nonf_criticism В. Оболевич Владислав Реймонт и его романы «Комедиантка» и «Брожение»

Предисловие В.Оболевича к двухтомнику Владислава Реймонта "Комендиантка. Брожение" (1967 год).

ru
nissa le FictionBook Editor Release 2.6 23 June 2012 C4AF40C0-8042-4FE5-90D5-8177D2E653F8 1.0

1.0 — сканирование, распознавание, создание файла, вычитка — nissa le

Реймонт В. Комедиантка; Брожение. В 2 тт. Художественная литература Ленинград 1967 Владислав Реймонт КОМЕДИАНТКА, Т. 1 Оформление художника M.Mайофиса Редактор Б. Томашевский Художественный редактор Г. Курочкана Технический редактор В. Алексеева Корректор И. Понятовская Сдано в набор 3/V 1967 г. Подписано к печати 29/VI • 1967 г. Тип. бум. Hi 2. Формат 84х1081/32 —9,626 печ. л. 16,17 усл. печ. л. Уч. — изд. л. 16,337. Тираж 50 ООО экз. Заказ 696. Цена 62 к. Издательство. Художественная литература". Ленинградское отделение, Ленинград, Невский пр., 28. Ленинградская типография № 2 имени Евгении Соколовой Главполиграфпром? Комитета по печати при Совете Министров СССР, Измайловский пр., 29.

Владислав Реймонт и его романы «Комедиантка» и «Брожение»

***

Творчество Владислава Реймонта — явление сложное и противоречивое. Буржуазные литературоведы утверждают, что произведения писателя представляют собой лишь простую фотографию действительности, натуралистическую фиксацию фактов, не замечая подчас при этом идейной направленности его творчества, глубокого типизирования им жизненных явлений.

В его романах и рассказах почти всегда можно уловить «реймонтовские» настроения, его особое отношение к своим героям, его мироощущение и миропонимание. «Ненавижу все, что творится вокруг меня, и страстно желаю иной, светлой будущности». Эти слова ярко характеризуют Реймонта как гуманиста, верящего в возможность построить жизнь на новых, справедливых началах.

И хотя писатель не понял исторической роли пролетариата и находился под влиянием учений разного рода социал-утопистов, он глубоко чувствовал страдания своей родины. Его произведения всегда эмоциональны, проникнуты духом гражданственности и сознанием общественного долга. Все это ставит Реймонта в один ряд с лучшими представителями польского критического реализма донца XIX — начала XX столетия.

***

Биография Владислава Станислава Реймонта (1867–1925) мало изучена. Несколько автобиографических набросков, небольшое число писем, воспоминаний современников и историко-литературных монографий позволяют установить лишь основные вехи жизненного пути писателя.

Родился Реймонт в семье церковного органиста в селе Кобеле Вельке Новорадомского уезда. Вскоре после рождения сына отец переехал с семьей в поселок Тушин, расположенный в двух километрах от города Лодзи, и занялся земледельческим трудом. Здесь Реймонт провел свое детство.

В доме, согласно старым обычаям, господствовали глубокая набожность и суровая дисциплина. Отец держал детей (их было девять человек — семь девочек и два мальчика) в строгости и был беспощаден к их провинностям. Он любил музыку и требовал от детей, чтобы они учились играть на фортепьяно. Но Владислав играть не научился. Мальчик садился за рояль с отвращением. Он ставил на пюпитр раскрытую книгу и, играя утомительные гаммы, читал.

Особенно сильное впечатление произвели на мальчика первые прочитанные им книги — пьеса Юлиуша Словацкого «Лилля Венеда» и роман Даниэля Дефо «Робинзон Крузо», которые повлияли на характер его детских игр и пробудили в нем любовь к природе.

«У моего дяди-лесничего, — вспоминал Реймонт, — были сыновья. Вместе с ними я убегал в лес. И что за битвы, походы, какую фантастическую жизнь мы вели там, в этих лесных чащах. С тех пор я полюбил лес всей душой, сроднился с ним и узнал его так, как может узнать крестьянский мальчик зверей, птиц, цветы, все тайны леса».

Эта любовь к природе найдет позднее яркое выражение в творчестве писателя.

