sci_philosophy Александр Секацкий Киберпространство и проблема спасения ru Book Designer 5.0, FictionBook Editor Release 2.6 11.05.2012 BD-5659AA-015B-7245-D18E-7D41-A704-CDB0C9 1.0

Александр Секацкий

Киберпространство и проблема спасения

Факт, затмивший чудо (часть 1)

На первый взгляд кажется, что «спасение» и «киберпросторанство» понятия предельно далекие друг от друга. Первое связано с монастырем, с храмом, с заботой о душе, второе — с торжеством техники и триумфом скорости. Но для того, чтобы понять, как обстоит дело со спасением сегодня, неминуемо придется вникнуть в технику, войти в сеть, исследовать киберпространство. Хотя бы потому, что мы уже здесь.

Вольфганг Гигерих в своем эссе «Ракета и стартовая площадка»[1], говорит о христианстве как о фундаменте западной цивилизации, что, конечно, выглядело бы общим местом, если бы не сугубо буквальное прочтение тезиса. Фундамент оказался предназначенным не только для установления на нем системы ценностей, и вообще не только для специфически духовных установлений. Прочное основание, заложенное христианством, смогло разместить и выдержать все основания дисциплинарной науки, а также и инфраструктуру современной техники. Среди прочего, а может быть даже и в первую очередь, надежного фундамента требовала стартовая площадка для ракеты — космодром. Экзистенциальные новации, учрежденные христианством и внесенные им в сферу налично сущего, как раз и послужили цементирующим началом для той точки опоры, оттолкнувшись от которой, смогла, в конце концов, стартовать космическая ракета[2].

По мнению Гигериха, жесткая система координат, выравнивающая любой событийный поток и ориентирующая его относительно абсолютного начала отсчета, сыграла и продолжает играть роль нивелира, позволяющего определиться в любых условиях. Иными словами, задать определенность человеческому существу, указать точную и недвусмысленную привязку к трансцендентному. Текучесть политеизма с его легкостью паразитарных отождествлений требовала всякий раз дополнительных ориентиров для того, чтобы определиться. Труд узнавания отвлекал слишком много сил, а фундамент все равно оставался чрезмерно зыбким, непригодным для наиболее дерзких проектов. Потерять себя, свое обеспеченное человеческое можно было даже за пределами собственного полиса, а не то, что в просторах космоса.

Согласно Аристотелю, варвар, обращенный в раба, оставлял свое человеческое мерило там, где оставалось его племя; сложная громоздкая система координат практически не поддавалась перемещению, в отличие от легкого переносного транспорта христианства. Извлечение такого индивидуума из социума обрывало его привязку к копилке человеческого, поэтому, собственно извлекаемое оказывалось лишь говорящим орудием. Или даже мычащим орудием с высокомерной точки зрения греков[3]. Извлечь нечто большее не удавалось по той же причине, по какой не удается безнаказанно извлечь рыбу из воды или птицу из воздуха.

Христианство входит в мир через радикальное упрощение исходного трансцендирования. Господь един, имя его Иисус, найти (обрести) его можно в любой заброшенности: «Где вас трое соберется во имя Мое, там и Я среди вас» (Коринф. 4;7). В любых духовных странствованиях, блужданиях и заблуждениях, ориентир позволяет определить, где ты находишься: независимость сингулярной точки в свою очередь санкционирует множество относительных плавающих систем отсчета, — они более не угрожают развоплощением человеческого существа.

Поэтому, в частности, ракета установлена на надежном основании космодрома, космодром спроектирован в соответствии с расчетами точной науки, а наука, как известно, опирается на факты. Фактичность в качестве принципа установлена и заданна первополаганием Факта, — уникального единичного события, которое остается неизменным в любых теоретических системах отсчета: толкованиях, интерпретациях, «точках зрения» и т. п. Любая точка зрения открывает некоторую собственную панораму обзора, однако господствующая высота Факта просматривается отовсюду. Этим основополагающим фактом является жизнь и деяния Иисуса, от рождения-Рождества до распятия и Воскресения. В отличие от плавающих событий политеизма, лишь пунктирно присутствующих в земном времени и уводящих в темпоральную неопределенность типа «давным-давно» и «когда-то», факт жизни Иисуса учреждает и собственное счетное время и начало его отсчета. Все события привязаны к началу координат, каждое из них может быть точно локализовано на оси времени. Многочисленные факты, зафиксированные наукой и имеющиеся в ее распоряжении, установлены с разной степенью исследовательских усилий, отслежены с различных теоретических позиций (плавающих систем отсчета), но все они подражают Факту, — в частности, тем, что не исчезают с горизонта в случае перемены точки зрения. Совсем не такова раскадровка языческой действительности, в ней сплошь и рядом царит несоизмеримость событий, равно как и зыбкость событийных построек этого мира. Все зависит от интерпретации: сон, приснившийся фараону, отменяет и опрокидывает множество эмпирических постановлений — как раз потому, что они не являются прочно установленными фактами.

Дисциплинарная наука в своей заносчивости может, конечно, и не осознавать подражательного характера устанавливаемых ею фактов, она может думать, что обнаруживает их на ровном месте, однако и ровное место не свалилось с неба, оно было подготовлено благодаря сошествию с небес Сына Божьего. Чем более разношерстными, и в то же время незыблемыми являются многочисленные факты, тем более сакральным и сингулярным должен быть Факт; ведь ему приходится подпирать собой всю россыпь, не только раз и навсегда, но и каждый раз заново конституируя среду фактичности.

И если эталоны мер и весов хранятся в различных, тщательно оберегаемых от бесцеремонного вмешательства местах, то Факт как эталон фактов (фактичности) хранится в Священном писании. Его не приходится извлекать для каждой рутинной текущей сверки, ведь бесчисленные копии уже сделаны и делаются по его образу и подобию. Однако для решающих процедур, вроде радикального декартовского сомнения, сверка необходима. Необходима она и для запуска ракеты в космос, и для последующего отделения ступеней.

***

Ракета, стартующая с космодрома, выбрана не случайно, мы еще увидим, что космический полет есть прямое богословское действие, хотя и далеко отстоящее от канонического богословия первых веков христианства. Мы еще вернемся к летящей ракете, пока же следует заметить, что ориентир первичного Факта так или иначе устанавливается всеми последующими версиями монотеизма. Верующий мусульманин всегда должен быть обращен лицом к Мекке. Точность этой координаты настолько важна, что в конце концов был создан специальный компас, зеленая стрелка которого указывает на Каабу, примерно так же, как стрелка обычного компаса на северный полюс. Компас мусульманина это яркий образец современной священной техники — для удовлетворения своих нужд верующие прибегают к этому прибору чаще, чем к любому другому техническому устройству. Подобные примеры говорят о богословской составляющей техники — в данном случае, в некотором прикладном аспекте.

Весь технический постав обязан своей устойчивостью незыблемости Факта. Согласованная работа бесчисленных элементов постава обеспечивается подачей напряжения от эксклюзивного, находящегося за пределами теорий источника, подобно тому, как Кааба ориентирует стрелку каждого прибора-определителя. Что стало бы с этими приборами, если бы метка исчезла? Мы вернулись бы в магическую технику политеизма, не образующую постава, работающую в принудительном режиме, и совершенно не способную суммировать мощность.

