанный ранее выбор и корректирует его, приводя в соответствие с уже имеющимся опытом.

Я говорю об этом, поскольку, как мне кажется, появляется возможность определения экспериментального метода исследования выдвинутых тобой идей. И лежит он в плоскости психологии развития.

И еще о возможных экспериментальных подходах к изучению механизмов протосознания и сознания. Ты пишешь, что "механизм сознания – это специальный механизм мозга, работающий как логический компьютер и обеспечивающий создание защитного пояса проверяемых гипотез" (с. 301). Рано или поздно вопрос о соотношении между сознанием и мозгом встанет. Ответ на него можно получить уже в плоскости нейропсихологической науки. Тем более что сегодня существует достаточно обоснованная гипотеза, сформулированная учеником А. Р. Лурии, ныне американским нейропсихологом Э. Голдбергом. Предложенная им "градиентная теория", проигнорированная большей частью научного сообщества в момент ее опубликования в 1989 году, по мнению О. Сакса, "сейчас находит значительно более широкое признание".

Исходя из предположения о существовании связи между структурой и функцией, Э. Голдберг на основании своих собственных исследований и исследований других нейропсихологов, полагает, что "правое полушарие искушено в обработке новой информации, а левое полушарие искушено в переработке рутинной, знакомой информации". При этом автор делает акцент на префронтальных областях головного мозга. Проведенные Голдбергом эксперименты привели его к выводу о том, что "лобные доли играют решающую роль в ситуациях свободного выбора, когда от субъекта зависит решение, как интерпретировать неопределенную, двусмысленную ситуацию".

Говоря о нейропсихологическойлинии исследований, я имею в виду следующую логику: выдвижение догадки в ситуации свободного (неопределенного) выбора можно увязать с деятельностью префронтальных областей правого полушария. А работу сознания как механизма подтверждения сделанной догадки можно увязать с деятельностью префронтальных областей левого полушария, связанного, по выражению Голдберга, "с когнитивной рутиной".

Конечно, все это мои фантазии, как ты говоришь, "догадки".

В заключение хочу поздравить тебя с книгой, эвристичной книгой, хотя бы потому, что одного читателя ты уже побудил к дополнительным размышлениям, результатам которых стали некоторые фантазии.

А какой у тебя потрясающий стиль!!

Обнимаю. Всегда твой В. Аверин, 26.04.03

А. И. Юрьев – В. М. Аллахвердову

Дорогой Виктор Михайлович!

Сегодня ночью закончил чтение твоего методологического путешествия. Признаюсь, что ты заставил меня проделать очень увлекательную, но тяжелую работу. Когда я сам что-нибудь пишу, то обычно предполагаю четыре уровня чтения текста. Стараюсь писать так, чтобы любой читатель, независимо от подготовки мог в тексте найти что-либо для себя. Первый уровень – фактологический: факты, имена, даты, резюме. Это всегда интересно. Но в твоей книге этот уровень столь насыщен, что у меня голова пошла кругом. Второй уровень – это уровень контекста: в связи с чем приводятся факты, события и прочие интересные вещи. Контекст – это состояние и положение психологической науки. Сегодня это состояние беспомощности в разъяснении того, как велик человек по сравнению со всякими глобальными изменениями в мире. Все ли согласятся? Третий уровень – это подтекст: скрытое намерение добиться изменения понимания вещей, которые все считают совершенно ясными. Здесь ты оказался супердипломатом и никого не обидел, хотя содержание современной психологии неудовлетворительное, потому что нет теоретической психологии. Сможешь ли ты это доказать? Мы отстали от физики, химии, биологии и других наук, предоставив им возможность объяснять, что такое человек. О четвертом уровне и говорить не буду: он в книге есть, но едва ли уместно обсуждать его в письме. Одним словом, поздравляю! Книгу прочитают, и в большинстве своем с огромным удовольствием. Но каждый прочитает, как может, и каждый поймет тебя в меру своей подготовленности к новому взгляду на психологическую науку.

Я боюсь, что уже необычное название твоей монографии может многих ввести в заблуждение. Настроить на легкий жанр. Объяснять, что книга суперсерьезная – бесполезно: каждый прочитает ее, как сможет. Тем более, что ты как автор позаботился о том, чтобы сокрушительный удар, который ты наносишь в своей работе по привычным и комфортным представлениям о природе сознания, был максимально смягчен изящной формой изложения. Удар-то, между прочим, по всему, что считается теорией современной психологии. Тем не менее, я считаю, что этой публикацией ты совершил необходимый поступок, которого мы все ждали.

Теория психологической науки задержалась в своем развитии в последние полстолетия, дав возможность сопредельным дисциплинам вырваться вперед в модификации поведения человека с неизвестными последствиями для всей жизни на Земле. А модифицировать поведение человека и его сознание стали достижения физики, экономики, политики и др. Математики сегодня моделируют психологические конфликты на основе своих представлений о природе человека. Психология же заняла место аутсайдера, поменяв роль пророка общественной мысли (Дж. Локк, Г. В. Лейбниц, 3. Фрейд и многие другие) на роль обслуги технологических проектов экономистов, технократов и политиков. Психологи чрезмерно увлеклись технологической эксплуатацией достижений своих великих предшественников по заказам элиты, забыв, что это они – властители дум общества, а потому именно они должны формулировать заказ для проектов элиты.

Иначе говоря, психология несет ответственность за происходящее в мире бóльшую, чем "специалисты точных наук" с их ядерными бомбами и атомными электростанциями, компьютерными сетями и финансовыми схемами. Без психологов, располагающих теоретическими знаниями о человеке на современном уровне (хотя бы на уровне развития физической химии), лидеры непременно ошибутся в выборе характера и содержания изменений человека. Уже понятно, что с точки зрения природы человека, процесс глобальных изменений в мире приобрел характер чуждой и враждебной ему природной стихии. Но только "группы влияния" этого не знают, потому что психологи, во-первых, отказались от роли непререкаемых авторитетов в области изменений сознания человека, и, во-вторых, часто не могут этого сделать ввиду архаичности, неубедительности своих аргументов.

Для того чтобы психологи могли быть полезными не менее, чем, например, физики в поисках альтернативного источника энергии, необходимо сделать две операции. Первая – инвентаризация всего теоретического наследия, которое оставили нам великие предшественники. Их знали и понимали авторы глобальных проектов "старого времени", потому что они говорили на одном научном языке. К сожалению, сегодня значительная часть психологии "ботает" на языке заказчиков из сопредельных дисциплин, забыв свой родной научный психологический язык. Вторая операция – это качественный рывок в понимании нового человека в новой реальности. Причем понимание в терминах, понятных современным системам поиска, приема, переработки информации. Это должны быть психологические теории, адекватные по форме и содержанию времени глобальных изменений в мире, так же, как были адекватны своему времени теоретические модели наших учителей.

Ты мимоходом и по другому поводу предлагаешь ответить на пример, давно меня беспокоящий: "Представим себе фантастическую ситуацию. Допустим, инженеры будущего лет через сто, пятьсот или через тысячу на компьютере очередного нового поколения (можно ли сегодня предугадать возможности этакого технического монстра?) смоделируют все законы физиологии и психической деятельности, которые к тому времени откроют десятки сменяющих друг друга поколений физиологов и психологов... А теперь страшный вопрос: можно ли что-нибудь добавить к этой замечательной модели, чтобы она при этом стала бы обладать субъективными переживаниями?" Вопрос есть – но кто способен на него ответить создателям БИСов и других чудес современной науки?

Твоя монография – это очередной шаг в направлении поиска ответов, которые от нас требует общество, сопредельные науки. Это движение не только в интересах всего психологического сообщества, но в интересах всего человечества, исстрадавшегося от упрощенного вульгарного представления человека в проектах СМИ, PR, в экономических реформах, политических проектах и пр. Человек чрезвычайно сложен – это первый вывод, который сделает любой, попытавшийся дочитать монографию до конца. Этот вывод объясняет, почему человек остается человеком, вопреки проектам переустройства общества, которые пытаются уничтожить в нем человеческое наперегонки с природной стихией. После мировых войн, экономических кризисов, социальных революций человек вновь и вновь восстает из ничего, как восстает после потопов, землетрясений, голода и эпидемий. Есть в человеке и его сознании нечто, многократно превосходящее весь интеллектуальный багаж его модификаторов.