Восьми лет Реймонта отдали в школу. Преподавание велось на русском языке: в Королевстве польском, входившем в то время в состав Российской империи, проводилась жестокая политика русификации. Мальчик русского языка не знал и вскоре покинул школу.

Начались годы бродяжничества. Реймонт перебирался из одного города в другой, был в Варшаве, Лодзи. Так продолжалось шесть лет, пока полиция не поймала его и не отправила к отцу. Но Реймонт опять уехал в Варшаву, и снова полиция вернула его домой. Тогда он тайно от родителей поступил в труппу бродячих актеров и, изменив фамилию, отправился с ними странствовать,

«Меня грызла нужда, — вспоминал Реймонт, — но свобода, жизнь, полная неожиданностей, волнений, начинали мне нравиться». Впрочем, через год он возвратился домой. Родители уже не обращали на него внимания, потеряв всякую надежду, что из этого «шалопая» выйдет когда-нибудь «порядочный человек».

Реймонту исполнилось восемнадцать лет. Отцу удалось устроить его служащим на одну из станций венской железной дороги. Но и здесь Реймонт долго не удержался. Познакомившись со спиритами, он уехал в Германию и занялся там изучением теософии. Однако Реймонт очень скоро понял наивность этой лженауки и ее последователей. Свое отношение к спиритизму он впоследствии выразил в романе «Вампир» (1904–1911).

Годы странствий и острой нужды в поисках «настоящей жизни» продолжались: он был то чернорабочим, то актером, то живописцем, то просто бродяжил, берясь за любую работу, хватаясь за любой случайный заработок.

«Не буду описывать, — говорит Реймонт, — что я пережил за это время. Достаточно, если скажу, что бросался из стороны в сторону, стараясь выбиться на определенный жизненный путь, и почувствовал наконец, что очутился на дне жизни».

После долгих скитаний Реймонт вернулся на железную дорогу в качестве практиканта, где получал самое низкое жалованье.

Ему пошел двадцать четвертый год. Убедившись в том, что «Словацкого не превзойти», он бросил писать стихи и взялся за прозу. Отобрав несколько своих рассказов, он послал их известному критику Игнатию Матушевскому. Полгода прошло в ожидании ответа, но в конце концов критик похвалил его. «Тогда, — говорит Реймонт, — я почувствовал в себе силы и увидел перед собой цель». Он оставил работу и «с капиталом в три рубля пятьдесят копеек отправился в Варшаву завоевывать мир».

Поселился Реймонт в небольшой комнате, где уже жили каменщик, портной и сапожник. За «угол с чаем» он платил два рубля ежемесячно. Но эти деньги начинающему литератору не всегда удавалось заработать, и, чтобы не слышать ругани сварливой хозяйки, он на продолжительное время исчезал из дому и ночевал где-нибудь в сквере или просто на улице, под открытым небом, невзирая на холод и непогоду. Писать тоже приходилось где-нибудь за городом, расположившись на траве или на голом камне, а чаще всего в костелах, когда там бывало безлюдно и тихо.

Улицы города, где Реймонт проводил большую часть своего времени, не только давали ему богатую пищу для размышлений, но и подсказывали темы произведений. Однажды Реймонт услышал, как кто-то рассказывал, что в Саксонском отеле отравилась молодая актриса, нарядившись перед смертью в яркий костюм краковянки. Это известие всколыхнуло в нем воспоминания о скитаниях с труппой бродячих актеров, и он начал писать. Так возникли его романы «Комедиантка» (1895) и «Брожение» (1895–1896). Улица подсказала Реймонту темы и для рассказа «Путешествие на Ясную Гору» (1894) и для романа «Земля обетованная» (1897–1898). Появление последнего романа привело писателя к необходимости вследствие интриг польской буржуазии и вмешательства полиции уехать во Францию.

Там он поселился у доктора Гершинского — участника польского восстания 1863 года, жившего в местах, описанных Эмилем Золя в романе «Земля». Непосредственное знакомство с жизнью французских крестьян вызвало у польского писателя неудовлетворенность романом Золя. Он даже говорил, что «французский беллетрист не знал жизни французских крестьян». В связи с этим Реймонт поставил перед собой задачу написать о них правдивую современную повесть. Этого он не осуществил. Но можно предположить, что первый замысел создания романа «Мужики» (1902–1908) возник именно в это время — в 1898 году.

