adv_geo Жюль Верн Малыш

Эта история — о Малыше, несчастном ирландском сироте, не знавшем любви и ласки. Ему придется пройти через множество испытаний, встретить много людей — хороших и плохих. Все, что у него есть — это его характер: совсем не по-детски настойчивый, решительный, целеустремленный.

Новый перевод романа (1998).

1893 ru fr О. Е. Смирнов Ю. М. Розенберг
Евгений Борисов steamer ABBYY FineReader, MSWord, Fiction Book Designer, FictionBook Editor Release 2.6 18.07.2012 steamer 0B1D89A4-79E9-4D5F-84F2-B1F7E6356785 1.0

v1.0 Scan, OCR, spellcheck, fb2 сделал steamer специально для www.jules-verne.ru

Жюль Верн. Малыш. Путешествие стипендиатов. Ладомир Москва 1998 5-86218-022-2, 5-86218-175-X Примечания А.Г. Москвина Scan, OCR, spellcheck, fb2 сделал steamer специально для www.jules-verne.ru

Жюль Верн

Малыш

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ПЕРВЫЕ ШАГИ

Глава I

ОСТРОВ НИЩЕТЫ

Ирландия… Территория ее насчитывает двадцать миллионов акров[1], что составляет примерно десять миллионов гектаров. Управляет страной вице-король, или лорд-лейтенант, стоящий во главе Совета, назначаемого монархом Великобритании. Ирландия состоит из четырех провинций: Ленстера на востоке, Манстера на юге, Коннахта на западе, Ольстера на севере[2].

Как говорят историки, когда-то Великобритания была одним островом. Теперь их стало два, разделенных барьерами скорее моральными, нежели географическими. Ирландцы, будучи друзьями французов, как и прежде, являются врагами англичан.

Прекрасная земля для туристов эта Ирландия, но какая печальная для ее обитателей! Почти не пригодная для возделывания, она не может их прокормить — особенно на севере. И тем не менее она не бесплодна, ибо у нее миллионы детей. Пусть у матери не хватает молока для всех малышей, они любят ее от этого не менее горячо и потому наделяют самыми нежными и ласковыми именами. «Sweet» (сладкий) — наиболее частое слово, слетающее с их уст. «Зеленый Эрин»[3], «Прекрасный Изумруд», изумруд, оправленный в гранит, а не в золото, «Земля Песен», хотя песни Ирландии и слетают с бескровных бледных губ. Наконец, ее называют и «Первый Цветок Земли», и «Первый Цветок Морей», вот только «цветы» эти быстро увядают под порывами шквального ветра! Бедная Ирландия! Ей скорее бы подходило название «Остров Нищеты», притом нищеты вековой: три миллиона бедняков на восемь миллионов жителей[4].

В этой Ирландии, средняя высота которой над уровнем моря достигает шестидесяти пяти туазов[5], два горных района. Они четко пересекают равнины. А там, насколько видит глаз, — озера и торфяники, между Дублинским заливом и заливом Голуэй. Остров как бы вырисовывается в низине — в низине, где нет недостатка в воде, поскольку площадь озер Зеленого Эрина достигает двух тысяч трехсот квадратных километров.

Уэстпорт, маленький городок провинции Коннахт, расположен в глубине залива Клу, где разбросаны триста шестьдесят пять островов и островков, подобно Морбиану[6] на побережье Бретани. Этот залив — одно из самых очаровательных местечек на всем побережье. Он очень живописен — с его высокими мысами, песчаными косами и отмелями, остроконечными скалами, которые, подобно акульим челюстям, вонзаются в морскую гладь.

Именно в Уэстпорте мы встречаемся с Малышом в самом начале этой истории.

Население этого небольшого местечка — что-то около пяти тысяч жителей — преимущественно католическое. В этот день, точнее в воскресенье семнадцатого июня 1875 года, большинство горожан отправились в церковь к заутрене. Коннахт, земля, откуда пошли Мак-Магоны[7], порождает исконно кельтский тип людей[8], сохранившийся в семьях, что подвергались преследованиям, но остались верны древнему образу жизни. Что за несчастный край! И разве он не оправдывает общепринятое выражение: «Отправиться в Коннахт — значит отправиться в ад!»

Конечно, в маленьких городишках горной Ирландии живут бедняки, но тем не менее если у них есть лохмотья на каждый день, то есть и выходное платье — рубище с воланами и перьями. Жители извлекают ради праздника все наименее изодранное, мужчины носят перелицованные пальто с бахромой на подоле, женщины надевают несколько юбок из лавки старьевщика, одна поверх другой. А шляпки здешних модниц! Они украшены искусственными цветами, от которых остался лишь проволочный каркас.

К самому порогу церкви все приходят босиком, дабы не портить обувь — ботинки, протертые на подошвах, сапоги с разорванными союзками, — без которой никто не переступит порог храма, — так здесь блюдут приличия.

В этот момент улицы Уэстпорта были пустынны, если не считать какого-то типа с тележкой, влекомой большой худой собакой. Черный с рыжими подпалинами спаниель, с лапами, изодранными об острые камни, и шерстью, вытертой недоуздком, выбивался из сил.

— Королевские марионетки… марионетки! — орал тип во всю силу своих легких.

Он пришел из Каслбара, главного города графства Мейо, этот странствующий актеришка. Направляясь на запад, владелец тележки прошел ущельем, прорезающим горы, расположенные, как и большинство горных массивов Ирландии, вдоль морского побережья: на севере — это горная цепь Нефин с куполообразной вершиной в две тысячи пятьсот футов[9], на юге — Кроаг-Патрик, где великий ирландский святой, введший в стране христианство в IV веке, постился сорок дней. Затем актеришка спустился по крутым тропкам гор Коннемара и диким местам, окружающим озера Маек и Корриб, заканчивающимся у залива Клу. Он не воспользовался железной дорогой Мидленд-Грейт-Вестер, соединяющей Уэстпорт с Дублином, не грузил свой багаж в почтовые кареты, фургоны или «карт»[10], курсирующие по всей стране. Он разъезжал по ярмаркам, оповещая повсюду о грядущем кукольном представлении и награждая время от времени жестоким ударом кнута свою большую облезлую собаку. Дикий вопль боли вырывался из пасти животного в ответ на каждый хлесткий удар, нанесенный безжалостной рукой, а изнутри повозки в ответ иногда раздавался длинный жалобный стон.

Погонщик кричал бедному животному:

— Да будешь ты шевелиться, собачье отродье?

Но за этим слышалось другое:

— Да замолчишь ты, наконец, собачье отродье? — и это относилось к кому-то невидимому, упрятанному в глубине его повозки.

Тогда стон стихал и повозка медленно трогалась с места.

Свирепого погонщика звали Торнпайп. Откуда он взялся? Не суть важно. Достаточно того, что это был один из тех англосаксов[11], которых принято называть отверженными — Британские острова производят таковых во множестве. Чувствительности в нем было не больше, чем в диком звере, а уж душевной мягкости не больше, чем у горного утеса.

Достигнув первых домов Уэстпорта, он проследовал по главной улице, застроенной довольно приличными домами. Лавки здесь украшались весьма пышными вывесками, но выбор товаров был очень невелик. В эту улицу вливались грязные улочки, подобно тому, как мутные ручейки вливаются в прозрачную реку. На острых валунах мостовой повозка Торнпайпа производила душераздирающий скрежет, и толчки эти были явно в ущерб куклам, которых она везла на забаву жителям Коннахта.

Публики — никакой! Торнпайп, продолжая спуск, достиг аллеи для игры шарами, пересекающей улицу и обсаженной двойным рядом вязов. За аллеей простирался парк с песчаными, тщательно ухоженными аллеями, ведущими к самому порту в заливе Клу.

Само собой разумеется, что город, порт, парк, улицы, мосты, церкви, дома, лачуги — все это принадлежало одному из тех могущественных лендлордов[12], которые владеют почти всей землей Ирландии, маркизу де Слиго, принадлежавшему к очень древнему и благородному роду. Он, кстати, был далеко не самым плохим хозяином, с точки зрения арендаторов.

Через каждые два десятка шагов Торнпайп останавливал повозку, оглядывался и принимался кричать:

— Королевские марионетки… марионетки!

Бог мой, что за глотка! Ее так и хотелось смазать хорошенько машинным маслом.

Никто не выходил из лавок, ни одна голова не высовывалась из окон. Правда, на прилегающих улочках нет-нет, да появлялись какие-то фигуры в рубище, и тогда из лохмотьев высовывались изможденные, изголодавшиеся лица, с воспаленными покрасневшими глазами, бездонными и пустыми. Кроме того, как из-под земли выскакивали и детишки, почти совсем голые, и пять-шесть из них отважились наконец приблизиться к повозке Торнпайпа, когда она остановилась на главной аллее площадки для игры в шары. И все в один голос завопили:

— Коппер… коппер![13]

Предмет их вечных вожделений — медная монетка, часть пенни[14], самая ничтожная по стоимости. Но к кому же они обращались, эти ребятишки? К человеку, который и сам-то нуждался в милостыне! Несколькими угрожающими жестами, к тому же свирепо выкатив глаза, он отогнал малышей, которые сочли за лучшее держаться на почтительном расстоянии от его кнута и еще дальше — от клыков его собаки, настоящего дикого зверя, доведенного до исступления плохим обращением.

Торнпайп был просто вне себя. Он видел, что все его призывы — крик вопиющего в пустыне. Никто не спешил к королевским куклам. Пэдди[15] — такое же олицетворение ирландца, как Джон Булль[16] англичанина, — не проявлял никакого интереса. И вовсе не из-за недостатка уважения к августейшей королевской фамилии. Отнюдь! Просто ирландец не любит, вернее ненавидит всей многовековой ненавистью угнетенного, лишь одного человека — своего лендлорда. Даже бывшие крепостные в России не были так унижены, как Пэдди. И если он приветствовал О'Коннела[17], великого патриота, то только потому, что тот отстаивал права Ирландии, установленные актом Тройственного союза в 1806 году[18]. Оценил он также, что позже энергия, выдержка и политическая смелость этого государственного деятеля обеспечили принятие билля[19] об освобождении 1829 года[20]. И наконец, разве не благодаря его непреклонной позиции Ирландия, эта английская Польша, особенно католическая Ирландия[21], получила относительную свободу? Поэтому мы полагаем, что Торнпайп поступил бы гораздо лучше, представив своим соотечественникам О'Коннела, что, впрочем, отнюдь не уменьшало народной любви к изображению ее милостивого величества. По правде говоря, Пэдди предпочитал — причем явно — видеть портрет ее величества на денежных знаках, кронах[22], полукронах, шиллингах[23], однако именно этот портрет — произведение британского монетного двора — бывал в карманах ирландцев редким гостем.

Поскольку ни один серьезный зритель не откликнулся на многократные призывы странствующего актера, то повозка снова тронулась в путь, с трудом влекомая изнуренной собакой.

Торнпайп продолжал эту прогулку по аллеям игровой площадки, в тени великолепных вязов в полнейшем одиночестве! Ребятишки в конце концов отстали. Наконец он достиг парка с посыпанными песком дорожками: маркиз де Слиго милостиво предоставлял его в распоряжение общественности, с тем чтобы люди могли добраться до порта, расположенного в доброй миле от города.

— Королевские марионетки… марионетки!

Никакого ответа. Слышались пронзительные крики птиц, перелетавших с дерева на дерево. Парк был пустынен так же, как и игровая площадка. Какой смысл приезжать в воскресенье и созывать католиков на легкомысленное представление в час церковной службы? Да, Торнпайп явно не уроженец этих мест. Возможно, после полуденного обеда, между мессой и вечерней, его попытка оказалась бы более удачной? Во всяком случае, ему ничто не мешало дойти до порта, что он и сделал, поминая вместо святого Патрика всех ирландских чертей.

Этот порт, омываемый рекой в глубине залива Клу, редко посещали корабли, хотя он и был самым обширным и защищенным на всем побережье. И понятно почему Великобритания[24], то есть Англия и Шотландия, посылает сюда в пустынный район Коннахта, только то, что здесь не произрастает. Ирландия — ребенок двух кормилиц, но их молоко обходится слишком дорого, поневоле приходится придерживаться полуголодной диеты.

Несколько матросов прогуливались по набережной с трубками в зубах, поскольку в праздничный день разгрузка кораблей не велась.

Известно, как строго соблюдают англосаксы воскресный день. Протестанты делают это со всей непримиримостью своего пуританства[25], а в Ирландии католики соперничают с ними в ригоризме[26] и с не меньшим фанатизмом исповедуют свою религию, у которой два с половиной миллиона приверженцев, тогда как у англиканской религии[27] — пятьсот тысяч.

В Уэстпорте не было ни одного корабля под иностранным флагом. Бриги-шхуны[28], шхуны[29], несколько рыболовецких лодок из тех, что промышляют в заливе, находились во время отлива на суше. Эти суденышки, прибывшие с западного побережья Шотландии с грузом зерна — самым ценным для Коннахта товаром, — после разгрузки намеревались отправиться на восток. Тому, кто хотел бы увидеть крупные суда, следовало поспешить в Дублин, Лондондерри, Белфаст, Корк, куда заходят трансатлантические пакетботы[30], совершающие переход в Ливерпуль и Лондон.

Естественно, что не из глубин карманов этих фланирующих моряков Торнпайп мог бы выудить несколько шиллингов — его призывный крик остался без ответа и на набережных порта.

Пришлось вновь остановить повозку. Голодный, шатающийся от усталости пес растянулся на песке. Торнпайп достал из котомки кусок хлеба, несколько картофелин, соленую селедку и приступил к еде с такой жадностью, словно у него во рту несколько дней не было и маковой росинки.

Спаниель следил за ним, щелкая челюстями и показывая горячий язык. Однако, судя по всему, час его завтрака еще не наступил, бедняга положил морду на передние лапы и закрыл глаза.

Легкое движение в глубине повозки вывело Торнпайпа из задумчивости. Он встал и осмотрелся, желая убедиться, что никто не подглядывает, затем, приподняв ковер, покрывавший коробку с куклами, сунул в глубину повозки кусок хлеба, прибавив при этом суровым голосом:

— Если ты не замолчишь!…

Ответом было жадное чавканье — неведомый зверек, спрятанный в повозке, вцепился в подачку, и Торнпайп снова принялся за еду.

Вскоре бродячий артист покончил с селедкой и картошкой, сваренной в той же воде, чтобы была вкуснее. Затем поднес к губам большую дорожную флягу, наполненную кислой молочной сывороткой, — весьма распространенным в этих краях напитком

И тут раздался удар колокола церкви Уэстпорта, возвестивший об окончании службы.

Была половина двенадцатого.

Торнпайп поднял пса ударом кнута и быстро направил повозку в сторону аллеи для игры в шары в надежде заполучить несколько зрителей после окончания мессы[31]. В течение доброго получаса, остававшегося до обеда, быть может, удастся сделать хоть какой-нибудь сбор? Торнпайп надеялся дать представление и после вечерни. А уж назавтра рассчитывал отправиться дальше, чтобы показать своих кукол в каком-нибудь другом городишке графства.

Вообще говоря, идея была неплохой. За неимением шиллингов, сойдут и медяки, по крайней мере, куклы не будут трудиться даром — ради того знаменитого прусского короля, чья скупость была столь чудовищной, что никто и никогда не видел цвета его золота, а проще сказать — даром.

Новый крик огласил воздух:

— Королевские марионетки… марионетки!

В течение двух-трех минут вокруг Торнпайпа собрались человек двадцать. Сказать, что это — сливки Уэстпорта, мог бы только пылкий фантазер. Публика состояла из детей, десятка женщин и нескольких мужчин, причем большинство держали обувь в руках, и не только из бережливости, но и в силу того, что им куда удобнее и привычнее ходить босиком.

Тем не менее следует сделать исключение для некоторых весьма уважаемых и почтенных жителей Уэстпорта, также примкнувших к этому глупому воскресному сборищу. К ним относился булочник, остановившийся поглазеть на редкое зрелище с женой и двумя детишками. По правде говоря, его твид[32] уже выдержал несколько лет носки, а в сыром ирландском климате, как известно, один год стоит двух, а то и трех; тем не менее достойный патрон выглядел, вообще говоря, вполне представительно. Не был ли он этим обязан своей лавке, увенчанной следующей великолепной вывеской: «Центральная общественная булочная»?! Действительно, она прекрасно «централизовала» плоды его производства, поскольку являлась единственной в Уэстпорте. Там же можно было заметить и торговца аптекарским товаром, который требовал, чтобы его именовали «фармацевтом», и хотя в его заведении отсутствовали самые элементарные лекарства, в витрине сияли буквы: «Врач Холл» — такого размера, будто призваны были вылечить любого, стоит только на них взглянуть.

Следует добавить, что перед повозкой Торнпайпа остановился и священник. Этот священнослужитель был одет очень опрятно: шелковый воротничок, длинный жилет с частыми пуговицами, как на сутане, широкий длинный сюртук из черной ткани. Да и мог ли выглядеть иначе настоятель церковного прихода, лицо солидное и обремененное многочисленными обязанностями? Действительно, он не ограничивается крещением, исповеданием, бракосочетанием, соборованием и отпеванием своей паствы, он еще и дает советы, ухаживает за больными, действуя совершенно независимо, поскольку финансово подотчетен государству. Десятины[33] натурой или вознаграждения за религиозные обряды — то, что называется побочными доходами в других странах, — обеспечивают ему достойную жизнь. Настоятель, естественно, также руководит школами и домами призрения, что не мешает ему председательствовать на соревнованиях по конному и водным видам спорта, когда в приходе наступают дни празднования регаты или стипль-чеза[34]. Он посвящен во все перипетии семейной жизни своей паствы, его уважают, ибо он достоин уважения даже тогда, когда сей почтенный муж не гнушается выпить несколько кружек пива за стойкой какой-нибудь лавочки. Чистота его нравов никогда не ставится под сомнение, а влияние не может не быть подавляющим в этих краях, насквозь пропитанных католицизмом. Как образно заметила мадемуазель Анн де Бове в прекрасных путевых заметках «Три месяца в Ирландии», угроза быть отлученным от Святого Престола[35] заставит крестьянина пролезть через игольное ушко».

Итак, вокруг повозки собралась публика, публика несколько более доходная — если нам будет позволено употребить это слово, — чем мог надеяться сам Торнпайп. По всей вероятности, его представление имело шанс на успех, ведь Уэстпорт никогда еще не удостаивался чести лицезреть подобный спектакль.

Итак, кукольник в последний раз испустил свой крик великого зазывалы:

— Королевские куклы… куклы!

Глава II

КОРОЛЕВСКИЕ КУКЛЫ

Повозка Торнпайпа — что может быть примитивнее! Представьте оглоблю, к которой привязан спаниель; четырехугольный ящик, поставленный на колеса; две ручки сзади, чтобы легче было толкать по ухабам и рытвинам. Над ящиком — матерчатый навес, натянутый на четырех железных стержнях. Какая-никакая защита — если не от солнца, кстати, обычно далеко не жгучего, то, по крайней мере, от нескончаемых дождей горной Ирландии. Все это вместе напоминало одно из тех приспособлений, на которых возят шарманки по городам и весям, оглашая воздух пронзительными звуками флейт и раскатами труб; однако то, что возил Торнпайп из одного городишка в другой, не было шарманкой, вернее, в этой более сложной машине шарманка была уменьшена до размеров простого ручного органчика.

Крышка скрыла нечто совершенно великолепное на верхней полке ящика. Но — терпение, терпение!

Советуем послушать самого Торнпайпа, начавшего с обычной рекламы шарлатана. Это неистощимое ярмарочное краснобайство восходит, несомненно, к знаменитому Бриоше, создателю первого театра кукол на ярмарочных подмостках Франции.

— Леди и джентльмены…

Это неизменное вступление призвано вызвать симпатии зрителей, даже если приходится обращаться к самым жалким оборванцам из Богом забытой деревни.

— Леди и джентльмены, здесь вы видите большую праздничную залу в королевском замке Осборн на острове Уайт[36].

Действительно, внутри ящика, между четырьмя вертикальными дощечками, на которых были нарисованы задрапированные двери и окна, помещалась целая гостиная с картонной мебелью самого изысканного вкуса, приколотой булавками к многоцветному ковру: столы, кресла, стулья располагались так, чтобы не мешать движению действующих лиц. Принцы, принцессы, герцоги, маркизы, графы, баронеты[37] важно прогуливались парами в зале официального приема.

— В глубине, — вдохновенно продолжал Торнпайп, — вы можете увидеть трон королевы Виктории[38], возвышающийся под балдахином из малинового бархата с золотой сеткой, — точную копию трона, на котором восседает ее всемилостивейшее величество во время дворцовых церемоний.

Упомянутый трон, по правде говоря, от силы трех-четырех дюймов[39] высотой. Но хотя «бархат» его — всего лишь мятая бумага, а золотое шитье — просто закорючки желтого цвета, вид его тем не менее производит должное впечатление на простаков, никогда и в глаза не видавших истинно королевскую обстановку.

— На троне, — хриплый голос Торнпайпа звучал все торжественнее, — вы можете лицезреть королеву, — сходство гарантируется, — одетую в парадное платье, с королевской мантией на плечах и скипетром в руке.

Мы, не имевшие чести лицезреть королеву Великобритании, императрицу Индии, в ее парадных покоях, не могли бы сказать, воспроизведена ли фигурка ее величества с абсолютной достоверностью. Тем не менее даже если допустить, что с короной все было в порядке, то все же сомнительно, чтобы столь высокопоставленная особа размахивала на торжественных приемах скипетром, подобным трезубцу Нептуна[40]. Но — как знать? Проще всего было поверить Торнпайпу на слово, что вполне добросовестно и делала публика.

— Справа от королевы, — объявил Торнпайп, — прошу публику обратить внимание на их королевские высочества, принца и принцессу Уэльских, какими вы могли их видеть во время их последнего путешествия в Ирландию.

Ошибиться было невозможно: вот принц Уэльский[41] в форме фельдмаршала британской армии и дочь датского короля в великолепном платье с кружевами, вырезанными из куска серебряной бумаги, которой закрывают коробки с поджаренным и засахаренным миндалем.

— С другой стороны, — продолжал свои объяснения Торнпайп, — находятся герцог Эдинбургский, герцог Коннахтский, герцог Файвский, принц Баттембергский, а рядом — принцессы, их супруги; вся королевская семья в полном составе образует полукруг перед троном. (Несомненно, эти куклы, — сходство по-прежнему гарантировалось, — в парадных одеяниях, с раскрашенными лицами и позами, списанными с натуры, создавали, по убеждению Торнпайпа, самое точное представление об английском королевском доме.)

Затем следовали высшие военные чины английской армии, и среди прочих великий адмирал сэр Джордж Гамильтон. Торнпайп позаботился о том, чтобы указать на каждого концом своего прутика к вящему удовольствию публики, добавив при этом, что каждый занимает место в соответствии со своим рангом и согласно придворному этикету.

Перед троном стоял, почтительно склонившись, какой-то господин высокого роста, с типичной англосаксонской выправкой, по всей вероятности, один из министров королевы.

Действительно, это был глава сент-джеймсского кабинета[42], главу правительства легко можно было узнать по слегка согнутой под бременем государственных забот спине.

Затем Торнпайп добавил:

— Рядом с премьер-министром, справа, находится досточтимый господин Гладстон[43].

И, честное слово, было трудно не узнать знаменитого старца, величавого, прямого как струна, всегда готового защищать либеральные идеи от защитников авторитаризма. Правда, мог вызвать удивление его мягкий взгляд, обращенный на премьер-министра; однако между куклами — пусть даже политическими — происходит немало странных вещей, как в жизни, так и на сцене. С живых персонажей еще можно что-то спросить, но с созданий из дерева и картона — взятки гладки!

Кстати, вот и еще одна неожиданная деталь, плод удивительного анахронизма: повысив голос, Торнпайп воскликнул:

— Представляю вам, леди и джентльмены, вашего знаменитого патриота О'Коннела, имя которого всегда найдет отзвук в сердцах ирландцев!

Да-да! О'Коннел был там же, при английском дворе, хотя дело происходило в 1875 году, а он благополучно скончался двадцать пять лет тому назад. Но если бы кто-нибудь обратил на это внимание Торнпайпа, актеришка наверняка ответил бы на это, что для каждого сына Ирландии этот великий оратор будет вечно живым. В качестве дополнительного аргумента подобной логики можно было бы выставить напоказ и господина Парнелла[44], хотя об этом политическом деятеле тогда еще и слыхом не слыхивали!

Затем по рангу шли и другие придворные, имена которых вылетели у нас из памяти. Красовались здесь и все как один усыпанные звездами и перевитые орденскими лентами политические и военные знаменитости. Среди прочих находились и его милость герцог Кембриджский рядом с покойным лордом Веллингтоном[45], и покойный лорд Пальмерстон[46] рядом с усопшим господином Питтом;[47] наконец, члены верхней палаты, братающиеся с членами нижней палаты; позади них — ряд конных гвардейцев в парадной форме, верхом посреди этого салона, — все указывало на то, что речь идет о празднике, который нечасто увидишь в замке Осборн. Полсотни грубо размалеванных человечков являли собой, с подобающим апломбом[48] и окаменелостью, все, что есть наиболее аристократичного, наиболее официального, наиболее выдающегося в военных и политических кругах Великобритании.

Можно было даже заметить, что не забыт и английский флот, и если в ящике не было королевской яхты «Виктория и Альберт», стоящей под парами, то, во всяком случае, на оконных стеклах красовались корабли, из чего можно было заключить, что речь идет о рейде Спитхед[49]. Обладатель хорошего зрения мог бы, безусловно, различить яхту «Аншантресс» с находившимися на ее борту их милостями лордами Адмиралтейства[50], причем каждый держал в одной руке подзорную трубу, а в другой рупор.

Следует признать, что Торнпайп ни в коей мере не обманул публику, заявив, что показывает зрелище, которому нет равных в мире и которое конечно же позволяет сэкономить на поездке на остров Уайт. Неудивительно поэтому, что оно повергло в изумление не только ребятишек, с разинутыми ртами взиравших на это великолепие, но и зрителей почтенного возраста, никогда не выезжавших ни за пределы графства Коннахт, ни из окрестностей Уэстпорта. Возможно, по губам приходского кюре и проскользнула насмешливая улыбка; что же касается фармацевта — торговца аптекарскими товарами, то он поспешил объявить, что все персонажи обладают удивительным сходством с оригиналами, которых он, правда, не видел ни разу в жизни. Булочник признал, что это превосходит его воображение и что он отказывается верить, будто прием при английском дворе может происходить с такой пышностью, великолепием и торжественностью.

— Внимание, леди и джентльмены, это еще не все! — продолжал Торнпайп. — Вы, конечно, полагаете, что все эти королевские персоны и другие лица не могут ни двигаться, ни жестикулировать… Заблуждение! Они все живые, живые, говорю я вам, как вы и я, и вы в этом убедитесь. Но прежде позвольте мне совершить маленький обход, уповая на щедрость каждого из вас.

Наступил критический момент для каждого кукольника и любого другого демонстратора редкостей, момент, когда плошка начинает ходить по рядам зрителей. Как правило, публика подобных ярмарочных развлечений делится на две категории: одни спешат удалиться, дабы, не дай Бог, не опустить руку в карман, другие же остаются, в надежде позабавиться на дармовщину, — и вот этих-то последних, да-да, не удивляйтесь, несравненно больше. Существует и третья категория — эти вносят ничтожную плату, но о таких грошах не стоит и говорить. Тем не менее Торнпайп совершал свой обход с деланно-любезной улыбкой, но физиономия его все равно оставалась свирепой. Да и могло ли быть иначе? Мог ли быть любезным сей обладатель бульдожьей морды, готовый скорее перекусать окружающих, чем им улыбаться?

Нужно ли говорить, что у всей оставшейся безмолвной и неподвижной детворы в лохмотьях, замершей в ожидании представления, не нашлось бы и двух медяков. Что же касается тех зрителей, которые, услышав зазывную болтовню бродячего комедианта, захотели развлечься на дармовщину, то они просто-напросто отвернулись. Только пятеро или шестеро достали несколько монеток из жилетных карманов. Сбор составил один шиллинг и три пенса, взятые Торнпайпом с презрительной гримасой… Что делать? Приходилось довольствоваться столь скудной лептой[51], уповая на вечернее представление, с которым, быть может, повезет больше. Лучше придерживаться объявленной программы, нежели оказаться перед необходимостью вернуть деньги!

И вот безмолвное восхищение сменилось восхищением шумным и крикливым. Ладони захлопали, ноги затопали, рты открылись, набирая воздух, чтобы затем издать многоголосое «ах!», которое можно было услышать даже в порту.

Действительно, Торнпайп только что стукнул своим прутиком по чему-то под ящиком, в ответ раздался жалобный стон, на что публика не обратила внимания. Внезапно вся сцена ожила, как по мановению волшебной палочки. Под действием какого-то таинственного, скрытого от глаз механизма куклы, казалось, и в самом деле ожили.

Ее величество королева Виктория не покинула своего трона — что противоречило бы этикету, — она даже не встала, но принялась качать головой, увенчанной короной, и опускать скипетр, как дирижер, отбивая два такта дирижерской палочкой. Что касается членов королевской фамилии, они поворачивались то в одну, то в другую сторону, отвечая на приветствия, тогда как герцоги, маркизы, баронеты дефилировали[52] по залу с самым подобострастным видом. Премьер-министр склонился перед господином Гладстоном, а тот отвечал на его поклон. За ними важно выступал О'Коннел, двигаясь по невидимому пазу; следом, как бы исполняя танцевальные па, выступал герцог Кембриджский. Остальные фигурки также пришли в движение, а лошади конных гвардейцев начали бить копытом, как если бы находились не в салоне, а во дворе замка Осборн.

Весь этот круговорот совершался под звуки громогласно фальшивившей шарманки, у которой явно отсутствовало немало диезов и бемолей. Ну как было Пэдди — столь чувствительному к музыкальному искусству, что Генрих VIII[53] даже ввел арфу в войсках Зеленого Эрина, — не поддаться ее очарованию? Конечно, на вкус истинного ирландца «Боже, храни королеву»[54] и «Правь, Британия»[55] — эти меланхоличные гимны, достойные владычицы морей — не то, что какой-нибудь напев столь милой его сердцу Ирландии. Но все же, все же!

По правде говоря, это выглядело впечатляюще для того, кто никогда не видел мизансцен[56] известных европейских театров. Было от чего испытать чувство даже большее, нежели восхищение. Вид движущихся фигурок, называемых на профессиональном языке «танце-музыкоманы», вызвал у публики неописуемый восторг.

Когда по странной причуде механизма королева так резко опустила свой скипетр, что он коснулся согнутой спины премьер-министра, последовал новый взрыв восторга.

— Они живые! — сказал один из зрителей.

— Они лишь не умеют говорить! — заметил другой.

— Не стоит об этом сожалеть! — добавил фармацевт, ставший вдруг стихийным демократом.

И он был прав. Представьте себе этих марионеток, произносящих официальные речи!

— Хотел бы я знать, как они двигаются, — полюбопытствовал булочник.

— Благодаря черту! — ответил старый матрос.

— Да-да! Черту! — подхватили несколько достопочтенных матрон[57], наполовину убежденных этим доводом. И, осеняя себя крестным знамением, они повернули головы к священнику, стоявшему с задумчивым видом.

— Ну как, скажите на милость, черт мог бы сидеть в таком маленьком ящике? — заметил молодой приказчик, известный своей наивностью. — Ведь он здоровенный верзила… этот черт…

— Если не внутри, то, значит, снаружи! — возразила пожилая кумушка. — Это он устроил для нас спектакль…

— Нет, — важно объявил торговец аптекарским товаром, — вы же знаете, что дьявол не говорит по-ирландски!

Нелепо? Тем не менее именно это и было одной из тех истин, которые Пэдди принимает не оспаривая. Большинство зрителей неколебимо верили: Торнпайп не мог быть дьяволом, поскольку говорил на чистейшем местном языке.