Для тех, кому покажется, что ты усложняешь проблему, могу напомнить, что в XVII веке великий Г. В. Лейбниц уже пытался описать сознание "по канону естественных наук". Став в 19 лет доктором права и поработав адвокатом в суде, он так поразился алогичности поведения истцов и ответчиков, что переквалифицировался в психолога, чтобы изучить сознание человека. Это привело к феноменальному результату: открытию Г. В. Лейбницем дифференциального и интегрального исчисления, как... инструмента описания превращения бессознательного в сознательное. Великого ученого постигла неудача: математический анализ оказался совершенно непригодным, чтобы объяснить всю сложность функционирования сознания человека, но он был принят благодарными представителями естественных наук для описания внешнего макромира. И. Ньютон описал исчисление бесконечно малых для физических тел несколько позже Г. В. Лейбница, но мы все же знаем математический анализ в терминах Лейбница, а не Ньютона. Сложность твоей монографии – это возвращение к действительной сложности проблемы, которую упростили, если не забыли вовсе.

Кроме предельного напряжения имеющихся знаний, твоя монография потребует от читателя личного выбора, сделать который будет не так просто. Ты не случайно предупреждаешь в самом начале: "Отдельные и достаточно принципиальные положения того, что обрело название психологики, потихоньку стали получать поддержку в стане отечественных психологов и даже философов. Но плата за принятие такого подхода в целом столь высока, что пока никто не рискнул объявить себя его приверженцем". Да, монография предлагает сделать выбор: за или против. Я сделал выбор – за. Правда, в самом конце ты смягчаешь ситуацию, заявляя: "Психология созрела для того, чтобы стать теоретической наукой. Для этого надо только честно оценить успехи (а их немало!), понять имеющиеся слабости (которые, конечно же, не хочется замечать), и признать, что теоретическая психология может быть построена только по канону естественных наук... Однако естественнонаучному изучению и теоретическому описанию подлежит только работа механизма сознания. А осознаваемое содержание результатов его работы, всегда насыщенное смыслами, может описываться по правилам игры, принятым в гуманитарных науках".

В пользу необходимости и возможности развития теоретической психологии ты удачно вспоминаешь историю возникновения термина "теоретическая физика" в берлинском кружке... Г. Гельмгольца. Ты, конечно, прав, что "к термину "теория" вообще стоит относиться с бóльшим трепетом, чем это обычно делается в психологии". И не случайно ты пишешь: "теоретическая психология тоже должна поневоле стать достаточно абстрактной дисциплиной, предлагающей логическое решение вечных проблем и выводящее из этих своих предложений экспериментально проверяемые выводы".

Дорогой Виктор Михайлович! Читая рукопись монографии, я обнаружил, что она имеет очень удобный "ритм": жесткий в первой половине и достаточно мягкий во второй. Поэтому могу посоветовать одним читателям читать ее с конца к началу (это успокаивает), другим – с начала к концу (это стимулирует). И тем не менее, твоя монография – действительно восхитительное методологическое путешествие. Оно, как любое путешествие, сопряжено с приключениями, тайнами, вполне реальными опасностями и трудностями, которые я преодолел частично и с трудом. Чтение твоей книги я бы сравнил с чтением книги Г. В. Лейбница "Новые опыты о человеческом разуме". Это виртуальное путешествие, которое позволяет испытать свои силы, свою волю, свои знания. Я действительно почувствовал себя в новом жанре – психологического путешествия в микрокосм, сравнимого с реальным путешествием Д. Ливингстона в макрокосм, когда он пересек в одиночку Африку с самого Юга до самого Севера. Я желаю и другим читателям удачи и ободряющих впечатлений в пересечении необозримых пространств теоретической психологии по твоим картам, схемам и намекам.

Твой А. Юрьев, 03.05.03


Примечания

1

Аллахвердов В.М. Опыт теоретической психологии (в жанре научной революции). СПб., 1993.

2

Аллахвердов В.М. Сознание как парадокс (экспериментальная психологика). СПб., 2000; Психологика научного открытия. // Актуальные проблемы развития высшей школы: проблемы норм и инновационного творчества в эдукологии и образовательной практике. СПб., 2000, с.61-65; Пришла методологическая пора – психология, отворяй ворота. // Вопросы психологии, 2002, №4, с.154-158; Метафизические размышления над онтологической проблемой. // Ананьевские чтения – 2002: Психология и политика. СПб.,2002, с.19-25, и др.

3

Фресс П. Развитие экспериментальной психологии. // Экспериментальная психология (под ред. П. Фресса и Ж. Пиаже), вып. 1-2, М., 1966, с.27.

4

Айзенк Г. Проверьте свои способности. М., 1972, с.17.

5

Большаков В.Ю. Психотренинг. СПб., 1996, с.202.

6

Ломов Б.Ф. Методологические и теоретические проблемы психологии. М., 1984, с.118-119.

7

Рассел Б. Исследование значения и истины. М., 1999, с.8.

8

Агафонов А.Ю. Основы смысловой теории сознания. СПб., 2003, с.25.

9

Кант И. Антропология с прагматической точки зрения. Собр. соч. "Чоро", 1994, т.7, с.144-145.

10

Ортега-и-Гассет Х. Две великие метафоры. // Теория метафоры. М., 1990, с.76-77.

11

Гурвич А.К. Постреанимационные нарушения сознания и некоторые морально-этические и правовые нормы реаниматологии. // Мозг и разум. М., 1994, с.165.

12

Цит. по: Лебедев В.И. Раздвоение личности и бессознательное. М., 2002, с.90.

13

Бродский И. Поклониться тени. СПб., 2002, с.312.

14

Цит. по: Жан Пиаже: теория, эксперименты, дискуссии. М., 2001, с.253.

15

Бейтсон Г. Экология разума. М., 2000, с.444.

16

Аронсон Э. , Уилсон Т., Эйкерт Р. Социальная психология. СПб. ,- М., 2002, с.156.

17

Фресс П. Развитие экспериментальной психологии // Экспериментальная психология (под ред. П. Фресса и Ж.Пиаже, вып.1-2, М., 1966, с.25-26.

18

Pöppel E. Grenzen des Bewuβtsein. Wie kommen wir zur Zeit und wie entsteht Wirklichkeit? Frankfurt a. M., Leipzig, 2000, s.20-23.

19

См. Леонов Ю.П. Статистическая теория решений в психофизике. М., 1977, с.83.

20

Marcel A. Concious and unconscious perception: experiments on visual masking and word recognition // Cognitive psychology, 1983, v.15, p.197-237.

21

Величковский Б.М. Современная когнитивная психология. М., 1982, с.182-183.

22

Тихомиров О.К. Структура мыслительной деятельности человека. М., 1969, с.203-209.

23

См. Анциферова Л.И. Интроспективный эксперимент и исследования мышления в вюрцбургской школе. // Основные направления исследования мышления в капиталистических странах. М., 1966, с.17.

24

Бассин Ф.В., Прангишвили А.С., Шерозия А.Е. Основные критерии рассмотрения бессознательного в качестве своеобразной формой психической деятельности. // Бессознательное, 1, Тб.,1978, с.77

25

См. Шибутани Т. Социальная психология. М., 1969, с.10.

26

Августин Аврелий. Исповедь. М., 1991, с.251-255.

27

Джеймс У. Психология. М., 1911, с.135.

28

Лурия А.Р. Психология памяти. М., 1970, с.59.

29

Глейтман Г., Фридлунд А., Райсберг Д. Основы психологии. СПб., 2001, с.332.

30

Психологические исследования творческой деятельности. М., 1975, с.149-174.

31

Лурия А.Р. Маленькая книжка о большой памяти. М., 1968, с.32.