Из Франции Реймонт едет в Италию, чтобы поправить свое пошатнувшееся здоровье. Некоторое время он живет в Англии и затем возвращается на родину.

Здесь Реймонт разрабатывает обширный план реализации своих творческих замыслов. «Романом «Мужики», — писал он, — я начинаю серию новых работ… Хочу выявить и показать нашу жизнь во всем разнообразии общественных групп и слоев польского народа, изобразить картину польской жизни, собрав в единое целое разбросанные повсюду мысли, тона, краски, чувства, понятия, и раскрыть душу польского народа; я знаю, что душа эта прекрасна и есть в ней сила могучая; она сохранила оригинальные черты польского народа, не стершиеся в результате постоянного общения с иностранцами. Роман «Мужики» — основа. С земли начинаю, чтобы потом, в серии романов и повестей, перейти к отображению жизни других слоев польского общества. Это работа на двадцать лет. Но я думаю, что выполню ее».

***

Годы скитаний обогатили Реймонта жизненным опытом и позволили ему увидеть своими глазами мерзости буржуазной цивилизации. Уже в ранних его рассказах («Работы!» (1891), «Сын шляхетский» (1892), «Комедия любви» (1893), «Однажды» (1900) и другие) и в романе «Обетованная земля» выносится суровый приговор капиталистическому обществу.

В свое время (60—80-е годы) идеологи молодой польской буржуазии, так называемые варшавские позитивисты, широко рекламировали принципы буржуазной этики, выдвигая на передний план нового, «позитивного» (положительного) героя — умного предпринимателя, развивающего промышленность родной страны и ведущего Польшу по пути «мирной революции».

Идеализированные образы созидателей буржуазной цивилизации проникают и в «большую литературу», в произведения крупных писателей того времени — Элизы Ожешко («Последняя любовь», «B клетке»), Генрика Сенкевича («Нет пророка в своем отечестве», «Две дороги») и др. Однако постепенно многие писатели-реалисты убеждаются в том, что идеи варшавских позитивистов на практике ведут не к обновлению общественных форм жизни, а к утверждению капиталистического общества, в котором, по мнению Сенкевича, нет места «для моральных основ», а «для осуществления великих задач» существуют лишь «грошовые дела» и «грошовая филантропия». Тем не менее вплоть до девяностых годов (к моменту появления первых рассказов Реймонта) критика капитализма в произведениях польских писателей была весьма ограниченной.

Слова известного польского писателя и мыслителя Адольфа Дыгасинского о том, что в условиях капитализма «благородные гибнут», становятся как бы идейной основой для многих ранних произведений Реймонта, посвященных жизни индустриальных городов. В них настойчиво звучит одна и та же мысль: всюду господствует культ золота, голого расчета, наживы, низменных инстинктов; люди, свобода, совесть, любовь, дружба — все вынесено на международный рынок купли и продажи.

Но наиболее широкие проблемы не только нравственно-психологического и бытового, но и социально-политического характера писатель ставит в романе «Земля обетованная».

Реймонт одним из первых в польской литературе трезво взглянул на столпов буржуазной цивилизации — дельцов-предпринимателей, королей промышленности, финансистов, спекулянтов, продажных политиков. И если предшествующие писатели и варшавские позитивисты стремились изобразить их добродетельными, гуманными, носителями великих идеалов свободы, равенства, братства, гармонии классов, то Реймонт показал их такими, какими они были в действительности, с их нечистоплотной практикой конкуренции, философией наживы, цинизмом и алчностью.

Перед нами промышленный центр страны — Лодзь, где «в душной, тяжелой атмосфере, среди ядовитых испарений и зловония, из усилий и пота рабочих, доведенных до состояния автоматов, рождалось золото для тех, кто присваивал их труд, мускулы и мозг».

Шумные улицы Лодзи, заводы, фабрики, парки, кабаре, кафе, рестораны, отели — повсюду в этой «земле обетованной» кипит жизнь, полная борьбы, грязных сделок, предательств, убийств. Вместо желанного золотого века здесь восторжествовало царство мошенничества, эксплуатации и разврата. И Реймонт приходит к выводу: современная буржуазная цивилизация не облагораживает, а принижает человека — опустошает его духовно, калечит нравственно и физически, лишая высоких целей и радостей жизни.