Шаман демонстрирует технику владения нездешней, высшей силой. Демонстрация такой техники требует его собственного непрерывного напряжения. Не существует «заклинателя дождя», который работал бы на автопилоте, подобно тому, как работает турбина ГЭС или двигатель внутреннего сгорания. Не существует, потому что нет достоверного первичного Факта — в распоряжении шамана находится лишь то, что актуализуется в момент выхода на связь. Как только связь обрывается, магическая техника «чудесным образом» исчезает. Дело в том, что отсутствует надежный фундамент, на котором она могла бы быть установлена. Знаменитый тибетский молитвенный барабан, который молится за меня, это одновременно и воплощение сокровенного отчаяния, и жалкая имитация возможностей Постава[4]. Вся европейская техника есть чудо Иисуса, — и что по сравнению с этим чудом извивающийся посох Моисея?

Сущность техники, согласно самому известному тезису Хайдеггера, не есть нечто техническое и, в конечном счете, ветвящийся посох и ракета суть производные различных основоположений веры.

***

Ракету обретает устремленный к своей цели дух — в том случае, если цель высока, требует преодоления земного притяжения, а духу дано время, которое не начинается всякий раз заново, а началось однажды, в определенный момент обетования, и теперь лишь суммируется, эластично растягивая подготовку к Настоящему… Волны времени, или, правильнее будет сказать автономных времен, вечно смывающие друг друга, с некоторого момента перекрываются плотиной — и с этого же момента резервуар сущего заполняется несмываемыми объективациями, в том числе и научными фактами.

Итак, экзистенциальный проект христианства отличается беспрецедентной компактностью. Радикально упрощенная процедура привязки к трансцендентному («несть ни иудея ни эллина») экономит мыслительное пространство, оставляя (предоставляя) обширную пустующую площадку для индивидуальной застройки. Европейский индивидуализм есть такая же производная эксклюзивного Факта, как и космическая ракета. И Лютер, топчущий папскую буллу, и английские пуритане в армии Кромвеля, не нуждающиеся для проявления высочайшей доблести ни в каком харизматическом лидере ведут себя подобно первым христианам, поскольку располагают обновленным основанием прямого богословского действия. Это предполагает возможность непосредственного контакта с Богом из любой точки: кем бы ты ни был — булочником, банкиром или физиком-теоретиком, твои профессиональные успехи не останутся без внимания Господа. Во всякий момент можно свериться, не отклонился ли ты с истинного пути, сохраняется ли соответствие замыслу Бога о тебе? Это и есть теология прямого действия: сдобная, добросовестно испеченная булочка, признанная покупателем в качестве таковой, свидетельствует о том, что Господь пребывает с тобой и ты ему угоден. Нет смысла отвлекаться на расшифровку косвенных знамений, нет необходимости в шамане, впадающем в транс. Овеществленные результаты труда суть плоды мирской аскезы и они по своему тоже свидетельствуют о причастности к трансцендентному. Сакральное измерение отпечатано также и в них, а без сопричастности этому измерению невозможна полнота человеческого. Вся суть дела в том, что сакральное преобразовано в достоинство факта, в этом же и радикальное новация христианства, тогда как в мистических и аскетических практиках мы, напротив, можем найти много общего с любым расширением человеческого существа, позволяющим именовать его человеком.

Вдумаемся в привычное выражение «как неопровержимо свидетельствуют факты». Вдумаемся и зададимся вопросом: что же наделило свидетельство фактов неопровержимостью? Для этого всмотримся в прежние типы неопровержимости, такие как вещее слово (включая табу), ритуал, повеление (воля) господина — все они были санкционированы свыше. Даже идеалы равенства и братства стоили бы немного без божественной санкции, что прекрасно осознавал один из первых их поборников, Жан Жак Руссо[5]. И вот теперь эта санкция перенесена и на фактичность факта, в результате чего сам момент теперь получил новый, несравненно более высокий статус. У нас есть все основания для такого предположения, ведь действенность факта не уступает силе ритуала, при том, что фактичность преодолевает разделение сакрального и профанного: где бы ни обнаружился факт, он остается фактом. Заметим вновь: благодаря воспроизводству параметров первичного факта. Сама первичность факта-архетипа была так необычна, что потребовала перестановки моментов времени, ее, например, всем своим авторитетом осуществляет Иоанн Креститель, провозглашая: «Ибо идущий за мною превыше меня» (Матф; 3, 11). «Идущий за мною» должен быть изъят из порядка отождествлений и наделен абсолютной эксклюзивностью. Только такая радикальная реверсия времени прерывает неразличимость следования и задает следованию иной отсчет: только теперь следующий (будущий) день начинает пониматься как следующий отсюда в зависимое, но все же открытое будущее[6]. Если угодно, извивающийся посох Моисея в этот момент уступает место астронавтике креста.

Правда, ratio требует ссылаться на «практику» или на «опыт» в качестве высшей санкции. Однако фактологическая раскадровка мира как раз и предопределяет достоверный опыт. Если же подобная «тематизация» отсутствует, привычные ссылки сразу же приобретают метафорический оттенок: аскетическая практика или мистический опыт ничуть не менее достоверны, если санкция свыше принадлежит им.

Сакрализация факта как некая санкция свыше становится очевидной из простого сравнения. Если интерпретация дисциплины труда булочника в качестве прямого богословского действия может показаться специфически протестантским кунштюком, то самодостаточность факта как предельного обоснования науки и занятий ею превосходит любую мистику по своей непостижимости.

Представим себе исследователя, всю жизнь изучающего воздействие гамма-излучения на бледно-розовые ноготки. Или, если угодно, изучающего реакцию слюноотделения у собак. Почему всерьез никому не приходит в голову усомниться в правомочности его деятельности, более того, в ее высоком, почти сакральном статусе? Попробовал бы какой-нибудь жрец из дохристианского прошлого увлечь и повести за собой паству со словами: «следуйте за мной и я приведу вас к тому, чему вы сможете посвятить всю свою жизнь — вам откроется достоверное знание о рефлексах и процессах слюноотделения». Шумеры, ассирийцы, египтяне, а впрочем и греки сочли бы его безумцем — уже в силу одного этого наука была бы невозможна. И главным препятствием явился бы крайне сомнительный статус самого факта, статус не подтвержденный сакральной санкцией. В таких условиях «фактопроизводство» не может получить широкого распространения. Его заменяют ритуалы и производные мистического опыта, но эти производные не покоятся на прочном основании. Мистический опыт не обладает гарантированной воспроизводимостью: «размерность» его составляющих принципиально различна.

Дело радикально меняется с появлением священного писания христиан: этот текст содержит исходный Факт и санкционирует дальнейшую «фактологию» — поэтому он открывает в мире невиданное ранее чудесное измерение, измерение фактов. Поэтому и жрец науки, в отличие от жреца Астарты или жреца вуду вполне может сказать: пойдемте за мною, и вы обретете новые факты. Последовавшие призыву знают: то, что они обретут — вовсе не пустяк. Ведь и рождение Иисуса в Вифлееме, и воскрешение им Лазаря и его собственное вознесение суть, прежде всего факты. Факты, следовательно, очень важны; Господь пожелал так, чтобы и в профанном мире тоже имелись факты, чтобы явленное им чудо — научный опыт, — не знало ограничений, подобных мистическому опыту. Отблеск санкции Иисуса доходит и туда, куда прежде никогда не проникал свет трансцендентного, вплоть до уровня условных рефлексов и строения литосферы.