Решительно, если колдовство здесь было ни при чем, оставалось признать, что весь маленький кукольный мирок приводился в движение каким-то таинственным механизмом. Однако никто не заметил, чтобы Торнпайп заводил пружину. Более того, — деталь, которая не ускользнула от внимания священника, — как только движение персонажей начинало замедляться, одного удара кнута по ковру, скрывавшему что-то находящееся под ящиком, было достаточно, чтобы ускорить их перемещения. Кому же предназначался удар кнутом, всякий раз сопровождавшийся полузадушенным стоном?

Желая это узнать, священник обратился к Торнпайпу:

— Так в коробке у вас собака?

Тот взглянул на него, насупив брови и явно посчитав вопрос нескромным.

— Там то, что нужно! — ответил он. — Это мой секрет… Я не обязан его раскрывать.

— Конечно, не обязаны, — заметил священник, — но мы имеем право предположить, что именно собака приводит в действие всю вашу механику…

— Верно!… Собака, — пробурчал Торнпайп, пребывая в дурном расположении духа, — собака в крутящейся клетке… Сколько же понадобилось времени и терпения, чтобы ее выдрессировать!… И что же я получил за свои труды?… Да меньше половины того, что получает священник за мессу!

Когда Торнпайп заканчивал фразу, механизм застопорился к неудовольствию зрителей, чье любопытство было явно не удовлетворено. А бродячий кукольник уже собирался закрыть крышку ящика, объявив, что представление закончено.

— Не согласились бы вы дать еще одно представление? — спросил фармацевт.

Зрители насторожились.

— Нет, — ответил Торнпайп.

— Даже в том случае, если вам заплатят приличную сумму, скажем, два шиллинга?…

— Ни за два, ни за три! — воскликнул Торнпайп.

Он уже не думал ни о чем другом, лишь бы поскорее удалиться, однако публика не была расположена отпустить его. Тем не менее по знаку хозяина спаниель налег на оглобли, и вдруг жалобный стон, прерываемый рыданиями, донесся, казалось, из глубины ящика.

Разгневанный Торнпайп тотчас вскричал, как и в первый раз:

— Замолчишь ты наконец, собачий сын!

— Там не собака! — сказал священник, удерживая повозку.

— Собака! — возразил Торнпайп.

— Нет!… Это ребенок!…

— Ребенок… ребенок!… — подхватили окружающие.

Что за метаморфоза[58] произошла в сердцах зрителей! Уже не любопытство, а жалость двигала ими: от симпатии к комедианту не осталось и следа. Ребенок, запертый внутри ящика с боковым оконцем, получавший удары кнута, если останавливался, ребенок, не имевший возможности даже шевельнуться в своей клетке!…

— Ребенок!… Ребенок!… — раздались отовсюду громкие крики.

Торнпайпу пришлось иметь дело со слишком многочисленным противником. Однако он не сдавался и попытался толкать повозку сзади… Напрасные усилия! Булочник схватил ее с одной стороны, торговец аптекарским товаром — с другой, и оба хорошенько встряхнули. Никогда еще королевский двор не видывал подобной заварушки! Принцы попадали на принцесс, герцоги опрокинули маркизов, премьер-министр повалил весь кабинет — словом, вышла такая неразбериха, какая могла бы произойти в замке Осборн, если бы остров Уайт вдруг подвергся землетрясению.

Торнпайпа быстро скрутили, хотя он отчаянно сопротивлялся. Все смешалось в кучу. Повозку обшарили, торговец лекарствами нырнул под колеса и вытащил из ящика ребенка…

Да-да! Малыша примерно трех лет, едва дышавшего, хилого, бледного, кожа да кости, с ножками, покрытыми рубцами от ударов кнута.

Так появился на сцене Малыш, герой этой истории. Как он попал к кукольнику-зверю, который наверняка не был его отцом, узнать не представлялось возможности. Истина же состояла в том, что это маленькое существо Торнпайп подобрал девять месяцев тому назад на улице одной деревушки в Донеголе[59] и приспособил для целей, о которых читатель уже узнал.

Дородная женщина взяла мальчика на руки и попыталась привести в чувство. Все сгрудились вокруг. Какое симпатичное, даже умное личико у этой бедной белочки, обреченной вертеть свою клетку с куклами, чтобы прокормиться! Зарабатывать себе на жизнь… и это в его-то возрасте!

Наконец Малыш открыл глаза и тут же отшатнулся, едва заметив Торнпайпа, который двигался к нему, раздраженно требуя:

— Отдайте мне мальчишку!…

— Так вы его отец? — спросил священник.

— Да… — ответил Торнпайп.

— Нет!… Это не мой папа! — воскликнул ребенок, цепляясь за руки женщины.

— Он не ваш! — вскричал торговец аптекарским товаром.

— Это похищенный ребенок! — добавил булочник.

— И мы его вам не вернем! — заключил священник.

Тем не менее Торнпайп еще продолжал бороться. Лицо его исказилось в дикой гримасе, глаза запылали огнем ненависти… актеришка уже не владел собой и был, кажется, готов «брать рифы по-ирландски», то есть пустить в ход нож, когда два здоровенных парня набросились и разоружили мучителя.

— Прогоните его, прогоните! — вопили женщины в один голос.

— Убирайся, прощелыга! — рявкнул аптекарь.

— И не вздумайте появиться в пределах графства! — добавил священник, сопровождая слова угрожающим жестом.

Торнпайп зло и сильно огрел собаку кнутом, и повозка покатила вверх по главной улице Уэстпорта.

— Несчастный! — сказал фармацевт. — Не пройдет и трех месяцев, как ему придется станцевать менуэт Кильменхема.

Станцевать этот менуэт означало, по местному выражению, сплясать последнюю жигу[60], болтаясь на виселице.

Затем священник спросил у ребенка, как его зовут. Тот ответил довольно твердым голосом:

— Малыш.

Действительно, другого имени у него и не было.

Глава III

ПИТОМЦЫ «РЭГИД-СКУЛ»

— Итак, номер тринадцать; что у него?…

— Лихорадка.

— А номер девять?…

— Коклюш.

— Номер семнадцать?

— Тоже коклюш.

— Номер двадцать три?…

— Думаю, скарлатина.

По мере получения ответов господин О'Бодкинз записывал их в аккуратный журнал, в графу, предназначенную для каждого из номеров. Была и специальная колонка, куда вписывалась фамилия больного и где отмечались рекомендации врача, правила и часы приема лекарств, назначенных после перевода больных в приют. Фамилии были написаны готическими[61] буквами, номера — арабскими цифрами, названия лекарств — по-латыни, назначения — по-английски, — все это перемежалось тонкими фигурными скобками, нарисованными голубыми чернилами, и двойными вертикальными черточками красного цвета. Истинный образец каллиграфии и к тому же подлинный шедевр бухгалтерии!

— Некоторые малыши тяжело больны, — добавил врач. — Предупредите, что их нельзя простужать при переезде…

— Да… да!… Непременно! — небрежно бросил господин О'Бодкинз. — Впрочем, как только детей отсюда увезут, состояние их здоровья меня уже никоим образом не будет касаться. А что до моих журналов, то они в полном порядке…

— Да и то сказать, если болезнь и унесет кого-то из этих бедолаг в лучший мир, — продолжал доктор, беря трость и шляпу, — потеря будет невелика, я полагаю…

— Согласен, — ответствовал О'Бодкинз. — Я их занесу в графу умерших, и на этом точка. А если баланс подведен, то никто, как мне кажется, не вправе жаловаться.

Тут доктор удалился, пожав на прощание руку собеседнику.

Господин О'Бодкинз был директором «рэгид-скул» — школы для оборванцев. Дело происходило в небольшом городке Голуэй, расположенном в заливе и графстве того же названия, на юго-западе провинции Коннахт. Эта провинция является единственной, где католики могут иметь земельную собственность, и именно отсюда, как и в Манстере, английское правительство стремится снова вытеснить непротестантскую Ирландию.

Тип, к которому принадлежал господин О'Бодкинз, хорошо известен. Увы! Он никоим образом не мог бы послужить украшением рода человеческого. Низенький, коротконогий толстячок из разряда закоренелых холостяков, у которых не было юности и никогда не будет старости. Ему, казалось, на роду написано остаться тем, что он есть. Природа даровала ему шевелюру, которая никогда не выпадает и не седеет. Как сей господин явился на свет в золотых очках, так, похоже, в них его и опустят в могилу. Ни скуки бытия, ни семейных забот! Сердце господина О'Бодкинза, казалось, билось только для того, чтобы поддержать жизнедеятельность своего хозяина, и никогда не испытывало ни любви, ни дружбы, ни жалости, ни симпатии. И все же он не был злым, скорее, принадлежал к разряду «никаких» существ, что проходят по земле, не творя добра, но и не причиняя зла, не ведая ни сострадания, ни милосердия.

Таков был господин О'Бодкинз, просто рожденный, признаем без тени сомнения, чтобы стать директором «рэгид-скул».

«Рэгид-скул» — это, повторим, школа для оборванцев, и читатель уже увидел, какой восхитительной точностью при сведении дебета[62] и кредита[63] отличались журналы господина О'Бодкинза. В качестве помощников у сего достойного джентльмена служили мамаша Крисс, заядлая курильщица с неизменной трубкой во рту, и бывший шестнадцатилетний воспитанник по имени Грип[64] — несчастный малый с добрыми глазами, с физиономией, изобличающей веселый нрав, со слегка вздернутым носом, что столь характерно для ирландцев, — следует заметить, что он был гораздо умнее, сильнее и здоровее, чем большинство отверженных, собранных в подобии школьного лазарета.

Эти оборвыши были сиротами или детьми, брошенными родителями. Многие из них родились в сточных канавах или у межевых столбов. Да, то были настоящие сорванцы, подобранные прямо на улицах и на дорогах, куда они и вернутся, как только смогут начать работать. Что за отбросы общества! Что за моральная деградация! Что за сборище человеческих личинок, предназначенных для воспроизведения таких же уродов! Да и действительно, что может вырасти из семян, рассеянных по мостовой?

В школе Голуэя насчитывалось что-то около тридцати чумазых воспитанников от трех до двенадцати лет, одетых в лохмотья, вечно голодных, питавшихся объедками общественного милосердия. Многие из них были больны, как мы только что видели, и, действительно, эти детишки платили большую дань смерти, — что было не такой уж большой потерей для общества, если верить доктору.

И почтенный эскулап был прав, ибо никакая забота, никакие рассуждения о нравственности не могли помешать этим заморышам стать со временем отбросами общества. И тем не менее под этими печальными оболочками находились детские души, и если бы было приложено больше стараний и любви, быть может, кто-нибудь и сумел бы наставить их на путь истинный. В любом случае, для воспитания этих несчастных требовались люди иного склада, нежели господин О'Бодкинз — прекрасный образец ходячего манекена, что столь часто встречается не только в нищих графствах Ирландии.

Малыш был самым маленьким в «рэгид-скул». Ему было всего четыре с половиной года. Бедное дитя! На его челе вполне бы могло быть начертано французское выражение «Pas de chance!»[65]. Воистину, замкнутый круг! Подвергаться жестокому, как известно, обращению со стороны Торнпайпа, быть низведенным до состояния механизма, оказаться затем вырванным из рук свирепого палача благодаря состраданию нескольких добрых душ Уэстпорта… И все для того, чтобы очутиться в результате в стенах «рэгид-скул» Голуэя! А потом, когда мальчик покинет ее, не ожидает ли его еще что-нибудь гораздо худшее, быть может?…

Конечно, приходским священником, вырвавшим несчастного из рук бродячего кукольника, двигало доброе чувство. После бесплодных поисков пришлось отказаться от надежды выяснить, кто его родители. Сам же Малыш помнил лишь одно: он жил у какой-то злой женщины, где была еще девочка, которая его иногда целовала, и еще одна малышка, которая умерла… Где это было? Был ли он брошенным ребенком, или его похитили у семьи? Об этом никто ничего не знал.

С тех пор, как ребенок очутился в Уэстпорте, о нем заботились то в одном доме, то в другом. Женщины жалели его. Мальчику оставили его имя «Малыш». Он жил в разных семьях — где неделю, где две. Так продолжалось три месяца. Но приход был небогат. Немало несчастных жили на его счет. Если бы здесь был детский приют, то наш мальчуган наверняка остался бы в нем. Но, увы, детского приюта там не было. Поэтому пришлось отправить Малыша в «рэгид-скул» Голуэя, где вот уже девять месяцев он прозябал среди весьма живописного сборища сорванцов. Когда ребенок выйдет оттуда, если вообще выйдет, что ждет его? Он принадлежал к числу тех обездоленных, для которых, начиная с самого раннего возраста, существование, с его ежедневными заботами, является вопросом жизни и смерти, — увы, вопросом, слишком часто остающимся без ответа.

Итак, вот уже девять месяцев как Малыш находился на попечение старухи Крисс, совершенно отупевшей, а также несчастного Грипа, покорившегося своей судьбе, и господина О'Бодкинза, этой счетной машины для сведения расходов и доходов. Однако крепкое телосложение позволило Малышу выстоять против стольких разрушительных факторов. Пока что он еще не числился в гроссбухе[66] директора в графе больных корью, скарлатиной и другими детскими болезнями, ибо в противном случае его счеты с жизнью были бы давно уже сведены… на дне общей могилы, отведенной Голуэем своим оборванцам.

Однако если Малыш стойко переносил все тяготы и лишения, которым подвергалось его физическое здоровье, то не следовало ли опасаться за его интеллектуальное и моральное состояние? Как перенес он общение с этими «rogues»[67], как называют таких детей англичане? Как чувствовал он себя, находясь в толпе гномов, порочных душой и телом? Одни из них были рождены неизвестно где и невесть от кого, а другие, и таковых было большинство, явились на свет Божий от родителей, находившихся в исправительных колониях, если уже не казненных! Воистину, не лучшее общество!

Был среди них один мальчуган, чья мать «тянула срок» на острове Норфолк[68], в самом центре Южных морей, а отец, приговоренный к смертной казни за убийство, кончил жизнь в Нью-гейтской тюрьме от рук знаменитого Берри.

Этого мальчугана звали Каркер. В двенадцать лет ему, казалось, уже было предназначено судьбой пойти по стопам родителей. Неудивительно, что среди омерзительной компании «рэгид-скул» он был важной персоной. Он пользовался определенным влиянием, сам был испорченным и развращал других, окружал себя льстецами и сообщниками, был признанным главарем шайки отъявленных мерзавцев, всегда готовых выкинуть какую-нибудь злую шутку в ожидании момента, подходящего для совершения настоящего преступления, как только школа сможет их выбросить как шлак на большую дорогу.

Поспешим заметить, что Малыш не испытывал к Каркеру ничего, кроме отвращения, хотя и не переставал смотреть на него во все глаза, с откровенным удивлением. Еще бы! Сын повешенного!

Очевидно, что подобные школы ничем не напоминали современные учебные заведения, где каждый куб воздуха рассчитан с математической точностью. Вместилище вполне отвечало содержимому. Солома для подстилки — вот вам и постель: она даже никогда не переворачивалась. Столовые? А на кой, собственно говоря, черт нужна столовая, когда речь идет о нескольких корках да картофелинах, да и тех не всегда вдосталь. Что касается образовательной стороны дела, то обучение голуэйского отребья было возложено на господина О'Бодкинза. Он должен был научить их читать, писать, считать, но он не принуждал к занятиям никого, так что по прошествии двух-трех лет, проведенных под его неусыпным надзором, в школе едва бы набрался и десяток ребятишек, способных разобрать объявление. Малыш, хотя и был одним из самых маленьких, выделялся среди товарищей, ибо проявил определенную тягу к знаниям, что стоило ему нескончаемых насмешек окружающих. Какая нищета духа! И о какой социальной ответственности может идти речь, когда ум, требующий пищи для развития, остается без образования! А известно ли вам, что теряет будущее от стерилизации[69] юного ума? Ведь природа, возможно, бросила туда добрые семена, которые заведомо не дадут всходов!

Если персонал школы едва работал головой, то нельзя сказать, что он возмещал сей недостаток усиленной работой руками. Добыть немного топлива на зиму, выпросить обноски у сердобольных жителей, собрать лошадиный и коровий навоз для продажи фермерам за несколько медяков — поступления, для которых господин О'Бодкинз завел отдельную графу, — покопаться в мусорных кучах, сваленных на углах улиц, по возможности до их посещения собаками и, если придется, подраться с псами из-за добычи — таковы были повседневные занятия ребятишек. Игр, развлечений, — никаких, Боже упаси, — если не считать удовольствия поцарапаться, пощипаться, покусаться, подраться, пуская в ход ноги и кулаки, не говоря уже о злых шутках, объектом которых неизменно бывал бедняга Грип! По правде говоря, добрый малый относился к этим шуткам довольно спокойно, что побуждало Каркера и остальных изощряться в подлости и жестокости.

Единственной относительно чистой комнатой в «рэгид-скул» был кабинет директора. Само собой разумеется, что вход туда был закрыт для всех, ибо он опасался, что книги будут мгновенно разорваны, а листы развеяны по ветру. Неудивительно, что ментор закрывал глаза на то, чем его «ученики» занимаются вне стен школы: шатаются неизвестно где, бродяжничают и озорничают. Напротив, он полагал, что мальчишки возвращаются слишком рано, хотя на самом деле только голод и желание поспать загоняли их обратно.

Малыш, человечек умненький, серьезный и неиспорченный, служил мишенью не только для глупых шуток Каркера и пяти-шести его компаньонов того же пошиба, но и их жестоких выходок. Жаловаться он не хотел. Ах! Почему он такой слабосильный? Как бы он заставил мерзавцев уважать себя, как бы он ответил ударом кулака на удар, пинком на пинок! И какая же ненависть зрела в его сердце, порожденная сознанием собственного бессилия!

Кстати, Малыш реже всех покидал школьные стены, ибо наслаждался каждой лишней минутой покоя, в то время как его бездельники-соученики шарили по кучам мусора в окрестностях. Это, конечно, отражалось на его желудке, поскольку он мог бы найти что-нибудь съедобное в отходах или купить сладкий пирожок «старой выпечки» за два-три медяка, полученных у доброхотов в виде милостыни. Однако мальчик испытывал отвращение к нищенству. Ему претило ходить с протянутой рукой, бежать за повозками в надежде заполучить какую-нибудь мелочь. И уж конечно он даже не помышлял о том, чтобы стянуть какую-нибудь игрушку с прилавка. Один Господь знает, смогли бы удержаться от такого соблазна все остальные! Нет! Он предпочитал оставаться с Грипом.

— Ты не пойдешь? — говорил ему тот.

— Нет, Грип.

— Каркер побьет тебя, если ты вечером ничего не принесешь!

— Пусть уж лучше побьет.

Грип испытывал к Малышу какую-то странную нежность, и тот отвечал ему тем же. Обладая определенными умственными способностями, Грип умел читать и писать и старался научить младшего друга тому немногому, что умел сам. Поэтому, оказавшись в Голуэе, Малыш начал делать успехи, по крайней мере в чтении, и обещал стать достойным своего учителя.

Следует добавить, что Грип знал массу забавных историй и умел их превесело рассказывать.

Раскаты его смеха под сводами мрачной обители казались Малышу лучом света, что проник в помещение школы.

Особенно же злило нашего юного героя то, что все остальные оборвыши буквально травили Грипа и сделали его объектом своих козней, которые тот, повторим еще раз, переносил с чисто философским спокойствием.

— Грип!… — говорил другу иногда Малыш.

— В чем дело?

— Он очень злой, этот Каркер!

— Конечно… очень злой.

— Почему же ты его не поколотишь?…

— Поколотить?…

— И всех остальных?

В ответ Грип пожимал плечами.

— Разве ты не сильный, Грип?…

— Не знаю.

— У тебя такие большие руки, большие ноги.

Да, Грип был высоким и тощим, как громоотвод.

— Так почему же ты их не побьешь, этих скотов?

— Ба! Не стоит труда!

— Ах! Если бы у меня были такие руки и ноги…

— Было бы гораздо лучше, Малыш, — отвечал Грип, — если можно было бы использовать их для работы.

— Думаешь?

— Конечно.

— Ладно!… Тогда мы поработаем вместе!… Как?… Давай попробуем… Идет?…

Грип согласился.

Изредка приятели покидали стены школы. Грип брал с собой мальчугана, когда отправлялся выполнять поручения директора. Малыш был одет как последний нищий. Тряпье — явно не по росту, штанишки — все в дырах, курточка — сплошные лохмотья, картуз без дна, на ногах опорки из телячьей кожи, подошвы едва держатся на обрывках дратвы… Грип выглядел не лучше. Они были, как говорится, два сапога пара. В хорошую погоду еще бы ничего, но хорошая погода в сердце северных графств Ирландии — такая же редкость, как приличная еда в лачуге Пэдди. И вот под дождем, в снег, полуголые, с посиневшими от холода лицами, с глазами, слезящимися от северного ветра, с ногами, покрасневшими от снега, брели эти двое несчастных, вызывая всеобщую жалость… Причем высокий парень держал мальчугана за руку и иногда припускал бегом, чтобы хоть как-то согреться.

Они брели по улицам Голуэя, чем-то похожего на небольшой испанский городок, одинокие среди безразличной толпы. Малышу очень хотелось бы узнать, что творится там, внутри этих домов. Через узкие зарешеченные окна, сквозь опущенные жалюзи[70]ничего не было видно. Дома зажиточных горожан представлялись ему несгораемыми шкафами, набитыми деньгами. А гостиницы, куда путешественники прибывали в больших экипажах! Разве не заманчиво было пройтись по прекрасным апартаментам, особенно «Королевского отеля»! Однако слуги относились к друзьям как к собакам или, что еще хуже, как к побирушкам — собак, по крайней мере, хоть изредка могли ведь и приласкать…

А когда мальчики останавливались перед магазинчиками, пусть даже с небогатым выбором товаров, что характерно для небольших городков горной Ирландии, те казались им средоточием неисчислимых сокровищ. Какие взгляды бросали бедняги на витрины с одеждой, они, одетые в лохмотья! А чем были для разутых детей обувные лавки! Да и испытывают ли они вообще когда-нибудь радость от ощущения новой одежды, подогнанной по росту, и обуви, сшитой на заказ? Конечно нет! Как и огромное множество таких же несчастных, вынужденных донашивать обноски с чужого плеча и доедать объедки из помойного ведра!

Были в городе и мясные лавки с огромными кусками мяса, подвешенными на крюках. Такими можно было бы кормить всю «рэгид-скул» в течение месяца! Когда Грип и Малыш созерцали подобное изобилие, их рты непроизвольно открывались сами собой, а желудки болезненно сжимались.

— Ба! — весело восклицал Грип. — На всякий случай поработай немного челюстями, Малыш!… Вдруг все-таки немного утолишь голод, ведь тебе будет казаться, что ты ешь что-то вкусное!

А что говорить о больших буханках хлеба, источающих теплый, такой притягательный аромат, о кексах и других кондитерских изделиях, возбуждающих вожделение прохожих? Друзья буквально застывали у витрин, щелкая зубами и судорожно сглатывая слюну, и Малыш бормотал:

— Как же это, наверно, вкусно!

— Могу рассказать! — отвечал Грип.

— А ты пробовал?

— Один раз.

— Ох! — вздыхал Малыш.

Он сам ничего подобного никогда не пробовал — ни у Торнпайпа, ни в стенах «рэгид-скул».

Однажды какая-то дама, тронутая жалким видом Малыша и бледным личиком, предложила купить ему пирожное.

— Лучше бы хлеба, миледи, — ответил он.

— Но почему же, милый?

— Потому что он больше.

Правда, однажды Грип, получив несколько пенсов за кое-какие поручения, купил пирог, испеченный по меньшей мере неделю тому назад.

— Ну и как? Вкусно? — спросил он Малыша.

— О!… Мне кажется, что он с сахаром!

— Уверяю тебя, он очень сладкий, — ответил Грип, — и туда положили настоящий сахар к тому же!

Иногда Грип и Малыш прогуливались вплоть до предместья Солтхилл. Оттуда можно было увидеть весь залив, живописнее которого едва ли что найдется во всей Ирландии, три острова Аран, торчащие при входе как три конуса залива Виго[71], — еще одно сходство с Испанией, — и, сзади, дикие горы Бюррен, Клэр[72], а далее — прибрежные отвесные скалы Мохер. Затем они возвращались в порт, на набережные, шли вдоль доков, заложенных еще в тот период, когда из Голуэя рассчитывали сделать отправную точку трансатлантических линий, которая могла бы стать самым коротким путем между Европой и Соединенными Штатами Америки.

Заметив несколько кораблей, стоявших на якоре в заливе или швартовавшихся в порту, мальчики ощущали, что их притягивает к судам какая-то неведомая сила, порождаемая надеждой на то, что море должно быть менее жестоким, нежели земля бедняков. Казалось, что оно сулит им более сносное существование, что жизнь на океанских просторах прекрасна, что ремесло моряка уж конечно может обеспечить здоровье ребенку и кусок хлеба взрослому мужчине.

— Как чудесно, должно быть, плавать на таких кораблях… под большими парусами, — говорил Малыш.

— Если бы ты знал, как мне этого хочется! — отвечал Грип, качая головой.

— Тогда почему же ты не стал матросом?…

— Ты прав… Почему я не стал моряком?…

— Ты был бы уже далеко-далеко…

— Может быть, так и будет… когда-нибудь! — ответил Грип.

Однако он не был матросом.

Порт Голуэя образован устьем реки, берущей начало в Лох-Корриб и впадающей в залив. На другом берегу, по ту сторону моста, раскинулась занятная деревушка Кледдаха с четырьмя тысячами жителей. Там жили одни рыбаки, долгое время пользовавшиеся самоуправлением; в древних хартиях было записано, что мэр деревушки считался ее королем. Грип и Малыш изредка добирались и сюда. Чего бы только не дал Малыш, чтобы стать своим среди просоленных, обветренных людей, оказаться вдруг сыном одной из крепких, под стать своим мужьям, немного диковатых женщин, с примесью валлийской[73] крови. Да! Он завидовал веселой деревенской детворе, явно более счастливой, чем во многих ирландских городах. Детишки кричали, играли, барахтались в воде. Он так хотел бы быть одним из них… Ему хотелось протянуть им руку. Одетый в отрепья Малыш на это не решался, ведь, заметив его, детишки могли бы подумать, что он пришел за подаянием. Поэтому он держался в сторонке, со слезами на глазах, а затем тащился на базарную площадь, Чтобы посмотреть на серебрящуюся макрель, сероватую селедку, единственную рыбу, которую предпочитают рыбаки Кледдаха. Что касается омаров, крупных крабов, в изобилии прячущихся в каменистых нагромождениях залива, то Малыш не мог поверить, что они также съедобны, хотя Грип утверждал — на основании слухов, — что «содержимое раковины не хуже настоящего пирожного». Быть может, наступит день, когда они смогут убедиться в этом сами.

Когда прогулки за стенами города заканчивались, приятели возвращались по узеньким и мрачным улицам в квартал, где находилась «рэгид-скул». Они шли среди руин, превративших Голуэй в городок, как бы разрушенный землетрясением. Возможно, эти руины и сохранили бы определенное очарование, будь они природными. Однако здесь от домов, недостроенных из-за отсутствия средств, от зданий с едва намеченными стенами, от всего того, что носило следы недавнего разрушения, а не работы долгих веков, веяло мрачной безысходностью.

Самым унылым среди бедных кварталов Голуэя, наиболее отталкивающим, чем последние лачуги предместья, было тошнотворное жилище, омерзительное и отвратительное прибежище, где влачили жалкое существование сотоварищи Малыша, вот почему он и Грип никогда не спешили, когда приходило время возвращаться в «рэгид-скул».

Глава IV

ПОХОРОНЫ ЧАЙКИ

Влача ужасное существование среди всех этих злых и испорченных оборванцев, не возвращался ли иногда Малыш мысленно назад, в прошлое? Когда ребенок, окруженный заботой и ласками, полностью отдается сиюминутной жизни, не заботясь ни о том, что с ним было раньше, ни о том, что случится завтра, когда он живет радостями своего юного возраста, это понятно, это естественно. Увы! Все обстоит иначе, если прошлое ребенка соткано из одних страданий. Будущее тогда рисуется в самых мрачных красках, ибо оно видится через прошлое.

И если даже вернуться на год или два назад, то что бы увидел там Малыш? Того же Торнпайпа, безжалостного прощелыгу, которого он до сих пор боялся встретить где-нибудь на углу улицы или на большой дороге. Казалось, грубые руки кукольника всегда готовы снова его схватить. Затем вдруг возникали смутные и ужасные воспоминания о жестокой женщине, что так плохо с ним обращалась, а иногда из памяти выплывал неясный образ милой девочки, качавшей его на коленях.

— Мне кажется, что ее звали Сисси[74], — сказал он однажды товарищу.

— Какое красивое имя! — ответил Грип.

По правде говоря, Грип был уверен, что Сисси существовала только в воображении ребенка, поскольку никто никогда не имел о ней никаких сведений. Но когда он начинал выказывать признаки сомнения по поводу ее существования, Малыш начинал злиться. Да! Он вновь и вновь видел девочку в своих воспоминаниях… Быть может, он еще встретит ее когда-нибудь… Что с ней стало?… Живет ли она по-прежнему у той мегеры… вдали от него?… Разделяют ли их мили и мили?… Она его так любила, и он ее тоже… Это была его первая привязанность до встречи с Грипом, и он рассказывал о подружке как о большой девочке… Она была доброй и милой, ласкала его, утирала слезы, целовала, делилась с ним картофелинами…

— Мне очень хотелось защитить Сисси, когда та злая тетка била ее! — говорил Малыш.

— И мне тоже! Я бы, наверное, здорово отколотил эту гадину! — отвечал Грип, чтобы сделать приятное ребенку.

Кстати, этот добряк никогда не защищался, если на него нападали, но он мог, при необходимости, защитить других. И Малыш имел случай в этом убедиться.

Однажды, в первые месяцы своего пребывания в «рэгид-скул», Малыш, привлеченный звуками воскресного колокола, зашел в собор Голуэя. Хотим заметить, что туда мальчугана привел именно случай, поскольку даже туристы с трудом находят собор, так глубоко он спрятан в лабиринте грязных и узких улочек.

Ребенок стоял в храме, совершенно растерянный и оробевший. Конечно, если бы грозный церковный сторож заметил маленького оборванца, он ему наверняка не позволил бы остаться в церкви. Малыш был потрясен и буквально очарован звуками церковных песнопений в сопровождении органа, видом священника, поднимавшегося по ступеням алтаря в расшитой золотом ризе, и длинными восковыми свечами, зажженными среди бела дня.

Малыш не забыл, что рассказал ему ньюпортский священник о Боге — Боге, который был отцом для всех. Он также помнил, что когда бродячий кукольник произносил имя Господа, то только затем, чтобы присовокупить его к своим грязным ругательствам; все это вызывало в нем смятение ума во время религиозных церемоний. Тем не менее под сводами собора Малыш, спрятавшись за столбом, ощущал какое-то непреодолимое любопытство, глядя на священнослужителей как он смотрел бы на солдат. Затем, когда все присутствующие склонялись при возношении даров под звяканье колокольчика, он выскользнул из собора, пока его не заметили, скользя по плитам совершенно бесшумно, как мышка, прячущаяся в свою нору.

Вернувшись из церкви, Малыш хранил молчание и никому ничего не рассказывал, — даже Грипу, который, кстати, имел весьма смутное представление о том, что означают торжественные мессы и вечерни. Но все же, после второго визита, оказавшись наедине со старой Крисс, Малыш решился спросить ее о том, что такое Бог.

— Бог?… — ответила старушка, выкатив глаза, наполовину скрытые клубами удушливого дыма, что вились над ее трубкой из черной глины.

— Да… Бог?

— Бог, — ответила Крисс, — это брат дьявола, к которому тот посылает негодных ребятишек, недостойных того, чтобы гореть в адском пламени!

Получив такой ответ, Малыш побледнел и, хотя он и испытывал огромное желание узнать, где же находится этот ад, забитый огнем и детишками, он не осмелился обратиться еще раз к Крисс с расспросами.

Однако Малыш не переставал размышлять о Боге, единственным занятием которого, если верить словам Крисс, было наказывать детишек, да еще таким ужасным способом.