Так же разоблачительно пишет Реймонт и о жизни современной ему деревни.

Серыми, мрачными тонами окрашены его новеллы «Смерть» (1891), «Сука» (1892), «Томек Баран» (1894), «На вырубке» (1895), «Справедливо» (1900). Нищета, убожество и разруха деревенской жизни вызывает ропот не только самих героев, но и природы, которая окружает их, как бы принимая участие в переживаниях крестьян. Плохо живется бедным батракам Томеку и Ягустынке («Томек Баран»), пастушку Витеку («Сука»), Ясеку, жизнь которого загублена управляющим («Справедливо»), крестьянину Вавжону и вознице Рафалу («На вырубке»).

Сочувствуя беднейшим слоям крестьянства и батракам, Реймонт одновременно разоблачает паразитические круги общества, кормящиеся за счет крестьян, — правительственных чиновников, торгашей, нищих, урядников, судей, заседателей, писарей, стражников. Как порождение капиталистической системы, они составляют тот мрачный фон, на котором автор показывает систему всеобщего грабежа крестьянства.

Однако все ранние рассказы о жизни деревни явились лишь подготовкой к роману «Мужики», после выхода которого в свет Реймонт был признан классиком польской литературы. В 1924 году Реймонту была присуждена за этот роман Нобелевская премия.

Роман делится на четыре части — «Осень», «Зима», «Весна», «Лето», представляющие собой четыре книги, в каждой из которых рисуется жизнь и труд крестьян в эти времена года.

Автор уделяет значительное внимание не только описанию общественно-политических событий (классовое расслоение крестьянства, борьба крестьян за лес и пастбища, изгнание немецких колонистов, поджог помещичьей усадьбы, борьба за польскую школу), но и показу бытовых явлений крестьянской жизни со всеми ее национальными особенностями.

Разгром революции 1905 года в России вызвал к жизни столыпинскую реакцию. Усилился идейный разброд не только среди русской, но и польской интеллигенции. Реймонт не избежал судьбы многих других писателей. Его творчество постепенно стало утрачивать присущую ему социальную остроту.

Если роман «Мечтатель» (1909–1910) и историческая трилогия «1794 год» (1911–1918) еще имеют познавательную и художественную ценность, то последующие произведения 1918–1924 годов («Осужденная», «За фронтом», «Княжна», «Бунт» и другие) уже откровенно реакционны.

***

К рассказу о трагических судьбах людей искусства в буржуазном обществе писатель обращался уже в ранних своих новеллах «Актриса» (1892), «Франек» (1892) и «Лили» (1895–1898).

Эти рассказы являются как бы прелюдией к «Комедиантке» и «Брожению», в которых писатель уже дает широкую панораму жизни людей искусства — артистов, режиссеров, драматургов — и развенчивает основы буржуазной морали самодовольного бюргерства.

Дилогия «Комедиантка» и «Брожение» во многом автобиографична. В этом отношении любопытно сопоставить стремления и чувства героини этих двух романов Янки Орловской с настроениями и исканиями юноши Реймонта (о них мы знаем по его письмам к друзьям). Все, о чем вспоминал писатель — о тиранстве отца, о серой, скучной жизни в провинциальном местечке, о страстном желании уехать в Варшаву, в «огромный мир», полный соблазнов и неизвестности, о выступлениях в любительском театре, о скитаниях с театральной труппой, об утраченных иллюзиях, — все это характерно и для Янки — гордой, скрытной и страстной натуры.

Янка приезжает в Варшаву и поступает в театр, который кажется ей «греческим храмом». Она уверена, что встретит здесь людей, способных думать и говорить не «о хозяйстве, домашних хлопотах и погоде», а «о прогрессе человечества, идеалах, искусстве, поэзии», — людей, которые «воплощают в себе все движущие мир идеи». Однако постепенно, присматриваясь к актерам, она начинает испытывать к ним неприязнь.