32

Солсо Р. Когнитивная психология. М., 1996, с. 269.

33

Айзенк Г., Айзенк  М. Исследования человеческой психики. М., 2001, с.340-341.

34

Аллахвердов В.М. Опыт теоретической психологии, с.26-95.

35

Петренко В.Ф. Основы психосемантики. М., 1997, с.14-15.

36

Бехтерев В.М. Гипноз, внушение, телепатия. М., 1994, с.333-354.

37

Айзенк Г., Сарджент К. Объяснение необъяснимого. Тайны паранормальных явлений. М., 2002, с.373-374.

38

Глейтман Г. и др. Основы психологии. СПб., 2001, с.396.

39

Аллахвердов В.М. Сознание как парадокс, с.120-252.

40

Рассел Б. История западной философии, М.,1993, т.2, с.245, 250.

41

Джеймс У. Введение в философию. М., 2000, с.62.

42

Соловьёв В.С. Соч. т.2, М., 1988, с.216.

43

Поппер К. Открытое общество и его враги. М., 1992, т.2, с.36-45.

44

Шопенгауэр А. Мир как воля и представление. Минск, 1998, с.64.

45

Поппер К. Открытое общество и его враги. М., 1992, т.2, с.7-8.

46

Валянский С., Калюжный Д. Другая история науки. М., 2002.

47

Цит. по: Маничев С.А. Памяти В.А. Ганзена. // Ананьевские чтения – 2002. Психология и политика. СПб., 2002, с.14.

48

Любищев А.А. Наука и религия. СПб., 2000, с.243.

49

Дубнищева Т.Я. Ретрофизика в зеркале философской рефлексии. М., 1997, с.78.

50

Цит. по: Поппер К. Открытое общество и его враги. М., 1992, т.2, с.10.

51

Ярошевский М.Г. История психологии. М., 1976, с.68.

52

Цит. по: Смит Н. Современные системы психологии. СПб. - М., 2003, с.34.

53

Якунин В.А. История психологии. СПб., 1998, с.70.

54

Поппер К. Открытое общество и его враги. М., 1992, т.2, с.16-17.

55

Котарбиньский Т. Лекции по истории логики. Биробиджан, 2000, с.42.

56

Минский М. Остроумие и логика когнитивного бессознательного. // Новое в зарубежной лингвистике. Вып. XXIII: "Когнитивные аспекты языка. М., 1988, с.284.

57

Рассел Б. Человеческое познание. Его сфера и границы. Киев, 1997, с.461.

58

Поппер К. Объективное знание. Эволюционный подход. М., 2002, с.17.

59

Поппер К. Открытое общество и его враги. М., 1992, т.2, с.260.

60

Розов М.А. Проблемы эмпирического анализа научных знаний. Новосибирск, 1977, с.259.

61

См. Смит Н. Современные системы психологии. СПб., - М., 2003, с.211.

62

См. Аронсон Э. Общественное животное. Введение в социальную психологию. М., 1998, с.193.

63

Серл Дж. Открывая сознание заново. М., 2002, с.43

64

Бурно М.Е. Терапия творческим самовыражением: клиническая терапия творчеством, духовной культурой. // Московский психотерапевтический журнал, 1999, №1, с.21.

65

Бурно М.Е. Терапия творческим самовыражением: клиническая терапия творчеством, духовной культурой. // Московский психотерапевтический журнал, 1999, №1, с.21.

66

См. подробный обзор в: Прист С. Теории сознания. М., 2000.

67

Джеймс У. Введение в философию. М., 2000, с.28-29.

68

По: Тестелец Я.Г. Введение в общий синтаксис. М., 2001, с.50-51.

69

Молодцова Е.Н. Естественнонаучные представления эпохи Вед и Упанишад. // Очерки истории естественнонаучных знаний в древности. М., 1982, с.143.

70

Гудмен Н. Способы создания миров. М., 2001, с.123.

71

Курпатов А.В., Алехин А.Н. Психософия. Методология, развитие личности и психотерапия. СПб., 2002.

72

Поппер К. Мир предрасположенностей. // Эволюционная эпистемология и логика социальных наук. М., 2000, с.186.

73

См. Аллахвердов В.М. Сознание как парадокс. СПб., 2000.

74

Johnson-Laird Ph. Mental models. Toward a cognitive science, inference and consciousness. Cambridge, Mass., 1983, p.450.

75

Лазурский А.Ф. Психология общая и экспериментальная. СПб., 2001, с.54.

76

Гальперин П.Я. Предисловие. // История психологии. Период открытого кризиса. Тексты. М., 1992, с.3.

77

Серл Дж. Открывая сознание заново. М., 2002, с.25.

78

Налимов В.В. В поисках иных смыслов. М., 1993, с.112.

79

Арский Ю.М. и др. Экологические проблемы: что происходит, кто виноват и что делать. М., 1997, с.224.

80

Плеснер Х. Ступени органического и человек. Введение в философскую антропологию. // Проблема человека в западной философии. М., 1988, с.111.

81

Лоренц К. Оборотная сторона зеркала. М., 1998, с.261.

82

Матурана У. Биология познания. // Язык и интеллект. М., 1996, с.103.

83

Келли Дж. Психология личности. Теория личностных конструктов. СПб., 2000, с.17.

84

Ср. Найссер У. Познание и реальность. М., 1982.

85

Мамардашвили М.К. Необходимость себя. М., 1996, с.215.

86

Поршнев Б.Ф. О начале человеческой истории. М., 1974, с.43.

87

См., например, Фабри К.Э. Научное наследие А.Н. Леонтьева и вопросы эволюции психики. // А.Н. Леонтьев и современная психология. М., 1983, с.104.

88

Леонтьев А.Н. Проблема развития психики. М., 1972, с.26.

89

Андреев И.Л. Происхождение человека и общества. М., 1982, с.164.

90

Асеев В.Г. Мотивация поведения и формирование личности. М., 1976, с.41.

91

Божович Л.И. Личность и её формирование в детском возрасте. М., 1966, с.194.

92

Поршнев Б.Ф. О начале человеческой истории. М., 1974, с.367.

93

Симонов П.В. Эмоциональный мозг. М., 1981, с.147.

94

Якушин Б.В. Гипотезы о происхождении языка. М., 1984, с.106-107.

95

Кругликов Р.И. Отражение и время. // Вопросы философии, 1983, 9, с.23.

96

Божович Л.И. Личность и её формирование в детском возрасте. М., 1966, с.190.

97

Локк Дж. Соч. в 3-х тт. М.. 1985-1988. Т.2, с.194.

98

Кант И. Трактаты и письма. М., 1980, с.357.

99

Рассел Б. Искусство мыслить. М., 1999, с.28.

100

Ильенков Э.В. Диалектическая логика. М., 1984, с.19.

101

Джеймс У. Введение в философию. М., 2000, с.59.

102

См. обзор в: Трусов В.П. Социально-психологические исследования когнитивных процессов. Л., 1980, с.47-50, 70-73.

103

См. Хиллман Дж. Исцеляющий вымысел. СПб.,1997, с.136-137.

104

Забродин Ю.М. Очерки теории психической регуляции поведения. М.,1997, с.31.

105

Барабанщиков В.А. Системогенез чувственного восприятия. М.-Воронеж, 2000, с.68.

106

Рубинштейн С.Л. Избр. философско-психол. труды. М., 1997, с.45.

107

Цит. по: Смит Н. Современные системы психологии. СПб. - М., 2003, с.176.

108

Чуприкова Н.И. Мозг, психика, сознание. // Мир психологии, 1999, №1, с.92.

109

Поппер К. К эволюционной теории познания. // Эволюционная эпистемология и логика социальных наук. Карл Поппер и его критики. М., 2000, с.183-184.

110

Костин А.Н. Парадокс недизъюнктивности психики и дискретности нейрофизиологических процессов. // Психологический журнал, 2002, №5, с.14-23.

111

Рассел Б. Человеческое познание. Его сфера и границы. Киев, 1998, с.213.