Тем не менее однажды, чрезвычайно озабоченный, мальчуган решился поговорить об этом с Грипом.

— Грип, — спросил он, — ты когда-нибудь слышал про ад?

— Конечно, Малыш!

— А где он находится, этот ад? И что это такое?

— Не знаю.

— Как ты думаешь… если там сжигают злых детишек, то Каркера тоже сожгут?…

— Конечно… и на самом большом огне!

— А я… Грип… я ведь не злой, правда?

— Ты?… Злой?… Нет… не думаю!

— Значит, меня не сожгут?

— Да никто и волоска твоего не тронет!

— И тебя не сожгут, Грип?…

— Конечно нет!…

И Грип счел нужным добавить, что уж его-то поджаривать вообще не стоило бы, поскольку при такой худобе можно рассчитывать лишь на краткую яркую вспышку.

Вот и все, что Малыш узнал о Боге, все, что он познал о катехизисе[75]. И тем не менее по простоте душевной, по наивности своего младенческого возраста он интуитивно чувствовал, что хорошо и что плохо. Однако если он и не должен был быть наказан согласно предсказаниям старой дамы из «рэгид-скул», то он сильно рисковал подвергнуться наказанию в соответствии с предписаниями господина О'Бодкинза.

Действительно, господин О'Бодкинз был весьма недоволен. Малыш не имел никакого касательства к его графе «поступления», целиком относясь к другой, озаглавленной «расходы». Вот мальчишка, который требует расхода… О! Не такого уж большого, господин О'Бодкинз! Но он и не приносит дохода! Остальные, по крайней мере, воруя и попрошайничая, в какой-то мере, пусть частично, возмещают затраты на жилище и питание, тогда как этот ребенок не приносит ничего…

Однажды господин О'Бодкинз в качестве директора и бухгалтера сделал мальчику по данному поводу строгий выговор, вперив в него сквозь очки свой пронзительный взгляд.

Малыш нашел в себе силы не заплакать.

— Ты ничего не хочешь делать?… — спросил осуждающе О'Бодкинз.

— Хочу, мистер, — ответил ребенок. — Скажите мне… что вы хотите, чтобы я делал?

— Что-нибудь, что могло бы оплатить расходы на тебя!

— Мне очень бы хотелось, но я не знаю… не умею…

— Можно пойти за прохожими на улице… спросить, нет ли у них каких-нибудь поручений…

— Я слишком мал, никто меня и слушать не хочет.

— Тогда надо покопаться в кучах, около тумб! Там всегда можно что-нибудь найти…

— Меня кусают собаки, я слишком слаб… я не могу их отогнать!

— Вот как!… А руки у тебя есть?…

— Да.

— А ноги?

— Конечно.

— Тогда бегай по дорогам за экипажами и лови копперы, раз уж ты не хочешь делать ничего другого!

— Просить копперы?

Малыш испытал отвращение при одной мысли о подобном занятии, настолько это предложение уязвляло его природную гордость. Его гордость! Ах, подумать только! Да! Именно так, и он краснел при одной мысли о том, что будет вынужден протянуть руку.

— Я не смог бы, господин О'Бодкинз! — сказал он.

— А! Вот как, так ты не смог бы?…

— Нет!

— А смог бы жить без еды?… Нет! Не так ли?… Предупреждаю тебя: рано или поздно, но я тебе устрою веселенькую жизнь, если ты не придумаешь какого-то способа зарабатывать на пропитание!… А теперь убирайся!

Зарабатывать на жизнь… в четыре года и несколько месяцев от роду! Правда, Малыш уже зарабатывал на жизнь у бродячего кукольника, и каким способом! Ребенок «убрался» совершенно подавленный. И всякий, кто увидел бы притаившегося в уголке ребенка со скрещенными руками и опущенной головой, не смог бы не проникнуться к нему жалостью. Каким тяжелым бременем была жизнь для этого бедного маленького существа!

Никто даже не может себе представить, что переживают эти крошки, если они с самого раннего возраста задавлены нищетой, и никто никогда не проявляет достаточного сочувствия к их судьбе!

Вслед за выговорами господина О'Бодкинза последовали издевательства школьных сорванцов.

Их просто бесило сознание того, что Малыш честнее их. Они испытывали радость, толкая его на неправедный путь, и не жалели ни коварных советов, ни побоев.

Особенно усердствовал в этом отношении Каркер, и делал он свое черное дело с ожесточением и злобой, столь присущими окончательно испорченным людям.

— Так ты не хочешь просить милостыню? — спросил он однажды.

— Нет, — твердо ответил Малыш.

— Ну что же, глупая скотина, деньги не просят… их берут!

— Берут?…

— Да!… Как только увидишь хорошо одетого господина, у которого из кармана выглядывает уголок платка, подойди к нему, тихонько вытащи платок и… дело сделано.

— Оставь меня в покое, Каркер!

— Иногда случается, что вместе с платком удается выудить и портмоне…

— Но ведь это воровство!

— А в портмоне у богачей лежат уже не медяки, а шиллинги, кроны и даже золотые монеты; их мы приносим сюда и делим между собой, разгильдяй ты несчастный! Да ты просто ни на что не годен, дурачок!

— Да, — подтвердил другой мальчишка, — показываешь кукиш полицейским и сматываешься.

— И потом, — добавил Каркер, — даже когда попадаешь в тюрьму, что из того? Там так же хорошо, как и здесь, — и даже лучше. Там дают хлеб, картофельный суп, сиди себе и ешь в свое удовольствие.

— Я не хочу… не хочу! — повторял Малыш, безуспешно пытаясь отбиться от злых бездельников, которые перебрасывали его от одного к другому как мяч.

Вошедший в комнату Грип поспешил вырвать его из грязных лап малолетних бандитов.

— А ну-ка оставьте Малыша в покое! — воскликнул он, сжимая кулаки.

На этот раз Грип действительно разозлился.

— Знаешь, — сказал он Каркеру, — я редко дерусь, но уж если начну кого-нибудь бить…

После того как малолетние негодяи были вынуждены оставить свою жертву, какие убийственные взгляды они бросали на Малыша, обещая добраться до него, как только Грипа не будет в школе, и даже сулили при первом удобном случае «разобраться с ними» обоими!

— Наверняка, Каркер, тебя сожгут! — заявил Малыш не без некоторого сострадания.

— Сожгут?

— Да… в аду… если ты будешь и дальше таким злым!

Этот ответ довел всю банду нечестивцев едва ли не до колик. Но что вы хотите? То, что Каркер когда-нибудь будет гореть в аду, стало для бедного Малыша навязчивой идеей.

Однако приходилось опасаться, что вмешательство Грипа и его защита могли привести к обратному результату. Каркер и вся остальная братия решили отомстить и защитнику, и его подопечному.

В течение нескольких дней в самых укромных уголках отпетые негодяи «рэгид-скул» то и дело собирались на совет, не предвещавший ничего хорошего. Поэтому Грип постоянно наблюдал за ними, оставляя своего питомца лишь на самое короткое время. На ночь он заставлял приятеля подниматься в чердачную комнатку, под самыми стропилами, где жил сам. Там, в холодном, убогом чулане Малыш был, по крайней мере, защищен от дурных советов и плохого обращения.

Однажды Грип и Малыш отправились прогуляться на песчаный берег Солтхилла, где могли искупаться, получая от этого большое удовольствие. Грип, умевший плавать, давал уроки Малышу. О! Как счастлив был он, погружаясь в прозрачную воду, по которой плавали прекрасные корабли, там, далеко, очень далеко, чьи белые паруса исчезали у него на глазах за горизонтом.

Приятели резвились среди длинных волн, что с шумом и рокотом набегали на песчаный берег. Грип, поддерживая Малыша за плечи, показывал ему начальные движения.

Вдруг со стороны скал раздался настоящий визг шакалов и показалась вся банда «рэгид-скул».

Их было человек двенадцать, причем самых злобных, самых отпетых, во главе с Каркером.

А орали и вопили они потому, что заметили чайку с пораненным крылом, которая пыталась спастись. Возможно, птице удалось бы улететь, но Каркер попал в нее камнем.

Малыш испустил крик, как если бы булыжник попал в него.

— Бедная чайка… бедная чайка! — повторял он.

Грип страшно разозлился, и, возможно, Каркер получил бы хорошую трепку, такую, что этот негодяй запомнил бы надолго. Как вдруг Малыш бросился на берег, в самую гущу орущих дикарей, прося их отпустить птицу.

— Каркер… умоляю тебя, — повторял он, — побей меня… побей… но не трогай чайку!…

Каким взрывом дьявольского хохота встретили его, ползущего по песку, совершенно голого, с тонюсенькими ручками и ножками, с ребрами, выступавшими из-под кожи! А мальчик не переставал кричать:

— Пощади… Каркер… пощади чайку!

Никто не слушал Малыша. Над его мольбами продолжали насмехаться. Банда продолжала бежать за чайкой, а та безуспешно пыталась оторваться от земли, переваливалась с лапки на лапку, и стремилась спрятаться среди камней.

Но все было напрасно…

— Подлецы… подлецы! — кричал Малыш.

Каркер схватил чайку за крыло и, покрутив над головой, подбросил в воздух. Птица вновь упала на песок. Ее подхватил другой хулиган и швырнул на прибрежную гальку.

— Грип… Грип!… — повторял Малыш. — Защити ее… защити!…

Грип бросился на негодяев, чтобы отобрать у них птицу.

Слишком поздно. Каркер только что раздавил ей голову каблуком…

Сие деяние было встречено восторженными взрывами смеха и радостными воплями всей компании.

Малыш был вне себя. Ярость охватила его, слепая, всепоглощающая ярость. Не владея собой, он поднял первый попавшийся камень и изо всех сил метнул его в Каркера, которому тот и угодил прямо в грудь.

— Ах, так! Ну, ты мне дорого заплатишь! — завопил Каркер.

И прежде чем Грип успел юному разбойнику помешать, он набросился на мальчугана и, осыпая градом ударов, оттеснил к самой воде. Затем, пока остальные держали Грипа за руки, за ноги, он погрузил голову Малыша в воду, грозя утопить.

Освободившись наконец от разбушевавшихся негодяев с помощью подзатыльников, от которых те с воплями покатились по земле, Грип обратил в бегство Каркера, а вслед за вожаком припустила и вся банда.

Откатываясь от берега, волны наверняка утащили бы и Малыша, но Грип успел подхватить наполовину задушенного приятеля.

Тщательно растерев мальчугана, Грип не замедлил поставить его на ноги. Помог одеться со словами:

— Пойдем… пойдем отсюда, Малыш!

Но, прежде чем уйти, мальчик поднял раздавленную птицу. Опустившись на колени, он со слезами на глазах вырыл ямку в песке и похоронил чайку.

А ведь он-то сам, кем, собственно, был он сам, как не такой же брошенной птицей… бедной чайкой рода человеческого!

Глава V

ЕЩЕ НЕСКОЛЬКО СЛОВ О «РЭГИД-СКУЛ»

Вернувшись в школу, Грип решил обратить внимание господина О’Бодкинза на поведение Каркера и его приспешников. Но не затем, чтобы рассказать о злых шутках, сыгранных с ним самим, ибо он по большей части вообще не обращал на них внимания. Нет! Речь шла о Малыше и о тех издевательствах, которым тот подвергался. На этот раз дело зашло так далеко, что если бы не вмешательство Грипа, то теперь детский труп был бы выброшен волнами на берег Солтхилла.

В ответ на слова Грипа господин О'Бодкинз лишь покачал головой. И его вполне можно было понять, поскольку подобные вещи отнюдь не способствуют подведению бухгалтерской отчетности. Какого черта! В гроссбухе не может быть одной графы для подзатыльников, а другой — для ударов ногой! Ведь подобные вещи просто невозможно было бы сложить, согласно старым добрым арифметическим правилам, как три булыжника и пять щеглов. Естественно, как директор господин О'Бодкинз должен был обеспокоиться действиями своих подопечных; однако как бухгалтер он ограничился тем, что послал школьного надзирателя куда подальше.

Начиная с этого дня Грип решил ни на минуту не упускать из виду своего подопечного, никогда не оставлять одного в большом зале, а когда нужно было покинуть стены школы, стал запирать в своей комнатушке, где тот находился в относительной безопасности.

Прошли последние летние месяцы. Наступил сентябрь. А это уже была зима для северных графств. Зима в горной Ирландии! Беспрерывное чередование снега, северного ветра, пурги и тумана, приносимых с ледяных равнин Северной Америки. И атлантические ветры обрушивали эту стужу на Европу.

Да, то было трудное и суровое время для жителей прибрежных районов залива Голуэй, зажатого между горными склонами как между стенами ледника. Очень короткие дни и бесконечные ночи для тех, у кого в очаге нет ни угля, ни торфа. Стоит ли удивляться тому, что температура в стенах «рэгид-скул» резко упала, за исключением, конечно, комнаты господина О'Бодкинза. И действительно, если бы в жилище директора-счетовода не было тепло, разве остались бы чернила в его чернильнице жидкими?… А разве сумел бы он вывести свою подпись со всеми положенными завитушками? Теперь как никогда следовало собрать на улицах и дорогах все, что в смеси с кислородом могло давать тепло. Жалкие крохи, следует признать, если принять во внимание, что речь шла о сучьях, упавших на землю, об угольной крошке, рассыпанной у дверей домов, о крупных кусках угля, из-за которых ссорятся бедняки на разгрузочных причалах порта. Итак, воспитанники школы занимались сбором топлива, но сколько же было у них соперников!

Наш мальчуган принимал участие в общей тяжкой работе. Каждый день он приносил немного топлива. Речь уже не шла о том, чтобы просить милостыню — чему он был несказанно рад. С грехом пополам уголь в очаге загорался, давая жаркое дымное пламя, которым и приходилось довольствоваться. Вся школа, дрожавшая в своих невообразимых лохмотьях, теснилась вокруг очага — те, кто постарше и посильнее, оказывались на лучших местах, разумеется, а в это время ужин постепенно закипал в чугунке. И какой ужин!… Корки хлеба, картофельные очистки, несколько костей с остатками мяса… Омерзительное варево, в котором редкие пятна жира заменяли добрые куски сала в наваристом бульоне.

Само собой разумеется, что Малышу никогда не находилось места у огня и очень редко доставалась миска варева, которое старуха предназначала старшим. Они набрасывались на еду как голодные собаки и, не колеблясь, показывали клыки, чтобы защитить свою скудную порцию.

К счастью, Грип спешил увести мальчугана в конуру, где отдавал ему лучшее из того, что приходилось на его долю из ежедневного рациона. Само собой разумеется, что света наверху не было. Однако, забившись в солому и тесно прижавшись друг к другу, приятелям удавалось согреться и наконец заснуть; а сон, быть может, лучше пуховых одеял. Ведь он дает силы и надежду!

Однажды Грипу несказанно повезло. Он прогуливался вдоль главной улицы Голуэя, когда какой-то приезжий, возвращавшийся в «Королевскую гостиницу», попросил его отнести письмо на почту. Грип поспешил выполнить поручение и получил за труды новенький блестящий шиллинг. Конечно, то был не столь уж большой, но все-таки капитал, свалившийся на парня совершенно неожиданно. Понятно, Грип не стал ломать себе голову над вопросом, вложить ли его в государственную ренту[76] или в облигации промышленных предприятий. Нет! Капитал был предназначен и использован для приобретения натурального продукта, попавшего главным образом в желудок Малыша и лишь частично в желудок обладателя капитала. Итак, Грип купил различных колбасных обрезков, которых хватило на три дня и которыми друзья наслаждались тайком от Каркера и его компании. Не делиться же, в самом деле, с теми, кто сам никогда и ничем не делился?

Кроме того, достойный джентльмен из «Королевской гостиницы», увидев, как плохо одет Грип, отказал ему свою вязаную фуфайку, еще в очень приличном состоянии.

Не подумайте, что Грип предназначал ее для собственного пользования. Нет-нет! Он думал только о Малыше. Ведь как было бы здорово иметь под лохмотьями такую прекрасную фуфайку!

«Он будет в ней как барашек в своей шерстяной рубашке!» — говорила себе эта добрая душа.

Однако «барашек» совсем не желал, чтобы Грип пожертвовал фуфайку ему. Завязалась оживленная дискуссия. Но в конце концов все уладилось к взаимному удовольствию.

Действительно, джентльмен был весьма объемист, и в его фуфайку Грипа можно было завернуть дважды. Кроме того, джентльмен был высок, и в эту фуфайку Малыша можно было завернуть с головы до пят. Следовательно, если бы удалось использовать и длину и ширину фуфайки, то ее вполне можно было бы перекроить в расчете на обоих друзей. Просить старую пьяницу Крисс распороть и перешить фуфайку было все равно, что попросить ее бросить курить трубку. Поэтому, запершись в каморке, Грип сам принялся за работу, призвав на помощь все свое умение. Сняв мерку с ребенка, он сработал настолько ловко, что тот стал обладателем прекрасной шерстяной курточки. Что касается его самого, то он выкроил жилет, — правда, без рукавов, но все-таки жилет, а это уже что-то.

Само собой разумеется, Малышу был дан совет спрятать курточку под лохмотья, с тем чтобы ее не смогли заметить остальные. Ведь эти мерзавцы скорее разодрали бы ее на клочки, чем оставили Малышу. Малыш так и сделал, и в период зимних холодов он сумел по достоинству оценить чудесное тепло своей обновы.

После исключительно дождливого октября ноябрь обрушился на графство северным ветром, превратившим в снег всю влагу, накопившуюся в атмосфере. На улицах Голуэя снежный покров достигал двух футов[77]. Ежедневный сбор угля и торфа значительно сократился. Обитатели «рэгид-скул» нещадно мерзли, и если очагу не хватало топлива, то и желудку, своеобразной разновидности очага, его недоставало тем более, поскольку огонь разводили далеко не каждый день, а уж о еде и говорить нечего!

И тем не менее среди снежных бурь, преодолевая замерзшие потоки, вдоль улиц и на больших дорогах, несчастным оборванцам ежедневно приходилось бродить в поисках добычи для школьных нужд. Увы, уже нечего стало собирать на мостовых. Единственное, что теперь оставалось, так это бродить по домам. Конечно, церковный приход делал все, что мог, для несчастных питомцев; но кроме «рэгид-скул» в этот период всеобщей нищеты и упадка о себе заявляли другие дома призрения.

Отныне ребятишки были вынуждены обходить дома один за другим, и, до тех пор пока проблески сострадания еще теплились в сердцах людей, им оказывали неплохой прием. Однако все чаще их принимали совсем не ласково, а, напротив, осыпали бранью и упреками, так что они спешили убраться восвояси несолоно хлебавши…

Малыш не мог отказаться последовать примеру своих сотоварищей. И тем не менее, стоило мальчугану остановиться перед дверью и протянуть руку, чтобы позвонить, как ему начинало казаться: вот-вот дверной молоток обрушится ему на грудь! Поэтому, когда ему открывали, он спрашивал, нет ли каких-либо поручений, тем самым, по крайней мере, защищая себя от стыда просить милостыню… Что означало дать поручение пятилетнему мальчугану, все прекрасно понимали. Иногда ему бросали кусок хлеба, который он брал, заливаясь слезами. А что вы хотите?… Голод есть голод.

С наступлением декабря холода стали еще сильнее. Снег продолжал падать мокрыми хлопьями. С большим трудом удавалось найти дорогу в лабиринте улиц. В три часа пополудни приходилось зажигать газовое освещение, и желтоватый свет рожков не мог пробиться сквозь густую пелену тумана. На улицах — ни экипажей, ни повозок. Редкие прохожие мелькали словно тени, спеша домой. И Малыш, с покрасневшими от мороза веками, с посиневшим лицом и руками, спрятанными в лохмотья шерстяной куртки, бежал по улицам, крепко прижав к себе тряпье, покрытое снегом…

Наконец ужасная зима миновала. Первые месяцы 1877 года были не столь тяжелыми. Лето оказалось ранним. Начиная с июня наступила жаркая пора.

Семнадцатого августа Малышу — ему было тогда пять с половиной лет — повезло: он сделал находку, имевшую совершенно неожиданные последствия.

В семь часов вечера он шел по одной из улочек, выходящих на мост Кледдах. Возвращаясь в «рэгид-скул», Малыш был совершенно уверен, что ему будет оказан совсем нелюбезный прием, поскольку его поход не был удачным. Если у Грипа не найдется какой-нибудь завалящей корки, то им обоим придется сегодня вечером обойтись без ужина. Кстати, не в первый раз! Нечего и тешить себя надеждой, что удастся утолить голод, да еще в определенное время. То, что привычка ужинать в определенный час была свойственна людям богатым, вполне понятно, поскольку у них для этого были средства. Но что касается бедняка, то он ест, когда придется, и «не ест, когда не удается ничего раздобыть», — говаривал Грип, слишком привыкший питаться философскими обобщениями.

И вот, шагов за двести до школы, Малыш споткнулся и растянулся на мостовой. Будучи маленького роста, он при падении совсем не ушибся. Но в тот момент, когда он вскочил и собирался бежать дальше, из-под его ноги выкатился какой-то предмет и покатился по мостовой. Это была большая керамическая бутылка, которая не разбилась, к счастью, поскольку в противном случае он мог бы сильно пораниться.

Наш Малыш поднялся, пошарил в канаве и в конце концов нашел бутыль — она вмещала в себя примерно два-три галлона[78]. Горлышко оказалось плотно заткнуто пробкой, и достаточно было взвесить бутылку в руке, чтобы понять, что она отнюдь не пуста.

Итак, Малыш откупорил ее, и ему показалось, что внутри джин.

Честное слово, там хватило бы на всех оборванцев, и теперь Малыш мог быть уверен, что ему будет оказан самый горячий прием.

Ни души на улочке! Никто не видел Малыша, и всего лишь двести шагов отделяли его от «рэгид-скул».

И вдруг ему пришла в голову мысль, которая ни за что бы не посетила ни Каркера, ни кого другого. Ведь бутылка принадлежит не ему! И это не благотворительный дар и не отходы, выброшенные в мусорное ведро! Нет, то была вещь, которую кто-то потерял. Конечно, найти законного владельца будет делом нелегким. Это не имело значения, ибо совесть Малыша подсказывала ему, что он не имеет права обладать вещью, принадлежащей другому. Он чувствовал это инстинктивно, поскольку ни Торнпайп, ни тем более господин О'Бодкинз никогда не учили его, что значит быть честным. К счастью, существуют такие детские сердца, в которых подобные истины заложены самой природой.

Весьма озабоченный сложившейся ситуацией, Малыш решил посоветоваться с Грипом. Без сомнения, Грип найдет способ вернуть находку владельцу. Главное теперь состояло в том, чтобы пронести бутылку в каморку так, чтобы его не заметили школьные воришки, так как они-то уж и не подумают вернуть находку владельцу. Два или три галлона джина!… Какая удача для юных пьяниц! Когда наступит ночь, в ней не останется ни капли… Что касается Грипа, то в нем Малыш был уверен как в самом себе. Если бы он нашел бутылку, то, конечно, запрятал бы ее поглубже в солому и на следующий день опросил бы всех в квартале, не слышал ли кто о пропаже. Да, он не поленился бы обойти все дома, стуча в каждую дверь. И на этот раз — совсем не за милостыней…

Малыш направился к школе, постаравшись, не без труда, спрятать бутылку, которая, однако, высовывалась из-под лохмотьев.

К несчастью, когда он подошел к двери, та вдруг распахнулась и на пороге появился Каркер; избежать столкновения Малышу не удалось. К тому же Каркер сразу узнал его, а поскольку Малыш был один, то малолетний главарь банды решил, что ему подвернулся удобный случай вернуть должок, который, по его мнению, числился за Малышом после вмешательства Грипа на берегу в Солтхилле.

Он бросился на Малыша и, нащупав под его лохмотьями бутылку, вырвал ее.

— А! Что это? — вскричал он.

— Это!… Это не для тебя!

— Вот как… так это твое?

— Нет… не мое!

И Малыш попытался оттолкнуть Каркера, но тот, однако, одним ударом ноги отбросил беднягу шага на три.

Завладеть бутылкой и вернуться в школу было для Каркера минутным делом, а Малышу оставалось лишь последовать за ним, со слезами злости и бессилия на глазах.

Он еще пытался протестовать; но Грипа не было рядом, и Малышу досталось столько новых подзатыльников, затрещин и даже укусов!… Пока в дело не вмешалась старуха Крисс, его едва не убили; едва заметив бутылку, «воспитательница» жадно повела носом.

— Джин, — воскликнула она, — хороший джин! Да здесь хватит на всех!

Несомненно, уж лучше бы Малыш оставил бутылку на улице, где ее разыскивал сейчас владелец, поскольку два-три галлона джина стоят несколько шиллингов и даже больше полукроны. Как он сразу не сообразил, что добраться до каморки Грипа незамеченным ему ни за что не удастся! А теперь — слишком поздно сожалеть о случившемся.

А что, если обратиться к господину О'Бодкинзу, рассказать, что случилось сию минуту? Быть может, директор и встретил бы Малыша не так уж плохо? Но идти в кабинет, приоткрыть, пусть даже чуть-чуть, его дверь, обеспокоить столь важное лицо в момент сложнейших расчетов… Да и к чему это приведет? Господин О'Бодкинз, скорее всего, прикажет принести бутылку ему, а то, что попадало в кабинет, всегда бесследно исчезало.

Малыш ничего не мог поделать и поспешил подняться в каморку к Грипу, чтобы рассказать о своей беде.

— Грип, — спросил он, — ведь нельзя же считать своей найденную бутылку?…

— Думаю, нельзя… — ответил Грип. — А ты нашел бутылку?…

— Да… я хотел отдать ее тебе, а завтра мы поискали бы в квартале…

— Того, кому она принадлежит?… — спросил Грип.

— Да, и, может быть, обходя квартал…

— И они у тебя ее отобрали?…

— Все этот Каркер!… Я хотел ему помешать… и тогда все остальные… Может, ты спустишься, Грип?

— Конечно, и мы еще посмотрим, кому она достанется, эта бутылка!

Но когда Грип захотел выйти из своей комнатушки, он не сумел даже шагу ступить. Дверь была заперта снаружи.

Под сильнейшим напором дверь затряслась, однако все же не поддалась, к огромной радости всей банды, хором кричавшей внизу:

— Эй! Грип!…

— Эй! Малыш!…

— За ваше здоровье!

Не осилив двери, Грип, как обычно, смирился и попытался успокоить младшего товарища, впавшего в неистовую ярость.

— Ладно! — сказал он. — Ну их, этих негодяев!

— О! Не отдубасить их как следует! Так все и оставить?

— А что это даст?… Держи, Малыш, я тебе оставил картошки… Поешь лучше…

— Я не голоден, Грип!

— Все равно поешь, а потом зароемся в солому и поспим.

Это было лучшее из всего, что можно было бы придумать после ужина, увы, столь скудного.

Если Каркер и запер дверь каморки, то только потому, что не хотел, чтобы его беспокоили в этот вечер. Грип посажен под замок, значит, можно в свое удовольствие попользоваться бутылкой Джина, тем более что и Крисс не возражала, лишь бы ей выделили ее долю.

И вот уже джин наполняет чашки. Что за крик, что за вопли! Им и надо-то было совсем чуть-чуть, этим бездельникам, чтобы налиться, за исключением, быть может, Каркера, который уже пристрастился к крепким напиткам.

Что и не замедлило случиться. Бутылка опустела лишь наполовину (хотя Крисс пила прямо из горлышка), а орава была уже пьяна. И вся эта пьяная оргия не могла вывести господина О'Бодкинза из состояния обычного безразличия! Какое ему дело до того, что происходит внизу, когда сам он находится наверху, рядом со своими коробками и книгами?… Да даже трубный глас Божьего суда не смог бы отвлечь его!

И тем не менее вскоре достопочтенному джентльмену пришлось все-таки оторваться от своего бюро — не без явного ущерба для столь дорогой его сердцу бухгалтерской отчетности!

Выпив полтора галлона джина из трех, содержавшихся в бутылке, большинство бездельников свалились на солому, если не сказать на навоз. Там бы они и заснули мертвецким сном, если бы Каркеру не пришла в голову мысль устроить «брюло». «Брюло» — это разновидность пунша. Вместо рома в кастрюлю наливают джин, поджигают, он, естественно, загорается, и в таком виде, горящим, его пьют.

Именно это и придумал Каркер, к вящему удовольствию старухи Крисс и двух-трех собутыльников, еще державшихся на ногах. Конечно, для настоящего «брюло» не хватало нескольких других добавок, однако воспитанники «рэгид-скул» не отличались требовательностью.

Когда джин был вылит в чугунок — единственную емкость, имевшуюся в распоряжении старухи Крисс, — Каркер взял спичку и поджег напиток.

Как только голубоватое пламя осветило зал, те из оборванцев, кто еще держался на ногах, устроили дикий хоровод вокруг чугунка. Если бы кто-нибудь проходил в этот момент по улице, то он посчитал бы, что в школе поселился целый легион[79] чертей. Но, по правде говоря, квартал бы пустынен в эти ночные часы.

Вдруг внутри дома промелькнул яркий отблеск. Неосторожный шаг — и один из оборванцев опрокинул емкость, откуда вырвались горящие пары джина, жидкость разлилась по соломе и растеклась по всему залу, вплоть до самых отдаленных углов. В одно мгновенье огонь охватил все, как если в зале устроили фейерверк. Те, кто покрепче, мгновенно протрезвели от шума и треска бушующего пламени; они успели лишь распахнуть дверь, подхватить старуху Крисс и вывалиться на улицу.

Грип и Малыш от пронзительных криков проснулись; увы, напрасно бедняги пытались вырваться из комнатушки, заполненной удушливым дымом.

Языки пламени над школой были замечены. Несколько жителей с ведрами и лестницами поспешили на помощь. К счастью, «рэгид-скул» стояла на отшибе и ветер, дувший с противоположной стороны, никоим образом не угрожал зданиям, стоявшим напротив.

Однако надежды отстоять этот ветхий домишко было мало и следовало подумать о его обитателях, которым огонь уже перекрыл все выходы.

Вдруг открылось окно в комнате, выходившей на улицу.

Окно кабинета господина О'Бодкинза! Туда вот-вот могло ворваться пламя! Директор выглядел совершенно растерянным и буквально рвал на себе волосы.

Не подумайте только, что он был обеспокоен тем, все ли воспитанники были вне опасности… он не думал даже о спасении собственной жизни.

— Мои книги… мои книги!… — кричал он, отчаянно размахивая руками.

Совершив безрезультатную попытку спуститься по лестнице из кабинета — ступени уже потрескивали под языками пламени, — он решил выбросить через окно свои драгоценные журналы, коробки и весь бесценный скарб. На них тут же набросилась вся свора бездельников и принялась топтать ногами и развеивать листы по ветру, тогда как господин О'Бодкинз решился наконец спасаться по лестнице, приставленной к стене.

Но что могли сделать Грип и ребенок?! Их комнатушка имела только узкое слуховое окно, а ведущая к нему лестница обрушивалась, марш за маршем, в огненном вихре. Уже занялись стены из соломы с навозом, и искры, сыпавшиеся дождем на ветхую крышу, грозили вскоре превратить «рэгид-скул» в гигантский костер.

Крики Грипа перекрыли наконец шум и треск пожара.

— Есть ли люди на чердаке? — спросил кто-то из пришедших посмотреть на пожар.

Это была дама в дорожном костюме. Оставив экипаж за углом, она прибежала сюда со своей горничной.

Огонь тем временем распространялся с такой скоростью, что не было никакой возможности погасить его. Поскольку директор был спасен, стоило ли бороться с огнем, если в доме уже никого не было?

— Помогите… помогите тем, кто остался наверху! — снова закричала путешественница, заламывая руки. — Лестницы, друзья мои, лестницы… и спасателей!

Но как же приставить лестницы к стенам, грозящим вот-вот обрушиться? Как добраться до чердака по крыше, объятой густыми клубами дыма, по крыше, где от соломы летят искры, точно от точильного круга?

— Кто на чердаке?… — спросили господина О'Бодкинза, занятого поисками своих драгоценных журналов.