Теперь становится возможным позитивизм и позитивные науки. А также и самозабвенный производительный труд, поскольку человеческая экзистенция не расточается в отчуждении, в объективациях товарной формы, а благодаря теологии прямого действия сохраняет привязку духовной монады к конечному изделию. Ученый, посвятивший жизнь капельным эффектам и производитель булавок, преуспевший в своем бизнесе в равной мере зависимы от санкции Иисуса; именно благодаря этой санкции их сугубо партикулярное занятие не остается исключительно профанным времяпрепровождением, а пребывает в ранге общественно значимого жеста. И уж тем более космонавт, выходящий на околоземную орбиту совершает теургический акт, смыкая параллельные, а то и расходящиеся потоки аскетического духовного воспарения и приумножения постава.

***

Новизна Нового Завета состоит прежде всего в том, что изменяется залог обетования и Истины: вместо возвращаемого, восстающего из праха тела (обещание Яхве, озвученное пророками), таким залогом становится Факт: единичный, эксклюзивный факт вознесения, задающий, однако, иную тематизацию сущего и ориентацию происходящего. И уже опираясь на факты, на новую скинию Завета, уверовавший во Христа приступает и к преобразованию собственной телесности — руководствуясь богословием прямого действия, которая загружает соответствующим заказом науку.

Сокровенное чаяние о возвращении к жизни умерших, сформулированное Николаем Федоровым, представлено в несколько странном «гибридном» варианте: здесь для исполнения ветхозаветного пророчества призывается наука. Искренность сокровенного чаяния при этом сомнения не вызывает, ошибка состоит именно в контаминации. Ведь опирающаяся на факты наука отнюдь не собирается отказываться от задачи спасения, но руководствуется она новозаветной инструкцией самого Иисуса, провозгласившего спасение через преображение[7]. Или, как принято сейчас выражаться, через синтез тела[8].

Вопреки сложившимся представлениям точная (фактологическая) наука зарождается под покровительством христианской веры и изначально является ее органичной частью. Всем известны столкновения свободомыслия с церковной цензурой, однако непредвзятое исследование истории вопроса (представленное, например, в недавней книге швейцарского историка философии Алена де Либера[9]) показывает, что по абсолютному большинству вопросов наука и христианская религия выступают как союзники, совместно ведущие борьбу против влияния прежних «эпистем», говоря словами Фуко, против возобновляемых ответвлений извивающегося посоха волхвов. Без репрессивных мер церкви (без пропалывания сорняков) росток науки едва ли смог бы пробиться среди диких побегов. Вот что пишет исследователь Александр Егоров:

«Действительную роль цензуры удобно рассмотреть на конкретном примере, неизменную актуальность которого трудно оспорить. Как известно, в 1270 году парижский епископ Этьен Тампье в числе прочих тезисов осуждает и астрологический («Все происходящее на земле подчинено необходимости звезд»). На рубеже 13–14 веков астрология была буквально повсюду — то есть вопрос о ее сдерживании, а главное, об ограничении ее псевдофилософских претензий стоял очень остро. Можно добавить, что он так же остро стоит и сейчас, но в те времена философия оказалась просто беззащитна перед проникающей во все щели суетливой эзотерической мудростью"[10].

Конфигурация факта всегда была самым чужеродным, не перевариваемым вкраплением для «эзотеризмов» всех мастей, и, напротив, она абсолютно органична для христианского вероучения. Если сегодня сравнить выступления в прямом эфире ученого и священника (и прежде всего «ответы на вопросы») нетрудно заметить как они одинаково морщатся при упоминании гороскопов, как похоже реагируют на проявления кликушества. Лишь в споре между собой они акцентируют разногласия.

Преображение Ветхого Адама (часть 2)

Отрыв существа, именуемого человеком от гравитации тела как нельзя лучше описывается метафорой космической ракеты. Исходной стартовой площадкой можно считать площадку антропогенеза. В этом случае взлет и отделение первой ступени прочитываются как выход из-под диктата естественного отбора. Что представляет собой отброшенное становится ясным, если мы сравним «плотность» инстинктов и врожденных рефлексов любого животного с теми руинами первосигнальной целостности, которые сохранились в человеческом организме после отбрасывания первой ступени. Рефлекс движения зрачка, коленный рефлекс, реакция на потерю опоры — арсенал врожденных ответов человеческого организма ничтожен по сравнению с арсеналом любого млекопитающего. К этому следует добавить искаженную палитру болевых реакций (затрудненность отслеживания изнутри наносимого организму вреда), отсутствие оптимальной позы отдыха, крайне неэффективный метаболизм. Все эти неисчислимые потери с легкой руки Анри Валлона принято называть платой за разумность. Прыжок в антропогенез стал возможен лишь после избавления от сдерживающего балласта телесности.

Толчка хватило, чтобы преодолеть барьер очеловечивания, при этом отброшенным оказалось лишь то, что принято называть «телом вида»[11]. Индивидуальная телесность, в особенности органические резонаторы принципа наслаждения, практически не пострадали. Сохранившаяся привязанность к ним определяла предельную высоту орбиты, и в дальнейшем для набора новой высоты применялись самые разнообразные духовные усилия. Усилия эти носили индивидуальный характер: лежавшие в их основе аскетические техники при всей изощренности неспособны были решить проблему суммирования усилий — каждый единичный успех в борьбе с телесной предопределенностью требовал от нового индивида (от неофита) повторения всей траектории разбега.

Лишь техника Постава, раскритикованная великим неоязычником Хайдеггером позволила справиться с задачей суммирования отдельных шагов. Собственно космический полет стал самой очевидной репетицией вознесения, его материализованной метафорой. Идея преображения и вознесения соединяет веру с наукой, в том числе и посредством теологии прямого действия. Факты свидетельствуют об этом.

***

И здесь уместно обратиться к такому направлению современной культуры как кибер-панк. Начиная, по крайней мере, с фильма Ридли Скотта «Бегущий по лезвию», проблема демонтажа органической составляющей субъекта переводится в видеоряд, в цех примерки и подгонки. Вопрос о распознавании человеческого существа выходит на первый план коль скоро внешний вид перестает быть решающим аргументом — например, для дифференциации человека и репликанта как в фильме.

Как же, собственно, мы можем опознать человеческое в человеке с помощью зондирования психики в условиях, когда визуальный осмотр ничего не дает? В конце ХХ столетия стало ясно, что хотя телесное и не фигурировало в решающих философских выводах и рассматривалось как второстепенное и подчиненное по отношению к душе, оно, тем не менее, подразумевалось в качестве абсолютно надежного свидетельства. Пограничные проблемы, которыми занимались сначала экзорцизм, а затем и психиатрия[12], вплоть до Фрейда не вызывали общетеоретического интереса — до тех пор, пока та же проблема не обозначилась и на противоположном участке границы, где ее подхватил киберпанк (и научная фантастика в духе Лема и Айзека Азимова обрела статус non-fiction).

Экзорцизм всегда утверждал, что в человеческом теле может размещаться не только человеческий субъект, наука же, как только религия делегировала ей свою регулятивную силу, отреагировала на это, говоря словами Фуко, медикализацией безумия. Но когда футурология в век электронной революции предъявила обоснованные свидетельства того, что человеческий субъект в принципе может размещаться не только в человеческом теле, ситуация изменилась. На повестку дня встала потребность в новых системах слежения и распознавания. И, поскольку философия не подготовила внятных программ для таких систем, опыт экзорцизма и даже симпатической магии вновь обрели неожиданную актуальность.