112

Петренко В.Ф. Конструктивисткая парадигма в психологической науке. // Психологический журнал, 2002, №3, с.113.

113

Гартман Н. Познание в свете онтологии. // Западная философия. Итоги тысячелетия. Екатеринбург-Бишкек, 1997, с.480.

114

Рассел Б. История западной философии, 2, М., 1993, с.331-333.

115

Шамаль Ф.Ф.Физико-математические истоки идеальности. // Проблема идеальности в науке. М., 2000, с.200.

116

Ясперс К. Собр. соч. по психопатологии, 2, М., 1996, с.51, 64.

117

Узнадзе Д.Н. Психологические исследования. М., 1966, с.35.

118

Ср.: Агасси Дж. Наука в движении. // Структура и развитие науки. М., 1978, с.157.

119

Цит. по: Фрейджер Р., Фейдимен Дж.Личность. Теория, эксперименты, упражнения. СПб.-М., 2001, с.324.

120

Бергсон А. Заметка о психологическом происхождении нашей веры в закон причинности. // Творческая эволюция. Материя и память. Минск, 1999, с.1095.

121

Тарнас Р. История западного мышления. М., 1995, с.370.

122

Лосский Н.О. Интуитивизм. В его кн.: Учение о перевоплощении. Интуитивизм. М., 1992, с.145.

123

Гуссерль Э. Философия как строгая наука. Новочеркасск, 1994, с.57.

124

Цит. по: Смит Н. Современные системы психологии. СПб., 2003, с.306.

125

Мортиндейл К. Генеральная парадигма эмпирической эстетики. // Творчество в искусстве – искусство творчества. М., 2000, с.39.

126

Пуанкаре А. О науке. М., 1990, с.632.

127

Витгенштейн Л. Логико-философский трактат. // Витгенштейн Л. Философские работы, т.1, М., 1994, с.72-73.

128

Симонов П.В. Эмоциональный мозг. М., 1981, с.168-179.

129

Декарт Р. Соч., т.1, М., 1989, с.329-330.

130

Лейбниц Г. Соч., т.4, М., 1989, с.327.

131

Кант И. Основоположения метафизики нравов. // Собр. соч., т.4, «Чоро», 1994, с. 183.

132

Франкл В. Человек в поисках смысла. М., 1990, с.81.

133

Роджерс К. Взгляд на психотерапию. Становление человека. М., 1994, с.241.

134

Ильин Е.П.Психология воли. СПб., 2000, с.17.

135

Асмолов А.Г. Психология личности. М., 2001, с.391-393.

136

Петровский В.А. Личность в психологии. Ростов-на-Дону, 1996, с.48, 51, 52.

137

См. Хорган Дж. Конец науки: взгляд на ограниченность знания на закате Века Науки. СПб., 2001, с.247, 248.

138

Ломов Б.Ф. Методологические и теоретические проблемы психологии. М., 1984, с.118, 120.

139

Эйнштейн А., Инфельд Л. Эволюция физики. М., 1948, с.15.

140

Миллер Дж. Магическое число семь (плюс или минус два): о некоторых пределах нашей способности перерабатывать информацию. // Инженерная психология. М., 1964, с.192-225.

141

Солсо Р.Когнитивная психология. М., 1996, с.179.

142

Климов Е.А. Общая психология. М., 1999, с.160.

143

Фрумкина Р.М. Психолингвистика. М., 2001, с.35.

144

Лаврова О.В. Глубинная топологическая психотерапия: идеи о трансформации. Введение в философскую психологию. СПб., 2001, с.130.

145

См. Аллахвердов В.М.Опыт теоретической психологии, с.190.

146

Потёмкина О.Ф. Объём кратковременной памяти человека при моно- и бимодальном способах предъявления информации. // Системный подход к психофизиологической проблеме. М.,1982, с.112-115.

147

Ср. Аткинсон Р. Человеческая память и процесс обучения. М.,1980, с.33-52.

148

Зинченко В.П., Величковский Б. М., Вучетич Г.Г. Функциональная структура зрительной памяти. М.,1980, с.147.

149

Там же, с.153.

150

Андерсон Дж. Когнитивная психология. СПб., 2002, с.174-177.

151

Вундт В. Введение в психологию. М.,1912, с.32.

152

Миллер Дж. Магическое число семь плюс или минус два. О некоторых пределах нашей способности перерабатывать информацию. // Инженерная психология. М.,1964, с.223-224.

153

Исследования по проблемам заучивания и научения поддерживается Российским фондом фундаментальных исследований.

154

Агафонов А.Ю. Основы смысловой теории сознания. СПб., 2003, с.56.

155

Giordi A. Phenomenology and the foundations of psychology. // Nebraska Symposium on Motivation – 1975, vol.23, 1976, p.305-306.

156

Берн Э. Трансакционный анализ и психотерапия. СПб., 1992, с.9-12.

157

Пиаже Ж. Аффективное бессознательное и когнитивное бессознательное. // Жан Пиаже: теория, эксперименты, дискуссии. М., 2001, с.258.

158

Джонсон-Лэрд Ф. Процедурная семантика и психология значений. // Новое в зарубежной лингвистике. Вып. XXIII: "Когнитивные аспекты языка". М., 1988, с.234.

159

Аронсон Э. Общественное животное. Введение в социальную психологию. М., 1998, с.162.

160

Горбов Ф.Д. Я – второе Я. М. - Воронеж, 2000, с.25.

161

Соколов Е.Н.Механизмы памяти. М., 1969, с.5.

162

Данилова Н.Н., Крылова А.Л. Физиология высшей нервной деятельности. М., 1989, с.156.

163

Клацки Р. Память человека. Структура и процессы. М., 1978, с.86.

164

Леонтьев А.Н. Лекции по общей психологии. М., 2000, с.277.

165

Андерсон Дж. Когнитивная психология. СПб.,2002, с.225-226.

166

См. Флорес Ц.Память. // Экспериментальная психология (под ред. П. Фресса и Ж. Пиаже), вып.4, М., 1973, с.304 и сл.

167

Линдсей П., Норман Д. Процесс переработки информации человеком. М., 1974, с.326.

168

Клацки Р. Ук. соч., с.111.

169

Линдсей П., Норман Д. Процесс переработки информации человеком. М., 1974, с.330.

170

См. обзор в: Дружинин В.Н. (ред.). Современная психология. М., 1999, с.192.

171

Флорес Ц. Память. // Экспериментальная психология (под ред. П. Фресса и Ж. Пиаже), вып. 4, М., 1973, с.211.

172

См., например, Хекхаузен Х. Мотивация и деятельность. М., 1986, 1, с.219.

173

Павлов И.П. Полн. собр. соч., т.3, кн. 2, 1951, с.325.

174

См. Воронин Л.Г. Физиология высшей нервной деятельности. М.,1979, с.43-44.

175

Крушинский Л.В. Биологические основы рассудочной деятельности. М., 1986.

176

Цит. по: Лангер С. Философия в новом ключе. М., 2000, с.108.

177

Бандура А. Теория социального научения. СПб., 2000, с.40.

178

Лингарт Й. Процесс и структура человеческого учения. М., 1970, с.241-251.

179

Бэддели А. Ваша память. М., 2001, с.83.

180

Бандура А. Теория социального научения. СПб., 2000, с.154-153.

181

См. Лингарт Й. Процесс и структура человеческого учения. М., 1970, с.111-112.

182

См. Хекхаузен Х. Мотивация и деятельность. М., 1986, 1, с.206-207.

183

См. Толмен Э. Когнитивные карты у крыс и человека. // История психологии. Тексты. М.,1992, с.124-143.

184

См. Зинц Р. Обучение и память. Минск, 1982, с.167.

185

Бандура А. Теория социального научения. СПб., 2000, с.56.

186

См., например, Асратян Э.А. Очерки по высшей нервной деятельности. Ереван, 1977, с.201.

187

Скиннер Б. Оперантное поведение. // История зарубежной психологии. Тексты. М., 1986, с.89-90.