— Кто?… Не знаю… — ответил растерянный директор, чьи мысли были полностью заняты собственными бедами и утратами.

Затем память вдруг вернулась к достойному ментору:

— Ах… да… двое… Грип и Малыш…

— Несчастные! — воскликнула дама. — Мое золото, драгоценности, все, что я имею, тому, кто их спасет!

Проникнуть внутрь школы было уже невозможно. Сквозь стены уже пробивались огненные языки. Внутри дома все горело, трещало, обрушивалось. Еще несколько мгновений, и шквальный ветер, который трепал огненные языки как вымпел флагманского корабля, превратит «рэгид-скул» в огненный вертеп[80], в вихрь раскаленного пара.

Вдруг на уровне слухового окна крыша провалилась. Грипу удалось разобрать ее и разрезать дранки в тот момент, когда огонь уже был готов пожрать пол чердака. Паренек тотчас же перебрался на перекрытие конька двускатной крыши и вытащил за собой полу задохнувшегося ребенка. Затем, достигнув части стены, образующей справа щипец, он соскользнул на гребень крыши, ни на секунду не выпуская из рук Малыша.

В этот момент появился огромный язык пламени, буквально взорвавший крышу и распавшийся на тысячи искр.

— Спасите Малыша, — крикнул Грип, — спасите.

И он бросил ребенка на улицу, где, по счастью, какой-то мужчина поймал Малыша на руки, прежде чем тот ударился о землю.

Грип, бросившийся вниз в свою очередь, покатился по земле, почти задохнувшийся. Часть горящей стены тут же рухнула всей массой и едва не накрыла храбреца.

Тогда видевшая все это дама бросилась к человеку, державшему Малыша на руках, и спросила, дрожа от волнения:

— Чей это ребенок, это невинное созданье?…

— Ничей!… Просто найденыш… — ответил мужчина.

— Хорошо… Он мой… мой! — вскричала она, беря крошку на руки и прижимая к груди.

— Но, госпожа… — начала было горничная.

— Замолчи… Элиза… замолчи!… Это ангел, ниспосланный мне Небом!

Поскольку у ангела не было ни родителей, ни семьи, то лучше всего было, конечно, оставить его красивой даме, наделенной столь добрым сердцем, поэтому ее решение было встречено громкими одобрительными возгласами, раздавшимися как раз в тот момент, когда рухнули среди отблесков блуждающего огня последние остатки «рэгид-скул».

Глава VI

ЛИМЕРИК

Кем же была милосердная дама, появившаяся вдруг на сцене таким весьма мелодраматическим образом? С таким же успехом ее можно было бы представить среди бушующего пламени, жертвующей своей жизнью ради спасения хрупкого создания, и никто бы ни на минуту не усомнился в искренности ее порыва, так велика была сила ее сценического убеждения. И действительно, будь даже у дамы на руках ее собственный ребенок, и то она не могла бы так горячо прижать его к груди, как она прижимала Малыша, подходя к экипажу. Напрасно горничная пыталась взять у госпожи бесценную ношу… Никогда!… Никогда!…

— Нет, Элиза, оставь его! — повторяла дама дрожащим голосом. — Он мой… Небо позволило мне спасти его из пылающих руин… Благодарю, благодарю тебя, Господи!… О! Дорогой мой!… Дорогой!

А дорогой наполовину задохнулся, дыхание у него прерывалось, рот судорожно хватал воздух, глаза закатились. Ребенку был бы нужен воздух, много свежего воздуха, а теперь, когда Малышу уже не грозил дым пожара, он рисковал умереть от удушья из-за нежностей, которые обрушила на него его спасительница.

— На вокзал, — приказала дама кэбмену, едва сев в экипаж, — на вокзал!… Гинею[81] за труды… если успеем на поезд девять сорок семь!

Возница не мог остаться равнодушным столь щедрым посулам — в Ирландии чаевые были чем-то вроде общепринятой нормы. Поэтому он пустил рысью лошадь, запряженную в граулер[82], название, принятое в Ирландии для обозначения старомодных и удивительно неудобных экипажей.

Так кем же все-таки была эта путешественница, воистину ниспосланная самим Провидением? Быть может, благодаря невероятно счастливому стечению обстоятельств Малыш попал наконец к своей истинной благодетельнице?

Мисс Анна Вестон, драматическая примадонна[83] театра Друри-Лейн, своего рода Сара Бернар[84] на гастролях, выступала в настоящее время в театре Лимерика, графство Лимерик, провинция Манстер. Она только что завершила длившуюся несколько дней увеселительную поездку по графству Голуэй в сопровождении своей горничной — иными словами, подруги, столь же ворчливой, сколь и преданной, сухопарой Элизы Корбетт.

Эта актриса была человеком очень добрым, ее обожали любители мелодрамы, она постоянно что-то играла, даже когда занавес был уже опущен. Это была женщина совершенно необузданная в изъявлении чувств, с открытым сердцем, всегда готовая прийти на помощь и тем не менее чрезвычайно строгая в вопросах искусства, неуступчивая в случае, когда какая-либо оплошность могла ее скомпрометировать, и исключительно компетентная в вопросах гонорара и почестей, оказываемых звездам, — да эта актриса была просто великолепна!

Однако мисс Анна Вестон, широко известная во всех графствах Великобритании, ждала лишь случая, чтобы отправиться за славой в Америку, Индию, Австралию, так как гордость не позволяла ей быть лишь куклой в пантомимах на подмостках театров, где она, по ее мнению, оставалась непонятой.

Вот уже три дня, как, желая отдохнуть от бесконечных постановок современных драм, в которых ей постоянно приходилось умирать в последнем акте, мисс Вестон приехала подышать свежим, животворным воздухом залива Голуэй. Закончив путешествие, она под вечер направлялась на вокзал, чтобы сесть на поезд в Лимерик, где на следующий день должна была играть в спектакле, когда отчаянные вопли и огненные всполохи привлекли ее внимание. Горела «рэгид-скул».

Пожар?… Ну как можно отказаться от удовольствия увидеть один из «настоящих» пожаров, столь непохожих на театральные, имитируемые с помощью плауна?[85] По ее приказу и несмотря на возражения Элизы, экипаж остановился в начале улицы, и мисс Анна Вестон лично присутствовала при всех перипетиях захватывающего спектакля, совершенно несравнимого с тем, за которым театральные пожарные наблюдают внимательным, но слегка презрительным взглядом. На этот раз отнюдь не бутафорские части декораций обрушивались, перекручиваясь от страшного жара, — все пылало взаправду, на самом деле! Ситуация складывалась прямо как в хорошо поставленном спектакле. Настоящая трагедия! Два человеческих существа оказались запертыми на чердаке, лестница уже охвачена пламенем, и никакого выхода… Два мальчика, большой и маленький… быть может, было бы еще лучше, если бы в западне оказалась девочка? Мисс Анна Вестон окончательно вошла в образ самоотверженной спасательницы. Да, она сама бы бросилась на помощь несчастным, если бы не ее пыльник, который мог бы дать новую пищу огню… Кстати, крыша вокруг каморки только что обрушилась… Вот бедолаги показались в дыму, старший держал малыша на руках… О! Старший! Какой герой, как он похож на артиста! Какая выверенносгь жестов, какая сценическая достоверность!… Бедняга Грип! Он и не подозревал, что произвел такой эффект… Что касается другого… «Найс бой!., найс бой! Славный мальчик!» — повторяла мисс Анна Вестон, ну прямо ангел, преодолевающий пламя ада!… Не правда ли, Малыш, ведь впервые тебя сравнили с херувимом[86] или с любым другим представителем небесной детворы. Да! В этой мизансцене мисс Анна Вестон сумела схватить мельчайшие подробности. Как в театре, она вскрикнула с трагическими интонациями: «Все мое золото, мои драгоценности, все, что я имею, тому, кто их спасет!»

Но в ответ на ее призыв никто не бросился вдоль шатающихся стен, никто не полез на обрушивающуюся крышу… И наконец, херувимчик упал прямо в подставленные ему руки… а затем угодил в объятия мисс Анны Вестон… Теперь у Малыша имелась мать, причем толпа утверждала, что эта знатная дама только что признала своего сына, найденного среди горящих обломков «рэгид-скул».

Ответив поклоном на аплодисменты публики, мисс Анна Вестон исчезла, унося свое сокровище, несмотря на все возражения горничной. Чего же вы хотите? Ведь нельзя же требовать от взбалмошной двадцатидевятилетней актрисы с ярко-рыжими волосами, пылающими щеками и трагическим взором хотя бы на мгновение умерить свой пыл! Держаться в рамках — дело Элизы Корбетт, тридцатисемилетней блондинки, холодной и бесцветной, находившейся уже несколько лет на службе у своенравной хозяйки. По правде говоря, самой характерной чертой актрисы было то, что она постоянно не жила, а играла. Ей круглосуточно казалось, что она участвует в театральном спектакле и находится в состоянии борьбы с перипетиями героинь репертуара. Для нее самые обычные жизненные ситуации были «обстановкой», и если уж обстановка такова…

Само собой разумеется, что экипаж вовремя прибыл на вокзал и возница получил обещанную гинею. И теперь мисс Анна Вестон, наедине с Элизой в купе первого класса, имела наконец возможность отдаться излияниям, которыми могло быть переполнено сердце настоящей матери.

— Это мой ребенок!… Моя кровь… моя жизнь! — твердила она. — Никто его у меня не отнимет!

Только между нами: а кто, собственно, мог бы отобрать у актрисы этого брошенного ребенка, без роду без племени?

А Элиза между тем думала про себя: «Посмотрим, надолго ли тебя хватит!»

Поезд тем временем не спеша катил себе к Ажери-джонкшн[87], пересекая графство Голуэй, к железнодорожной ветке, соединяющей его со столицей Ирландии. Позади оставалось уже что-то около дюжины миль — а Малыш так и не пришел в сознание, несмотря на театральные заботы и красноречивые тирады артистки.

Прежде всего мисс Анна Вестон занялась тем, что раздела ребенка. Освободив Малыша от пропитавшихся дымом лохмотьев, она оставила на нем только шерстяную курточку, которая была еще в приличном состоянии. Затем наскоро соорудила ему рубашку из своей кофты, вынутой из саквояжа, а новую курточку — из суконной блузы, одеяло же — из шали. Но ребенок, казалось, и не замечал, что завернут в теплое и прижат к сердцу, еще более горячему, нежели все эти одежды.

Наконец на узловой станции часть поезда была отцеплена и отправлена в Калкри, находящейся на границе графства Голуэй, где предстояла получасовая стоянка. Малыш оставался по-прежнему без чувств.

— Элиза… Элиза!… — вскричала мисс Анна Вестон. — Нужно узнать, нет ли в поезде врача!

Элиза пошла узнать, хотя и уверяла хозяйку, что это бесполезно.

Врача не оказалось.

— Ах! Чудовища!… — воскликнула мисс Анна Вестон. — Никогда их нет, когда они нужны!

— Но, мадам, с ребенком все в порядке!… Он вскоре придет в себя, если вы его не задушите.

— Ты так думаешь, Элиза?… Дорогой малыш!… Чего ты хочешь?… Я ничего не знаю, ничего не умею! У меня никогда не было детей!… Ах! Если бы я могла его накормить своим молоком!

Это было невозможно, и к тому же Малыш достиг того возраста, когда испытывают нужду в более существенной пище. И мисс Анна Вестон оставалось только горько сетовать по поводу своих воображаемых материнских недостатков.

Поезд пересекал графство Клэр — полуостров, выдвинутый между заливом Голуэй на севере и берегом реки Шаннон на юге, — графство, из которого сделали бы остров, прорыв канал длиной миль в тридцать под основанием горы. Ночь была темной, вагонные стекла содрогались под порывами западного ветра. Ну чем не небо, соответствующее «обстановке»?…

— Наш ангел еще не пришел в себя? — беспрестанно вскрикивала мисс Анна Вестон.

— Хотите, чтобы я ответила, мадам?…

— Скажи, Элиза, скажи, ради всего святого!…

— Так вот… мне кажется, он спит!

Так оно и было.

Пересекли Дромор, Эннис, являющийся столицей графства и куда поезд прибыл ближе к полуночи, затем Клэр, потом Нью-маркет, затем Сикс-Милз, наконец границу, и в пять часов утра поезд прибыл на вокзал Лимерик.

Во время всей поездки спал не только Малыш, но и мисс Анна Вестон, ибо театральные переживания наконец-таки сразили ее. Когда же актриса проснулась, то заметила, что ее протеже смотрит на нее во все глаза.

Тогда она принялась целовать ребенка, непрестанно повторяя:

— Он жив!… Он жив!… Господь, который дал мне его, не мог бы быть таким жестоким, чтобы тут же отобрать!

Элиза охотно согласилась с тем, что Господь никогда не смог бы быть жестоким до такой степени; вот так и случилось, что наш мальчуган перенесся почти без пересадки из каморки «рэгид-скул» в роскошные апартаменты, которые мисс Анна Вестон, игравшая в театре Лимерика, занимала в гостинице «Король Георг».

Одним из графств, отмеченных печатью доблести в истории Ирландии, является графство Лимерик, где возникло организованное сопротивление католиков протестантской Англии[88]. Его столица, верная якобитской династии[89], дала отпор грозному Кромвелю[90], выдержала памятную осаду и, сломленная голодом и болезнями, потопленная в крови казненных, в конце концов была вынуждена сдаться[91]. Там же был подписан договор, носящий ее имя, по которому ирландские католики сохранили за собой гражданские права и свободу на исполнение культовых обрядов. Однако эти права были оскорбительно урезаны Вильгельмом Оранским[92]. Пришлось снова браться за оружие, после долгих и зачастую жестоких поборов с населения; однако, несмотря на весьма значительные собранные суммы и на то, что Французская революция послала им на помощь Оша[93], ирландцы, которые сражались, по их выражению, «с петлей на шее», были разбиты под Баллинамахом.

В 1829 году права католиков были наконец восстановлены благодаря великому О'Коннелу, взявшему в свои руки знамя независимости и добившемуся от правительства Великобритании принятия билля об освобождении.

Поскольку Ирландия является местом действия нашего романа, да будет нам позволено напомнить несколько незабываемых слов, брошенных тогда в лицо государственным деятелям Англии. Пусть читатель не расценит их как простую вставку; они запечатлены в сердцах всех ирландцев, и их влияние он почувствует в некоторых эпизодах этой истории.

«Никогда еще у нас не было столь недостойного кабинета министров! — воскликнул однажды О'Коннел. — Стенли — просто старый виг-ренегат; сэр Джеймс Грехэм — нечто еще более худшее; сэр Роберт Пил — флаг, окрашенный во все цвета, причем ни одного чистого. Сегодня это оранжевый, завтра — зеленый, послезавтра — ни тот, ни другой, однако следует остерегаться, чтобы это знамя никогда не было окрашено в цвет крови!… Что касается бедняги Веллингтона, то нет ничего более абсурдного, чем иметь в Англии подобного человека. Разве историк Алисон не доказал, что герцог был захвачен врасплох под Ватерлоо? К счастью для него, он имел под началом смелых, отчаянных вояк, ирландских солдат! Ирландцы были преданы Брауншвейгскому дому[94], который был их врагом, верны Георгу III[95], который их предавал, верны Георгу IV[96], испускавшему негодующие крики при подписании билля об освобождении, верны старому Вильгельму[97], которому кабинет министров составил кровожадную и воинственную речь против Ирландии, хранили, наконец, верность королеве![98] Поэтому Англия — англичанам, Шотландия — шотландцам, Ирландия — ирландцам!» Какие благородные слова!… Вскоре мы увидим, как осуществилось пожелание О'Коннела и стала ли земля Ирландии принадлежать ирландцам.

Лимерик был, кроме того, одним из главных центров Изумрудного острова, хотя и потерял главенствующее положение, опустившись до вторых ролей после того, как часть его торговли перешла к Трали. Население его составляло тридцать тысяч человек. Улицы города прямые, широкие, распланированы на американский манер; его лавки, магазины, гостиницы, общественные здания расположены на широких площадях. Но стоит пересечь мост Томонд, где заложен камень, на котором начертан договор об освобождении, как попадаешь в чисто ирландскую часть города, с ее нищетой и развалинами, обрушившимися крепостными стенами, местоположением той «черной батареи», которую отважные женщины обороняли до конца от оранжистов. Нет ничего более печального и жалкого, чем этот контраст!

Очевидно, что Лимерик расположен так, чтобы все способствовало его становлению в качестве важного промышленного и торгового центра. Шаннон, «лазурная река», для него — такая же важная водная артерия, как Клайд, Темза и Мерси. К несчастью, если Лондон, Глазго и Ливерпуль активно используют свои водные магистрали, Лимерик ею почти не пользуется. Лишь несколько барок лениво бороздят тихие воды, довольствующиеся тем, что они омывают роскошные городские кварталы и орошают тучные пастбища долин. Ирландским эмигрантам следовало бы увезти Шаннон в Америку. Будьте уверены, уж американцы бы нашли ей достойное применение.

Несмотря на то, что вся промышленность Лимерика специализируется на производстве ветчины, город тем не менее производит приятное впечатление. Женская часть населения отличается редкой красотой, и это было легко заметить во время выступлений мисс Анны Вестон.

Следует признать, что актрисы, живущие напоказ, вполне могли бы поднять квартплату в стеклянных домах, если бы архитекторы решились создать нечто подобное. Однако, в конце концов, Анне Вестон нечего было скрывать из того, что произошло в Голуэе. Уже на следующий день после ее возвращения во всех салонах Лимерика только и было разговоров, что о событиях в «рэгид-скул». Прошел слух, что героиня множества драм бесстрашно бросилась в самое пекло, чтобы спасти несчастное дитя, и она не очень опровергала его. А быть может, актриса и сама поверила в это? Ведь хвастуны обычно кончают тем, что начинают верить в собственные россказни! Несомненно, во всяком случае, одно: она привезла ребенка в гостиницу «Король Георг». Конечно же она хотела его усыновить, дать ему свое имя, поскольку он не имел такого… Более того, он не знал даже имени, данного ему при крещении!

«Малыш!» — отвечал ребенок на вопрос, как его зовут.

Следует сказать, что имя ему шло. Лучшего она не смогла бы найти. Оно было ничуть не хуже, чем Эдуард, Артур или Мортимер. Кроме того, мисс Вестон называла своего ангелочка и «бэби», и «бебери», и «бэбискляй», и другими ласковыми именами, имевшими хождение в Англии.

Согласимся сразу, что наш Малыш во всем этом ничего не понимал. Он позволял делать с собой все что угодно. Не знавший ласки — он позволял себя ласкать, не знавший поцелуев — он позволял себя целовать. До сих пор голого и босого, его одевали по последней моде и предлагали новые ботинки. Малыш не имел представления о завивке — теперь его волосы завили в локоны. А уж кормили просто по-королевски, буквально заваливая сладостями!

Само собой разумеется, что друзья и подруги актрисы осаждали ее покои в гостинице «Король Георг», расточая в адрес героини мелодрамы самые щедрые комплименты. И Боже, с какой грацией она их принимала! Снова и снова всплывала история «рэгид-скул». Уже минут через двадцать трагического повествования оказывалось, что огонь буквально пожирал весь город Голуэй. Это бедствие было сравнимо только со знаменитым пожаром, разрушившим большую часть столицы Великобритании — о нем свидетельствует памятник Файер-моньюмент[99], возведенный рядом с Лондонским мостом.

Легко представить себе, что ребенок не был обойден вниманием во время подобных визитов, и мисс Анна Вестон великолепно играла им в этих случаях. Однако он вспоминал, что если никогда и не был так обласкан, то, по крайней мере, его все же любили. Поэтому однажды он задал вопрос:

— А где Грип?…

— Кто такой Грип, крошка? — спросила мисс Анна Вестон.

Она, конечно, прекрасно знала, кто такой Грип. Без него Малыш, вне всякого сомнения, погиб бы в огне… Если бы старший приятель не был предан ребенку до такой степени, что пожертвовал собой ради его спасения, то под развалинами «рэгид-скул» нашли бы детский труп. Этого не случилось, и прекрасно… просто превосходно со стороны Грипа. Однако его героизм — признаем — не мог никоим образом умалить роль мисс Анны Вестон в спасении ребенка. Только представьте себе, что вдруг этой очаровательной женщины не оказалось бы, не иначе как благодаря Провидению, на месте происшествия? Где был бы сейчас Малыш?… Кто подобрал бы его?… В какой трущобе поместили бы его вместе со всем отребьем «рэгид-скул»?

А что до Грипа, то о нем больше ничего не было известно, да и никто и не пытался узнать подробности; Анна Вестон полагала, что в конце концов Малыш тоже забудет о нем! Но она ошибалась. Скажем сразу: образ того, кто кормил и защищал Малыша, кто стал его спасителем, никогда не изгладится из памяти и сердца благородного мальчугана.

Тем не менее сколько развлечений появилось у приемного сына актрисы в новой жизни! Он сопровождал мисс Анну Вестон во время прогулок, сидя в экипаже на подушке рядом с ней, по самым красивым кварталам Лимерика в те часы, когда ее могло увидеть самое изысканное общество. Никогда еще ребенок не был так разодет, увешан бантами, приукрашен, припомажен и декорирован, да простят мне это выражение. И сколько самых разных костюмов предоставил ему богатый актерский гардероб! То он был шотландцем, с пледом, кильтом, шапочкой с пером, то пажом в сером трико и ярко-красном камзоле, то юнгой в широкой матросской блузе с напуском и берете, сдвинутом на затылок. По правде говоря, он занял место моськи у своей хозяйки, существа злобного и «кусачего», и если бы он был поменьше, то вполне вероятно, что актриса прятала бы его в муфту, оставляя снаружи лишь голову в мелких кудряшках. Кроме того, были еще, кроме прогулок по городу, и поездки на курорты, предназначенные для морских купаний в окрестностях Калкри с его знаменитыми пляжами на берегу Клэр, был и Милтаун-Малбей, прославившийся своими знаменитыми скалами, о которые разбилась когда-то часть Непобедимой Армады!… Там Малыш был представлен как чудо природы под названием: «Ангел, спасенный из пламени!»

Один-два раза его сводили в театр. Надо было его видеть в качестве «бэби» большого света в только что сшитых перчатках — такому-то малышу, и перчатки! — восседающего в первом ряду ложи под бдительным оком Элизы, когда он боялся шевельнуться и боролся со сном до самого конца представления. Если он и не особенно разобрался в сути увиденных пьес, то тем не менее считал, что все, что он видел, было всамделишным, а не придуманным. Поэтому, когда мисс Анна Вестон появлялась в костюме королевы с короной и королевской мантией, затем в качестве женщины из простонародья, в капоре и фартуке, а иногда и в качестве нищенки, в развевающихся лохмотьях и шляпке с цветами, традиционном наряде английских нищенок, он не мог поверить, увидев ее снова в гостинице, что все это была она. Обилие впечатлений привело в расстройство детский ум. Малыш уже не знал, что и думать. Ночью он заново переживал все увиденное, как если бы страшная драма продолжалась, и тогда его посещали ужасные кошмары, в которых переплетались и бродячий кукольник, и негодяй Каркер, и весь мерзкий сброд из «рэгид-скул»! Он просыпался в холодном поту, боясь позвать кого-нибудь…

Известно, как ирландцы привержены к занятиям спортом и, в частности, скачкам. В такие дни Лимерик, его площади, улицы, гостиницы — все подвергалось подлинному нашествию «джентри»[100]из окрестностей, фермеров, бросивших свои фермы, и неудачников всех сортов и мастей, сумевших сэкономить шиллинг или полшиллинга и жаждущих сделать ставку на какую-нибудь лошадь.

Однажды, пару недель спустя после появления в городе, Малышу представился случай быть выставленным на всеобщее обозрение перед подобным скопищем людей. Господи, и что за туалет красовался на нем! Прямо букет, а не ребенок, или, если хотите — рождественская елка, столько на него всего напялили. И этот «букет» мисс Анна Вестон выставила перед своими друзьями и знакомыми как объект восхищения и, если угодно, благоухания!

Но, в конце концов, актриса есть актриса — немного экстравагантная, немного взбалмошная, но добрая и чувствительная, если она находила возможным быть таковой к своей выгоде. Если знаки внимания, которыми она досаждала ребенку, и были очевидно наигранными, а ее поцелуи как две капли воды походили на условные сценические поцелуи, в которых участвуют лишь губы, то, конечно, уж не Малышу было под силу почувствовать разницу. И все же он не ощущал себя любимым, как ему бы хотелось, и, возможно, он безотчетно мог бы повторить слова Элизы:

«Посмотрим, несколько тебя хватит… если вообще хватит!»

Глава VII

ПОЛНЫЙ ПРОВАЛ

Так прошло шесть недель, и не стоит удивляться тому, что Малыш привык к столь приятной жизни. Уж если удается привыкнуть к нищете, то к достатку и подавно. Однако, отдавшись первому порыву, не пресытится ли вскоре мисс Анна Вестон некоторым излишком в расточаемых ею нежностях? Ведь с чувствами происходит то же, что и с материальными телами: они подчиняются закону инерции. Как только иссякает приложенная сила, движение замедляется и в конце концов прекращается. Ведь если сердце имеет пружину, то не забудет ли мисс Анна Вестон однажды завести ее? Ведь она девять раз из десяти забывает проделывать сию операцию со своими часами! Пользуясь выражением людей ее круга, она испытывала «страстишку», по примеру большинства своих «сдвинутых» собратьев по сцене. Чем служил для нее ребенок — простым времяпрепровождением… игрушкой… рекламой?… Нет и нет, поскольку мисс Вестон — действительно добрая душа. Однако если ее заботы и оставались столь же постоянными, то ласки стали менее продолжительными, а знаки внимания — менее частыми. Да и к тому же актриса всегда так занята, поглощена неотложными проблемами, связанными с искусством, — заучиванием ролей, репетициями, участием в спектаклях, не оставлявшими ни одного свободного вечера… А профессиональные треволнения, заботы, усталость!… Первые дни херувима приносили ей в постель. Она играла с ним, изображая «маленькую маму». Затем, поскольку игры нарушали сон, который актриса всегда старалась продлить как можно дольше, она стала требовать малыша только к завтраку. Ах! Какая радость видеть ребенка, сидящим на высоком стуле, купленном специально для него, и смотреть, как он с аппетитом ест.

— Ну как?… Вкусно? — спрашивала она.

— О! Да, миледи, — ответил он однажды, — это так же вкусно, как то, что давали в приюте тем, кто болел.

Одно замечание: хотя Малыш никогда и не слышал о том, что называется уроками хороших манер, — и уж конечно ни Торнпайп, ни даже господин О'Бодкинз не могли бы их ему преподать, — он от природы был сдержанным и скрытным, имел спокойный и ласковый характер, который резко отличался от непоседливости и озорства оборванцев «рэгид-скул». Этот ребенок казался выше того положения, в котором очутился, старше своего возраста благодаря хорошим манерам и тонким чувствам. Как легкомысленна и ветрена ни была мисс Анна Вестон, она тем не менее не могла не заметить этого. Из прошлого Малыша она знала только то, что он смог ей рассказать, начиная с момента, когда его подобрал бродячий кукольник. Следовательно, это действительно был найденыш. Однако, учитывая то, что она называла «врожденным благородством», мисс Анна Вестон хотела бы видеть в мальчике сына какой-нибудь знатной дамы, согласно поэтическому звучанию очередной драмы, сына, которого эта дама, по соображениям своего общественного положения, была вынуждена оставить. Исходя из этого, мисс Анна Вестон мысленно написала, по привычке, целый роман, увы, не блиставший новизной. Она придумывала ситуации, которые можно было бы сыграть на сцене… Да, из романа можно было бы создать пьесу с такими острыми переживаниями, такую трогательную!… И она бы сыграла в ней… О, эта роль могла бы стать вершиной ее драматической карьеры… Она бы выглядела в ней ошеломляющей, а может быть, даже величественной, а почему бы и не… и т. д. и т. п. И как только актриса мысленно заносилась в небесные выси, она хватала своего ангелочка, душила в объятиях, как если бы была на сцене, и ей казалось, что со всех сторон несутся восторженные «браво» из зрительного зала…

Однажды Малыш, смущенный столь бурными восторгами, сказал ей:

— Миледи Анна?

— Да, дорогой?

— Я хотел бы вас спросить.

— Спрашивай, моя радость, спрашивай.

— А вы не будете ругаться?…

— Ругать тебя!…

— Ведь у всех есть мама, правда?

— Да, мой ангел, у всех есть мама.

— Тогда почему у меня нет?

— Почему?… Потому что… — растерянно протянула мисс Анна Вестон, весьма озадаченная, — потому что… есть причины… Но… когда-нибудь… ты ее увидишь… да! Мне кажется, ты ее увидишь…

— Я слышал, как вы говорили, что это должна быть красивая дама?… Правда?

— Да, конечно!… Очень красивая дама!

— А почему красивая?…

— Потому что… ведь ты — ангелочек!… У тебя такое хорошенькое личико, такие волосы! И потом… ситуация… по пьесе это должна быть красивая дама… очень знатная дама… Ты не можешь понять…

— Нет… Я не понимаю! — ответил Малыш, мгновенно погрустнев. — Мне иногда кажется, что моя мама умерла…

— Умерла?… Нет-нет!… Не думай об этом!… Если бы она умерла, то не было бы и пьесы…

— Какой пьесы?

Мисс Анна Вестон заключила ребенка в объятия, что было лучшим ответом на вопрос.

— Но если она не умерла, — продолжал Малыш с настойчивостью, присущей его возрасту, — и если это красивая дама, то почему она меня бросила?…

— Она была вынуждена, мой милый!… О! Вопреки своему желанию!… Кстати, в развязке…

Но Малыш был далек от сценических хитросплетений. Он только робко спросил:

— Миледи Анна?…

— Что еще, голубчик?…

— Моя мама?…

— Да?…

— Это не вы?…

— Кто… я… твоя мама?…

— Ведь вы меня называете «дитя мое»?

— Это так говорится, мой херувимчик, так всегда говорят о детях твоего возраста!… Бедный малыш, что он вообразил!… Нет! Я не твоя мама!… Если бы ты был моим сыном, я бы тебя никогда не оставила… я бы никогда не обрекла тебя на нищету! О нет!

И мисс Анна Вестон, крайне взволнованная, прекратила разговор, снова заключив Малыша в объятия. Наконец тот удалился, чрезвычайно опечаленный.

Неужели ему никогда не суждено будет узнать, кто его родители? Да будь он даже сыном знатного вельможи, — какая ему от этого польза, если в глазах всего света и в своих собственных он — лишь жалкий подкидыш!

Забрав мальчика с собой, мисс Анна Вестон совсем не думала об ответственности, которую этот душевный порыв возложит на нее в будущем. Она совершенно не помышляла о том, что, когда ребенок подрастет, придется подумать о его воспитании, обучении. Это прекрасно — осыпать малыша ласками, но еще лучше — дать ему знания, необходимые для его жаждущего ума. Принять ребенка — значит взять на себя обязанность сделать его человеком. Актриса очень смутно представляла себе, что именно в этом и состоит ее долг. Правда, Малышу было пока что чуть больше пяти лет. Однако даже в столь раннем возрасте способность мышления уже пробуждается. Что с ним станет? Ребенок не смог бы кочевать с ней из города в город, из театра в театр… особенно если она отправилась бы за границу… Ей придется отдать его в пансион… в хороший пансион!… Однако, отмахивалась от тяжелых раздумий мисс Анна, все равно она его никогда не оставит.

И вот однажды актриса обратилась к Элизе:

— Он становится все более милым, ты не находишь? Что за нежное создание! Ах! Его любовь сторицей воздаст мне за все, что я для него сделала!… И потом… такой развитый… все хочет знать… Мне даже кажется, что он гораздо разумнее, чем следует быть в его возрасте… Как он только мог подумать, что я его мать!… Бедное дитя! Я совершенно не могла бы быть похожей на его мать, как мне кажется?… Это должна быть женщина серьезная… строгая… Скажи-ка, Элиза, нам следовало бы, однако, подумать…

— О чем, госпожа?