Впервые за многие столетия экзистенциального торжества христианства утратил безусловную достоверность не единичный факт — поколебалась сама почва фактичности. Ведь определение субъекта как экзистенциальная и психологическая основа удостоверения личности относилась к числу самых важных и наиболее надежных процедур. Поставленная под сомнение презумпция тела опрокидывала вторую посылку аристотелвской силлогистики и первую посылку всей христианской юриспруденции. Вспомним знаменитую фигуру категорического силлогизма, выделенную еще Аристотелем и названную схоластиками основой вывода:

Все люди смертны.

Кай — человек.

Следовательно, Кай смертен.

И вот вторая, так называемая меньшая посылка утратила автоматизм указательного жеста, явственно определилась возможность зависания на этом, казалось бы, не требовавшем никакой рефлексии этапе. Чтобы установить принадлежность к людям первого попавшегося Кая нужен, согласно предчувствию фильма, специально обученный и очень проницательный следователь (их и называли «бегущими по лезвию»), а следователю, в свою очередь, нужно около тридцати вопросов. Если хоть малую часть этих затруднений распространить на реальных следователей сегодняшнего дня, можно себе представить, что произойдет. Ведь все следственные действия, включая и предъявление обвинения, начинаются с установления личности, и сбой на этом первом этапе тут же парализует машину правосудия. Прочие, производные факты, теряют опору и рассыпаются.

Ситуация, таким образом, оказалась крайне необычной, но отнюдь не беспрецедентной. С похожими трудностями человечество постоянно сталкивалось в дохристианские времена, и как-то с ними справлялось. Другое дело, что вступив однажды на твердую почву фактов и возведя на ней свои постройки, люди успели забыть, с какой осторожностью и бдительностью следует относиться к детекции субъекта.

Поэтому именно сейчас, в преддверии нового развоплощения (отрыва от гравитации действующего тела) было бы вполне уместно вспомнить и позабытую практику распознавания метемпсихозов, и меры, которые предпринимались для фиксации и удержания определенности субъекта. Дозволение вложить персты в раны Христовы, данное Фоме Неверующему, санкционирует и научную добросовестность и пытливость инквизиции. Это исходное «вложение» само кладется в основу последующих сличений, подобно тому как сингулярный факт боговоплощения становится основой последующей фактичности. В дальнейшем идентификация осуществляется уже на основе хорошо различимых макропараметров.

Между тем фольклорные герои, в том числе и герои сказок применяли множество процедур и использовали, как выражается Макс Вебер всю «магическую виртуозность» для опознания истинной принадлежности того или иного тела. Тут вполне уместно будет сравнить решение нелегкой задачи по поиску обезумевшего (то есть, очеловечившегося) робота, среди сотен внешне ему подобных, одетых в такое же тело/корпус в фильме «Я — робот» с задачей опознания волшебника, или, наоборот, оборотня, решаемой во многих волшебных сказках.

Вот какой-нибудь Иван-царевич пытается в калейдоскопической смене ипостасей удержать желанный ему образ любимой. Он прячет оперение или сжигает зметную кожу, отрезая пути к отступлению. Попытка, как правило, оказывается безуспешной и вызывает цепочку трагических необратимых последствий: ведь бесхитростный Иван-царевич не «бегущий по лезвию», он осуществляет детекцию «на глазок», не усвоив нужных магических предосторожностей, и грубо вмешивается в процесс подобно прибору, искажающему картину явлений в квантовой физике. Можно сказать, что соответствующий тип сказок описывает структуру мерцающего субъекта, хорошо известную в психиатрии — там тоже попытка отрезать пути к отступлению и жестко зафиксировать определенную картинку, извлеченную из режима мерцания, приводит зачастую к непоправимым последствиям. О необходимости крайней осторожности в излечении пациента, точнее говоря, в фиксации состояния, которое можно считать «излеченностью» предупреждал еще Фрейд[13].

Или возьмем другой пример из той же разновидности сказок-головоломок, предлагающих решить задачу распознавания субъекта в условиях поддельного тела (стандартной упаковки), не имеющего никаких бросающихся в глаза свидетельств о собственном содержимом. Скажем, попытку отыскать свою возлюбленную среди плавающих в озере лебедей. Задача сказочного принца отнюдь не проста, это балетмейстер может избавить зрителей от трудностей идентификации, сразу выделяя солистку, дистанцируя ее от кордебалета, от танца маленьких лебедей. Но настоящий принц должен пройти по лезвию, чтобы опознать царевну-лебедь. Ведь не исключено, что в самом царственном теле, в коконе самой убедительной пластики, прячется как раз злая колдунья. Ведь именно ей очень важно, чтобы ее приняли за субъекта, предоставив, тем самым, возможность похищать веру и любовь.

А может ли психиатр в «танце маленьких лебедей» опознать своего пациента? Если даже и может, то отнюдь не автоматически, номер приходится повторять на бис, и не один раз[14].

На этом фоне мы можем, наконец, по-настоящему оценить прорыв, совершенный однажды христианством. Иисус вручил Фоме неверующему и всему его племени компас веры — портативное духовное устройство, включающее в себя воистину чудесные приспособления. Во-первых, транспортир-определитель, позволяющий при всех обстоятельствах увидеть, откуда Всевидящий смотрит на тебя. Во-вторых, пеленгатор позывных трансцендентного, работающий почти при любых помехах — это устройство подробно описал Хайдеггер в «Бытии и времени» как зов Бытия. Наконец, датчик субъекта, уникальная «вещь», которой не располагали ни сказочный Иван-царевич, ни Аристотель, вынужденный ждать, пока облеченный в тело индивид заговорит или даже совершит политическое действие. Не было такого чудесного подспорья и у Диогена, пытавшегося соорудить самодельный фонарь, то и дело высвечивавший химеры и тени химер. Сей духовный прибор Иисус вручил всем свидетелям его пришествия, позаботившись о том, чтобы свидетельство не потускнело и факт пришествия не стерся из памяти.

Датчик субъекта не требовал знания всей подноготной, ибо «всякий, уверовавший в меня, спасется». Отправляясь от фактичности данного тела стало возможным приобрести любое уточняющее знание, используя, в том числе, и метод переноса и быстрое умозаключение по аналогии, оправданное лишь в случае безотказного действия датчика. Китайские средневековые трактаты, посвященные распознаванию природы лисы[15] поражают своей изощренностью, особенно удивительной на фоне, например, «Молота ведьм» Инсисториса. Разница состоит, прежде всего, в сравнительной ценности презумпции тела: европейские охотники за ведьмами ищут однозначную печать дьявола, тогда как китайские «blade runners» не придают решающего значения записям на теле — ведь природа лисы может проявляться и без какой-либо телесной спецификации. Знатоки вопроса в Поднебесной исходят из того, что существует «мягкое оборотничество», допускающее целый ряд промежуточных ступеней. Подобная установка, помимо всего прочего, резко ограничивает пространство суждений по аналогии. Достаточно строгие ограничения такого рода знакомы почти всем архаическим социумам — люди Ворона устроены иначе, чем люди, принадлежащие к тотему Койота и телесное сходство не должно вводить в заблуждение (как не должно вводить в заблуждение, к примеру, сходство человека и манекена). Если кто-либо из «койотов» плачет, субстанция его слез может оказаться совсем иной, чем слезы горя, постигшего «воронов». Предостережения такого рода в изобилии встречаются и в трактатах о лисах-оборотнях[16].