188

Бернштейн Н.А. Очерки по физиологии движений и физиологии активности. М., 1966, с.45, 52.

189

Коффка К. Основы психического развития. // Гештальт-психология. М., 1998, с.488.

190

См. Толмен Э. Поведение как молярный феномен. // История психологии. Тексты. М.,1992, с.121.

191

де Монпеллье Ж. Научение. // Экспериментальная психология (под ред. П. Фресса, Ж. Пиаже). М., 1973, вып.4, с.114.

192

Олерон Ж. Перенос. // Экспериментальная психология (под ред. П. Фресса, Ж. Пиаже). М., 1973, вып.4, с.164-169.

193

Кликс Ф. Пробуждающее мышление. У истоков человеческого интеллекта. М., 1983, с.94.

194

Доллард Д., Миллер Н. Теория научения и неврозы. // Техники консультирования и психотерапии. Тексты. М., 2000, с.312.

195

См. обсуждение в: Граштьян Е. Попытка разрешения временного парадокса при выработке условного рефлекса. // Механизмы формирования и торможения условных рефлексов. М.,1973, с.333 и сл.

196

Горский Д.П. Познание и проблема отождествления нетождественного. // Творческая природа научного познания. М., 1984, с.49

197

См. Норман Д. Память и научение. М.,1985, с.90-92.

198

де Монпеллье Ж. Научение. // Экспериментальная психология (под ред. П. Фресса, Ж. Пиаже). М., 1973, вып.4, с.72.

199

Исследование А.О. Долина. См. Павловские среды, 3, М., 1949, с.263.

200

Психология спорта высших достижений. М.,1979, с.90-91.

201

Цит. по: Дружинин В.Н. (ред.). Современная психология. М., 1999, с.205.

202

Асратян Э.А. Ук. соч., с.201-202.

203

Бернштейн Н.А. Очерки по физиологии движений и физиологии активности. М., 1966, с.46.

204

Бернштейн Н.А. О построении движений. М., 1947, с.175.

205

Бернштейн Н.А. О построении движений М., 1947, с.174.

206

См. Розин М.И. Межсигнальные реакции и механизм условного рефлекса. Мн., 1972, с.12-21.

207

См. Ховланд К. Научение и сохранение заученного у человека. // Экспериментальная психология (под ред. С. Стивенса, т.2, М.,1963, с.141.

208

Платонов К.К. Вопросы психологии труда. М., 1970, с.148; Норман Д. Память и научение. М., 1985, с.108-109; Венда В.Ф. Перспективы развития психологической теории обучения операторов. // Психол. журнал, 1980, 1, №4, с.48-63.

209

Бернштейн Н.А. Очерки по физиологии движений и физиологии активности. М., 1966, с.139.

210

Цит. по: Никифоров Г.С. Самоконтроль как механизм надёжности человека-оператора. Л., 1977, с.90.

211

См. Вудвортс Р. Экспериментальная психология. М., 1950.

212

Норман Д. . Память и научение. М.,1985.

213

См. Бандура А. Теория социального научения. СПб., 2000, с.37-38.

214

Черниговская Н.В. Активное научение и переобучение мозга при некоторых патологических состояниях. // Память в механизмах нормальных и патологических реакций. М.,1976, с. 332-346.

215

Лингарт Й. Ук. соч., с.229-230. Другие примеры см. в: де Монпеллье Ж. Научение. // Экспериментальная психология (под ред. П. Фресса, Ж. Пиаже). М., 1973, вып.4, с.94-95.

216

Костандов Э.А., Арзуманов Ю.Л. Вызванные корковые потенциалы на эмоционально неосознаваемые слова. // Ж. в. н. д., 1974, №3, 465-472.

217

Спенс К. Теоретический анализ процесса научения. // Экспериментальная психология (под ред. С. Стивенса, т.2, М.,1963, с.256.

218

Райл Г. Понятие сознания. М., 2000, с.34-69.

219

Anderson J. Methodologies for studying human knowledge. // Behav. & Brain Sci., 1987, 10, p.467-505.

220

Бернштейн Н.А. Очередные проблемы физиологии активности. // Проблемы кибернетики, 6, М.,1961, с.122.

221

Норман Д. Память и научение. М.,1985, с.90. См. также т.1, с.361-362.

222

См. обсуждение в: Спенс К. Теоретический анализ процесса научения. // Экспериментальная психология (под ред. С. Стивенса), 2, М.,1963, с.250.

223

См. Хекхаузен Х. Мотивация и деятельность. М., 1986, 1, с.220-222.

224

См. Ховланд К Научение и сохранение заученного у человека. // Экспериментальная психология (под ред. С. Стивенса), т.2, М.,1963, с.207.

225

Кривцун О.А. Психология искусства. М., 2000, с.17-25.

226

Дружинин В.Н. Психология общих способностей. СПб., 1999, с.161.

227

Лук А.Н. Юмор, остроумие, творчество. М., 1977, с.135.

228

Солсо Р. Когнитивная психология. М., 1996, с.475.

229

Рубанов А.В. Механизмы массового поведения. Минск, 2000, с.137-138.

230

См. Роджерс К. Взгляд на психотерапию. Становление человека. М., 1994, с.409-422.

231

Аллахвердян А.Г., Мошкова Г.Ю., Юревич А.В., Ярошевский М.Г. Психология науки. М., 1998, с.73.

232

Пономарев Я.А. Знание, мышление, умственное развитие. М., 1967, с.114-115.

233

Пономарев Я.А. Основные звенья психологического механизма творчества. // Интуиция, логика, творчество. М., 1985, с.10.

234

Пономарев Я.А. Фазы творческого процесса. // Исследование проблем психологии творчества. М., 1983, с.5.

235

Цит. по: Тодоров Ц. Теории символа. М., 1999, с.4 (перевод Б. Нарумова). Менее вразумительный перевод: Аристотель. Соч., 2, М., 1978, с.93.

236

Витгенштейн Л. Логико-философский трактат. М., 1958, афоризм 6, 41.

237

Трубников Н.Н. Проспект книги о смысле жизни. // Квинтэссенция. М.,1990, с.438.

238

Цит. по: Куайн В. Онтологическая относительность. // Современная философия науки: знание, рациональность, ценности в трудах мыслителей Запада. Хрестоматия. М., 1996, с.40.

239

Знаков В.В. Понимание в познании и общении. Самара, 1998, с.20.

240

Bruner J. Acts of Meaning. Cambridge, Mass., 1990, p.65.

241

Ср. Кацнельсон С.Д. Категории языка и мышления. М. , 2001, с.59.

242

Вежбицкая А. Семантические универсалии и описание языков. М., 1999, с.17.

243

Гусев С.С. Смысл возможного. СПб., 2002, с.153.

244

Фрумкина Р.М. Психолингвистика. М., 2001, с.54.

245

Петренко В.Ф. Основы психосемантики. М., 1997, с.71.

246

См., например, Нагель Т.Что всё это значит? Очень краткое введение в философию. М., 2001, с.43.

247

Мандельштам О. Слово и культура. // Собр. соч. в 4 тт., т.1, М., 1993, с.215.

248

Эткинд Е.Г. Материя стиха. СПб., 1998, с.185-186.

249

Аллахвердов В.М. Опыт теоретической психологии (в жанре научной революции). СПб., 1993, с.48-60.

250

Залевская А.А. Введение в психолингвистику. М., 1999, с.271-272.

251

См. Кифер Ф. О пресуппозициях. // Новое в зарубежной лингвистике. Вып. VIII, М., 1978, с.367.

252

Ср. Тестелец Я.Г. Введение в общий синтаксис. М., 2001, с.85.

253

Pinker S. The language instinct. N.Y., 1994, p.23.

254

Гордон С. Забытые письмена. СПб., 2002, с.39-40.

255

Гумбольдт В. фон. Избранные труды по языкознанию. М., 1984, с.103.

256

Курпатов А.В., Алёхин А.Н. Психософия: методология, развитие личности и психотерапия. СПб., 2002, с.101.