— Что же нам с ним делать…

— Что нам с ним делать… теперь?…

— Нет-нет, не сейчас, милочка… Сейчас пусть он себе растет, как куст!… Нет… позже… позже… когда ему исполнится семь или восемь лет… Ведь, по-моему, именно в этом возрасте детей отдают в пансион?

Элиза подумала о том, что ребенок, должно быть, уже привык к режиму пансионов, а что это был за режим, читатель может судить по «рэгид-скул». По ее мнению, лучше всего было бы отослать Малыша в какое-нибудь заведение — самое приличное, разумеется. Однако мисс Анна Вестон не дала горничной даже слово вставить.

— Скажи-ка, Элиза, не кажется ли тебе, что наш херувим мог бы иметь склонность к театру?… — выпалила актриса.

— Он, госпожа?

— Да… Посмотри-ка на него получше!… У него прекрасная фигура… изумительные глаза… величественная осанка!… Это уже сейчас видно, и я уверена, что он мог бы стать очаровательным первым любовником…

— Ба, госпожа! Вас опять занесло!…

— Хм!… Я бы научила его играть в комедиях… Ученик мисс Анны Вестон!… Неплохо звучит, а?…

— Лет через пятнадцать…

— Через пятнадцать лет, Элиза, согласна! Уверяю тебя, через пятнадцать лет он станет самым очаровательным кавалером, о котором только можно мечтать!… Все женщины будут…

— Завидовать! — закончила Элиза. — Знаю я этот припев. Послушайте-ка, миледи, хотите, я скажу, что лично я об этом думаю?…

— Говори, милочка.

— Так вот… Мне кажется, ребенок никогда не согласится быть актером.

— Но почему?

— Он слишком серьезен.

— Что правда — то правда! — признала мисс Анна Вестон. — Однако… ладно, там посмотрим…

— И у нас еще есть время, госпожа! Куда спешить?

Верно замечено! Времени было предостаточно, и если бы Малыш, что бы там ни говорила Элиза, выказал склонность к театру, все устроилось бы наилучшим образом.

Тем временем мисс Вестон осенила замечательная идея — одна из тех идей а-ля Вестон, секрет появления которых был известен лишь ей одной. А именно: в самом ближайшем будущем устроить ребенку дебют на сцене Лимерика.

«Заставить Малыша дебютировать? — воскликнете вы. — Да она же совершенно безрассудна, эта звезда современной драмы! Да ей место в Бедламе![101]»

Сумасшедшая?… Отнюдь, во всяком случае, не в полном смысле слова. Кстати, «и только один раз», как провозглашают афиши, ее идея не была уж столь плоха.

Мисс Анна Вестон репетировала в тот момент «кассовую» пьесу с массой эффектных сцен, то, что называется «жарким» на театральном жаргоне. Довольно частое явление в репертуаре английских театров! Эта драма или, точнее, мелодрама под названием «Угрызения совести Матери» уже выжала столько слез из целого поколения, что их хватило бы, чтобы наполнить все реки Великобритании.

Однако в этом произведении драматурга Фёпилла была детская роль. Герой пьесы — несчастный ребенок, которого мать не могла оставить при себе. Через год после рождения сына она с ним рассталась, а позже нашла его, влачащим нищенское существование.

Само собой разумеется, это была роль без слов. Маленькому статисту нужно было молчаливо сносить все, что бы с ним ни делали: позволять себя ласкать, обнимать, прижимать к материнской груди, вертеть то в одну, то в другую сторону и при этом не произносить ни слова.

Разве наш герой не подходил по всем статьям для подобной роли? И возрастом, и ростом, и бледным лицом, и такими печальными глазами? Какой он произведет эффект, когда появится на подмостках, да еще рядом со своей приемной матерью! С какой самоотдачей, с каким воодушевлением сыграла бы она пятую сцену третьего акта, где она защищает своего сына, которого пытаются вырвать у нее из рук! И разве воображаемая ситуация не могла бы всех захватить, как самая реальная, жизненная драма? Какие вопли материнского отчаяния вырывались бы из груди актрисы! Каким потоком полились бы слезы у нее из глаз! О, эта постановка могла бы стать звездным часом Анны Вестон!

Итак, все дружно принялись за работу, и вот Малыша привели на последние репетиции.

В первый раз все увиденное и услышанное повергло ребенка в несказанное удивление. Репетируя роль, мисс Анна Вестон называла его «мое дитя», однако при этом она не сжимала его в объятиях и не уронила ни единой слезинки. И действительно, плакать на репетициях было бы, по крайней мере, смешно. Ради чего, собственно, портить глаза? Вполне достаточно пустить слезу на публике.

Тем не менее наш Малыш был буквально ошеломлен. Эти темные кулисы, влажный затхлый запах, просторный и пустынный зал, в который проникал лишь сероватый дневной свет через слуховые окна за последними рядами амфитеатра… Этот мрачный, скорбный вид, как в доме покойника! Однако Сиб[102] — по пьесе мальчика звали Сибом — делал все, что от него требовалось, и мисс Вестон не сомневалась, что его ожидает большой успех, как, впрочем, и ее.

Возможно, правда, уверенность актрисы разделяли далеко не все. У Анны Вестон было несколько завистников, и особенно завистниц, среди добрых товарищей по сцене. Они частенько страдали от ее слишком шумного и неуживчивого характера, от ее капризов звезды, чего она, конечно, не замечала и о чем даже не догадывалась. И теперь, когда ее опять «занесло» из-за ее неуемного характера, она репетировала, желая доказать, что под ее руководством этот Малыш, от горшка два вершка, затмит однажды всех Кинов[103], Макриди[104] и любого другого гранда современного театра!… По правде говоря, это было уже чересчур!

И вот наступил день премьеры — девятнадцатое октября, четверг.

Само собой разумеется, что мисс Анна Вестон должна была пребывать в состоянии крайнего нервного напряжения, что вполне объяснимо и простительно. Она то хватала Сиба, обнимала его, то трясла с каким-то нервным возбуждением, то становилась раздражительной в его присутствии и спешила отослать его от себя; ребенок ничего не понимал.

Не было ничего удивительного в том, что в этот вечер в театр Лимерика был огромный наплыв публики, которая, как говорится, валила валом.

Кроме того, афиши, возвещавшие о спектакле, могли заворожить и ошеломить кого угодно. Судите сами:

«СПЕКТАКЛЬ С УЧАСТИЕМ

МИСС АННЫ ВЕСТОН

УГРЫЗЕНИЯ СОВЕСТИ МАТЕРИ

ДУШЕРАЗДИРАЮЩАЯ ДРАМА

ЗНАМЕНИТОГО ФЁПИЛЛА» —

и т. д. и т. п.

«МИСС АННА ВЕСТОН ИСПОЛНИТ РОЛЬ ГЕРЦОГИНИ КЕНДАЛЛЬСКОЙ

В РОЛИ СИБА ВЫСТУПИТ МАЛЫШ, ПЯТЬ ЛЕТ И ДЕВЯТЬ МЕСЯЦЕВ…» —

и т. д. и т. п.

Представьте себе, какую гордость испытывал наш герой, стоя перед подобной афишей! Он умел читать, а его имя красовалось огромными буквами на белом фоне.

К несчастью, гордость ребенка тут же подверглась серьезному испытанию: в актерской уборной мисс Анны Вестон его ждал удар.

До этого вечера «костюмированные репетиции» не проводились, да это было и не нужно. Поэтому он явился в театр в своей красивой одежде. Однако уже в уборной, где шла подготовка богатого туалета герцогини Кендалльской, Элиза вдруг появилась с лохмотьями и явно намеревалась надеть их на Малыша. Ужасные лохмотья, чистые с изнанки, разумеется, но сверху грязные, рваные, латаные-перелатаные… Действительно, в этой душещипательной драме Сиб представлен брошенным ребенком, которого мать находит в нелепом наряде бедняка, — его мать, герцогиня, прекрасная дама, вся в шелках, кружевах и бархате!

Увидев отвратительное тряпье, Малыш сначала подумал, что его собираются отослать в «рэгид-скул».

— Миледи Анна… миледи Анна! — воскликнул он.

— В чем дело? — спросила мисс Вестон.

— Не отсылайте меня обратно!…

— Отсылать тебя?… Но почему?… Что ты придумал?

— Но эти ужасные лохмотья…

— Что ты себе вообразил?

Малыш готов был бежать без оглядки при виде устрашающего напоминания о своем недавнем прошлом. Но не тут-то было!

— Да нет же, глупенький!… Никто тебя никуда не отошлет! Постой-ка спокойно! — заметила Элиза, поворачивая его то в одну, то в другую сторону довольно твердой рукой.

— Ах! Милый херувимчик! — воскликнула мисс Анна Вестон, почувствовав прилив нежности.

И она кисточкой навела себе тонкие изогнутые брови.

— Дорогой ангелочек… если бы только тебя слышали в зале!

И она добавила немного румян на скулы.

— Но об этом узнают все, Элиза… Это будет завтра в газетах… Боже, как он только мог подумать…

И она провела пуховкой по своим прекрасным плечам.

— Да нет же… нет… невероятный ребенок!… Эти ужасные одежды, они для смеха… Понарошку…

— Для смеха, миледи Анна?… Понарошку?

— Конечно, не надо плакать!

Актриса и сама охотно бы заплакала, если бы не боялась повредить наложенные румяна.

Что касается Элизы, то она повторяла, качая головой:

— Вы видите, госпожа, мы никогда не сможем сделать из него артиста.

Тем временем Малыш, все более озадаченный, с мокрыми глазами и с тоской в сердце, позволил надеть на себя лохмотья Сиба.

И вдруг мисс Анне Вестон пришла в голову мысль дать дебютанту новенькую блестящую гинею. Это будет его талисманом, «путеводной звездой!» — повторяла она. И, честное слово, Малыш тут же успокоился, взял золотую монету с явным удовольствием и опустил в карман, предварительно внимательно рассмотрев.

После чего мисс Анна Вестон, приласкав ребенка еще раз, спустилась на сцену, посоветовав Элизе держать его в уборной, поскольку его выход был только в третьем акте.

В этот вечер бомонд[105] и простая публика заполнили театр от первых рядов партера колосников[106], несмотря на то что пьеса не имела притягательности новизны. Она выдержала уже двести — триста представлений на всех театральных подмостках Великобритании, что часто случается с мелодраматическими произведениями, даже если они вполне заурядны.

Первый акт прошел вполне сносно. Мисс Анне Вестон горячо аплодировали, и она вполне заслужила одобрение публики страстной игрой, блеском своего таланта, которые произвели на зрителей весьма заметное впечатление.

После первого акта герцогиня Кендалльская поднялась к себе в уборную и вот уже, к великому удивлению Сиба, она сбрасывает с себя роскошные шелковые и бархатные наряды и одевается простой служанкой — преображение, предусмотренное замыслом драматурга, столь же сложное, сколь и обыденное, и о котором нет смысла здесь распространяться.

Малыш смотрел на эту женщину в бархате, превратившуюся вдруг в простолюдинку в почти монашеском одеянии, и им все больше овладевало беспокойство, как если бы на его глазах какая-то фея совершила волшебство.

Вдруг в уборной раздался голос, обращенный к актерам, занятым в очередном акте. Оглушительный голос, заставивший его вздрогнуть. И «служанка» сделала ему знак рукой, сказав:

— Подожди, Малыш!… Скоро придет и твоя очередь.

И она спустилась на сцену.

Второй акт! Служанка имела в нем такой же успех, как и герцогиня в первом, и занавес трижды поднимался среди взрывов аплодисментов.

Решительно, добрым подругам и их приверженцам так и не представлялся случай доставить неприятности мисс Анне Вестон.

Актриса вернулась в свою уборную и упала на канапе[107], несколько усталая, хотя и сохранила для следующего акта основную часть драматического запала.

И снова переодевание. Теперь перед зрителями предстанет не служанка, а дама — дама в трауре, уже не столь юная, поскольку между вторым и третьим актами по пьесе прошло пять лет.

Малыш, широко раскрыв глаза, сидел в уголке, не осмеливаясь ни пошевелиться, ни заговорить. Мисс Анна Вестон, немного взвинченная, не обращала на ребенка ни малейшего внимания.

Однако, закончив свой туалет, она повернулась к дебютанту.

— Малыш, — сказала она, — теперь дело за тобой.

— За мной, миледи Анна?…

— И помни, что тебя зовут Сиб.

— Сиб?… А, конечно.

— Элиза, повторяй ему, что его зовут Сиб до того момента, пока не спустишься с ним на сцену и не отведешь к режиссеру около двери.

— Да, госпожа.

— И главное, чтобы он не пропустил свой выход!

Нет! Он его не пропустит, даже если ему придется дать хорошего шлепка, маленький Сиб… Сиб… Сиб…

— Кстати, помни, что в противном случае, — добавила мисс Анна Вестон, грозя ребенку пальцем, — у тебя заберут твою гинею… так что берегись штрафа…

— И посадят в тюрьму! — добавила Элиза, делая страшные глаза, что случались уже не впервые.

Упомянутый Сиб убедился, что гинея по-прежнему лежит у него в кармане, и твердо решил сделать все, чтобы у него ее не отобрали.

И вот решающий момент настал. Элиза схватила Сиба за руку и спустилась на сцену.

Сиб был вначале просто ошеломлен спуском вниз, софитами[108]наверху, подставками для газовых рожков. Он чувствовал себя потерянным среди толчеи статистов и артистов, глядевших на него со смехом.

Какой же стыд испытывал он в своих лохмотьях бедняка!

Наконец прозвучали три удара гонга.

Сиб вздрогнул, как будто получил три толчка в спину.

Занавес поднялся!

Герцогиня Кендалльская была на сцене одна и произносила длинный монолог среди декораций хижины. Вот-вот должна открыться дверь в глубине, войдет ребенок, приблизится к ней, протянет руку за подаянием, и это будет ее ребенок!

Следует сказать, что на репетициях Малыш страшно огорчался, когда его заставляли просить милостыню. Читатель помнит про его врожденную гордость, про то отвращение, что он испытывал, когда его пытались заставить нищенствовать для «рэгид-скул». Мисс Анна Вестон, правда, объяснила Малышу, что это будет «понарошку». И все же ему совсем не улыбалось просить подаяние… В своей детской наивности он все принимал всерьез и начал думать, что он в действительности и есть этот несчастный Сиб.

Ожидая своего выхода, пока режиссер держал его за руку, Малыш смотрел в дверную щелку. С каким изумлением он оглядывал огромный зал, забитый народом, залитый светом, жирандоли авансцены, огромную люстру, похожую на огненный шар, подвешенный в воздухе! Это так не походило на то, что он видел, присутствуя на спектаклях и находясь в первых рядах ложи!…

Внезапно режиссер сказал:

— Внимание, Сиб!

— Да, мистер.

— Ты знаешь что делать… иди направо, к своей маме, и смотри не упади!

— Да, мистер.

— И не забудь протянуть руку…

— Да, мистер… вот так?

И он показал сжатые пальцы.

— Нет, дурачок! Это кулак, понятно?… Протяни руку с разжатыми пальцами, ведь ты просишь подаяние…

— Да, мистер.

— А главное, не говори ни слова… ни единого!

— Да, мистер.

Дверь хижины распахнулась, и режиссер вытолкнул Малыша на сцену точно под реплику.

Итак, Малыш только что начал свой дебют в драматической карьере. Ах! Как билось его сердце!

По всему залу, вплоть до самых удаленных от сцены уголков, пронесся шепот, трогательный шепот симпатии, а Сиб с протянутой, дрожащей рукой, опустив глаза, робким нерешительным шагом двигался к даме в трауре. Сразу было видно, что он сжился с этими лохмотьями и чувствовал себя в них как рыба в воде.

Раздались аплодисменты — и это смутило ребенка еще больше.

Вдруг герцогиня встает, всматривается, отшатывается назад, затем раскрывает объятия.

Что за вопль вырывается из ее груди — один из тех криков (строго в соответствии с принятыми сценическими традициями), что разрывают грудь:

— Это он!… Это он!… Я узнаю его!… Это Сиб… мой ребенок!

И дама привлекает дитя к себе, судорожно прижимает к груди, покрывает поцелуями, он не противится… Она плачет — на этот раз настоящими слезами и восклицает:

— Мой ребенок… мой сынок, несчастный малыш… и он просит у меня милостыню!

Упоминание милостыни вызывает протест у несчастного Сиба и, хотя ему настойчиво рекомендовали не раскрывать рта, он не выдерживает.

— Ваш ребенок… миледи? — спрашивает он.

— Молчи! — еле слышно бормочет Анна Вестон.

И затем продолжает:

— Небо взяло его у меня, чтобы наказать за мои грехи, и сегодня возвращает снова…

Между этими фразами, прерываемыми рыданиями, она осыпает Сиба поцелуями, обливает слезами. Никогда, никогда еще на долю Малыша не выпадало столько ласк, никогда еще его так судорожно не прижимали к сердцу, готовому выскочить из груди! Никогда еще он так остро не чувствовал материнскую любовь!

Герцогиня встала, как бы удивленная шумом, доносящимся снаружи.

— Сиб… — воскликнула она, — ведь ты меня не покинешь!…

— Нет, миледи Анна!

— Да замолчи же ты, наконец! — повторила актриса, рискуя быть услышанной в зрительном зале.

Дверь лачуги внезапно распахнулась. На пороге возникли два человека.

Один из них — муж герцогини, другой — служащий судебного ведомства, прибывший для дознания.

— Схватите ребенка… Он принадлежит мне!…

— Нет! Это не ваш сын! — отвечает герцогиня, привлекая Сиба к себе.

— Вы не мой папа!… — восклицает Малыш.

Пальцы мисс Вестон так больно сжали руку ребенка, что он не мог не вскрикнуть. В конце концов, этот крик хорошо вписывался в ситуацию и не мог ей повредить. Теперь на сцене была уже мать, сжимавшая в объятиях родного сына… Его у нее никому не отнять… Львица защищает своего львенка…

И действительно, упрямый львенок, принимавший всю сцену всерьез, наверняка сумел бы постоять за себя. Герцогу удалось схватить его… Он вырывается и, подбежав к герцогине, восклицает:

— Ах! Миледи Анна, почему же вы мне сказали, что вы не моя мама…

— Да замолчишь ты наконец, несчастный!… Замолчи сейчас же! — шепчет актриса, в то время как герцог и судебный исполнитель застывают в замешательстве, сбитые с толку не предусмотренными автором пьесы репликами.

— Да… да… — продолжает Сиб, — вы моя мама… Я это уже говорил вам, миледи Анна… вы моя настоящая мама!

Зал начинает понимать, что все это уже не по пьесе. Раздается шепот, шутки. Несколько зрителей начинают даже аплодировать ради смеха. Уместнее было бы заплакать — настолько трогателен был бедный ребенок, решивший, что нашел свою мать в герцогине Кендалльской!

Но так или иначе, а спектакль оказался окончательно провален. Наивные реплики лже-Сиба сделали свое дело. В зале то и дело возникал смех — и это в самых патетических местах!

Мисс Анна Вестон чувствовала всю нелепость создавшегося положения. Из-за кулис до нее доносились насмешки, расточаемые по ее адресу милыми соратниками по сцене.

Растерянная, на грани нервного срыва, она впала в дикую ярость… все из-за этого маленького глупца, что был причиной всех несчастий! Сейчас она жаждала его уничтожить!… И вот силы покинули актрису и она без чувств рухнула на сцену. Опустили занавес. Публика стонала от гомерического хохота…

В ту же ночь мисс Анна Вестон, которую перевезли в отель «Король Георг», покинула город в сопровождении Элизы Корбетт. Она отказалась от всех спектаклей, объявленных на эту неделю, заплатила неустойку… И больше уже никогда не появлялась на сцене театра Лимерика.

Что касается Малыша, то актриса о нем даже не вспомнила. Она освободилась от него как от опостылевшего предмета, один вид которого вызывает омерзение. Не существует привязанностей, которые устояли бы перед раненым самолюбием актрисы.

Оставшись один, Малыш, ничего не понимая, но чувствуя, что он, должно быть, стал причиной какого-то несчастья, убежал, никем не замеченный. Всю ночь он наугад бродил по улицам Лимерика и наконец спрятался в глубине какого-то, как ему показалось, обширного сада, с разбросанными там и тут какими-то маленькими домиками, каменными столами, увенчанными крестами. Посередине возвышалось некое огромное строение, абсолютно черное с той стороны, на которую не падал лунный свет.

Этот сад на самом деле был городским кладбищем — одним из тех английских кладбищ, с тенистой листвой, зелеными рощами, посыпанными песком аллеями, лужайками и водоемами, что являются излюбленными местами прогулок горожан. «Каменные столы» были надгробьями, маленькие домики — надгробными памятниками, здание — готическим[109] собором Святой Марии.

Именно здесь ребенок и нашел себе прибежище, провел ночь, заснув на плите в тени церкви, вздрагивая при малейшем шорохе и опасаясь, как бы этот ужасный человек, герцог Кендалльский, не пришел за ним… И миледи Анна теперь не сможет его защитить!… А вдруг его увезут далеко, очень далеко, в страну, «где много диких зверей». И он никогда не увидит больше свою маму! Слезы застилали несчастному лже-Сибу глаза…

На рассвете Малыш услышал, что его окликают…

Неподалеку стояли мужчина и женщина, фермер и его жена. Они заметили ребенка, когда пересекали улицу. Оба возвращались на станцию почтовых дилижансов, чтобы отправиться на юг графства.

— Что ты здесь делаешь, малыш? — спросил фермер.

Малыш рыдал так, что не в силах был ответить.

— Так в чем дело? — повторила фермерша как можно ласковее.

Малыш молчал.

— Где твой отец?… — спросила она.

— У меня нет папы! — ответил он наконец.

— А мама?

— Теперь уже тоже нет!

И он протянул ручонки к фермерше.

— Это брошенный ребенок, — заключил мужчина.

Если бы Малыш был в красивой одежде, то фермер решил бы, что он потерялся, и сделал бы все, что требуется, чтобы вернуть его домой. Но в этих лохмотьях Сиба он был никем иным, как одним из тех несчастных детей, что не принадлежат никому…

— Пойдем с нами, — подытожил фермер.

Подняв ребенка, он передал его жене, прибавив доверительным тоном:

— Одной крошкой больше на ферме ведь ничего не значит, правда, Мартина?

— Конечно, Мартин!

И Мартина горячим поцелуем осушила крупные слезы на щеках Малыша.

Глава VIII

ФЕРМА КЕРВЕН

То, что Малыш провел не самые счастливые дни в провинции Ольстер, это более чем вероятно, хотя никто не знал, как прошли дни его младенчества в какой-нибудь деревушке Донегол.

Провинция Коннахт не была к нему более благосклонна ни когда он бежал по дорогам графства Мейо, подгоняемый кнутом бродячего кукольника, ни когда провел два года в «рэгид-скул» графства Голуэй.

В провинции Манстер благодаря капризу актрисы перед нашим героем впервые смутно забрезжила надежда покончить с нищенским существованием. Но — нет и нет!… Его только что бросили на произвол судьбы, и теперь он оказался заброшен в самую глухомань Керри, на юго-западной оконечности Ирландии. На этот раз добрые люди сжалились над Малышом… Сможет ли он остаться с ними навсегда?

Ферма Кервен находилась в одном из районов на северо-востоке графства Керри, неподалеку от реки Кэшн. Примерно милях в двенадцати отсюда расположен Трали, центр графства, откуда, если верить легендам, в VI веке святой Брендан отправился открывать Америку[110]. Здесь заканчивалась железная дорога, пересекавшая всю южную Ирландию.

На чрезвычайно пересеченной местности находятся самые высокие горы острова, например, Кленредерри и Стэкс. Здесь же расположены многочисленные притоки Кэшна и огромное количество болот, что весьма затрудняет прокладку дорог. Примерно в тридцати милях к западу простирается сильно изрезанное побережье, вытянутое дугой от устья Шаннона до бухты Керри, о чьи своенравные горные утесы в бессильной ярости бьются морские волны.

Вы, конечно, помните приведенные нами слова О'Коннела: «Ирландия — ирландцам!» А вот что мы имеем на самом деле.

Триста тысяч ферм принадлежит иностранцам. Из них пятьдесят тысяч насчитывают более двадцати четырех акров, то есть примерно двенадцать гектаров, и восемь тысяч имеют от восьми до двенадцати акров, остальные — значительно меньше. Однако из всего вышесказанного не следует, что земельная собственность чрезвычайно раздроблена. Совсем наоборот. Три из земельных наделов превышают сто тысяч акров, а один, принадлежащий господину Ричарду Бэрриджу, занимает площадь в сто шестьдесят тысяч.

Но что значат крупные землевладельцы-ирландцы рядом с лендлордами Шотландии, такими как граф Бриделбэн, владеющий четырьмястами тридцатью пятью тысячами акров; господин Дж. Мэтьюсон — обладатель четырехсот шести тысяч акров; герцог Сатерленд, распоряжающийся тысячью двумястами акрами, — иначе говоря, целым графством?

Однако со времени завоевания норманнами в 1100 году, «остров-брат» управлялся феодальным способом, и его земля так и осталась феодальным владением.

Герцог Рокингемский был в то время одним из крупнейших лендлордов графства Керри. Его собственность, общей площадью в сто пятьдесят тысяч акров, составляли и возделываемые поля, и леса, и луга, и пруды, на которых насчитывалось полторы тысячи ферм. Иностранец, он был одним из тех, кого ирландцы совершенно справедливо обвиняют в абсентеизме[111]. Последствием такой политики было то, что деньги, заработанные трудом ирландцев, уплывали за пределы страны, а не шли на пользу Ирландии.

Зеленый Эрин, не следует забывать, был частью Великобритании. Герцог Рокингемский был шотландским лордом. По примеру многих других своих собратьев, владевших девятью десятыми острова, он никогда и не пытался посетить свои владения, и арендаторы даже не знали его в лицо. При условии получения оговоренной ежегодной суммы, он передал эксплуатацию земли управляющим, которые пользовались этим, сдавая участки в аренду земледельцам. Таким образом, ферма Кервен, как и несколько других, полностью зависела от некоего Джона Элдона, управляющего герцога Рокингемского.

Это была ферма, так сказать, «средней руки», поскольку насчитывала всего-навсего около сотни акров. По правде говоря, земли, расположенные в верхнем течении Кэшна, не очень пригодны для земледелия, и только изнурительный, каждодневный труд позволяет крестьянину выручить сумму, необходимую для уплаты аренды, так как денежки для этого требуются немалые.

Такова была ферма Кервен, на которой работал фермер Маккарти.

Конечно, в Ирландии существуют и добрые хозяева; однако арендаторы, как правило, имеют дело не с ними, а с управляющими — обычно людьми жестокими и безжалостными. К тому же следует заметать, что аристократия, довольно либеральная в Англии и Шотландии, проявляет себя настоящим угнетателем в Ирландии. Вместо того чтобы отпустить, она натягивает вожжи. А тот, кто сеет ненависть, пожнет бурю.

Мартину Маккарти, мужчине в полном расцвете сил, было пятьдесят два года — он считался одним из лучших фермеров во всей округе. Трудолюбивый, умный, весьма сведущий в вопросах обработки земли, поддерживаемый детьми, воспитанными в строгих правилах, он сумел отложить некоторую сумму, несмотря на необходимость вносить арендную плату и поборы, обременяющие и без того скудный бюджет ирландского крестьянина.

Жену фермера звали Мартиной, точно так же, как самого фермера — Мартин.

Хранительница очага фермы Кервен и впрямь обладала всеми качествами хорошей хозяйки. В свои пятьдесят она работала так, как если бы ей было всего двадцать. Зимой, когда заканчивались сельскохозяйственные работы, она запускала веретено прялки и по всему дому раздавался мерный шум шкива. Она неизменно пряла перед очагом, если не было других забот по хозяйству.

Семья Маккарти проводила все дни на свежем воздухе, была привычна к нелегкому крестьянскому труду и не тратилась ни на лекарства, ни на врачей. Эти люди принадлежали к той крепкой породе ирландских крестьян, что прекрасно чувствуют себя и среди прерий американского Дальнего Запада, и на просторах Австралии, и в Новой Зеландии. Будем надеяться, что в дальнейшем эти мужественные люди не будут вынуждены отправляться за моря и океаны. Да будет угодно Небу, чтобы родной остров не выбросил их так же далеко, как многих и многих своих детей!

Старший из наследников Маккарти, Мердок, двадцати семи лет, более образованный, чем отец, живо интересовался проблемами, что всегда занимали Ирландию, и родители испытывали постоянный страх, как бы он не попал в какую-нибудь неприятную историю. Мердок принадлежал к числу тех, кто не думает ни о чем, кроме требовании «home rule»[112], то есть завоевании автономии, не подозревая о том, что гомруль предполагает скорее политические, нежели социальные реформы. И тем не менее именно в последних Ирландия испытывает острую необходимость, поскольку до сих пор подвергается жестокому гнету, прямо-таки феодальному.

Мердок, крепкий парень, весьма неразговорчивый, необщительный, недавно женился на дочери соседнего фермера. Красивая, крепкая молодая женщина, которую любило все семейство Маккарти, отличалась величавой красотой, ровным и спокойным характером, изящными, благородными манерами, что весьма нередко для ирландок из низших слоев общества. Лицо Китти — так звали невестку Маккарти — оживляли большие голубые глаза, белокурые волосы вились локонами под лентами головного убора. Китти обожала мужа, и Мердок, обычно весьма сдержанный, иногда не мог сдержать мягкой улыбки, глядя на жену, поскольку испытывал к ней глубокую привязанность. Поэтому Китти употребляла все свое влияние, чтобы успокоить его всякий раз, когда очередной посланец националистов разъезжал по стране с пропагандистской кампанией, объявляя, что никакое примирение между лендлордами и арендаторами невозможно.

Само собой разумеется, что все Маккарти были добрыми католиками, и поэтому неудивительно, что всех протестантов они считали своими врагами[113].

Мердок не пропускал ни одного митинга, и можно себе представить, как сжималось сердце Китти, когда он уезжал в Трали или в какое-то другое соседнее местечко. На многолюдных собраниях он выступал со свойственным всем ирландцам красноречием, и по возвращении, когда Китти читала на лице муже обуревавшие его страсти, или когда он, притопывая ногой, призывал к аграрной революции, она по знаку Мартины подходила к нему и пыталась успокоить.

— Мой милый Мердок, — увещевала она, — необходимо терпение… и смирение…

— Терпение! — восклицал он. — А годы бегут, и ничего не меняется! Какое может быть смирение, когда такие мужественные создания, как бабушка, трудившиеся всю жизнь, остаются нищими! Оставаясь терпеливым и смиренным, бедная моя Китти, кончаешь тем, что в конце концов соглашаешься на все, теряешь сознание собственных прав, впрягаешься в ярмо, а на это я не соглашусь никогда… никогда! — повторял он, гордо вскинув голову.

У Мартина Маккарти было еще два сына, Пат, или Патрик, и Сим, или Симеон, двадцати пяти и девятнадцати лет.

Пат в настоящее время плавал матросом торгового флота на одном из кораблей почтенного торгового дома Маркьюарт из Ливерпуля. Что касается Сима, то он, как и Мердок, никогда не покидал фермы, и отец нашел в них великолепных помощников в полеводстве и уходе за скотом. Сим без возражений подчинялся старшему брату, признавая его превосходство. Он испытывал к нему такое уважение, как если бы тот был главой семьи. Будучи последним и, следовательно, самым избалованным ребенком, Сим отличался веселым нравом, представляющим сущность ирландского характера. Он любил пошутить, посмеяться, оживляя своим присутствием и меткими репликами несколько излишне строгий уклад этого патриархального дома. Необычайно бойкий, он резко отличался от более степенного, серьезного старшего брата.

Такова была трудолюбивая семья, в которую и направлялся Малыш. Какой разительный контраст между деградирующей средой «рэгид-скул» и здоровой и благожелательной обстановкой ирландской фермы!… Разве его воображение не будет поражено такой переменой?… Вне всякого сомнения. Правда, наш герой только что провел несколько недель в относительно благоприятной обстановке у своенравной и капризной мисс Анны Вестон, однако и там он не нашел подлинной любви, ибо приверженность к сценическим эффектам делает все чувства в артистической среде столь эфемерными, мимолетными и ненадежными.