Вместо «жрецов святого искусства» перед Янкой предстали какие-то нравственные уроды — развратные, завистливые, истеричные, с пошлыми чувствами, с отсутствием каких-либо высших жизненных принципов и интересов. Это было обычное для того времени «театральное болото» с его закулисными дрязгами, интригами, сплетнями и пересудами,

И Янка охладела к театру. Она не завоевала широкой известности, не получила ни одной более или менее серьезной роли. Зато она узнала голод, нужду, унижение. Ее борьба не только за славу, высокие цели, но и за человеческое достоинство завершилась полным крахом. Деньги, которые она привезла с собой, кончились. Одиночество толкнуло ее в объятия распутного Владека. Ее подстерегала голодная смерть. Оставалось выбрать единственный путь — найти богатого любовника. Так поступали все. Но Янка была горда. И она принимает яд. Таков финал «Комедиантки».

В романе примечательны еще два персонажа, в той или иной степени являющиеся рупором авторских мыслей. Это режиссер Топольский и драматург Глоговский.

Стремясь создать театр «нового типа», Топольский излагает свой план действий: «Сманиваю лучшие силы, самое большее — человек тридцать… Выбираю пьесы: несколько бытовых и классических — это фундамент и стены моего здания; затем все самые интересные новинки и народные пьесы. Долой оперетту, долой зубоскальство и цирк, пусть будет место только подлинному искусству… Хочу театр, а не балаган, артистов, а не клоунов! Ничего показного на сцене! Единство замысла — мой идеал! Правда на сцене — моя цель!».

Взгляды на искусство драматурга Глоговского перекликаются со взглядами Топольского: «Хочу писать пьесы для людей», а «не для дикарей». Уже в первой его пьесе «Хамы» «салоном и не пахнет»; в ней «можно почувствовать запах поля, леса… крестьянской избы».

Однако какова судьба этих честных, благородных людей, которые поставили перед собой цель служения подлинному искусству?

Янка Орловская как актриса навсегда сошла со сцены; Топольский не создал настоящего театра, о котором мечтал; Глоговский не добился признания и славы. А ведь все они незаурядные таланты. Почему же писатель обрек их на поражение, на горечь разочарования?

Зритель — самодовольный буржуа, обыватель, филистер — оказался сильнее их. Именно он выступает законодателем общественного вкуса, общественной морали, общественного уклада жизни. Раскрыть подлинное лицо филистера — цель второго романа «Брожение».

***

Действие переносится на железнодорожную станцию Буковец. Местечко небольшое, но бойкое. Здесь господствуют те же законы, понятия, нравы, обычаи, что и в крупных центрах страны.

Социальный состав местного общества весьма пестрый: предприниматели, коммерсанты, купцы, спекулянты, торговцы, ремесленники, рабочие, служащие, помещики, крестьяне, батраки, слуги. Не все они очерчены писателем одинаково ярко. Одни (Орловский, Залеский и его жена, Сверкоский, Бабинский, Осецкая, Ядя Витовская и ее брат, семья Гжесикевича) показаны разносторонне — в быту, труде и семейных взаимоотношениях; другие (Карась, Волинские, Стабровские, Рутовский и многие другие) раскрыты попутно, бегло, в отдельных эпизодах, позволяющих Реймонту создать яркий фон жизни обывательского муравейника — всех этих «кретинов, глупцов, гусынь, пьяниц, сплетниц, домашних наседок», «душ мелких и пустых», «погрязших в болоте растительного прозябания».

Но множество персонажей не сливается в однообразную массу. И главные и второстепенные герои имеют свое лицо, свой характер, свои индивидуальные особенности — отличительный внешний портрет, жест, голос, специфику речи, своеобразные психологические черты.

Особое место занимают в романе персонажи, которые в какой-то степени связаны (в настоящем или прошлом) с деревней: крестьянский вопрос в то время был предметом горячих дискуссий.

В октябре 1886 года в Варшаве начал выходить литературно-художественный и общественно-политический журнал «Голос» под редакцией Яна Потоцкого — одного из будущих лидеров националистической партии эндеков. С первых же номеров журнал развернул широкую кампанию так называемого «хлопоманства» (народолюбия).