257

Гарднер Р., Гарднер Б. Обучение шимпанзе жестовому языку в общении с людьми. // Иностранная психология, 2000, 13, с.24.

258

Рассел Б. Человеческое познание. Его сфера и границы. Киев, 1997, с.71-72.

259

Гуревич А.Я. Категории средневековой культуры. М., 1972.

260

Аристотель. Соч., 2, М., 1978, с.94.

261

См.: Рахилина Е.В. Когнитивная семантика: история, персоналии, идеи, результаты. // Семиотика и информатика. Вып. 36. М., 1998, с.283.

262

Матурана У. Биология познания. // Язык и интеллект. М., 1996, с. 95-142.

263

Поршнев Б.Ф. О начале человеческой истории. М., 1974.

264

Блинов А. Общение, звуки, смысл. Об одной проблеме аналитической философии языка. М., 1996, с.9 ff.

265

Chomsky N. Reflection on language. N.Y., 1975, p.4.

266

Цит. по: Цопф Г. (мл.). Отношение и контекст. // Принципы самоорганизации. М., 1966, с.410.

267

Искрин В.И. Новая психология. СПб., 1998, с.14.

268

Ср. Прохоров А.О. Семантические пространства психических состояний. Дубна, 2002, с.9.

269

Райков В.Л. Сознание. М., 2000.

270

Апресян Ю.Д. Лексическая семантика. // Апресян Ю.Д. Избранные труды, т.1, М., 1995, с.56-57.

271

Акопов Г.В. Проблема сознания в психологии. Отечественная платформа. Самара, 2002, с.20.

272

Сёрл Дж. Открывая сознание заново. М., 2002, с.103.

273

См.: Блонский П.П. Избр. пед. и психол. соч., 2, М.,1979, с.143.

274

Моррисон Э. Окно в спящий мозг. // В мире науки, 1983,  , с.62-71.

275

См. Зинченко Т.П. Когнитивная и прикладная психология. М.- Воронеж, 2000, с.108-111.

276

Рубинштейн С.Л. Избр. философско-психологические труды. М., 1997, с.180, с. 49.

277

Залевская А.А. Введение в психолингвистику. М., 1999, с.35.

278

Арнхейм Р. Новые очерки по психологии искусства. М., 1994, с.72.

279

Брунер Дж. Психология познания. М., 1977, с.13-16; Тхостов А.Ш. Психология телесности. М., 2002, с.41.

280

Эволюция  психотерапии, т.2, М., 1998, с.398.

281

Брушлинский А.В. Субъект: мышление, учение, воображение. М.- Воронеж, 1996, с.45.

282

Иванников В.А. Психологические механизмы волевой регуляции.  М., 1991, с.122.

283

Холодная М.А. Психология интеллекта. Парадоксы исследования. М., – Томск, 1997, с.103.

284

Червинская К.Р., Щелкова О.Ю., Медицинская психодиагностика и инженерия знаний. М. - СПб., 2002, с.23.

285

Уорф Б. Отношение норм поведения и мышления к языку. // Зарубежная лингвистика. Вып. 1, М., 1999, с.71.

286

Петровский А.В. , Ярошевский М.Г. Основы теоретической психологии. М., 1998, с.370.

287

Цит. по: Крылов А.А. О становлении отечественной психологии. // Психология (под ред. А.А. Крылова). СПб., 1998, с.16.

288

Лекторский В.А. Эпистемология классическая и неклассическая. М., 2001, с.117.

289

См. об этом: Бауэр Т. Психическое развитие младенца. М., 1979; Аверин В.А. Психология детей и подростков. СПб., 1998, с.76-77.

290

Васильева Н.В. Пять видов чувств – миф или реальность. // Ананьевские чтения – 99. СПб., 1999, с.22.

291

Ананьев Б.Г. Теория ощущений. Л., 1961, с.122.

292

Pöppel E. Grenzen des Bewuβtsein. Wie kommen wir zur Zeit und wie entsteht Wirklichkeit? Frankfurt a. M., Leipzig, 2000, s.20-23.

293

Ухтомский А.А. Собр. соч., 1, Л., 1950, с.194.

294

Цит. по: Шульц Д., Шульц С. История современной психологии. СП б., 1998. С.179.

295

Тхостов А.Ш. Психология телесности. М., 2002, с.101 и др.

296

См. Коффка К. Основы психического развития. // Гештальт-психология. М., 1998, с.466.

297

Баттерворт Дж., Харрис М. Принципы психологии развития. М., 2000, с.101-102.

298

Зелазо Ф. Различительные голосовые реакции детей трехмесячного возраста на пол незнакомых лиц. // XIX Межд. психол. конгресс. Материалы. М.,1970, с.177.

299

Бернштейн Н.А. Очерки по физиологии движений и физиологии активности. М., 1966, с.76.

300

Дельгадо Х. Мозг и сознание. М., 1971, с.51.

301

Райл Г. Понятие сознания. М., 2000.

302

Каган М.С. Философия культуры. СПб., 1996, с.154.

303

НикандровВ.В. Метод моделирования в психологии. СПб., 2003, с.20, 25.

304

Гейзенберг В. Физика и философия. М., 1963, с.57.

305

Келли Дж. Теория личности. Психология личных конструктов. СПб., 2000, с.13-14.

306

Вигнер Е. Этюды о симметрии. М., 1971, с.183-184.

307

Поппер К. Логика и рост научного знания. М., 1983, с.55.

308

Спенсер Г. Основные начала. СПб., 1899, с.10.

309

См. Порус В.Н. «Проблема демаркации» в культурном контексте эпохи. // Порус В.Н. Рациональность. Наука. Культура. М., 2002, с.282.

310

Фейерабенд П. Избранные труды по методологии науки. М., 1986, с.162.

311

Рорти Р. Философия и зеркало природы. Новосибирск, 1997, с.6.

312

Волкова А.Н. Феноменология мистического опыта. СПб., 2002, с.4.

313

Хайдеггер М. Европейский нигилизм. // Проблема человека в западной философии. М., 1988, с.264-265.

314

Микешина Л.А. Философия познания. Полемические главы. М., 2002, с.262.

315

См. Аллахвердов В.М. Сознание как парадокс. СПб., 2000, с.49-58.

316

Фридлянд Ц. Жан-Поль Марат и гражданская война XVIII в. М., 1959, с.112-113.

317

Там же, с.463.

318

Дарвин Ч. Происхождение видов путем естественного отбора. СПб., 1991, с.168.

319

Перминов В.Я Априорность и реальная значимость исходных представлений математики. // Стили в математике: социокультурная философия математики. СПб., 1999, с.86-91.

320

Гейтинг А. Интуиционизм. М., 1965.

321

Лосев А.Ф. Музыка как предмет логики. // Лосев А.Ф. Форма, стиль, выражение. М., 1995, с.405-602.

322

Любищев А.А. Наука и религия. СПб., 2000, с.238.

323

Стили в математике: социокультурная философия математики. СПб., 1999, с.256.

324

Цит. по: Блэк М. Метафора. // Теория метафоры. М., 1990, с.161.

325

Вейль Г. Симметрия. М., 1968, с.8.

326

Эйнштейн А. Собр. соч., т.2, М., 1966, с.84.

327

Овчинников Н.Ф. Методологические принципы в истории научной мысли. М., 1997, с.147-158.

328

Чернышевский Н.Г. Избранные философские сочинения. М., 1938, с.508.

329

Ср. Клайберг Г. Вероятность и индуктивная логика. М.. 1978.

330

Тестелец Я.Г. Введение в общий синтаксис. М., 2001, с.480-481.

331

Милль Дж. Система логики силлогистической и индуктивной. М., 1914, с.644.

332

Ср. Гудмен Н. Способы создания миров. М., 2001, с.289.

333

Розова С.С. Классификационная проблема в современной науке. Новосибирск, 1986, с.67.

334

Ср. Воронин Ю.А. Теория классифицирования и ее приложения. Новосибирск, 1985, с.32-33.

335

Клейн Л.С. Археологическая типология. Л., 1991, с.55.