Комплекс построек, в которых разместилось семейство Маккарти, был ограничен соображениями строгой необходимости. Многие фермы подобного рода в богатых графствах Великобритании устроены с гораздо большим комфортом и даже роскошью. Но, в конце концов, хозяин сам планирует хозяйство, и не важно, если ферма не так уж и велика, если дело ведется толково и с умом. Заметим, однако, что Мартин Маккарти не принадлежал к наиболее защищенной категории «йоменов»[114], каковыми являются владельцы небольших земельных наделов. Он был всего лишь одним из многочисленных арендаторов герцога, можно было бы даже сказать, одной из сотен сельскохозяйственных машин, работающих на необъятных полях лендлорда.

Жилой дом, возведенный наполовину из камней, а наполовину из перемешанного с соломой навоза, был одноэтажным; бабушка, Мартин и Мартина Маккарти, Мердок с женой занимали изолированные комнаты, отделенные от общей залы с огромным камином, в которой собиралось все семейство на завтраки, обеды и ужины. Наверху, рядом с чердачными помещениями, располагалась мансарда[115], освещаемая через два слуховых окна — она служила жилищем Симу и Пату в те периоды, когда те находились под родительской крышей.

Позади дома, с одной стороны, располагались ток, гумно, крытая рига, навесы, где стояли сельскохозяйственные орудия и инструменты; с другой — коровник, овчарня, молочная ферма, свинарник, птичий двор.

Однако из-за отсутствия надлежащего ремонта строения имели весьма неприглядный вид. Повсюду валялись какие-то доски, створки дверей, ненужные ставни, части судовой обшивки, оторванные от отслуживших свой срок кораблей, обломки каких-то балок; цинковые пластинки скрывали дыры в стенах, а на соломенных крышах громоздились огромные валуны, чтобы солому не разметало под сильными порывами ветра.

Между постройками простирается двор с воротами, держащимися на двух столбах. Живая изгородь радует глаз яркими фуксиями, которыми изобилует ирландская провинция. За оградой зеленеет газон, по которому разгуливает домашняя птица. В центре блестит лужа, обрамленная венчиками дикорастущих азалий, золотисто-желтых маргариток и лилий-асфоделий.

Следует добавить, что солома на крышах, вокруг больших валунов, имеет не менее цветущий вид, чем газоны и живая изгородь хозяйственного двора. Там произрастают все виды растений, которые радуют глаз, и, в частности, неисчислимые побеги вьющейся фуксии, с подрагивающими под порывами ветра колокольчиками. Что касается стен, то не следует огорчаться, что заделанные дыры и торчащие обломки выглядят как штопаная-перештопаная одежда бедняка. Разве они не увиты тройным слоем плюща, способным выдержать на себе все строение, если даже не будет фундамента?

Между собственно возделываемыми участками и самой фермой находится огород, где господин Мартин выращивает овощи для семейного стола, в том числе репу, различные сорта капусты и картофель. Этот участок окружен стеной деревьев и кустарником, что растут как им вздумается и принимают самые причудливые формы, на которые так горазда природа Ирландии.

Здесь вы увидите и мощные падубы[116] с ярко-зелеными листьями, напоминающими раковины самой удивительной формы. Рядом вздымаются свободно растущие тисы, которым дурацкие ножницы никогда не пытались придать форму бутылки или фонаря. Слева, на расстоянии ружейного выстрела, виден ясеневый лес, а ясень — одно из самых красивых деревьев в этих местах. Далее идет смешанный перелесок из зеленеющих буков, с редкой примесью пурпурных оттенков, высокорослых земляничников, заросли рябины, напоминающие издалека виноградник, чьи лозы увешаны коралловыми кистями. Достаточно отойти не более трех миль от фермы, чтобы почувствовать, как земля начинает вздуваться под первыми отрогами горной гряды, где произрастают темно-зеленые ели, и их шишки кажутся подвешенными на побеги жимолости, что вьются среди колючих ветвей.

На ферме Кервен возделываются весьма разнообразные культуры — правда, урожай их невелик. Пшеница, идущая на изготовление муки, не отличается ни большими размерами колоса, ни качеством зерна. Овсы чахлые и хилые — обстоятельство тем более прискорбное, что овсяная мука является одним из основных продуктов питания, поскольку пшеница плохо родит на далеко не плодородных почвах. Оказывается, здесь гораздо выгоднее сеять ячмень и особенно рожь, которая занимает значительное место в производстве хлеба. Кроме того, климат в этой части острова настолько суров, что уборка зерновых культур возможна лишь в октябре и ноябре.

Среди достигающих огромных размеров овощей, производимых в больших количествах, как, например, репа и капуста, первое место занимает картофель. Известно, что это основной продукт питания в Ирландии, особенно в районах с неблагоприятными природными условиями. Возникает вопрос, чем же питалось сельское население до того, как Пармантье[117] вывел и представил на всеобщее обозрение свой замечательный клубень? Быть может, он даже сделал земледельца несколько легкомысленным, приучив рассчитывать на картофель в надежде, что он спасет от голода в случае недорода.

Если земля кормит животных, то и они улучшают землю и всячески служат ей. Без них невозможно никакое сельскохозяйственное производство. Как иначе обрабатывать поля, перевозить грузы, пахать? И откуда возьмутся натуральные продукты — яйца, мясо, молоко? А навоз — воистину бесценное удобрение для полей! Поэтому в хозяйстве Кервен было шесть лошадей, да и их едва хватало, когда, запряженные парой или тройкой, они вспахивали плугом каменистую почву. Выносливые и терпеливые животные в чем-то походили на своих хозяев. Даже не будучи вписаны в золотую книгу лошадиных пород, они тем не менее трудились на совесть, довольствуясь сухим вереском, когда заканчивались запасы сена. Компанию им составлял осел, и уж в чертополохе он не испытывал недостатка, поскольку все античертополоховые постановления оказались бессильными перед страшно живучим растением-паразитом, из века в век заполонявшим ирландские земли.

Следует упомянуть также животных стойлового содержания: полдюжины молочных коров, рыжеватых, смирных и весьма привлекательных с виду, а также сотню черномордых баранов с белоснежной шерстью, содержать которых было чрезвычайно затруднительно в длинные зимние месяцы, когда земля покрыта несколькими футами снега. Меньше хлопот доставляли козы, их у Мартина Маккарти было десятка два. Этих веселых задир ничего не стоило пустить на свободный выпас. Если не было травы, они всегда могли довольствоваться листьями и прутьями, а уж в этом добре недостатка не было и в самые сильные зимние холода.

Что касается свиней, то, само собой разумеется, примерно дюжина этих животных хрюкала в отдельном стойле в правой пристройке и откармливалась для домашнего стола, так что мяса вполне хватало. В планы фермера не входило разведение свиней на продажу, хотя в Лимерике процветает торговля ветчиной, которая ценится на уровне йоркской и продается под этой маркой.

Куры, гуси, утки… Гомонящей и гогочущей живности было достаточно для продажи яиц на рынке Трали. Что касается индюшек и домашних голубей, то их в здешних краях вообще не держат. И те и другие встречаются крайне редко или просто отсутствуют на птичьих дворах ирландских ферм.

Следует упомянуть и о собаке, шотландском грифоне[118]. Это — пастух, охраняющий стадо овец. И не было на ферме ни одной охотничьей собаки, хотя дичь изобилует в местных болотах: бекасы, тетерева, глухари, болотные кулики, лани, дикие козы. Чего ради? Ведь охота — развлечение лендлордов. Стоимость лицензии чрезвычайно высока, отчисляется в британскую казну, и, кроме того, чтобы иметь возможность завести охотничью собаку, нужно обладать земельной собственностью стоимостью по меньшей мере в тысячу фунтов.

Такова ферма Кервен, расположенная изолированно в излучине Кэшна, в пяти милях от церковного прихода Силтон. Конечно, в графстве существуют и худшие земельные наделы, где легкие песчаные почвы не удерживают удобрений, и аренда их обходится меньше кроны, то есть примерно шесть франков за акр. Но и толку от такого надела немного. Что до хозяйства Мартина Маккарти, то оно, с учетом всех факторов, было, так сказать, среднего уровня.

За пределами возделываемого участка простиралась бесплодная заболоченная равнина, испещренная пучками утесника, зарослями тростника, покрытая вездесущим и неистребимым вереском. Над равниной носились неисчислимые стаи ворон, охотников до посеянного зерна, и крупноклювых воробьев, любителей созревающего зерна. Настоящий бич всех фермеров!

Еще дальше уступами поднимались леса, где преобладали березы и лиственницы, прилепившиеся к горным склонам. И одному Богу известно, как умудряются выстоять эти деревья под ураганными ветрами, гуляющими по узкой долине Кэшна!

Вообще, графство Керри — довольно любопытная страна, достойная привлечь внимание туристов, с его удивительными амфитеатрами, поросшими лесом, необъятными далями, где линия горизонта словно размыта под влиянием северных туманов. Конечно, довольно суровая для жителей! Земля здесь часто кажется мачехой для тех, кто ее обрабатывает.

Да будет небесам угодно, чтобы урожай картофеля, настоящего второго хлеба островитян, не обошел стороной ни Керри, ни какую-нибудь другую часть острова! Ибо, если случается недород на целом миллионе акров, отведенном под эту культуру, то наступает голод во всем его страшном обличье[119].

Поэтому, пропев «Боже, храни королеву», набожный ирландец обязательно дополнит молитву словами: «Боже, храни картофель!»

Глава IX

ФЕРМА КЕРВЕН

(продолжение)

На следующий день, двадцатого октября, примерно в три часа пополудни, на дороге, ведущей к въезду на ферму Кервен, раздались радостные крики:

— Вот и папа!

— Вот и мама!

— Наконец-то они вернулись!

Так Китти и Сим издалека приветствовали Мартина и Мартину Маккарти.

— Здравствуйте, дети! — сказал Мартин.

— Добрый день, мои дорогие! — подхватила Мартина.

И в этом «мои» звучала законная материнская гордость.

Фермер и его жена выехали из Лимерика рано утром. Проехать тридцать миль, да еще при свежем осеннем ветре! Было от чего закоченеть, особенно когда сидишь в jaunting-car[120].

Повозка называется «car», поскольку это вид тарантаса, а определение «jaunting» указывает на то, что путешественники размещаются в ней спина к спине на двух скамейках, расположенных по оси оглобель. Вообразите себе одну из тех двойных скамеек, что стоят на городских бульварах, добавьте снизу пару колес, дополните сооружение дощечкой, служащей путешественникам опорой для ног, когда они откидываются на багаж, размещенный у них за спиной, и вы получите самое распространенное в Ирландии средство передвижения. Если оно и не очень удобно, поскольку вы обозреваете лишь одну сторону разворачивающегося перед вами пейзажа, и не очень комфортабельно, так как повозка открыта, то вместе с тем это самое быстрое средство передвижения и позволяет вознице проявить чудеса ловкости и скорости.

Неудивительно, что Мартин и Мартина Маккарти, отбыв из Лимерика где-то часов в семь утра, в три часа уже показались в виду фермы. В экипаже, вмещающем до десяти человек, они, кстати, были не одни. Высадив фермера и его жену, быстроходная повозка продолжила свой путь в направлении главного города графства Керри.

В ту же минуту Мердок вышел из своей комнаты, расположенной в углу двора, в том месте, где правые пристройки примыкают к основному зданию.

— Удачно съездили, отец? — спросила молодая женщина, которую Мартина только что расцеловала.

— Прекрасно, Китти.

— Достали капустную рассаду на рынке? — спросил Мердок.

— Да, сын, ее привезут завтра.

— А семена репы?…

— Конечно… и самого лучшего сорта.

— Отлично, отец.

— И еще один вид семян…

— Какой?

— Детский, Мердок! И тот, что я взял, обещает быть первоклассным.

Мердок и его брат сделали большие глаза, увидев ребенка, которого Мартина держала на руках.

— Вот мальчуган, — сказала она, — пока Китти не подарит нам такого же.

— Но он же совсем замерз, бедный малыш! — воскликнула молодая женщина.

— Я его хорошенько завернула в свою шотландку[121], пока мы ехали, — заверила ее фермерша.

— Быстрей, быстрей, — добавил господин Мартин, — давайте его отогреем перед очагом. Идемте обнимем бабушку, она нас уже, наверное, давно ждет.

Китти взяла Малыша у Мартины, и вся семья вскоре собралась в зале, где перед очагом сидела в старом кресле среди подушек мать фермера, которую все звали бабушкой.

Старушке подали ребенка. Она посадила его себе на колени.

Малыш не противился. Живые, смышленые глазенки бегали туда-сюда. Он абсолютно не понимал, что, собственно, происходит. Вот уж поистине, сегодня совсем не то, что вчера. Быть может, это какой-то сон? Вокруг — добрые лица, старые и молодые. С момента своего пробуждения он слышал лишь ласковые слова. Поездка в экипаже, быстро мчавшемся по равнине, развлекла ребенка, свежий воздух, наполненный утренним благоуханием цветов и кустарников, заполнял его грудь. Перед отъездом он подкрепился горячим супом и, закусив по дороге несколькими сладкими пирожками, что весьма кстати оказались в сумке Мартины, рассказал как мог все, что знал о своей жизни, — полуголодном существовании в сгоревшей «рэгид-скул», о доброте и заботе Грипа, чье имя часто повторялось в его рассказе, затем о миледи Анне, называвшей его своим сыном, но которая оказалась совсем не его мамой; потом о разгневанном господине, которого звали «герцог»… герцог, имени которого он не помнил и который хотел его забрать; наконец, о том, как он был покинут и оказался совершенно один на кладбище Лимерика. Мартин Маккарти и его жена не очень разобрались во всей этой запутанной истории, но уяснили главное, что у ребенка нет ни родителей, ни других родственников; что это просто подкидыш, и заботу о нем на них возложило само Провидение.

Бабушка, чрезвычайно взволнованная, расцеловала мальчика. Все остальные, тронутые историей Малыша ничуть не меньше, также расцеловали найденыша.

— И как же его зовут? — спросила бабушка.

— Он сказал нам, что его имя — Малыш, — ответила Мартина.

— Другого ему и не нужно, — сказал господин Мартин, — и мы будем звать его так же.

— А когда он вырастет?… — заметил Сим. — Как тогда?

— Он все равно останется Малышом!… — ответила старушка, окончательно закрепив имя ребенка горячим поцелуем.

Таков был прием, оказанный нашему герою при его появлении на ферме. С него сняли лохмотья, те самые, что на него напялили для роли Сиба. Их заменили одеждой, из которой вырос Сим, — не совсем новой, но чистой и теплой. Заметим, что Малышу оставили любимую вязаную кофточку, хотя она и становилась тесноватой, но которой он очень дорожил.

Затем он ужинал со всей семьей, за одним столом с этими славными людьми, сидя на высоком стуле и постоянно спрашивая себя, не исчезнет ли прекрасное видение. Нет! Полная тарелка отличного овсяного супа, кусок сала с капустой — все было всамделишным, причем он мог есть сколько душе угодно. Затем на столе возник пирог с яйцами из настоящей крупчатки, разделенный поровну между всеми, и весь ужин был сдобрен кувшином превосходного пива, изготовленного фермером из ячменя, собранного на землях Кервена.

Какие яства! А самое главное — ребенка окружали приветливо улыбающиеся люди, — за исключением самого старшего брата, остававшегося все таким же серьезным и даже немного печальным. Малыш так расчувствовался, что слезы навернулись ему на глаза и потекли по щекам.

— Что с тобой, Малыш?… — участливо спросила Китти.

— Не нужно плакать, — добавила бабушка. — Здесь тебя все любят!

— А я тебе сделаю игрушки, — поспешил обрадовать ребенка Сим.

— Я не плачу… — ответил он. — Это не слезы, нет!

Действительно, то были не слезы! Скорее это сердце ребенка переливалось через край.

— Ладно… ладно, — промолвил господин Мартин совсем не суровым голосом, — на первый раз сойдет, мой мальчик, но предупреждаю, здесь запрещено плакать!

— Я больше не буду, господин Мартин, — ответил Малыш, позволив бабушке посадить себя на колени.

Мартин и Мартина нуждались в отдыхе. Да к тому же на ферме ложились рано, поскольку привыкли вставать ни свет ни заря.

— Куда же мы его положим? — спросил фермер.

— В моей комнате, — ответил Сим, — я уступлю ему часть кровати, как младшему братишке.

— Нет, дети мои, — перебила бабушка. — Пусть он ложится рядом со мной, меня он не обеспокоит; я смотрела бы, как он спит, и это доставило бы мне удовольствие.

Любое желание старушки никогда не встречало ни малейшего возражения. В результате рядом с ее кроватью была поставлена еще одна, куда незамедлительно и препроводили Малыша.

Белые простыни, хорошее одеяло — подобное удовольствие он уже испытывал в течение нескольких недель, проведенных в отеле «Король Георг», в апартаментах мисс Анны Вестон. Но ласки актрисы не шли ни в какое сравнение с сердечной добротой, излучаемой этим семейством! Возможно, Малыш и сам заметил это, особенно когда бабушка наградила его ласковым поцелуем, поправляя одеяло.

— Ах! Спасибо… спасибо!… — пробормотал он.

Вот такую молитву бедный подкидыш прочел в тот вечер, да другой он и не знал.

Начинались холода. Уборка урожая только что закончилась. За пределами фермы дел уже не оставалось или было совсем немного. В этих краях с суровым климатом посев ржи, пшеницы, овса, ячменя под зиму не практикуется из-за долгих холодов и возможных сильных морозов. Из многовекового опыта было известно, что озимые могут вымерзнуть. Поэтому Мартин Маккарти предпочитал дождаться марта и даже апреля для посева зерновых. Он тщательно подбирал при этом нужные сорта. До сих пор все обстояло благополучно. Вспахивать борозды в почве, промерзшей на несколько футов, дело столь же трудное, сколь и бесполезное. С таким же успехом можно было бы бросать семена на песчаный берег или на прибрежные скалы.

Не следует считать, однако, что дел на ферме не было. Прежде всего следовало обмолотить урожай овса и ячменя. Да и помимо этого в длинные зимние месяцы работы хватало, в чем Малыш убедился уже на следующее утро, поскольку с первого дня старался быть хоть чем-то полезным. Поднявшись на заре, он отправился в хлев. Словно почувствовал, что сможет помочь именно здесь. Да и в самом деле! Когда тебе стукнет в конце года целых шесть лет, ты вполне можешь пасти коров, гусей, даже овец, если с тобой к тому же хорошая собака.

Короче, утром за завтраком, сидя с чашкой горячего молока в руке, он выдвинул свое предложение.

— Хорошо, мой мальчик, — ответил господин Мартин, — ты хочешь работать, и ты абсолютно прав. Нужно уметь зарабатывать себе на жизнь…

— И я не буду даром есть хлеб, господин Мартин, — ответил он.

— Но он ведь еще такой маленький! — заметила старушка.

— Это ничего не значит, госпожа…

— Зови меня бабушкой.

— Хорошо… это ничего не значит, бабушка! Я был бы так рад поработать…

— И ты будешь работать, — сказал Мердок, весьма удивленный твердым и решительным характером ребенка, на долю которого выпало столько злоключений.

— Спасибо, господин.

— Я научу тебя ухаживать за лошадьми, — продолжал Мердок, — и даже ездить верхом, если не боишься…

— Мне бы очень хотелось, — ответил Малыш.

— А я научу тебя ходить за коровами, — сказала Мартина, — и доить их, если не боишься рогов…

— С удовольствием, госпожа Мартина.

— А я, — закричал Сим, — научу стеречь овец в поле…

— Мне очень хочется поскорее начать делать что-нибудь…

— Ты умеешь читать, Малыш?… — спросил фермер.

— Немного, и писать большими буквами…

— А считать?

— О да… до ста!

— Хорошо, — сказала Китти, улыбаясь, — я научу тебя считать до тысячи и писать маленькими буквами.

— Я давно мечтал… но Грип и сам не умел… Но я научусь!

И он действительно рвался научиться всему, этот ребенок. Малыш твердо решил не упускать ни одной возможности. Он готов был прислуживать всем и каждому на ферме — дальше этого его амбиции не заходили. Но о том, какой серьезный склад ума был у ребенка, свидетельствует его ответ фермеру, когда тот сказал, смеясь:

— Эй! Малыш, если дело так пойдет и дальше, то ты скоро станешь для нас очень ценным работником! Лошади, коровы, овцы… и всем будешь заниматься ты один, так, поди, нам скоро и работы не останется… Вот так-то! И сколько же ты хочешь получать за труды?

— Получать? То есть жалованье?…

— Конечно!… Ведь ты же не будешь работать задарма, я думаю?…

— О! Нет, господин Мартин!

— Как?! — воскликнула Мартина, весьма удивленная тем, что, кроме стола, жилища, одежды, ребенок рассчитывает получать еще и плату.

— Да, госпожа…

Все смотрели на подкидыша с несказанным удивлением, как если бы он говорил какие-то чудовищные вещи.

Мердок, тоже удивленно разглядывавший его, ограничился замечанием:

— Дайте же ему все объяснить!

— Да, — подхватила бабушка, — скажи-ка нам, сколько денег ты хочешь получать?…

Малыш явно затруднился с ответом.

— Ну, ладно… крону в день?… — спросила Китти.

— О! Госпожа…

— В месяц?… — уточнила фермерша.

— Госпожа Мартина, ну что вы!

— В год, наверное? — подхватил Сим, разражаясь смехом. — Крону в год?

— Так сколько же ты хочешь, мой мальчик? — спросил Мердок. — Я понял, что ты намерен зарабатывать себе на жизнь, как и мы все. Как бы мала ни была плата, назови ее, это поможет тебе научиться считать. Сколько же ты хочешь?… Пенни… Коппер в день?…

— Нет, господин Мердок.

— Ну так назови сам, наконец!

— Хорошо. Каждый вечер, господин Мердок, вы будете мне давать один речной камешек…

— Один речной камешек?! — воскликнул Сим. — Но разве с помощью гальки ты сможешь сколотить себе состояние?…

— Нет… Но это все-таки доставит мне удовольствие, а попозже, через несколько лет, когда я стану большим и вы останетесь мною довольны…

— Договорились, Малыш, — ответил господин Мартин, — мы обменяем твои камешки на пенсы и шиллинги!

Вот уж кому пришлась по душе великолепная идея Малыша! В тот же вечер Мартин Маккарти вручил новому работнику гладкий камешек, взятый в русле Кэшна, — там их было еще миллионы и миллионы. Малыш с самым серьезным видом положил свое сокровище в старый глиняный горшок, подаренный бабушкой и превращенный в копилку.

— Странный ребенок! — сказал Мердок отцу.

Да, именно так. Добрый от природы характер Малыша не могли испортить ни плохое обращение Торнпайпа, ни дурные советы «рэгид-скул». И семейство Маккарти, по мере того как проходили дни и недели, непосредственно общаясь с ним, убеждалось в его прекрасных природных качествах. У него, вопреки всему пережитому, был довольно веселый нрав, составляющий основу национального темперамента и присущий даже последним беднякам Ирландии. И однако, он не принадлежал к числу детей, что ротозейничают с утра до вечера, смотрят по сторонам и открывают рот при виде мухи или бабочки. Он задумывался обо всем, вникал в суть вещей, обращаясь с вопросами то к одному, то к другому, и очень любил учиться. У него был ищущий взгляд, от его внимания не ускользал ни один предмет, пусть даже самый ничтожный, Малыш был бережлив и поднимал булавку, как шиллинг. Он следил за своей одеждой, содержа ее в чистоте. Туалетные принадлежности были аккуратно расставлены по местам. Любовь к порядку была у него в крови. Он вежливо отвечал, когда к нему обращались, и не стеснялся переспрашивать, если ему что-то было непонятно. Все отмечали быстрые успехи Малыша в чистописании. Особенно же ему удавался счет, и не потому, что он был одним из тех вундеркиндов типа Мондё или Иноди, которые, будучи чудо-детьми, ничем себя не проявили в более зрелом возрасте; он легко считал в уме, производя операции, для которых другим детям обязательно потребовалось бы перо и бумага. Кроме того, Мердок не без искреннего удивления обнаружил, что во всех его действиях присутствовала определенная логика.

Следует добавить, что благодаря урокам бабушки он проявил усердие в приобщении к заветам Господа, как их понимает католическая религия и в том виде, как они запечатлелись в сердце каждого ирландца. Утром и вечером он усердно молился.

Прошла зима — жестокая, с сильными ветрами, достигавшими иногда ураганной силы, и яростными смерчами, проносившимися по долине Кэшна. Сколько раз жители фермы дрожали от страха при мысли о том, что крыши построек и соломенные части стен будут просто унесены ураганом! Что касается просьб о произведении ремонта, обращенных к Джону Элдону, то они оказались пустой тратой времени. Поэтому Маккарти и его дети были вынуждены латать дыры сами. Как и обмолот зерна, то было весьма хлопотным делом; то тут надо перебрать солому на крыше, то там, да еще почти везде требовалось поправить ограду.

У женщин тоже хватало забот — бабушка вязала, примостившись у очага, а Мартина и Китти хлопотали в хлеву и на заднем дворе. Малыш, находясь неотлучно при них, старался как мог. Он был в курсе всех дел, связанных с ведением хозяйства. Ухаживать за лошадьми ему еще было не под силу, но он подружился с осликом, добродушным животным, правда, немного упрямым, и очень его полюбил. Ослик отвечал Малышу взаимностью. Мальчуган хотел, чтобы его четвероногий дружок был таким же чистым, как и он сам, и постоянно чистил его скребком, заслужив одобрение Мартины. Что касается свиней, то здесь он потерпел очевидную неудачу — они, что называется, не сошлись характерами. С овцами Малыш поступил так: пересчитав их несколько раз, он записал их число — сто три — в старую записную книжку, подарок Китти. Его тяга к счету развивалась постепенно, и можно было бы подумать, что он брал уроки у господина О’Бодкинза в «рэгид-скул».

Кстати, не проявилось ли призвание к ведению бухгалтерии в явном виде в тот самый день, когда Мартина отправилась за яйцами, оставленными на зиму?

Фермерша взяла десяток наугад, как вдруг Малыш воскликнул:

— Только не эти, госпожа Мартина.

— Не эти?… Почему?…

— Потому что вы берете не по порядку.

— Какому порядку?… Разве куриные яйца не все одинаковы?…

— Конечно нет, госпожа Мартина. Вы только что взяли сорок восьмое, а надо было начать с тридцать седьмого… Вот посмотрите-ка!

Мартина присмотрелась. И что же она обнаружила? На скорлупе каждого яйца стоял номер, проставленный Малышом чернилами! А поскольку фермерше понадобился десяток яиц, она должна была их брать согласно нумерации — с тридцать седьмого по сорок восьмой, а не с сорок восьмого по пятьдесят девятый. Что она и сделала, поблагодарив мальчугана за труд.

Когда за завтраком она рассказала эту историю, раздались всеобщие возгласы одобрения, а Мердок добавил:

— Малыш, а ты не пересчитал кур и цыплят в курятнике?

— Конечно, пересчитал… — гордо заявил мальчуган. Достав блокнот, он важно сообщил: — Сорок три курицы и шестьдесят девять цыплят!

На что Сим заметил, улыбаясь:

— Тебе бы следовало пересчитать овсянку в каждом мешке…

— Не шутите, дети! — вмешался Мартин Маккарти. — Это лишь доказывает, что Малыш любит порядок, а порядок в малом — это точность в большом, а значит, и в самой жизни.

А затем, обращаясь к мальчику, добавил:

— А как твои камешки, те самые, что ты получаешь от меня каждый вечер, много ли их набралось?

— Горшок набит уже изрядно, господин Мартин, — ответил Малыш, — у меня их пятьдесят семь.

И действительно, прошло уже пятьдесят семь дней с того дня, как он появился на ферме Кервен.

— Э! — заметила бабушка. — Да у него уже пятьдесят семь пенсов! По пенни за камешек…

— Послушай, Малыш, — подхватил Сим, — сколько пирожков ты мог бы купить на эти деньги!

— Пирожков?… Нет, Сим… Я бы предпочел хорошие тетради для письма!

Год заканчивался. Ноябрьские шквальные ветры сменились собачьими холодами. Землю покрывал толстый слой слежавшегося снега. Вид деревьев, опушенных белым инеем, и гирлянды сосулек радовали сердце нашего юного героя. А какие прекрасные узоры рисовал мороз на стеклах!… А река, замерзшая от берега до берега, на которой глыбы льда образовали страшный затор!… Конечно, зимние картины были для него не внове, он часто их наблюдал, пробегая по улицам Голуэя вплоть до Кледдаха. Однако в тот нищенский период жизни Малышу было не до красот природы. Ведь он ходил по снегу босиком! Северный ветер насквозь продувал лохмотья! Глаза слезились, отмороженные и покрытые струпьями руки ужасно болели! А когда Малыш возвращался в школу, к очагу его не подпускали! Нет, лучше не вспоминать!

Как же счастлив он был теперь! Что за радость жить среди людей, которые тебя любят! Казалось, что их нежность согревала Малыша больше, чем одежда, защищавшая от северного ветра, здоровая пища на столе и жаркое пламя охапки хвороста в глубине камина. Но что было лучше всего теперь, когда он начал становиться полезным, так это тепло добрых сердец, окружавших его. Он действительно рос дома. У Малыша была бабушка, мать, братья, родственники. И среди них, думал он, и потечет его жизнь… Он никогда с ними не расстанется… Здесь он будет зарабатывать на жизнь… Зарабатывать на жизнь, как сказал однажды Мердок. К мысли о заработке Малыш возвращался постоянно…

Какую радость ощутил он, когда впервые смог участвовать в одном из праздников, быть может самом почитаемом в ирландском календаре.

Это было двадцать пятого декабря, Рождество. Малыш знал, какому историческому событию посвящены торжества, связанные с этим днем. Но он не знал, что Рождество — чисто семейный праздник в Великобритании. Это стало для него сюрпризом. Разумеется, он заметил, что с утра в доме началась какая-то веселая суета. Но поскольку бабушка, Мартина и Китти не обмолвились ни о чем ни словом, то он решил никого ни о чем не спрашивать.

Малыш от души порадовался, когда ему велели надеть самую лучшую одежду. Так же поступили и сам Мартин Маккарти и его сыновья, бабушка, ее дочь и Китти с самого утра, чтобы отправиться на двуколке в церковь Силтона, и не снимали свои наряды весь день. Догадку Малыша о необычности происходящего подтвердило и то, что обед был отложен на два часа и что была уже почти ночь, когда стол был поставлен посреди большой залы с таким количеством свечей, что приобрел просто ослепительный вид. На столе стояли три-четыре дополнительных блюда, не считая кувшинов с пенящимся пивом и огромного пирога, испеченного Мартиной и Китти по рецепту, завещанному еще какой-то прабабушкой, прославившейся своим кулинарным искусством.

Как всем было весело сидеть за этим праздничным столом, — пусть подскажет читателю воображение! Радость была всеобщей. И даже Мердок искренне предавался веселью, что с ним случалось крайне редко. Выражалось это в том, что, когда все хохотали во все горло, он улыбался, и эта улыбка походила на солнечный луч в разгар зимы.

Что касается Малыша, то больше всего ему понравилась рождественская елка посреди стола — увитая лентами, со светящимися звездами, сверкающая и нарядная.

И вот бабушка сказала:

— Посмотри-ка хорошенько под елкой, Малыш… Мне кажется, там что-то должно быть специально для тебя!

Малыш не заставил себя просить, и какова же была его радость, как раскраснелись его щеки и засверкали глазенки, когда он «нашел» чудный ирландский нож в ножнах, прикрепленных к кожаному поясу!

Это был его первый рождественский подарок. До чего он был горд, когда Сим помог надеть ему пояс на куртку!

— Спасибо… бабушка… спасибо всем! — повторял Малыш, переходя от одного к другому.