Для европейцев-христиан оборотничество строго альтернативно. Самая успешная маскировка в человеческом теле не может остаться незамеченной, непременно найдется какая-нибудь улика. Поэтому авторы «Молота ведьм», в отличие от их китайских коллег-дознавателей больше озабочены раскаянием ведьмы и ее, так сказать обезвреживанием, а не изобличением.

Простота и компактность христианского субъекта особенно выделяются на фоне весьма сложных и запутанных расчетов Аристотеля. Портативный прибор Иисуса избавляет от подобных затруднений, идентификация производится практически мгновенно по упрощенной схеме. И многие принципы европейской демократии, в том числе и священный принцип равенства, несмотря на свою внешнюю атеистичность (впрочем, не обязательную, если вспомнить преамбулу конституции США) напрямую выводятся из простоты определения субъекта.

Люди равны, поскольку они обладают одинаковым телом, телом субъекта — и это подразумевается во всех конституционных преамбулах, хотя и не провозглашается открытым текстом. Лишь с пришествием Иисуса тело стало общим знаменателем во Христе. Кому-то отпущено больше, кому-то меньше, но все приведены к общему знаменателю. Ведь подобным же образом существует и общий знаменатель факта, под который можно подвести и воскрешение Лазаря, и предательство Иуды, и влияние Луны на земные приливы. Вот почему утверждение Аристотеля «Одни люди по природе своей свободны, другие же рабы — и быть им рабами полезно и справедливо» теперь отменяется. Взамен христианство столь же безоговорочно констатирует:

«Все люди по природе (даже по телесной природе) равны, а душа по природе своей христианка» (Тертуллиан — Августин). Это христианская аксиома, положение эмпирическое для Бога, но метафизическое для человека и вытекающие из нее следствия расходятся по противоположным полюсам. С одной стороны безграничная, не требующая дополнительных чудес и знамений вера (ведь величайшее чудо уже явлено как факт). С другой, «атеистическая» наука, устанавливающая факты где попало, преимущественно повернувшись спиной к Первоисточнику. И если вера (христианская) «слепа», то тут не только критический упрек в смысле ограниченности, но и своеобразный знак восхищения: эта вера не нуждается в дополнительной подсветке трансцендентного. Ровно в том же смысле «слепа» и наука, ведь и она не нуждается в объяснениях по поводу того, зачем ей нужен очередной факт. Режим подсветки lumen naturalis требуется лишь в критических случаях, о чем то и дело напоминает Декарт.

Сходные противоречия, которые правильнее было бы назвать глубиной разброса, существуют и в другом отношении. Приведение к общему знаменателю во Христе исторически осуществляется посредством жестких, и даже жестоких процедур. Их подробно рассмотрел Мишель Фуко: репрессивная политика тела, медикализация безумия и т. д. Однако и принципы либерализма и гуманизма основываются на том же фундаменте, допускающим равенство первых встречных.

***

Поскольку из всех дохристианских процедур производства и удержания человеческого в человеке лучше всего известна античная, остановимся на ней несколько подробнее. В «Никомаховой Этике» Аристотель, характеризуя добродетель и, собственно, подлинность бытия свободного человека, выстраивает целую систему пропорций, некое этическое исчисление, поражающее своей изощренностью. В общем случае добродетель есть «деятельная середина», но каждый раз, когда речь заходит о конкретной добродетели, пропорция выстраивается заново со своим собственным соотношением крайностей. Для великодушия соотношение будет одним, для «правосудности» иным, для самообладания — третьим. Кроме того, между предпочтениями устанавливаются дополнительные соотношения, тщательно сравниваются друг с другом и отбрасываемые пороки. Возьмем какую-нибудь характерную цитату: «Испорченность похожа на такие болезни, как скажем, водянка или чесотка, а невоздержность — на эпилептические припадки, первая представляет собой непрерывнодействующую, а вторая — приступообразную подлость»[17]. Все эти тонкости полезны и важны, чтобы определить пути исцеления.

Не соблюдаешь пропорций — не видать тебе ни счастья, ни добродетели. Именно поэтому «морализаторство» для Аристотеля является безусловным шарлатанством, для него нет существенно разницы между упражнениями софистов и практикой демагогов: и те, и другие неискусны в тонкостях и способны считать только «на пальцах». Именно таков смысл тезиса Сократа «добродетель есть знание»: это, например, знание соотношения отрезков «безрассудство — отвага» и «отвага — робость». Ни Платон, ни Аристотель не согласились бы, что человек необразованный, непричастный никаким свободным искусствам, может обладать прекрасной, тонко настроенной душой. У раба, конечно, могут быть свои добродетели, но они именно «грубые», в них нет виртуозно соблюдаемых пропорций. «Деятельная середина» предстает как чувственно-сверхчувственная конструкция, устраняющая крайнюю приблизительность бинарных оппозиций типа «трусость — безрассудство», это своего рода дифференциальное исчисление, пришедшее на смену очень громоздкому счету на пальцах.

С уходом античности искусство определения пропорций добродетельной и счастливой жизни безвозвратно утеряно, и об этом можно сожалеть. Но лучше обратить внимание на фантастическую по своей эффективности замену, сыгравшую ту же роль, что и появление приборов для автоматизации вычислений — от логарифмической линейки до калькулятора и далее. Эти приборы освободили индивида от изнурительного труда подсчета. Подобным же образом скрижали Иисуса устранили необходимость заниматься каждодневной моральной тригонометрией, ибо Христос снабдил своих последователей принципами быстрой сверки. Для граждан античных полисов они, увы, были недоступны и «таблицы Аристотеля» так и остались их высшим достижением в деле соизмерения подлинности присутствия.

А философия и, вообще, теория, построенная на экзистенциальных принципах христианства, занялась другими проблемами. Ведь приведение к общему знаменателю во Христе не отменяет задачу дальнейших преобразований и души и тела — преобразований, ориентированных общим вектором вознесения. Важнейшей среди них была задача повышения проводимости духовных импульсов, что в негативном смысле означало устранение всех сопротивлений прохождению Зова. И для этого, в частности, устранение неоднородности социальной среды.

Заметим, что демократические преобразования это, помимо всего прочего, синтез однородной социальности, демонтаж перегородок между иудеем и эллином, аристократом и простолюдином, братом и первым встречным. В каком-то смысле революция, приводящая к скачкообразному преодолению неоднородности, тоже есть теология прямого действия.

Возделывание внутреннего мира это христианский шанс, предоставленный, вследствие подрыва громоздких инфраструктур воспроизводства человека как zoon politikon. Располагая точкой опоры Иисуса (не о ней ли тщетно мечтал Архимед?) можно устремляться и в открытый космос и в закрытый внутренний мир, поскольку все навигационные приборы надежны. Одним из первых такую попытку предпринимает Августин в «Исповеди». Августин знает, в каком смысле душа по природе своей христианка, ведь он застал и другую природу психеи — ту, которая воспроизводилась исключительно путем публичной гласной процедуры, которая постоянно нуждалась в полисе, чтобы не угаснуть, не расчеловечиться. Если угодно, греческая психея требовала «страхового полиса» — весьма дорогостоящего и доступного лишь свободным гражданам устройства. Можно сказать, что Иисус взял страховку на себя, освободив и сирых, и убогих, и малых сих от непомерных взносов, гарантировав одухотворение («одушевленность») всякому уверовавшему посредством ясных и очевидных истин, облеченных фактичностью факта.