336

Айзенк Г., Сарджент К. Объяснение необъяснимого. Тайны паранормальных явлений. М., 2002, с.8.

337

См. Смит Н. Современные системы психологии. СПб .- М., 2003, с.294.

338

См. Кемпбелл Д. Модели экспериментов в социальной психологии и в прикладных исследованиях. М., 1980.

339

Цит. по: Смит Н. Современные системы психологии. СПб. - М., 2003, с.199.

340

Селье Г. От мечты к открытию. М., 1987, с.130.

341

Любищев А.А. Наука и религия. СПб., 2000, с.219.

342

Джинер С. Сомнительная победа: социологическое познание. // Социология. Хрестоматия. (Сост. Кравченко А.И.). М., 1997, с.25.

343

Ульдалль Х. Основы глоссематики. Исследование методологии гуманитарных наук со специальным приложением к лингвистике. // Зарубежная лингвистика. Вып. 1. М., 1999, с.257.

344

Ерасов Б.А. Социальная культурология. М., 1996. с.24.

345

Поппер К. Историческое объяснение. // Эволюционная эпистемология и логика социальных наук. Карл Поппер и его критики. М., 2000, с.331.

346

Гемпель К. Логика объяснения. М.,1998, с.26-27.

347

Петренко В.Ф. Конструктивисткая парадигма в психологической науке. // Психологический журнал, 2002, №3, с.113-121.

348

Рассел Б. Поклонение свободного человека. // Рассел Б. Почему я не христианин. М.,1987, c.16.

349

См. Гуссерль Э. Идеи к чистой феноменологии и феноменологической философии. М., 1994, с.31.

350

Гадамер Г. О круге понимания. // Гадамер Г. Актуальность прекрасного. М., 1991, с.78.

351

Ельмслев Л. Пролегомены к теории языка. // Зарубежная лингвистика. Вып. 1. М., 1999, с.139.

352

Щеглов Ю.К. Комментарии к роману «Двенадцать стульев». М., 1995, с.604-609.

353

Бранский В.П. Искусство и философия. Калининград, 1999, с.243.

354

Слободчиков В.И. Очерки психологии образования. Биробиджан, 2003, с.15-16.

355

Евлахов А.М. Конституциональные особенности психики Л.Н. Толстого. М., 1995.

356

Петренко В.Ф. Конструктивисткая парадигма в психологической науке. // Психологический журнал, 2002, №3, с.120.

357

Розов Н.С. Метод теоретической истории. // Разработка и апробация метода теоретической истории. Новособирск, 2001, с.251.

358

Цит. по: Пиаже Ж. О природе креативности. // Жан Пиаже: теория, эксперименты, дискуссии. М., 2001, с.244.

359

Зинченко В.П. Психологические основы педагогики. М., 2002, с.6.

360

Кузнецова Н.И. Статус и проблемы истории науки. // Философия и методология науки. М., 1996, с.343-344.

361

См. Полани М. Личностное знание. М., 1985.

362

Тхостов А.Ш. Психология телесности. М., 2002, с.34.

363

Абрамова Г.С. Введение в практическую психологию. М., 1995, с.210.

364

Макаров В.В. Будущее психотерапии. // Московский психотерапевтический журнал, 1999, №1, с.9.

365

Лекторский В.А. Эпистемология классическая и неклассическая. М., 2001, с.60.

366

Гриндер Дж., Бендлер Р. Из лягушек в принцы. СПб., 1992, с.19.

367

См. Морли С., Шефферд Дж., Спенс С. Методы когнитивной терапии в тренинге социальных навыков. СПб., 1996, с.30-31.

368

Коллинз Р. Социология: наука или антинаука? // Теория общества. М.,1999, с.50.

369

Бехтерев В.М. Гипноз, внушение, телепатия. М., 1994, с.288.

370

Курпатов А.В., Алёхин А.Н. Психософия: методология, развитие личности и психотерапия. СПб., 2002, с.31.

371

Петренко В.Ф. Конструктивисткая парадигма в психологической науке. // Психологический журнал, 2002, №3, с.117.

372

Эволюция психотерапии. Вып. 3. М., 1998, с.86.

373

Цит. по: Богданов В.А. Самость и ноосфера. СПб., 2003, с.17.

374

Ясперс К. Философская автобиография. // Западная философия: итоги тысячелетия. Екатеринбург-Бишкек, 1997, с.36.

375

Поппер К. Логика и рост научного знания. М., 1983, с.247 и др.

376

Юревич А.В. Методологический либерализм в психологии. // Вопросы психологии, №5, 2001.

377

МакМаллин Р. Практикум по когнитивной терапии. СПб., 2001, с.22.

378

Тхостов А.Ш. Психология телесности. М., 2002, с.124.

379

Там же, с.115, 125.

380

Сосланд А.С. Фундаментальная структура психотерапевтического метода или как создать свою школу в психотерапии. М., 1999, с.20.

381

Курпатов А.В., Алёхин А.Н. Психософия: методология, развитие личности и психотерапия. СПб., 2002, с.36.

382

Носов Н.А. Не-виртуалистика. Современная философия психологии. М., 2001, с.33.

383

Абабков В.А. Проблема научности в психотерапии. СПб., 1998, с.14.

384

Рассел Б. История западной философии. М., 1993, т.2, с.10.

385

Цит. по: Вавилов С.И. Исаак Ньютон. М., 1961, с.129.

386

Ньютон И. Математические начала натуральной философии. М., 1989, с.662.

387

Ньютон И. Оптика, или трактат об отражениях, преломлениях, изгибаниях и цветах света. М., 1954, с.306.

388

Цит. по: Романовская Т.Б. Иная реальность и проблемы интерпретации в физике. // Концепция виртуальных миров и научное познание. СПб., 2000, с.124.

389

Дайсон Ф. Новаторство в физике. // Над чем думаю физики. Вып. 2, Элементарные частицы. М., 1963, с.92-94.

390

Шлейермахер Ф. Речи о религии к образованным людям, ее презирающим. Монологи. М. – Киев, 1994, с.64.

391

Вундт В. Основания физиологической психологии. М., 1880, с.1011.

392

Вундт В. Проблемы психологии народов. СПб.- М. - Харьков - Минск, 2001, с.31.

393

Цит. по: Порус В.Н. Альтернативы научного разума. // Альтернативные миры знания. СПб., 2000, с.60.

394

Ньютон И. Математические начала натуральной философии. М., 1989, с.660.

395

Джемс У. Психология. М., 1991, с.23.

396

См. Богданов В.А. Самость и ноосфера. СПб., с.12.

397

Брентано Ф. Избранные работы. М., 1996, с.11.

398

Юревич А.В. Системный кризис психологии. // Вопросы психологии, 1999, №2, с.4.

399

Шульц Д., Шульц С. История современной психологии. М., 1998, с.33.

400

Мазилов В.А. Психология на пороге XXI века: методологические проблемы. Ярославль, 2001, с.69.

401

Гараи Л., Кечке М. Еще один кризис в психологии. // Вопросы философии, 4, 1997, с.90.

402

Василюк Ф.Е. Методологический смысл психологического схизиса. // Вопросы психологии, 2, 1996, с.27.

403

Мазилов В.А. Психология на пороге XXI века: методологические проблемы. Ярославль, 2001, с.55.

404

[404] Леонардо да Винчи. Избранные произведения. М. - Минск, 2000, с.32.

405

Юлина Н.С. Постмодернистский прагматизм Ричарда Рорти. Долгопрудный, 1998, с.15.

406

Пископпель А.А. Научная концепция: структура, генезис (историко-методологические очерки научного знания). М., 1999, с.189.

407

Мендель Г., Нодэн Ш., Сажре О. Избранные работы. М., 1968, с.89.

408

Там же, с.105, 136.

409

Юревич А.В. Методологический либерализм в психологии. // Вопросы психологии, №5,2001.

410

Эйнштейн А. Собр. научных трудов, т.1, М., 1965, с.7.

411

См. Розин В.М. Типы и дискурсы научного мышления. М., 2000, с.60.