Глава X

ЧТО СЛУЧИЛОСЬ В ДОНЕГОЛЕ

Настал момент упомянуть о том, что фермеру Маккарти пришла в голову мысль предпринять некоторые шаги с целью выяснения гражданского состояния приемного сына. История Малыша, начиная с момента, когда сердобольные жители Уэстпорта избавили его от издевательств со стороны бродячего кукольника, была в общих чертах ясна. Но как жило это несчастное существо раньше? Сам Малыш имел весьма смутные представления о жизни у какой-то злой женщины, с одной или даже двумя девочками, где-то в деревушке близ Донегола. Поэтому господин Мартин направил свои поиски именно в эту сторону.

Полученные сведения ограничились следующим: в сиротском приюте Донегола сохранилась запись о полуторагодовалом ребенке, подобранном под именем Малыш и переданном затем на попечение одной из женщин, занимающейся воспитанием детей и проживающей в одном из поселков графства.

Попытаемся дополнить эти сведения некоторыми другими, собранными нами в результате более глубокого исследования. Это будет, однако, не более чем история многих несчастных детишек, покинутых в расчете на людское милосердие.

Донегол, с населением в двести тысяч душ, является, возможно, самым бедным графством во всей провинции Ольстер и даже в целой Ирландии. Всего лишь несколько лет назад там едва насчитывалось два матраца и восемь соломенных тюфяков на четыре тысячи жителей. На этих бесплодных северных землях нет недостатка в рабочих руках, но даже самый трудолюбивый из тружеников будет здесь работать впустую. Если проехать в глубь страны, то не встретишь ничего, кроме унылых оврагов, песчаных дюн, каменистых россыпей, развороченных торфяников, похожих на зияющие раны, заболоченных пустошей с нагромождением гористых отложений, Глендоуэны, Деррива, короче говоря, «испорченная страна», как выражаются англичане. На побережье фиорды и заливы, бухточки и заливчики образуют огромное количество воронкообразных углублений, куда врываются ветры морских просторов, своего рода гигантский гранитный орган, и океан играет на нем во всю силу своих легких, наполненный морскими бурями. Донегол стоит в первом ряду районов, подвергающихся натиску бурь, прилетевших из Америки и набравших силу на пути в три тысячи миль[122]. А еще — целая вереница шквальных ветров, которые они увлекают за собой! Чтобы сдержать страшные удары северо-западных вихрей, нужен был бы железный берег.

И действительно, залив Донегол, где находится рыбный порт, носящий то же название, изрезанный как челюсть акулы, должен поглотить эти атмосферные вихри, насыщенные мелкой водяной пылью. Поэтому маленький городок, расположенный в глубине залива, насквозь продувается ветрами в любое время года. И уж конечно слабый щит его холмов не может остановить разгул вольных ветров. С неослабной силой они набрасываются на поселок Риндок, в семи милях от Донегола.

Поселок?… Слишком громко сказано. Девять-десять лачуг, разбросанных на подступах к узкой горловине, изрытой горными потоками, — едва заметными струйками летом и бурными водоворотами зимой. От Донегола до Риндока — никакой наезженной дороги. Несколько едва намеченных проселков, доступных лишь для местных колымаг, запряженных ирландскими лошадьми, весьма осторожными при выборе дороги, надежными в поездках по горным тропам, да иногда для «jaunting-cars», открытых повозок. И если в Ирландии уже существует несколько железных дорог, то перспектива увидеть поезд, совершающий регулярные рейсы по графствам Ольстера, кажется весьма отдаленной. Да, собственно, и нужен ли он? Поселки и деревни чрезвычайно редки. Путешественник увидит скорее просто фермы, чем церковные приходы. Кое-где, правда, он заметит несколько замков, окруженных густыми зарослями, которые очаруют взор причудливыми очертаниями англосаксонской архитектуры[123]. Еще дальше к северо-западу, со стороны Милфорда, находится помещичья усадьба Каррихарт, расположенная на обширных угодьях в девяносто тысяч акров и являющаяся собственностью графа Лэйтрима.

Хижины или лачуги поселка Риндок, называемые в просторечье «cabins»[124], все, как одна, крыты соломой, расцвеченной порослями левкоев и молодила, — явно недостаточная защита от зимних дождей. Соломой покрывают лачуги из высушенного ила, с добавкой плохого щебня, и стены этих жалких жилищ всегда испещрены трещинами. Подобные, с позволения сказать, сооружения нельзя даже сравнить с негритянскими хижинами или избами камчадалов. Их нельзя даже назвать лачугами и развалюхами. Невозможно было бы даже себе представить, что такая конура может служить жилищем человеческому существу, если бы не струйка дыма, выходящая через конек крыши, поросшей бурьяном. Дым не является продуктом сгорания дров или угля — так сгорает торф, добытый на соседнем болоте — рыжеватого оттенка, сочащийся темной водой, с зеленоватым налетом вереска, из которого бедняки Риндока нарезают бруски топлива[125].

Таким образом, в этих бедных графствах все-таки не умрешь от холода, но вполне реален риск голодной смерти. Хорошо еще, если земля вдруг расщедрится на кое-какие овощи и фрукты. Здесь чахнет все, за исключением картофеля.

Ну а что же может добавить донеголский крестьянин к этому продукту? Иногда утку или гуся, скорее диких, нежели домашних. Что касается дичи, зайцев или куропаток, то она принадлежит лендлорду. Кроме того, по оврагам пасутся козы, дающие немного молока, в лужах похрюкивают свиньи с черной щетиной, умудряющиеся жиреть, роясь в жалких отбросах. Свинья тут — настоящий друг, член семьи, подобно собаке в более благополучных странах. «Ренту платит джентльмен» — гласит известное и совершенно справедливое выражение мадемуазель де Бове.

Вот как выглядит внутреннее убранство одной из самых жалких лачуг поселка Риндок: одна-единственная комната с двустворчатой дверью — створки ее искривились, и вся она источена червями, два отверстия, справа и слева, пропускают свет через перегородку из сухой соломы и служат одновременно для доступа воздуха; на полу (точнее, на земле) — «ковер» из грязи; на стропилах — спутки паутины; в глубине вырисовывается очаг с трубой до самой соломенной крыши; в одном углу — убогое ложе, в другом — подстилка. Что касается мебели, то чаще всего это колченогая табуретка, покалеченный стол, ушат, покрытый пятнами зеленоватой плесени, прялка со скрипучим колесом. Домашняя утварь ограничивается чугунком, глубокой сковородкой, несколькими мисками, никогда не мытыми, хорошо еще если изредка вытертыми. Двух-трех бутылок и считать не стоит — их наполняют водой из ручья, после того как выпиты джин или виски. И повсюду висят или валяются лохмотья, какое-то тряпье, уже совсем не напоминающее одежду; отвратительное белье, либо замоченное в ушате, либо сохнущее на конце шеста снаружи. На столе — неизменный пучок лучины, расщепляемой по мере надобности. Короче говоря, нищета во всем своем омерзительном обличье — нищета, бьющая в глаза, такая же, как и в бедных кварталах Дублина и Лондона, Клеркенуэлла, Сент-Гайлза, Мерилбоуна, Уайтчепела, ирландская нищета, загнанная в гетто в глубине столицы Ист-Энда! Однако воздух в горловинах Донегола не отравлен зловонием; здесь люди дышат живительной атмосферой гор; легкие не наполняются ядовитыми миазмами, смертоносными испарениями больших городов.

Само собой разумеется, что в конуре, где провел около двух лет Малыш, единственное убогое ложе было предназначено для Хад[126], а подстилка — детям, да и лучина, используемая в качестве розг, — тоже им.

Хад! Да, именно так и звали «воспитательницу», и имя как нельзя более к ней подходило. Это действительно была самая отвратительная мегера[127], какую можно только себе вообразить, лет сорока — пятидесяти, длинная, крупная, с жидкими спутанными нечесаными волосами. Истинная гарпия[128], с глазами, едва проглядывавшими сквозь частокол растрепанных рыжих бровей, с клыками вместо зубов и огромным крючковатым носом. Костлявые руки, впрочем, скорее походили на клешни. Дыхание, насыщенное винными парами, способно было уложить наповал любого. Одетая в перешитую рубаху и изодранную юбку, босая, с подошвами столь заскорузлыми, что не чувствовали булыжников, она производила должное впечатление даже на взрослых, не говоря уж о детях.

Ремеслом этого дракона в юбке было прясть лен, чем, собственно, и занимаются сельские жители Ирландии, и главным образом жительницы Ольстера. Разведение льна является здесь весьма выгодным занятием, хотя и не компенсирует того, что могла бы дать лучшая почва при посеве зерновых.

Кроме того, зарабатывая тяжким трудом всего лишь несколько пенсов в день, Хад отважно бралась и за другое дело, к которому была совершенно не пригодна: занималась воспитанием малолетних сироток.

Как только городские приюты переполнялись или пошатнувшееся здоровье несчастных питомцев требовало деревенского воздуха, детишек отправляли к подобным матронам, торгующим материнскими заботами, как они торговали бы любым другим товаром, по сходной цене в два-три фунта в год. Затем, как только ребенок достигал пяти-шести лет, его возвращали в приют. Впрочем, далеко не всегда так случалось. Строго говоря, арендаторша при этом оставалась на бобах, так ничтожна была плата за содержание детей. Стоит ли удивляться, что подопечные столь бесчувственных фурий[129] сплошь и рядом не выдерживают отвратительного обращения и нехватки пищи. И сколько же несчастных отпрысков рода человеческого в сиротский приют больше не возвращается!… Так было, по крайней мере, до принятия закона 1889 года, закона о защите детства, который благодаря строгой инспекции эксплуататорш резко снизил смертность детей, воспитывающихся вне городов.

Заметим, что во времена раннего детства Малыша надзора вообще не существовало или он был еще в зачаточном состоянии. В поселке Риндок Хад могла не опасаться ни визита инспектора, ни даже жалоб соседей, погрязших в своих собственных заботах.

Сиротским приютом Донегола ей было доверено трое детей: две маленькие девочки четырех и шести с половиной лет и мальчик двух лет девяти месяцев.

Это были брошенные дети, само собой разумеется. Возможно, даже круглые сироты, подобранные на улице. В любом случае, их родители были неизвестны и таковыми, скорее всего, и останутся. Если же несчастные дети и вернутся из поселка в Донегол, то их ожидает работный дом, как только они достигнут подходящего возраста, — тот самый работный дом, что имеется не только в каждом городе, но и в каждом поселке, а иногда и в деревнях Великобритании.

Как же звали детей или, точнее, какие имена им дали в доме призрения? Да первые, что пришли на ум. Кстати, имя младшей из двух девочек уже не имеет никакого значения, поскольку она вскоре умерла. Что касается старшей, то ее звали Сисси, сокращенно от Сесилии. Красивый ребенок, с белокурыми волосами, которые при самом скромном уходе стали бы мягкими и шелковистыми, с большими голубыми глазами, умными, добрыми и прозрачными, но уже нередко затуманенными слезами. Личико девочки уже исхудало и осунулось, а краски померкли, руки и ноги стали почти прозрачными, грудь — впалой, ребра выступали из-под лохмотьев как на живом скелете. Вот до какого состояния довело ее бесчеловечное обращение! И тем не менее, наделенная терпеливым и покорным характером, она принимала жизнь такой, как она есть, и не могла даже вообразить, «что могло бы быть по-другому». Откуда она могла бы узнать, под свирепым надзором Хад, что есть дети, лелеемые матерями, окруженные вниманием, обласканные, для которых не жалеют ни поцелуев, ни хорошей одежды, ни вкусной пищи? Да и в сиротском приюте с подобными ей обращались не лучше, чем с маленькими животными.

Если вы захотели бы узнать имя мальчика, то вам бы ответили, что у него такового нет. Малютку подобрали на углу одной из улиц Донегола в возрасте шести месяцев, завернутым в кусок грубой материи, с посиневшим лицом, почти бездыханным. Его привезли в приют, поместили вместе с другими крошками, и никто не позаботился дать ему имя. А что, собственно, вы хотите, во всем виновата забывчивость! Чаще всего его звали «Little-Boy», Малыш, и, как мы видели, это имя так за ним и осталось.

Вполне вероятно, кстати, что бы там ни думал Грип, с одной стороны, и мисс Анна Вестон — с другой, что он вовсе и не принадлежал какой-то богатой семье, из которой его выкрали. Такой сюжет хорош только для романов!

Из трех представителей приплода — вот уж словцо так словцо, не так ли? — переданного на попечение мегеры, Малыш был самым маленьким. Мальчуган всего двух лет и девяти месяцев от роду — смуглый, с блестящими глазками, обещавшими впоследствии стать строгими, если преждевременная смерть не закроет их навсегда, с телосложением, которое могло бы стать крепким, если только нездоровый воздух этой лачуги и недостаточное питание не приведут к раннему рахиту! Однако необходимо заметить, что ребенок, отличавшийся большой силой жизненной энергии и сопротивляемости, должен был продемонстрировать необычную выносливость и невосприимчивость к множеству гибельных факторов. Вечно голодный, он не весил и половины того, что должен был весить в его возрасте. Непрестанно дрожавший от долгих зимних холодов, он носил поверх рубашонки, превратившейся в лохмотья, лишь кусок старого вельвета с двумя дырками для рук, однако его босые ноги твердо ступали по земле; на ноги он пожаловаться не мог. Самый элементарный уход достаточно быстро восстановил бы его силы, и мальчик стал бы успешно расти и развиваться. Но, по правде говоря, откуда бы ему взяться, этому уходу, и кто бы мог его обеспечить, если, конечно, не какое-нибудь необычное стечение обстоятельств?…

Два слова о младшей из девочек. Медленная лихорадка сводила бедняжку в могилу. Жизнь уходила из нее, как вода из треснувшей вазы. Ей нужны были лекарства, а они дороги. Ей нужен был врач, да разве поедет он из Донегола ради бедной крошки, появившейся на свет неизвестно где в этой жалкой стране брошенных детей? Поэтому Хад и не подумала о ней побеспокоиться. Ну, умрет эта кроха, так приют пришлет другую, и она ничего не потеряет из тех нескольких шиллингов, которые она пытается заработать на несчастных детишках.

Правда, поскольку реки Риндока не наполнены джином, виски и портером[130], то на удовлетворение вечной тяги к спиртному у «воспитательницы» уходила большая часть пособия, попадавшего ей в руки. И в данный момент из пятидесяти шиллингов, полученных за детскую голову на целый год, у нее осталось всего десять — двенадцать. Что сделает Хад, чтобы поддержать своих воспитанников? Увы, если она сама не рисковала умереть от жажды, поскольку в заветном уголке у нее было припрятано несколько бутылок, то детишки умирали от истощения.

Такова была ситуация, над которой размышляла Хад в той мере, в какой позволял ее мозг, одурманенный алкоголем. Попросить добавку к пособию в приюте?… Бесполезно. Наверняка последует отказ. Там было много детей, все без роду без племени, которым едва-едва хватало общественного воспомоществования. Не придется ли ей вернуть и своих?… Да, но тогда прощайте, кормильцы, — точнее было бы сказать, «поильцы». Вот что заставляло сжиматься сердце пьянчужки, а совсем не забота о том, что у несчастного выводка птенцов маковой росинки во рту не было со вчерашнего дня.

Результатом долгих раздумий было то, что Хад вновь принялась пить. А поскольку обе девочки и Малыш не могли сдержать жалобных вздохов, она принялась их колотить. На просьбу дать хлеба она отвечала сильным толчком, сбивавшим жертву с ног, на мольбы — градом ударов. Это не могло длиться бесконечно. В кармане у Хад звенело несколько шиллингов, следовало бы их потратить хоть на что-нибудь из пищи, поскольку в долг ей уже нигде не дадут…

«Нет… нет! Нет!… — повторяла она. — Да чтоб они все передохли, выродки!»

Был октябрь. Внутри лачуги — настоящая коллекция щелей! — было холодно; сквозь крышу, кое-как прикрытую соломой, как редкие волосы закрывают лысину старика, хлестал дождь. Ветер выл под половицами. И уж конечно не жалкому огню горящего торфа было поддержать внутри сносную температуру. Сисси и Малыш тесно прижимались друг к другу, не в силах согреться.

В то время как больная крошка металась в жару на охапке соломы, мегера ходила взад и вперед неуверенными шагами, натыкаясь на стены, избавившись от Малыша, которого она пинком загнала в угол. Сисси только что опустилась на колени около больной, чтобы смочить ей губы холодной водой. Время от времени она бросала взгляд на очаг, где торф мог в любую минуту погаснуть. Чугунка на треножнике не было, да и положить в него было нечего.

Хад продолжала брюзжать:

— Пятьдесят шиллингов!… Попробуйте-ка прокормить ребенка на пятьдесят шиллингов!… А если я попрошу прибавки у сухарей из приюта, они пошлют меня к дьяволу!

Вероятнее всего, так бы и случилось. Но даже если прибавку и удалось бы получить, все равно три несчастных существа не увидели бы и лишней крошки.

Еще накануне было покончено с остатками «stir-about», грубой каши из овсяной муки, сваренной на воде, и с тех пор в лачуге никто ничего не ел — как сама Хад, так и дети. Она держалась на джине и решила не тратить на пищу ни пенни из припрятанных денег. А как же быть с ужином? Ничего, сойдут и картофельные очистки, подобранные на дороге.

В этот момент снаружи послышалось хрюканье. Дверь распахнулась. Какая-то грязная свинья, промышлявшая в округе, влетела в лачугу.

Голодное животное принялось шарить по углам, пофыркивая и дергая пятачком. Закрыв дверь, Хад даже не пыталась ее прогнать. Она лишь изредка взглядывала на свинью тем взглядом запойного пьяницы, который осмысленно ни на чем не задерживается. Сисси и Малыш встали, чтобы отойти в сторонку. В то время как животное рылось пятачком в мусорных отбросах, оно вдруг учуяло под сероватым торфом, позади погасшего очага, большую картофелину, случайно закатившуюся туда. Свинья набросилась на нее с довольным хрюканьем и схватила своими крепкими челюстями.

Малыш заметил чудесную находку. Большая картофелина! Он отнимет ее! Одним прыжком он бросился к свинье и вырвал картофелину, несмотря на опасность быть затоптанным или укушенным. Затем позвал Сисси, и дети мгновенно поделили добычу.

На секунду животное замерло, а затем яростно набросилось на ребенка.

Малыш попытался убежать с оставшимся куском картошки в руке; но без вмешательства Хад свинья, конечно, сбила бы его с ног и жестоко искусала, хотя Сисси и пришла ему на помощь.

До очумевшей пьяницы, молча наблюдавшей за всем происходящим, наконец-таки что-то дошло. Схватив палку, она изо всей силы огрела свинью по спине, но та, однако, решила не выпускать добычу. Нанося беспорядочные удары, Хад едва не разбила Малышу голову, и как знать, чем закончилась бы вся эта сцена, если бы не легкий стук в дверь.

Глава XI

ЗАРАБОТАННАЯ ПРЕМИЯ

Хад застыла как вкопанная. Никто и никогда еще не стучал в эту дверь. Подобная мысль вообще никому не могла прийти в голову. Да и зачем стучать? Достаточно просто поднять щеколду.

Дети забились в угол, жадно набивая рты остатками картофелины.

Стук повторился, на этот раз погромче. Он ничем не напоминал настоятельный стук солидного визитера. Какой-то нищий, попрошайка с большой дороги, явившийся за подаянием?… На ночлег?… Просить подаяние в такой-то лачуге!… Однако стук говорил о том, что у посетителя есть к обитателям хижины какое-то неотложное дело.

Хад выпрямилась, покачнулась, укрепилась на ногах и сделала угрожающий жест в сторону детей. Может, это явился инспектор из Донегола? Упаси Бог, чтобы Малыш и его подружка принялись вопить от голода!

Дверь открылась, и свинья вылетела из лачуги с душераздирающим визгом.

Человек, возникший на пороге, чуть было не упал навзничь. Он, однако, устоял и, вместо того чтобы рассердиться, был, казалось, готов принести извинения за назойливость. Его приветствие, похоже, в равной степени было адресовано и к грязной скотине, и к не менее замызганной хозяйке лачуги. Да и действительно, стоило ли удивляться, увидев свинью в таком свинарнике?

— Что нужно… и кто вы? — резко спросила Хад, загораживая дверь.

— Я агент, милая дама, — ответил пришелец.

Агент?… Непонятное слово заставило пьянчужку попятиться назад. Быть может, этот агент был и впрямь из приюта, хотя подобные визиты были столь редки, что еще никогда ни один инспектор и носа не показывал в поселке Риндок. Но как знать! Вдруг им там вздумалось устроить ревизию детей, переданных в деревню? Как бы там ни было, но стоило незнакомцу войти в лачугу, как Хад постаралась оглушить его своей болтовней:

— Извините, господин, извините!… Вы пришли как раз во время уборки… Вы только посмотрите, что натворили мои дорогие детки!… Они съели целую пинту мучного супа… Да-да, девочка и мальчик… Другая болеет… да… лихорадка никак не отцепится… Я вот все хочу съездить в Донегол за врачом… бедные крошки, я их так люблю!

Со своей дикой физиономией и свирепым взглядом Хад имела вид тигрицы, пытающейся прикинуться кошкой.

— Господин инспектор, — затараторила она вновь, — если бы приют мог дать мне немного денег на покупку лекарств?… У нас едва-едва хватает только на еду…

— Я совсем не инспектор, милая дама, — ответил господин елейным голосом.

— Кто же вы?… — спросила Хад весьма сурово.

— Страховой агент.

Это был один из тех агентов, что расползаются по ирландской глубинке как чертополох по бросовым участкам. Они неутомимо движутся от деревни к деревне, надеясь застраховать жизнь детей, но в подобных условиях это все равно, что застраховать их смерть. За несколько пенсов в месяц отцы или матери (какой ужас!), родители или опекуны, мерзкие создания типа Хад, приобретают уверенность в получении премии в три-четыре фунта в случае смерти маленьких страдальцев. Вот вам и мотив для убийства! Вот и побудительная причина для того, чтобы морить детей голодом, при катастрофическом росте детской смертности это явление вполне может стать национальным бедствием. Вот почему все мерзкие конторы, плодящие подобных агентов, господин Дэй, председатель суда присяжных, совершенно справедливо назвал бичом общества и школами порока.

С тех пор, правда, произошло заметное улучшение системы благодаря закону 1889 года, и надо надеяться, что создание «Национального общества по борьбе с актами жестокости по отношению к детям» уже в скором времени принесет свои плоды.

Но кто не удивится, не огорчится, не покраснеет при одной лишь мысли о том, что в конце XIX века подобный закон стал необходим для цивилизованной нации! Закон, обязывающий родителей «кормить детей, находящихся на их попечении, и даже в случае, если речь идет просто об опекунах или попечителях, они должны выполнять все обязательства по отношению к малолетним, живущим с ними под одной крышей» — под страхом наказаний, причем максимальное грозит двумя годами каторжных работ?

Да-да! Нужен был именно закон, и это в случае, где вполне должно было бы быть достаточно одних только природных инстинктов!

Однако в тот период, когда начинался наш рассказ, закона о защите детей, передаваемых сиротскими приютами сельским воспитателям, просто не существовало.

Агент, явившийся к Хад, был мужчиной лет сорока пяти — пятидесяти, имел заискивающий, лицемерный вид, обходительные манеры, вкрадчивую речь. Типичный страховой агент, не помышлявший ни о чем, кроме комиссионных; короче, человек, для которого в погоне за прибылью все средства хороши. Умаслить отвратительную мегеру, сделать вид, что не замечает ужасного положения, в коем пребывают ее жертвы, расхвалить, напротив, пьянчугу за мнимую заботу о детях — с помощью довольно незамысловатых уловок он и рассчитывал «провернуть хорошенькое дельце».

— Милая дама, — вновь завел свою песню агент, — если вас не затруднит, вы не могли бы выйти на минутку?…

— Вам надо мне что-то сообщить? — спросила Хад, все еще подозревая какой-то подвох.

— Да, милая дама, я намерен поговорить с вами о ребятишках… и я хотел бы затронуть одну тему… весьма щекотливую… наш разговор мог бы огорчить их…

Собеседники вышли из лачуги, отошли на несколько шагов, закрыв за собой дверь.

— Итак, — продолжал страховой агент, — у вас трое ребятишек…

— Да.

— Ваших?

— Нет.

— Вы их родственница?

— Нет.

— В таком случае… они направлены к вам донеголским сиротским приютом?

— Да.

— Мне кажется, милая дама, в лучшие руки они просто не могли бы попасть… Однако иногда случается, что, несмотря на самые нежные заботы, бедные крошки все же заболевают. Ведь жизнь ребенка такая хрупкая вещь, и мне показалось, что одна из ваших девочек…

— Я делаю все, что в моих силах, господин, — ответила Хад, которой ценой немалых усилии удалось выжать слезу из своих глаз тигрицы. — День и ночь я забочусь о моих дорогих малышах… Частенько сама недоедаю, лишь бы они ни в чем не нуждались… Ведь приют нам платит сущие гроши!… Всего-то навсего три фунта, господин! Три фунта в год…

— Действительно, этого явно недостаточно! Ах, право, требуется подлинное самопожертвование с вашей стороны, чтобы помочь в нужде бедным созданиям… Так сейчас у вас две девочки и мальчик?…

— Да.

— Сиротки, конечно?…

— Возможно… Пожалуй, что так…

— Навык, который я приобрел, нанося визиты детям, позволяет мне думать, что обеим девочкам года по четыре — шесть, а мальчику — два с половиной…

— К чему все эти расспросы?

— К чему?… Милая дама, сейчас узнаете.

Хад вновь бросила на агента взгляд тигрицы.

— Да, — продолжал он, — в графстве Донегол чудесный воздух!… Гигиенические условия просто великолепны… И однако, дети часто болеют, и несмотря на ваши нежные заботы, может случиться так, — извините меня за то, что я раню ваше чувствительное сердце, — может случиться, что вы потеряете одного из этих малышей… Вам следовало бы их застраховать.

— Застраховать их?…

— Да, дорогая, застраховать их… в свою пользу…

— В мою пользу! — воскликнула Хад, и в ее глазах зажегся алчный огонек.

— Сейчас вы все легко поймете. Выплачивая моей компании несколько пенсов ежемесячно, вы получите премию в два-три фунта, если Господь их приберет…

— Два-три фунта?… — повторила Хад.

И сказано это было таким тоном, что агент мог заключить, что его предложение, возможно, будет принято.

— Это делается сплошь и рядом, — продолжал он медовым голосом. — Мы уже застраховали на фермах Донегола сотни детей, и если ничто не может утешить любящее сердце в случае смерти дорогого существа, окруженного при жизни самыми нежными заботами, то это всегда будет… по крайней мере… какой-то… компенсацией… О, конечно, недостаточной, признаю!… Но все же компенсацией… в виде нескольких гиней из доброго английского золота, которые наша компания будет счастлива выплатить…

Хад цепко схватила посредника за руку.

— И платят… без проволочек?… — спросила она, мгновенно охрипнув и бросая тревожные взгляды вокруг.

— Без всяких, милая дама. Как только врач подтвердит факт смерти ребенка, остается лишь отправиться к представителю компании в Донегол.

Затем, достав из кармана бумагу, он добавил:

— У меня при себе заполненные полисы. И если вы соблаговолите поставить подпись вот здесь, внизу, вам уже не придется беспокоиться о будущем. Добавлю, что если один из ваших детей умрет — увы, такое тоже случается! — премия поможет вам поддержать остальных. Ведь сумма, что платит приют, действительно так ничтожна…

— И это мне обойдется?… — торопливо спросила Хад.

— Три пенса в месяц за ребенка, итого девять пенсов…

— И вы застрахуете даже малышку?…

— Конечно, дорогая, хотя она и показалась мне очень больной! Если ваши заботы не помогут ей поправиться, то вы получите два фунта — подумайте только, целых два фунта!… И заметьте: все, что делает наша компания, исповедующая высокие моральные принципы, направлено на благо дорогих малюток… Мы заинтересованы в том, чтобы они жили в добром здравии, поскольку их существование приносит нам доход!… Мы просто приходим в отчаянье, если гибнет один из них!

Нет! Они совсем не приходили в отчаянье, эти честные страхователи, пока смертность не превышала некоторого среднего уровня. И, предложив застраховать умирающую малышку, агент был уверен, что провернул выгодное дельце, о чем свидетельствует следующий ответ одного из директоров страховой конторы, большого знатока своего дела: «Уже на следующий день после похорон застрахованного ребенка мы заключаем больше договоров, чем когда бы то ни было!»

Это было правдой, как и то, что иные негодяи (или люди, доведенные до последней степени нищеты) не останавливались даже перед преступлением, лишь бы получить премию, — ничтожное меньшинство, правда, следует заметить.

Вывод может быть один: подобные компании и их клиентура должны находиться под самым строгим контролем. Однако в подобной глухомани ни о каком контроле не могло быть и речи! Поэтому-то агент и не боялся вступить в переговоры с гнусной Хад, хотя и не сомневался, что она способна на любую низость.

— Итак, дорогая, — продолжал он еще более вкрадчивым тоном, — теперь вы понимаете, в чем заключается ваша выгода?

Хад, однако, все еще колебалась и не решалась расстаться с девятью пенсами, даже ради надежды заполучить вскоре премию за умершего ребенка.

— И это будет стоить?… — переспросила она, как бы выпрашивая некоторую скидку.

— Три пенса в месяц за ребенка, как я уже сказал, всего девять пенсов.

— Девять пенсов?

«Воспитательница» вознамерилась было поторговаться и уже открыла рот, но мужчина решительно пресек ее поползновения.

— Спорить бесполезно, — заметил агент. — Подумайте только, дорогая, ведь, несмотря на все ваши заботы, ребенок может умереть уже завтра… сегодня… и компании придется заплатить вам два фунта! Ну, подумайте же! Поверьте мне… я желаю вам добра… пишите…

У агента были при себе чернила и ручка. Одна закорючка внизу полиса, и дело сделано!

Подпись была проставлена, и к десяти шиллингам, зазвеневшим в кармане агента, Хад присовокупила еще девять пенсов.

Затем, уже расставаясь, он, напустив на себя слащавый вид пройдохи-лицемера, добавил:

— Теперь, милая дама, хотя мне и нет нужды просить вас получше печься об этих дорогих крошках, я делаю это от имени нашей компании, оберегающей их. Мы являемся представителями Бога на земле, Господа нашего, воздающего стократно за милостыню, поданную несчастным… До свидания, дорогая, прощайте!… В следующем месяце я непременно загляну к вам, чтобы получить небольшую сумму, и надеюсь найти в добром здравии ваших трех деток — и даже эту малютку, которая благодаря вашему самопожертвованию непременно поправится. Не забывайте, что в нашей старой доброй Англии человеческая жизнь неоценима и каждая смерть наносит невосполнимый урон капиталу акционерного общества!… Всего наилучшего, дорогая, всего наилучшего!

Действительно, в Великобритании совершенно точно известно, сколько стоит это английское существование: именно в сто пятьдесят пять фунтов — то есть в три тысячи восемьсот семьдесят пять франков, — оценил его тип, чья кровь состояла из смеси саксонской, норманнской, гэльской и т. д.

Хад, оставшись одна, взглядом проводила агента, застыв у лачуги, откуда дети так и не осмелились выйти. До сих пор она подсчитывала лишь те несколько гиней, в которые ей обходился каждый год их существования, а теперь их смерть может принести ей столько же! А девять пенсов, заплаченные сейчас, — разве не в ее власти теперь сделать так, чтобы не платить их в следующий раз?

Поэтому, вернувшись в хибару, Хад бросила на несчастных детишек взгляд, подобный тому, что бросает на птичку, запутавшуюся в траве, ястреб-перепелятник. Вероятно, Малыш и Сисси его прекрасно поняли. Они инстинктивно отпрянули назад, как если бы руки мерзкого чудовища уже тянулись к их шейкам, чтобы задушить.

Тем не менее действовать следовало осмотрительно. Если умрут разом все трое, то это неизбежно может вызвать подозрения. Из восьми-девяти шиллингов, оставшихся у нее, Хад решила истратить самую малость на питание в течение некоторого времени. Еще три-четыре недели… о! не больше… что такое девять пенсов, если страховая премия вдесятеро превысит необходимые расходы? Она уже и не помышляла о том, чтобы вернуть детей в сиротский приют.