Тут, кстати, можно и вспомнить, что греки не владели навыком чтения про себя, подавляющему большинству из них было доступно лишь чтение вслух — скандирование, рецитация. Августин, умевший читать про себя, вызывал удивление окружающих, хотя шла уже новая, наша эра, отсчитываемая от рождества Христова. Новая эра формировала навыки чтения про себя и письма про себя; началось возделывание внутреннего мира, куда давала неограниченный доступ новая христианская природа души.

Августин еще помнит, кого следует благодарить за обретенную свободу самополагания. Богостоятельный характер гарантированности внутреннего мира еще не обрел иллюзию самостоятельности. В дальнейшем писатели уже не испытывают нужды в поминании того, кто обеспечил их самой реальностью психологического реализма. Заносчивость писателя, регистратора внутреннего мира, склонного возблагодарить скорее Музу, чем того, кто несет ответственность за сохранение самотождественности индивида при любом психологическом разнообразии еще извинительна на фоне самомнения специалистов частных наук, полагающихся на автономность разума в обход того, кто саму эту автономность полагает. Они теперь могут зарываться в факты, не опасаясь обвалов в туннелях теории, а лишь выискивая кратчайшие пути к плодоносной породе. Их теоретические изыскания опираются на то же основание, что и исследование первопроходцев интроспекции.

Любопытно, что Карл Маркс, один из самых знаменитых атеистов, любил уподоблять высоты эрудиции горным вершинам. «Прежде чем делать выводы, ученый должен собрать целый Монблан фактов», — любил повторять Маркс. Однако Маркс не задавался вопросом, почему «гора фактов» не рассыпается или не растекается в потоках лавы. Подобное положение дел казалось ему само собой разумеющимся — таковым, впрочем, оно и было благодаря теологии прямого действия. Лишь виртуозы внутренней философии (прежде всего, конечно, Декарт) твердо знали о присутствии Сокрытого и Всевидящего. Каждому субъекту в той мере, в какой он сам себе философ, Бог открывается под тайным персональным именем и в некой особенной ипостаси. Этот доверительный ход обеспечивает интенсивность состояний внутреннего мира и надежность иммунной системы, сберегающей индивида во всех «обобщениях». Опорные факты внутреннего мира суть стигматы уникальности. Они компактно уложены в твердое основание субъективности и не подлежат огласке. В них уже есть потенциально все необходимое для автономии по отношению к собственному телесному носителю, но альтернативный «скафандр» пока отсутствует, и психиатрия решительно пресекает автономные устремления.

Диалектика Вознесения: от аскезы к киберпанку (часть 3)

Вот, наконец, и обозначилась проблема третьей ступени, которую не решить без публичной ревизии теологических оснований. Пока переносной компас веры работает, всякий раз позволяя определиться на местности, теодицея может оставаться сокрытой от представителей позитивной науки. Но беда в том, что в последнее время прибор стал «барахлить». Определитель субъекта выдает привычные показания, однако предстоящая и уже начавшаяся замена носителей приводит если не к очевидным сбоям, то, по крайней мере, к зависаниям, над нормализацией которых работает пока только киберпанк.

С фактичностью факта возникли явные проблемы. Обнаруженная в квантовой механике зависимость положения дел от регистрирующих показаний прибора, уже вышла за рамки частных затруднений, дав новую жизнь концепции многих возможных миров в версии Эверетта — Дойча[18]. Релятивизация факта у самого его основания, так сказать, интерференция изначальной фактичности, отсылает как раз к дохристианской магической технике выхода на связь, когда параметры связи определяются конкретным случаем, в ее результаты образуют пары, или даже россыпи «исходов», требующие персонального истолкования. Похоже, вновь появляется работа для могущественной некогда гильдии гадателей-интерпретаторов, расформированной Иисусом.

Обнаружившаяся двоякость факта, его принципиальная зависимость от способа регистрации, первоначально рассматривалось как некое исключение из общей картины, сводящееся к корпускулярно-волновому дуализму. В психиатрии давно известны собственные аналоги подобного дуализма, например, мерцающий режим пребывания в теле, размывающий кромку вменяемости[19]. Сегодня уже ясно, что релятивизация факта проходит по всему фронту «поведения» элементарных частиц. Неподконтрольные процессы стихийных трансформаций, когда между начальной и конечной точкой положения дел отсутствует обозримая последовательность шагов (алгоритм) обнаружились повсюду. Они даже легли в основу квантового компьютинга[20]. Результаты этого самого быстрого в мире вычисления можно повторить, но нельзя воспроизвести, поскольку принципиально отсутствует пошаговый алгоритм счета. В отличие от самого результата, путь, ведущий к нему не воспроизводим, поэтому возникают сомнения даже относительно того, получили ли мы результат «тот же» или всего лишь «такой же»[21]. Если бы мы стали настаивать на контролируемом воспроизведении всей последовательности счета, спонтанно осуществляемого в процессе квантового компьютинга, то мы, во-первых, должны были бы считать несколько дольше (например, 50 лет вместо 0,2 сек.), а во-вторых, возможно, пришли бы совсем к другому результату. Переход к квантовому компьютингу (пока еще весьма проблематичный) что-то очень напоминает. А именно, отмену громоздкой этической тригонометрии, необходимой для античного способа бытия свободным человеком. Возможно, что упразднение «таблиц Тьюринга — Поста» (матриц дискретного счета) просто завершает процесс, начавшийся с упразднения «таблиц Аристотеля».

Психосоматическое единство, прочно склепанное Молотом ведьм, начинает расходиться по всем швам. Что ж, оно было всего лишь репродукцией земного тела Христа. Набор изначальных фактов заведомо содержал и другую возможность. Сегодня набирающая обороты пластическая хирургия в союзе с трансплантологией и генетикой приступила, наконец, к разборке остаточных органических завалов и к синтезу нового, изначально ситуативного тела. Тела, как это сейчас становится очевидным, принципиально компонуемого из сменных модулей. Следует отметить, что речь идет не только о модулях компенсирующего жизнеобеспечения, но и об инсталляции принципа наслаждения во всем его возможном многообразии. Если не прямо сейчас, то, по крайней мере, в перспективе телесность вырисовывается как фактор окончательного дизайна. Окончательного не в смысле его непоправимости, а в смысле последнего штриха, наносимого на бытие индивида. Рано или поздно, нанеся этот завершающий мазок, можно будет окинуть созданное взглядом и удовлетворенно сказать: хорошо весьма. Или, наоборот, с сомнением покачать головой и приступить к переделке[22]. Русская пословица «горбатого могила исправит» неверна уже сейчас — зачем же ждать так долго, исправить можно и в медицинской лаборатории, технологии совершенствуются.

Опять же, известное арабское изречение «сколько ни проповедуй дыне волю Аллаха, она не станет расти в форме полумесяца» тоже перестает быть метафорой непоправимости. Если корректно применить тезисы теологии прямого действия дыня послушается и никуда не денется. Это ведь магическая техника как несравненно более слабая на нее не действует, но техника перепричинения сущего, его упорядочивания по образу и подобию факта, куда как более эффективна… Нет сомнений, что совокупные усилия селекции и генной инженерии (представляющие собой изложение директивы Христа или воли аллаха в доходчивой для конкретного сущего форме) сломят сопротивление даже самой тупой дыни, и она примется расти в соответствием с повелением веры верных, подобно тому как и ракета взлетит в соответствии с тем же повелением. Если оно изложено на доступном для нее языке.