412

Леонардо да Винчи. Избранные произведения. М. - Минск, 2000, с.30, 46.

413

Галилей Г. Соч., т.1, М.-Л., 1934, с.431.

414

Аллахвердов В.М. Опыт теоретической психологии. СПб., 1993, с.308.

415

Фрейд З. Психопатология обыденной жизни. // Фрейд З. Психология бессознательного. М., 1990, с.291.

416

Ср. Перминов В.Я. Проблема причинности в философии и естествознании. М., 1979, с.36.

417

Баттерворт Дж., Харрис М. Принципы психологии развития. М., 2000, с.21.

418

Грязнов Б.С. Логика, рациональность, творчество. М., 1982, с.231.

419

Например, Швырев В.С. Об отношении теоретического и эмпирического в научном познании. // Методология и методы в социальной психологии. М., 1977, с.5-23.

420

Цит. по: Ньютон Р. Преступление Клавдия Птолемея. М., 1985,с.14.

421

Ньютон И. Математические начала натуральной философии. М., 1989, с.502.

422

См. Овчинников Н.Ф. Методологические принципы в истории научной мысли. М., 1997, с.252.

423

Эйнштейн А. Собр. соч., т.4, М., 1967, с.493

424

Гейзенберг В. Физика и философия. М., 1963, с.50.

425

Бэкон Ф. Соч., т.2, М., 1972, с.16. 

426

Ананьев Б.Г. О проблемах современного человекознания. М., 1977, с.372.

427

Поппер К. Логика социальных наук. // Эволюционная эпистемология и логика социальных наук. Карл Поппер и его критики. М., 2000, с.299.

428

Лакатос И. Бесконечный регресс и основания математики. // Современная философия науки. М., 1996, с.115.

429

Ср. с текстом Кеплера, например, в: Полани М. Личностное знание. М., 1985, с.25-26.

430

Перминов В.Я. Развитие представлений о надежности математического доказательства. М., 1986, с.51.

431

Лакатос И. Доказательства и опровержения. М., 1967, с.43.

432

Никитин Е.П. Природа обоснования. Субстратный анализ. М., 1981, с.98.

433

Цит. по: Цопф Г. (мл.) Отношение и контекст. // Принципы самоорганизации. М., 1966, с.399.

434

Вайятт Г. Когда информация становится знанием. // Коммуникация в современной науке. М., 1976, с.374.

435

Коллингвуд Р. Идея истории. Автобиография. М., 1980, с.298.

436

Фрумкина Р.М. Психолингвистика. М., 2001, с.27.

437

Вигнер Е. Непостижимая эффективность математики в естественных науках. // Вигнер Е. Этюды о симметрии. М., 1972, с.185.

438

Фейнман Р. Характер физических законов. М., 1987, с.66.

439

Кузнецов И.В. Принцип соответствия в истории науки. // Принцип соответствия. М., 1979, с.187.

440

Перминов В.Я. Развитие представлений о надежности математического доказательства. М., 1986, с.51.

441

Гейзенберг В. Шаги за горизонт. М., 1987, с.331.

442

Фейерабенд П. Избранные труды по методологии науки. М., 1986, с.497-498.

443

Юревич  А.В. Психология и методология. // Психологический журнал, 2000, №5, с.35-47.

444

Петренко В.Ф. Конструктивистская парадигма в психологической науке. // Психологический журнал, 2002, №3, с.120.

445

Никандров В.В. Метод моделирования в психологии. СПб., 2003, с.28.

446

Дудина В.И. Сравнительная эпистемология социального знания. // Рабочие тетради по компаративистике. Сранительные исследования в социальных и гуманитарных науках: методология и история. СПб., 2001, с.15.

447

Фейерабенд П. Избранные труды по методологии науки. М., 1986, с.418.

448

Там же, с.450.

449

Ср. Знаков В.В. Психология субъекта как методология понимания человеческого бытия. // Психол. журнал, 2003, №2, с.100.

450

Леонтьев А.Н. Понятие отражения и его значение для психологии. // Вопросы философии, 1966, №12, с.43.

451

Гальперин П.Я. Введение в психологию. М.,1976, с.61.

452

Цит. по: Грановская Р.М., Крижанская Ю.С. Творчество и преодоление стереотипов. СПб., 1994, с.12.

453

Аллахвердов В.М. Психология искусства. Эссе о тайне эмоционального воздействия художественных произведений. СПб., 2001.

454

Тхостов А.Ш. Психология телесности. М., 2002, с.106.

455

См., например, Глейтман Г. и др. Основы психологии. СПб, 2001, с.386-387.

456

Климов Е.А. Общая психология. М., 1999, с.294-295.

457

Тхостов А.Ш. Психология телесности. М., 2002, с.78.

458

Маслоу А. Дальние пределы человеческой психики. СПб., 1997, с.112.

459

Роджерс К. Взгляд на психотерапию. Становление человека. М., 1994, с.148.

460

Ср. Куницына В.Н. Личность как социальный феномен. // Психология (под ред. А.А. Крылова), СПб., 1998, с.256.

461

См. Баженов Л.Б Структура и функции естественнонаучной теории. М.,1978; Диалектика познания (под ред. А.С. Кармина). Л., 1988, с.286-288, и др.

462

Аллахвердов В.М. Опыт теоретической психологии. СПб., 1993, с.235-247.

463

Смирнов С.Д. Психология образа: проблема активности психического отражения. М., 1985, с.134.

464

Зинченко В.П., Смирнов С.Д. Методологические вопросы психологии. М.. 1983, с.127, 152.

465

Гордеева Н.Д., Зинченко В.П. Функциональная структура действия. М., 1982, с.121-169.

466

Павлов И.П. Полн. собр. соч., т. 3, кн. 2, М., 1949, с.170.

467

Аверин В.А. Психология детей и подростков. СПб., 1998.

468

См. Бауэр Т. Психическое развитие младенца. М., 1979, с.46, 150, 199, 204.

469

См. об этом: Бауэр Т. Психическое развитие младенца. М., 1979; Аверин В.А. Психология детей и подростков. СПб., 1998, с.76-77.

470

Лурия А.Р. Язык и сознание. Ростов-на-Дону, 1998, с.36.

471

Агафонов А.Ю. Основы смысловой теории сознания. СПб., 2003, с.230.

472

Аллахвердов В.М. Сознание как парадокс. СПб., 2000, с.282-283.

473

Куайн У. Слово и объект. М., 2000, с.46-47.

474

Зельдович Я.Б. Рождение Вселенной из "ничего". // Вселенная, астрономия, философия. М., 1988, с.39-40.

475

Клайн М. Математика. Поиск истины. М., 1988, с.269.

476

Бир С. Кибернетика и управление производством. М., 1965, с.285.

477

Назаретян А.П. Цивилизационные кризисы в контексте Универсальной истории (синергетика, психология и футурология). М., 2001, с.158.

478

Там же, с.162.

479

Хокинг С. Черные дыры и молодые вселенные. СПб., 2001, с.104-105.

480

Романовская Т.Б. Иная реальность и проблемы интерпретации в физике. // Концепция виртуальных миров и научное познание. СПб., 2000, с.130-132.

481

Поппер К. Мир предрасположенностей: два новых взгляда на причинность. // Эволюционная эпистемология и логика социальных наук. М., 2000, с.183-184.

482

Поппер К. Мир предрасположенностей: два новых взгляда на причинность. // Эволюционная эпистемология и логика социальных наук. М., 2000, с.193.

483

Колмогоров А.Н. Основные понятия теории вероятностей. М., 1974, с.17-19.

484

Хинтикка Я. О подобающих и неподобающих способах употребления понятия информации в эпистемологии. // Эволюционная эпистемология и логика социальных наук. М., 2000, с.293.

485

См. Клайберг Г. Вероятность и индуктивная логика. М., 1978, с.71.

486

Чайковский Ю.В. Будущая наука алеатика. // Проблема ценностного статуса науки на рубеже XXI в. СПб., 1999, с.44-68.