Журнал утверждал: «Основа нации — крестьяне». У крестьян своя религия, мораль, наука, культура. Все это, по мнению журнала, должно было привести польский народ к новым формам общественной жизни.

Но для «Голоса» крестьянство — единая, сплоченная масса. Его авторы отказывались понимать, что развитие капиталистических отношений проникало в деревню и привело к расслоению крестьянства.

К началу девяностых годов, когда Реймонт выступил как писатель, идейные позиции «Голоса» не только не изменились, но приобрели отчетливую националистическую окраску. В том же направлении развивались и другие журналы польской буржуазии.

Поэтому не мудрено, что Реймонту чинились всяческие препятствия, когда он пытался опубликовать в этих журналах свои рассказы с острой социальной тематикой. Не случайно писатель с глубоким раздражением пишет в своем дневнике 4 января 1894 года: «Паршивые обезьяны! Видят во мне талант и хотят его использовать в своих политических целях!».

Впоследствии, когда Реймонт стал известным писателем, он уже заявляет более решительно: «Пишу так, как вижу жизнь, как чувствую и какой ее видеть желаю… И буду впредь писать так, невзирая на то — понравится это кому-либо или нет…».

Однако на раннем этапе своего творчества Реймонту было нелегко утверждать себя как писателя-реалиста.

В том же дневнике 1894 года он пишет: «С этим несчастным реализмом я имею немало хлопот: уже не одна редакторская дверь закрылась передо мной. Но отказаться от него я не могу, хотя и придется на первое время его смягчить».

И Реймонт вынужден был идти на некоторые уступки издателям.

Элементы идеализации «здоровой крестьянской крови» появляются в его ранних рассказах «Счастливые», «Путешествие на Ясную Гору», «С глазу на глаз» (1894) и других. Они сохранились и в романе «Брожение».

Процесс классового расслоения деревни, начавшийся после крестьянской реформы 1864 года, хорошо показан в романе на судьбах многих крестьянских семей. Одни из них, такие как Рох, Валек, старуха Кракалина, Ягна, Магда, Янова, которые в свое время отбывали барщину или трудились на жалком клочке земли, постепенно становились рабочими, поденщиками, сторожами, конюхами, батраками, бродягами или нищими; другие, разбогатев на всевозможных спекуляциях, превращались в зажиточных мужиков, лавочников, корчмарей, купцов, коммерсантов, предпринимателей, помещиков «нового типа», образуя пеструю прослойку филистеров — представителей буржуазного общества.

В этом отношении показательна история семьи Петра Гжесика.

Крестьянин Гжесик был пастухом, затем шинкарем. Разбогатев на продаже шерсти, овец и на темных делишках, он постепенно приобрел восемь имений и стал «вельможным паном помещиком», сменив плебейскую фамилию Гжесик на шляхетскую — Гжесикевич.

Кичливый и заносчивый, он на каждом шагу подчеркивал свою «вельможность» и требовал от своих детей беспрекословного подчинения, грозя иначе «выгнать всех ко всем чертям».

Его жена, неграмотная крестьянка, отбывавшая когда-то барщину у помещика, теперь и сама научилась покрикивать на батраков. Оставаясь «мужичкой», она уже мечтает о такой невестке — «настоящей панне», шляхтянке, которая «сидела бы дома да французские книжки читала и на фортепьянах играла».

А ее дочь Юзя свою дочку Иренку отправляет учиться во Львов, сына отдает в аристократический пансион в Вене, мужа, Игнатия, который едва умел читать и писать, обучает хорошим манерам, да и сама учится болтать по-французски, разъезжает в богатом экипаже с кучером в ливрее и два раза в год устраивает приемы, приглашая к себе близких и дальних соседей-помещиков.

Высокомерная, мстительная, завистливая, алчная, она пытается всех вельможных панов «превзойти пышностью», унизить их, осмеять. Несмотря на «огромное ее состояние, вся округа, все местное дворянство смотрели на нее как на дочь бывшего овчара и корчмаря». Это бесило Юзю, ибо она стыдилась своего происхождения.

Однако презрение дворян к «выскочкам-хамам» нисколько не мешало их взаимной дружбе и деловым контактам.