Приметы сгущаются, сигнализируя о том, что наступает переходный период. Он характеризуется возможностью исправить ту или иную ошибку природы (проистекающую из ее, «природы», невнимательности к словам Всевышнего). Более того, вырисовывается возможность откорректировать естественный ход вещей, оттеснить природу там, где она непоправимо ошибается и сама есть «ошибка». Николай Федоров описывал соответствующий принцип как «замену дарового на трудовое». В нашем случае речь идет о том, чтобы перевести телесное субъекта (ветхую версию телесности) с органических носителей на искусственные, специально синтезированные и подобранные. А для начала — научиться заменять отдельные модули.

Итак, проясняется Сверхзадача: отказаться от самого уязвимого и не возобновляемого ресурса субъектности, от физического (органического) носителя. Поскольку этот отказ связан с разрушением суперпозиции статичности факта, остающегося фактом в любых системах отсчета, приходится ставить и следующий вопрос:

Можем ли мы сегодня утверждать, что Новый Завет прекращает свое действие в силу изменения условий или в силу выполнения поставленных в нем задач? Не пора ли получить обновленное Откровение, своего рода Сверхновый Завет, третий по счету, исходя из предположения, что второй был не последним? Вполне возможно, что обретение такого завета связано не с новым писанием, а, например, с новым, более внимательным прочтением.

Есть некоторые основания утверждать, что дальнейшие инструкции уже содержатся в Testament. Их общий смысл можно свести к директиве из Центра Управления Полетом, и тогда звучать она будет примерно так: Приступить к отделению третей ступени! И вот теперь мы вернемся к общей метафоре космодрома и взлетающей космической ракеты.

Команда «отбросить первую ступень!» была выполнена в ходе антропогенеза, она и составляла его содержание. В результате выполнения команды появилось смертное существо, именуемое человеком. Некое сущее, получившееся благодаря отбрасыванию-вычитанию. Тогда в отброшенном мире природы осталось «тело вида», регулируемое инстинктами, рефлексами, и эксклюзивно подчиняющееся естественному отбору. Духовный порыв позволил освободиться от этой материальной зависимости.

Отделение второй ступени было инициировано торжеством христианства. На этот раз позади осталась зависимость от тела социума, от громоздких структур производства и поддержания субъектности. Автономное духовное самообеспечение совместило границы субъекта с телесной экземплярностью индивида. Последовавший за этим толчком духовный подъем позволил закрепиться на орбите ratio и превратил в рутинное дело челночное сообщение между этой орбитой и текущей повседневностью. Отделение второй ступени отменило необходимость всякий раз «воспарять» в изматывающем трансе, используя для этого чуть ли не всю имеющуюся инфраструктуру. Вспомним альтернативу, предложенную Иисусом: «Бремя мое легко».

Около двух тысячелетий полет проходил нормально. Так и хочется сказать: затем экипаж доложил, что задача выполнена. Но скорее всего, верным будет другое: по некоторым признакам в Центре Управления Полетом определили, что миссия завершена в том смысле, что решены задачи второго этапа. Для достижения новых целей, для дальнейшего вознесения необходимо тление третей ступени. Необходим разрыв между разумным единством желания и воли и телесным органическим носителем, находящимся пока под двойной юрисдикцией — диктатуры символического и общих законов природы.

Стало быть, задача дальнейшей миссии сформулирована теперь эксплицитно, без обиняков: отбросить тело, избавиться от балласта органической телесности. И тут можно заметить, что кое-какие инструкции на этот счет уже содержатся в Инструкции. Более того, они уже давно приняты к исполнению в рамках теологии прямого действия, и проблема лишь в том, чтобы произвести очную ставку, так сказать, опознание и сличение результатов параллельной работы над проектом. Проблема отнюдь не из легких, ведь необходимо составить и решить уравнение следующего вида: Сопоставить практику схимников и столпников с практикой киберпанка с тем, чтобы привести их к общему знаменателю во Христе. Не больше, не меньше — понятно, что отыскание в данном случае общего знаменателя требует немалой метафизической зоркости. Но попробуем.

Киберпанк с момента своего зарождения в свойственном ему эпатажном стиле занимается преодолением органической телесности. Идеология кибер-движения в целом весьма пестра и противоречива, но общие моменты улавливаются без труда — они сводятся к попыткам подключить технику к принципам наслаждения. И, соответственно, самим подключиться к выносным органам удовольствия. Устремления киберпанка, как теоретические так и практические, направлены на экстазис, то есть на то чтобы разместить резонаторы на некотором удалении от органического чувствилища и, по возможности, на условиях автономии, неподвластности закономерностям бренного тела.

Разве не схожие устремления двигали душами подвижников? И так ли уж далеки от них байкеры, приросшие к своим мотоциклам, или герои «Матрицы», для которых сгруппироваться в единстве воли как раз и означает там, куда не проходят данные сырой сенсорики, за пределами юрисдикции позывных собственного тела. Это и есть принцип экстазиса, распознаваемый, правда, с таким трудом, что даже проницательным мыслителям он показался эксклюзивным порождением эпохи Гештеллера, триумфом Постава и поставления, безнадежным уклонением в сторону забвения бытия и, конечно забвения Бога.

Но всмотримся внимательнее в того же байкера. Мотоцикл предстает как продолжение его тела, кажется, что на панели мотоцикла вынесены датчики и регуляторы внешней сенсорики, а отчасти и сенсорики внутренней. Если у байкера ампутировать мотоцикл, он останется калекой. Сравним теперь эту фигуру с фигуру с фигурой, например, скифского воина, — ведь и тот своего рода байкер, только получивший признание благодарного ему социума, вплоть до права быть похороненным верхом на коне. Жаль, что современные байкеры не удостоены таких почестей, ведь их опыт перенесения центра тяжести с органики на технический модуль не просто заслуживает внимания — этот авангардный опыт после его обкатки на полигонах предстоит тиражировать как неотъемлемый элемент конструкции нового субъекта.

Инкорпорация в телесную опору средств передвижения это не единственный и, может быть даже не самый яркий пример. Мобильный телефон здесь не менее показателен, ведь он уже в качестве периферической АТС является имплантированным модулем, или, лучше сказать, «чипом» Центра Управления Полетом. Уже видно, что «доводка» этого чипа направлена к тому, чтобы мобильником можно было пользоваться, не прикасаясь пальцами к кнопочкам, а используя периферические нервные импульсы. Множество не столь важных модулей уже опробовано или пробуется сейчас идеологами и практиками киберпанка. Этих практиков как-то не принято сравнивать ни с летчиками-испытателями, ни с покорителями космоса, хотя и они несомненно относятся к первопроходцам техноценоза Третьей ступени.

Между тем и сюда, где байкеры перевоплощаются в мотокентавров, а продвинутые юзеры на целые сутки забывают о потребностях тела, простирается теология прямого действия. И неопознанные наследники подхватывают дело своих великих предшественников, схимников и аскетов Средневековья, которые так же вели борьбу с телесной предопределенностью, категорически отказывались признавать побуждения «брата осла», отказывались рассматривать их как нечто непреложно-фактическое. Они первыми приступили к работе по отделению третьей ступени, но деятельность этих подвижников была все же неким опережением, забеганием вперед. В то время земная миссия еще отнюдь не была выполнена, еще только предстояло собрать достаточное количество фактов, необходимых для выравнивания стартовой площадки. Но великая идея рыцарей веры состояла в том, чтобы сосредоточить монаду души в капсуле, органическая обшивка которой в значительной мере заменена легким и неподвластным бренности материалом.

Сейчас капсула находится в состоянии непосредственной готовности к отделению. Что ждет человечество на этом новом витке полета, если он вдруг не прервется по неведомым причинам? Адекватно исследовать возникшее проблемное поле можно лишь вооружившись синтетическим инструментарием, соединяющим в себе единство как минимум четырех дисциплин: теологии, квантовой физики, квантовой психологии и кибер-эстетики. При этом предстоит ответить на целый ряд вопросов. Каким должно быть устройство капсулы, чтобы она не разгерметизировалась, чтобы не произошло утечки индивидуальности? Может ли и должен ли быть равным статус субъектов (точнее говоря, индивидов), если один из них обретает новую телесность постепенно, путем последовательной замены модулей, а другой «загружается с нуля» (неважно, как он при этом называется — роботом, киборгом, андроидом или репликантом)? Возможен ли континуум промежуточных стадий между субъектом и вещью?

И это далеко не все вопросы, а ведь ответ на каждый из них подобен разрешению основного вопроса философии… И хотя кое-каким опытом можно воспользоваться уже сейчас (благодаря теологии прямого действия), все же ясно, что важнейшие инструкции станут доступны лишь по ходу дела. О содержании откровений Сверхнового Завета пока можно только догадываться (собственную догадку я выскажу в самом конце), относительно формы могут быть высказаны более веские предположения.

Предшествующий опыт подсказывает, что Истину вновь суждено будет услышать некоему «избранному народу» в самом широком смысле этого слова. Этот народ (социальная группа, удостаиваемая непосредственного обращения свыше) вряд ли будет принадлежать к сильным мира сего, дальше всего от него будут монополисты традиционного знания, современные книжники-фарисеи. Такими удостоенными были когда-то кочевники-семиты, затем рыбари, мытари и бродяги Палестины. Не окажутся ли завтра (или уже сегодня) таким народом байкеры, хакеры, сквоттеры и прочие испытатели новой телесности?

Герою одного из недавних голливудовских фильмов становится известен «пэйджер Всевышнего» — режиссер, очевидно, решил, что его шутка понравится. Но вряд ли он подозревал о последствиях: по тысяче зрителей в день стали звонить в студию с единственной целью: узнать номер пэйджера Господа Бога.

Очень смешно, но воистину был прав Козьма Прутков: продолжать смеяться легче, чем окончить смех. Вдумаемся, ведь им, всем звонившим, был очень нужен этот номер. Возникает смутная догадка: если Господь однажды избрал каменные скрижали, а затем не слишком обремененную знаниями память сподвижников Иисуса, которые доверили услышанное бумаге, что можем мы предположить о форме и носителе нового обращения? Возможно, Господь пришлет его в SMS-формате или иным образом по мобильной связи. Ибо пути Его неисповедимы.

В пользу такого предположения свидетельствует многое. Во-первых, абсолютно христианское по духу сочетание фактичности с глубиной веры. Чистая и наивная вера звонивших в студию отвечает этому требованию. Вспомним, опять же, как Иисус обратился к неграмотным, используя «формат притчи», в результате чего были посрамлены книжники и вообще носители античной образованности, высокомерно полагавшие, что Господь будет соблюдать их ученый церемониал и поощрит победителей состязания в мудрствовании. Но Бог не боится оскандалиться, и его Откровение было абсолютно бесцеремонным.

Во-вторых, важнейшее значение имеет степень готовности, продемонстрированная откликнувшимися абонентами. Весьма высока вероятность, что именно на степень готовности обратят внимание в Центре Управления Полетом. В этом случае, после отделения третей ступени, Господь активирует своих избранных абонентов и передаст им оповещение о готовящемся втором пришествии. Полагаю, что звучать оно будет примерно так: Сомкнуть Орбитальную Группировку Вознесения!

This file was created with BookDesigner program bookdesigner@the-ebook.org 11.05.2012

Примечания

1

Гигерих В. Ракета и стартовая площадка. «Митин журнал», 1996, № 53. К сожалению, на русский язык переведены пока лишь три небольшие работы этого яркого мыслителя.

2

Некоторые предварительные соображения по этому поводу высказаны в статье: Секацкий Александр. Астронавтика креста. // Там же, сс. 244–247.

3

Аристотель. Соч. т. 4, стр. 414.

4

К образу тибетского молитвенного барабана в ХХ веке прибегали многие мыслители. См. например Жижек С. Интерпассивность. М. 2003.

5

Руссо Ж. Ж. Об общественном договоре. М. 1969.

6

Если обратиться к интуиции русского языка, нетрудно заметить следы великой борьбы переосмысления. Ведь следующий день должен пониматься как «сегодня», поскольку именно сегодня следует вчерашнему дню, сохраняет его след и в силу этого оказываясь настоящим. Так Иисус на вопрос «Кто ты?» мог бы ответить, например, «Я, следующий за Иоанном (следующий Иоанну)». Но порядок следования прерывается, в результате следующим днем становится «завтра»: таков лишь начальный пункт многочисленных других последствий. (Ряд соображений на эту тему имеется в работе Елены Альшанской «Линейное время и возможность кинематографа»)

7

Секацкий А. О смертности смертных. «Нева», 2004, № 10.

8

Packard V. Remaking new Body. Boston 1997.

9

Либера А. Средневековое мышление. М. 2004.

10

Егоров А. Экономика здравого смысла. Цит. по рукописи.

11

Определение «контуров» тела вида подробно рассматривается в трудах биолога С. С. Шварца.

12

Секацкий А. Упаковка аффектов. «Философия желания» СПб, 2005, сс. 70–88.

13

В своих лекциях Фрейд указывал, что «расставание с невротическими обсессиями должно быть тщательно подготовлено» (Фрейд З. Лекции по введению в психоанализ. М. 1991, с. 189). См. также Brown J. Self and Process. N. Y. 1991.

14

Сколько ни наноси типичных симптомов на карту рабочей диагностики, окончательно сориентироваться на местности врачу помогает только чутье, то, что невозможно описать эксплицитно» — O’Cheery Frank. Wonder of a mental Health. L. 1990, p.306.

15

Подборку текстов можно найти в «The source book on Chinese Medieval Demonology», Princeton, 1967.

16

Виктор Пелевин в «Священной книге оборотня» хорошо описывает некоторые тонкости техники наваждения.

17

Аристотель. Соч., т. 4, с. 207.

18

Дойч Д. Структура реальности. М. 2001.

19

См. например Лэйнг Р. Разделенное Я. М. 1997.

20

Среди обширной литературы на эту тему можно отметить содержательную работу Ходжсона: Hodgson D. Mind matters: consciousness and choice in a quantum world. Oxford, 1991.

21

Подробно этот вопрос рассматривается в работе: Секацкий А. Всеобщая теория измерений и квантовая феноменология. (В печати).

22

Действительная трудность и даже трагичность вопроса об окончательном дизайне связана вовсе не с глубинной физиологией, а с особенностями контактного проживания, дарованными только человеку. См. Секацкий Александр. О смертности смертных. «Нева», 2004, № 10, сс. 207–226.