Шляхтичи Волинские охотно посещают «мужиков» Гжесикевичей, Гжесикевичи — Орловских, Юзя дружит с помещицей-шляхтячей Осецкой, Анджей — с Ядей и Стефаном Витовскими, представителями старинного аристократического рода.

Следовательно, не происхождение, а богатство, деньги определяют место людей на социальной лестнице.

Писатели, близкие к журналу «Голос», видели в деревне наличие только сословного антагонизма. Впервые в польской литературе разоблачил этот миф Реймонт. По мнению писателя, «мужики» Гжесикевичи были гораздо ближе к дворянам Осецким, Витовским, Волинским, чем к Роху, Яновой, Валеку и другим беднякам «мужицкого» происхождения. Не сословный, а классовый антагонизм определял взаимоотношения людей.

Для Гжесикевичей — Осецких в новых общественных условиях родилась и общая «эстетическая» база — филистерство. Наиболее полно она отразилась в обрисовке пародийно-карикатурного образа помещицы Стабровской, писательницы-натуралистки.

Стабровская утверждает: «Всякое чувство — варварство»; музыка— пустая бессмыслица; она лишь «располагает к лени и праздности»; на жизнь следует смотреть «без романтических прикрас и детской стыдливости», а на любовь — только как «на физиологический процесс». Эстетические вкусы Стабровской видны уже в самих названиях ее рассказов — «На скотном дворе», «Помои».

Реймонт в образе Стабровской нанес удар эстетике натурализма, имея при этом в виду конкретный адрес — некоторые произведения Запольской, Сыгетинского и других.

Однако, отступая от жизненной правды, Реймонт создает и явно идеализированный образ Анджея Гжесикевича. Анджей Гжесикевич не спрут, каким был его отец. Он «здоровая крестьянская кровь» — добродетельный муж, образцовый хозяин, честный, гуманный и энергичный человек. Не было «в нем ничего от столичных повес. В его голосе звучала искренность и глубокое чувство; от него веяло силой и благородством».

Аристократ Витовский говорит ему: «Гжесикевич, ты мужик, но я тебя люблю: есть у тебя зачатки человечности, я уверен, из твоей семьи выйдет еще великая душа».

Здесь слышатся отзвуки позиции «Голоса», его идеи, его надежды, его программа.

Сделав эту уступку, Реймонт в остальном остался верен себе, верен правде.

Янка не смогла полюбить даже такого идеального человека, каким был Анджей. За ним стояла «стена филистеров» — его среда, окружение, — и это пугало ее.

Вернувшись домой, в Буковец, после попытки самоубийства, Янка не знала, куда деть себя. Позади — горькие разочарования. А впереди? Замужество? Для чего? Чтобы «рожать Гжесикевичу детей, жить среди тех, кто недавно оскорбил тебя» и в конечном итоге окончательно «задушить свои светлые порывы, развеять мечты, обезличить себя и безропотно ходить в ярме будничной жалкой жизни?»

«Нет! Нет! Нет!»

Значит, опять вернуться на сцену?

Может быть, и стоит. Ведь раньше «театр был институтом религии, культом», а зритель — «ареопагом, который награждал аплодисментами и славой». Но это было во времена выдающихся польских актеров — Моджеевской, Круликовского, Ракевич. А теперь?

Вспомнив снова своих коллег — «это болото», и зрителей — по сути дела тех же Залеских, Бабинских, Сверкоских, Гжесикевичей, Осецких, Стабровских, Глембинских, эту «тупую, дикую, варварскую массу, ищущую в театре только острых ощущений для своих притуплённых нервов», — Янка еще раз воскликнула: «Нет! Нет! Нет!».

Там и здесь одна и та же обывательская трясина. Выхода нет. Но там — голод, нищета, проституция. А здесь, хотя и «растительная», но «спокойная жизнь».

И Янка Орловская, не любя, выходит замуж за Гжесикевича и глушит в себе «брожение» чувств.

«— Вы обмещанились до мозга костей, — заметил Глоговский, встретив Янку после долгой разлуки. — Что с вами случилось?

— Спросите об этом жизнь».

Так Реймонт подводит читателя к выводу: в буржуазном обществе, где царствует «желтый дьявол», где властвует «стадо филистеров», гибнет все святое: благородство души, талант, истинное искусство.