Пять дней спустя после визита агента малышка умерла, так и не дождавшись врача.

Это случилось утром шестого октября. Хат отправилась куда-то промочить горло и бросила детишек в лачуге, не забыв закрыть дверь.

Больная задыхалась и хрипела. Лишь немного воды, чтобы смочить бедняжке губы, — вот все, чем дети могли ей помочь. За лекарствами нужно было идти в Донегол, да еще и платить за них… Хад знала лучшее применение своему времени и деньгам. Малышка совсем обессилела и уже не могла даже двигаться. Обливаясь горячечным потом, она дрожала от холода на своей жалкой подстилке. Ее глаза были широко открыты, как бы для того, чтобы бросить на этот мир прощальный взгляд, и она, казалось, спрашивала себя: «Ну зачем, зачем я родилась… зачем?…»

Присев на корточки возле больной, Сисси осторожно смачивала ей виски.

Забившись в угол, Малыш смотрел так, как если бы видел перед собой клетку, которая вот-вот откроется и выпустит птичку…

Раздался еще более жалобный стон, перекосивший рот малышки. Затем — тишина…

— Она сейчас умрет? — спросил Малыш, возможно, даже не отдавая себе отчета в значении слова «смерть».

— Да… — ответила Сисси, — и она попадет на небо!

— Значит, не умерев, на небо попасть нельзя?…

— Нет… нельзя!

Спустя несколько мгновений тело малышки дернулось, глаза девочки закатились, и детская душа отлетела с последним вздохом.

Испуганная Сисси упала на колени. Малыш, подражая подруге, сделал то же самое, и они застыли перед щупленьким, уже бездыханным телом.

Хад, вернувшись через час, тотчас же принялась вопить и причитать. Затем вновь вышла из лачуги.

— Умерла… умерла! — выла она, обегая поселок и призывая в свидетели своего горя соседей.

Лишь несколько жителей поселка обратили внимание на громкие вопли «страдалицы». Что значило для них, этих несчастных, что еще одним отверженным стало меньше? Разве недостаточно остается на белом свете таких же?… И сколько еще будет!… Чего-чего, а этого добра всегда хватит!

Разыгрывая роль обезумевшей от горя добросердечной мамаши, Хад думала лишь о своих интересах, о том, как бы не потерять премию.

Сначала надо было отправиться в Донегол и требовать присутствия врача компании. Если его нельзя вызвать для оказания помощи ребенку, то пусть приедет и констатирует его кончину. А как же! Ведь такова необходимая формальность при выплате страховки!

Хад отбыла в тот же день, оставив умершую на попечение двух детишек. Она покинула Риндок часа в два пополудни, а поскольку ей предстояло сделать шесть миль[131] туда и столько же обратно, она должна была вернуться не раньше часов восьми-девяти вечера.

Сисси и Малыш оставались в лачуге, которую Хад заперла, как всегда. Малыш, неподвижно сидевший у очага, едва осмеливался дышать. Сисси окружила малышку такой заботой, которую это несчастное создание не получало, быть может, за всю свою жизнь. Она вымыла застывшее личико, расчесала волосы, сняла с трупа лохмотья, бывшие когда-то рубашкой, и заменила их полотенцем, сохшим на гвозде. Маленький трупик не имел другого савана, как не будет иметь и другой могилы, кроме ямы, в которую его бросят…

Закончив эту процедуру, Сисси расцеловала девочку в щеки. Малыш хотел сделать то же самое… Но испугался и отскочил в сторону.

— Идем… идем!… — твердил он Сисси.

— Куда?…

— Наружу!… Идем… идем!

Но как уйдешь, если дверь закрыта? Да Сисси в любом случае не оставила бы тело малышки без присмотра.

— Идем… идем!… — повторил ребенок.

— Нет… нет!… Нужно остаться!…

— Она совсем холодная… и я тоже… мне холодно… холодно!… Идем же, Сисси, идем. А то она захочет взять нас с собой… туда!… Где она сейчас…

Ребенка охватил панический ужас. У него было ощущение, что он тоже умрет, если сейчас же не спасется бегством. Наступал вечер…

Сисси зажгла огарок свечи, вставленный в расщеп деревянного обрубка, и поставила ее около подстилки умершей.

Малыша охватил еще больший ужас, когда окружающие предметы заколебались в этом мерцающем свете. Он очень любил Сисси. Он любил ее как старшую сестру… Она была единственным человеком в его жизни, кто приласкал его. Но оставаться здесь он больше не мог… это было выше его сил!

Тогда голыми руками, сдирая кожу, ломая ногти, он умудрился разрыть землю в углу, около двери, отодвинуть булыжники, поддерживавшие стойку, и проделать дыру, достаточную, чтобы пролезть в нее.

— Идем… идем!… — повторил он в последний раз.

— Нет… — ответила Сисси, — не хочу… Тогда она останется одна… Не хочу!…

Малыш бросился девочке на шею, обнял и расцеловал… Затем, проскользнув в отверстие, он исчез, оставив Сисси около мертвой малышки.

Спустя несколько дней ребенок, бродивший по округе, попал в руки бродячего кукольника; дальнейшая его судьба читателю уже известна.

Глава XII

ВОЗВРАЩЕНИЕ

В настоящий момент Малыш был счастлив и даже не мог себе представить, что можно быть еще счастливее — во всяком случае в настоящее время, ибо он не задумывался о будущем. Но разве будущее — не что иное, как настоящее, обновляющееся изо дня в день?

Правда, иногда в памяти у него возникали образы прошлого. Он часто вспоминал маленькую девочку, жившую с ним у той мерзкой женщины. Сисси должно быть сейчас уже одиннадцать лет. Что с ней сталось?… Не унесла ли ее смерть, как и ту бедную крошку?… Он говорил себе, что непременно снова увидит Сисси однажды. Он стольким ей обязан за нежную заботу! Испытывая привязанность ко всем, кто любил его, Малыш хотел бы видеть в Сисси сестру.

Затем был еще Грип. Славный Грип, к которому Малыш, как и к Сисси, испытывал чувство благодарности. Шесть месяцев прошло с момента пожара в «рэгид-скул» в Голуэе, шесть месяцев, на протяжении которых Малыш был игрушкой самых невообразимых обстоятельств! Что сталось с Грипом?… Он никак не мог умереть… Такие добрые сердца должны биться по-прежнему!… Пусть уж исчезают такие, как Хад, Торнпайп, никто о них и не пожалеет… Но эти скоты живучи!

Так размышлял Малыш, и можно не сомневаться, что он рассказывал о своих бывших друзьях всем обитателям фермы. Естественно, и они заинтересовались судьбой его добрых хранителей.

Мартин Маккарти предпринял поиски; однако, как помнит читатель, они ни к чему не привели в отношении Сисси, ибо девочка бесследно исчезла из поселка Риндок.

Что касается Грипа, то из Голуэя не было никакого ответа. Несчастный юноша, едва оправившись от ран и так и не найдя работы, скорее всего, покинул город и теперь, конечно, бродит по округе в поисках средств к существованию. Страшное огорчение для Малыша ощущать себя таким счастливым, в то время как Грип, наверное, так несчастен! Господин Мартин очень интересовался Грипом и был бы рад использовать его на ферме, где работы всегда предостаточно. Но никто не знал, что с ним приключилось… Встретятся ли когда-нибудь два обитателя школы оборванцев?… Во всяком случае, почему бы не питать надежду?…

В Кервене семейство Маккарти вело размеренный и трудовой образ жизни. Ближайшие фермы находились на расстоянии двух-трех миль… В этих пустынных краях Южной Ирландии арендаторы редко общаются между собой. До Трали, главного города графства, — двенадцать миль, и господин Мартин или Мердок бывали там только по делам, в базарные дни.

Ферма входила в церковный приход Силтон, центром которого была расположенная в пяти милях небольшая деревушка домов в сорок с сотней жителей, обитавших рядом со своей колокольней. По воскресеньям закладывались двуколки, чтобы отвезти женщин к мессе, а мужчины сопровождали их пешком. По разрешению священника бабушка обычно оставалась дома из-за весьма преклонного возраста, за исключением таких праздников, как Рождество, Пасха или Успение.

И в каком виде появлялся теперь Малыш в силтонской церкви! Это уже не был тот ребенок в лохмотьях, что как тень проскальзывал через паперть собора в Голуэе и прятался за колоннами. Он больше не боялся, что его выгонят, не дрожал при виде строгого сюртука, наглухо застегнутого жилета и длинной трости — непременных атрибутов церковного сторожа. Нет! У него было свое место на скамье рядом с Мартиной и Китти, он слушал церковные песнопения, вторил им тихим голосом, следил за службой по книге с картинками, подаренной бабушкой. Он превратился в ребенка, которым можно было вполне законно гордиться. Что за чудо был этот Малыш, всегда одетый в прекрасный твидовый костюмчик, чистый и опрятный, ибо этот костюмчик был предметом его особых забот.

Когда месса заканчивалась, все усаживались в двуколку и возвращались в Кервен. Зима выдалась снежная, метельная, и колючий северный ветер дул с такой силой, что у всех глаза краснели от холода, а кожа на лицах трескалась. В бороде господина Мартина и его сыновей повисали сосульки, что делало их похожими на гипсовые слепки.

Однако жаркий огонь от торфа и корней деревьев, который поддерживала бабушка, всегда ярко полыхал в очаге. Все быстро обогревались и усаживались за стол, а там уже благоухали капуста, тушенная с кусками сала и перцем, горячая картошка в красноватых мундирах и омлет из яиц, строго отобранных согласно принятой нумерации.

Далее день протекал в чтении и разговорах, если погода не позволяла выйти наружу. По натуре внимательный и вдумчивый, Малыш извлекал пользу из услышанного.

Дни шли за днями. Февраль тоже оказался довольно холодным, а март — дождливым. Приближалось время вспашки, и можно было предполагать, что сев пройдет благополучно. Арендаторы надеялись удовлетворить требования землевладельцев о выплате арендной платы в счет будущего года, не подвергаясь губительному лишению имущества по суду за недоимки. А ведь в случае неурожая это случалось — и тогда пустели целые церковные приходы[132].

И тем не менее на безоблачном горизонте радужных надежд Маккарти появилось темное облачко.

Два года тому назад второй сын, Пат, отправился в рейс на торговом судне «Гардиан», принадлежащем торговому дому Маркьюарт из Ливерпуля. С тех пор от него пришло два письма, отправленных после перехода через Южные моря;[133] последнее было получено месяцев девять-десять тому назад, и с тех пор — никаких вестей. Само собой разумеется, что господин Мартин отписал в Ливерпуль. Однако ответ никого не обнадежил. Никаких известий о судне ни по почте, ни морскими путями не поступало, и представители торгового дома уже не скрывали беспокойства по поводу судьбы «Гардиана».

Естественно, что Пат стал главным предметом разговоров на ферме, и Малыш понимал, какую тревогу должно испытывать все семейство, не получая от своего любимца весточки.

Нетрудно представить себе нетерпение, с каким ожидали каждое утро появления почтового дилижанса. Наш Малыш караулил на дороге, связывающей эту часть графства с главным городом. Он замечал экипаж издалека, ибо увидеть и опознать его не составляло труда из-за его кроваво-красного цвета, и мчался на встречу со всех ног, но уже не в надежде выклянчить несколько медяков, а для того, чтобы узнать, нет ли письма Мартину Маккарти.

Почтовая служба великолепно налажена, вплоть до самых отдаленных уголков всех графств Ирландии! Карета останавливается у каждой двери, чтобы оставить или забрать письма. На стенах, на межевых столбах — везде замечаешь ящики, отмеченные пластинкой из красного чугуна, иногда даже мешки, подвешенные на ветвях деревьев, которые почтальон снимает, проходя мимо.

К несчастью, никакого письма от Пата, никакой весточки из дома Маркьюарт на ферму не приходило. С того момента, когда «Гардиан» был замечен на просторах Южных морей, никто не имел о нем никаких сведений.

Бабушка с каждым днем все больше впадала в отчаяние. Пат всегда был ее любимчиком. Она непрестанно говорила о нем. Ведь старушке уже лет-то было немало, и она не знала, сможет ли увидеть внука перед смертью. Малыш старался уверить бабушку в том, что все будет хорошо.

— Он вернется, — твердил Малыш. — Я же его еще не знаю, а ведь нам надо познакомиться, ведь он — член семьи…

— И он полюбит тебя, как и мы все, — отвечала старушка.

— А ведь как хорошо быть моряком, бабушка! Как жаль, однако, что приходится расставаться так надолго! А нельзя ли было бы уходить в море всей семьей?…

— Нет, мой дорогой, нет, и когда Пат ушел в плавание, это доставило мне много горя… Как счастливы те, кто никогда не разлучается!… Наш мальчик вполне мог остаться на ферме… разве мало здесь дел! И нас никогда не мучило бы беспокойство!… Но он не захотел… Господь вернет нам Пата!… Не забывай молиться о нем!

— Нет, бабушка, я не забываю… я молюсь за него и за всех вас!

Полевые работы начались с первых дней апреля. Поскольку земля была еще сырая, а кое-где и мерзлая, то вспахать ее плугом, выровнять катком, проборонить было делом очень нелегким. Приходилось приглашать рабочих со стороны, поскольку Мартин с двумя сыновьями не могли управиться. Действительно, весной, когда подходит время сева, каждый час на счету. А потом еще овощи, да и картофель, который нужно перебрать, чтобы отобрать те клубни «с глазками», что могут дать хороший урожай.

Кроме того, и скот начал покидать стойла. Свиньи уже разбрелись по двору и дороге. Коровы, которых привязывали к колышкам на лужайках, не требовали большого ухода. Утром их отводили на пастбище, а вечером загоняли в стойла. Дойкой занимались женщины. Но оставались еще овцы, всю зиму кормившиеся соломой, капустными листьями и репой. Их надо было перегонять с одного поля на другое. Казалось, Малыш был просто создан стать пастухом этого стада!

У Мартина Маккарти было, как известно, около сотни прекрасных животных отличной шотландской породы, с длинной, скорее сероватой, нежели белой шерстью, с черными мордочками и такими же ногами. Естественно, что, выгоняя их впервые на пастбище, в полумиле от фермы, Малыш был преисполнен гордости за возложенные на него новые обязанности. Жалобно блеявшее войско, находившееся у него в подчинении, собака Бёк, подгонявшая отставших, бараны, шествовавшие во главе стада, ягнята, сгрудившиеся вокруг маток… подумать только, какая ответственность! А если один из подопечных потеряется!… А если волки вдруг появятся в округе!… Нет! С Бёком и ножом, пристегнутым к поясу, юному пастуху нечего опасаться волков.

Он уходил с утра пораньше, захватив большую краюху хлеба, яйцо вкрутую, кусок сала в котомке, чтобы было чем перекусить до ужина. Овец он пересчитывал, выгоняя из стойла и вечером, возвращая на место. Точно так же, как и коз, которые были на его попечении и которых собаки свободно выпускали и впускали во двор.

В первые дни Малыш следовал за стадом, едва солнце показывалось на горизонте. На западе еще мерцали звезды. Он наблюдал за тем, как они постепенно гасли, словно ветер задувал их сверху. И тогда солнечные лучи пробивались, трепеща, сквозь зарю и добирались до него, осыпая сверкающими драгоценными камнями и щебень дороги, и снопы. Он смотрел на окружающие просторы. Чаще всего на соседнем поле господин Мартин и Мердок шли за плугом, оставлявшим позади себя прямую и черноватую борозду. На другом — Сим размеренным движением бросал семена, которые борона тут же прикрывала тонким слоем земли.

Следует помнить, что Малыш, хотя и находился в самом начале жизненного пути, был склонен к познаванию скорее практической сути вещей, нежели того, что может возбудить естественное любопытство. Он, например, не задавался вопросом, каким образом из простого зерна вдруг произрастает колос, но всегда интересовался, сколько зерен может дать ржаной колос, ячменный или овсяный. И когда наступало время жатвы, он давал себе твердое обещание непременно их пересчитать, как он это уже проделал с яйцами на птичьем дворе, и занести полученный результат в свой реестр. Такова была его природа. Он, наверное, пересчитал бы звезды, нежели принялся бы ими любоваться.

Например, он радостно встречал восход солнца, и, пожалуй, не из-за яркого света, а из-за тепла, которым оно заливает мир. Рассказывают, будто бы индийские слоны приветствуют трубными звуками появление дневного светила на горизонте, в этом отношении Малыш был с ними солидарен и удивлялся, почему овцы не встречают восход солнца признательным блеяньем. Разве не оно растапливает снег, покрывающий землю? Почему же в самый полдень, вместо того чтобы смотреть на солнце, эти неразумные существа сбиваются в кучу и стоят, опустив головы так, что видны лишь их спины, образуя то, что называется их «prangells». Нет, решительно, овцы неблагодарные животные!

Чаще всего Малыш целый день оставался один на пастбищах. Иногда, правда, на дороге появлялись Мердок и Сим и останавливались рядом, не для того, конечно, чтобы понаблюдать за пастухом, поскольку ему можно было полностью доверять, а чтобы перекинуться с ним парой слов.

— Эй! — говорили они. — Как твое стадо, трава-то в этом году вроде неплохая?…

— Отличная, господин Мердок.

— А как овцы, все в порядке?

— Все живы-здоровы, Сим… Спроси у Бёка… Ему даже не приходится учить их уму-разуму!

Бёк, не слишком симпатичный, но чрезвычайно умный и смелый пес, стал верным другом Малыша. Когда ребенок обращался к собаке, глядя ей в глаза, Бёк, чей длинный нос начинал подергиваться у коричневого кончика ноздрей, казалось, втягивал в себя его слова. Он весело махал хвостом, прозванным в семье Маккарти «портативным семафором». Два добрых друга, примерно ровесники, жили душа в душу…

С наступлением мая природа расцвела. Участки кормовых трав покрылись густым ковром эспарцета, клевера и люцерны. Однако на засеянных полях появились пока лишь редкие ростки, бледные и слабые, как первые волосики на головке младенца. У Малыша иногда возникало желание подойти и подергать их, чтобы они поскорее росли. И однажды, когда господин Мартин пришел за ним, он поделился с фермером своей великолепной идеей.

— Э, мой мальчик, — усмехнулся фермер, — ты полагаешь, если тебя подергать за волосы, ты быстрее подрастешь?… Нет! Тебе будет больно, только и всего.

— Так, значит, не стоит этого делать?…

— Нет, никогда и никому не нужно причинять вреда и делать больно, растениям в том числе. Пусть наступит лето, пусть поработает природа, и все зеленые побеги дадут великолепные колосья, и мы их скосим, чтобы получить зерно и солому!

— Как вы думаете, господин Мартин, урожай в этом году будет хороший?

— Да! Уже сейчас видно по всем признакам. Зима была хоть и снежной, но все же не слишком суровой, а с наступлением весны было больше солнечных дней, чем дождливых. И если Богу будет угодно, чтобы такая погода продержалась еще три месяца, то урожай с лихвой окупит и налог, и арендную плату.

Тем не менее у земледельцев были и враги, с которыми приходилось бороться. Ах эти прожорливые и вороватые птицы, которыми кишат сельские районы Ирландии! Речь, конечно, не о ласточках, питающихся лишь насекомыми в течение нескольких месяцев. Но вот бесстыжие воробьи-обжоры, эти крылатые мыши, набрасывающиеся на ростки, и особенно, конечно, вороны, наносящие неисчислимый урон! Сколько же бед они причиняют будущему урожаю!

О! Отвратительные пернатые! Как они бесили Малыша! Как они умели поиздеваться над ним! Когда мальчик гнал стадо по пастбищам, то в воздухе было черным-черно — птицы испускали пронзительное карканье и разлетались в разные стороны. Это были какие-то драконы необычайных размеров, и могучие крылья мгновенно уносили их прочь. Малыш устремлялся в погоню. Он натравливал на ворон Бёка, и тот буквально начинал хрипеть от лая. Но что можно сделать с птицами, если не можешь к ним приблизиться? Они подпускают вас шагов на десять, а потом: «Карр!… карр!» — и только их и видели!

Особенно досадовал Малыш на то, что даже пугала, поставленные посреди ржаного или ячменного поля, оказывались бесполезны. Сим сооружал настоящие страшилища, с вытянутыми в разные стороны руками, с туловищами, наряженными в развевающиеся на ветру лохмотья. Детишки бы пришли в ужас от одного их вида; вороны же не обращали ни малейшего внимания! А может быть, придумать какое-то устройство, еще более страшное, но не безголосое? Эта идея осенила нашего героя после долгих раздумий. При сильном ветре пугало, конечно, начинает размахивать руками, но не издает ни звука: а ведь именно звук — главное!

Замечательная мысль, следует признать, и, чтобы ее осуществить, Симу достаточно было укрепить на голове чучела трещотку, которая под порывами ветра начинала вращаться, издавая сильный шум.

Ба! И что же? Первые два дня вороны еще проявляли некоторое удивление и осторожность, но уже на третий они совершенно освоились, и Малыш заметил, что они преспокойно усаживаются на чучело, заглушая своим карканьем шум трещотки.

«Увы, — подумал он, — нет ничего совершенного в этом мире!»

Если не считать мелких неурядиц, дела на ферме шли своим чередом. Малыш был здесь так счастлив, насколько вообще возможно быть счастливым. За долгие зимние вечера он значительно продвинулся в счете и письме. Теперь, возвращаясь на ферму с вечерней зарей, он приводил в порядок свою бухгалтерию. Она включала, кроме порядковых номеров снесенных яиц, цыплят, появившихся в курятнике, с указанием даты их появления на свет и породы. То же самое относилось и к поросятам и кроликам, чрезвычайно плодовитым в Ирландии, как, впрочем, и повсюду. Не слишком простая работа для юного счетовода! Поэтому все были очень признательны Малышу. У бедного сироты был столь практический и методичный склад ума, что все семейство поощряло Малыша в этой работе. Каждый вечер господин Мартин вручал мальчугану, как было условлено, очередной камешек, который тот прятал в глиняный горшок. Эти камешки имели для юного пастуха такую же ценность, как и шиллинги. Ведь в конечном счете деньги не что иное, как предмет соглашения. В том же горшке находилась и замечательная золотая гинея, плата за его дебют в театре Лимерика, о которой, трудно сказать по каким соображениям, он ничего не сказал на ферме. Кроме того, не находя ей употребления, поскольку ни в чем не нуждался, он придавал ей меньше значения, чем тем маленьким камешкам, что служили свидетельством его прилежания и хорошего поведения.

Начиная с последней недели июля, поскольку погода благоприятствовала, стали готовиться к сенокосу. Травы в этом году удались на славу. Все обитатели фермы были поставлены под «косы и вилы». Необходимо было скосить что-то около полусотни акров; это была обязанность Мердока, Сима и двух поденщиков, нанятых на стороне. Женщины должны были раскидать траву для просушки, прежде чем сложить ее в скирды, а затем уже перевезти на сеновал, под крышу. Учитывая сырой климат, легко понять, что нельзя было терять ни одного погожего дня, и уж если погода установилась приличная, то надо этим воспользоваться. Возможно, Малыш и был в течение недели не слишком внимателен к своему любимому стаду, но уж очень ему хотелось помочь Мартине и Китти. Зато с каким жаром он сгребал траву граблями, как ловко возводил он скирды!

Так прошел год — один из самых счастливых для господина Мартина на ферме Кервен. Если бы еще пришла весточка от Пата! Но в остальном… Можно было подумать, что присутствие Малыша приносит счастье. И когда явились сборщики налогов и арендной платы, им было заплачено сполна. На смену довольно теплой и сырой зиме пришла ранняя весна, оправдавшая надежды, возлагаемые на нее фермерами.

И снова все внимание было перенесено на поля. Малыш возобновил длительные походы с Бёком и стадом. Он видел, как зеленеют травы на пастбищах, слышал, как шелестят стебли ржи, ячменя, когда образуется колос. Он забавлялся, видя, как ветер играет ухоженными султанами ячменя. Кроме того, всех занимал и другой долгожданный урожай, вызывавший улыбку бабушки… Да! Оставалось всего три месяца до того дня, как семья Маккарти должна была бы увеличиться еще на одного члена, которого Китти готовилась преподнести ей в подарок.

Во время августовского сенокоса, в самый разгар заготовки, один из поденщиков подхватил лихорадку. Чтобы подменить его, следовало призвать на помощь кого-то из безработных косцов, если таковые окажутся. Самое неприятное заключалось в том, что господин Мартин должен был потерять полдня — ведь надо было доехать до церковного прихода Силтон. Поэтому он охотно согласился, когда Малыш вызвался отправиться туда самостоятельно. Ему вполне уже можно было доверить записку для передачи адресату. Пять миль по дороге, которую мальчик прекрасно знал, поскольку проходил по ней каждое воскресенье, не представляли для него никакого труда. Он предложил также отправиться пешком, так как лошади и ослик были заняты на перевозке сена. Рассчитывая пуститься в путь с утра пораньше, он обещал вернуться еще до полудня.

Малыш отправился на заре, неспешным шагом; в кармане штанов лежало письмо, которое он должен был вручить хозяину постоялого двора в Силтоне, а в котомке — немного еды, чтобы перекусить в дороге.

Погода стояла прекрасная, дул мягкий освежающий восточный ветерок, и первые три мили Малыш преодолел играючи.

Ни на дороге, ни внутри отдельно стоящих домов — ни души. Все от мала до велика заняты в поле. Куда ни глянь, повсюду — тысячи стогов, которые вот-вот должны быть убраны.

В одном месте дорога огибала довольно густой лес, удлиняя путь примерно на милю. Чтобы выиграть время, Малыш решил пойти напрямик. И вот он углубился в чащу не без некоторого, впрочем вполне естественного, страха, который лес всегда внушает детям, — ведь там прячутся воры; шаг шагнешь — и вдруг, откуда ни возьмись, волк; ведь именно здесь происходят все жуткие истории, что обычно рассказывают на ночь глядя. Правда, что касается волков, то Пэдди частенько обращаются с молитвами к святым, чтобы те сохранили свирепых хищников в добром здравии, а иногда даже называют «своими крестными» серых разбойников, бог знает почему!

Едва Малыш сделал сотню шагов по узкой тропинке, как остановился, заметив человека, лежавшего под деревом.

Был ли это путешественник, с которым что-то случилось, или просто прохожий, прилегший отдохнуть перед дальней дорогой?

Малыш, замерев, наблюдал за незнакомцем, а поскольку тот не двигался, он решил подойти поближе.

Незнакомец спал глубоким сном, скрестив руки на груди и надвинув шляпу на глаза. На вид ему было лет двадцать пять, не больше. По запыленным сапогам и давно не чищенной одежде можно было судить, что он совершил длинный переход, поднимаясь по дороге из Трали.

Но что особенно привлекло внимание Малыша, так это то, что путешественник был моряком… да! Если судить по его костюму и багажу, уместившемуся в мешок из грубой просмоленной ткани, то был моряк! На мешке были написаны имя и адрес владельца, и эту надпись и прочел наш герой, когда подошел поближе.

— Пат! — воскликнул он. — Это же Пат!

Да-да! Это действительно был Пат. Уж в чем, в чем, а в этом можно было не сомневаться благодаря его сходству с братьями! Тот, от кого так долго не было никаких известий! Пат, которого с таким нетерпением ждали на ферме!

Малыш был уже готов окликнуть моряка, разбудить… Но остановился. Мальчика вдруг осенило, что, если Пат появится на ферме так внезапно, его мать и бабушка испытают такое потрясение, что вполне могут заболеть. Нет! Лучше предупредить господина Мартина… А уж он сумеет всех подготовить, спокойно оповестить женщин о приходе сына и внука… А что до поручения в Силтоне, ну что ж! Его можно будет выполнить и завтра… Да и потом, разве Пат не тот самый работник, который им нужен, разве он не прирожденный фермер?… И кроме того, молодой моряк конечно же устал, ведь он покинул Трали посреди ночи, прибыв в город по железной дороге. Как только Пат хорошенько отоспится, он быстро доберется до фермы. Сейчас же главное — опередить его, с тем чтобы отец и братья, вовремя предупрежденные, могли бы подготовиться к встрече.

А не трудно ли ему будет тащить на себе еще целых три мили багаж? Разве у Малыша не хватит сил помочь Пату в этом? Да и, кроме того, ему будет так приятно нести настоящий матросский мешок, хозяин которого уже избороздил столько морей… Вы только подумайте!

Малыш взял мешок за бечевку, стягивавшую горловину, взвалил на спину и пустился в путь, на ферму.

При выходе из леса ему следовало выйти на проезжую дорогу, которая была прямой на участке в полмили.

Не успел Малыш сделать и пятисот шагов в направлении фермы, как услышал сзади громкие крики. Видит Бог, он не хотел ни остановиться, ни замедлить шаг, а стремился только вперед.

Однако крики звучали все ближе: Малыша догонял Пат.

Проснувшись, моряк не обнаружил своего мешка. Ах, как он разозлился! Ведь там были подарки для родных! Пат выскочил на опушку и на повороте дороги заметил детскую фигурку.

— Эй! Воришка… сейчас же остановись!…

Можно подумать, что Малыш был глуховат на оба уха. Во всяком случае, он мчался изо всех сил. Но с мешком на спине мальчуган, конечно, не мог убежать от юного моряка, бывшего на флоте не иначе как марсовым[134].

— А! Воришка… воришка… от меня не уйдешь… я с тобой расквитаюсь!

Почувствовав, что Пат уже в каких-нибудь двухстах шагах от него, Малыш бросил мешок и припустил со всех ног.

Пат подхватил свое сокровище и продолжал преследование.

Короче говоря, ферма была уже почти рядом, когда Пат, догнав ребенка, схватил его за воротник куртки.

Господин Мартин с сыновьями были на дворе и занимались разгрузкой сена. Что за радостный вопль вырвался одновременно из трех глоток:

— Пат… сынок!

— Брат… брат!…

А йот уже и Мартина, и Китти, и, наконец, бабушка спешат раскрыть Пату объятия…

Малыш стоял рядом, его глаза светились радостью, и он спрашивал себя, не обойдут ли его ласковым словом…

— Ага… мой воришка! — вскричал Пат.

Все объяснилось в одно мгновение, и Малыш, бросившись к Пату, повис у него на шее, как на марсе какой-нибудь шхуны.

Глава XIII

ДВОЙНОЕ КРЕЩЕНИЕ

Сколько радости в доме Маккарти! Пат вернулся, молодой моряк снова на ферме, вся семья в сборе, все три брата за одним столом, бабушка рядом с внуком, Мартин и Мартина и все их дети!

Да и год обещал быть хорошим. Сена запасли вдоволь, и виды на урожай были прекрасные. Наконец, картофель, кормилец-картофель, уже заполнил борозды своими желтоватыми или красноватыми клубнями! Ведь это готовый хлеб, а чтобы его испечь, достаточно немного горячей золы в любом, даже самом скромном очаге.

Прежде всего Мартина спросила Пата:

— Ты вернулся к нам насовсем, сынок?

— Нет, матушка, только на шесть недель. Я не хочу бросать работу, она вполне меня устраивает… Через шесть недель я должен вернуться в Ливерпуль, где меня уже будет ждать «Гардиан»…

— Через шесть недель! — пробормотала бабушка.

— Да, но уже в качестве боцмана, а боцман на большом судне — это уже кое-что…

— Прекрасно, Пат, прекрасно! — сказал Мердок, горячо пожимая руку брата.

— А до отъезда, — продолжал моряк, — если вам нужны две крепкие руки здесь, на ферме, они в вашем распоряжении.

— От такого предложения грех отказываться, — ответил господин Мартин.

В этот день Пат познакомился со своей свояченицей, ибо свадьбу сыграли уже после его выхода в море. Он был восхищен, найдя в Китти очаровательную женщину, достойную Мердока, и посчитал своим долгом поблагодарить ее за то, что она вот-вот должна подарить ему племянника или племянницу, и выразил надежду, что счастливое событие произойдет до его ухода в море. Он испытывал большую радость от перспективы стать дядей и поцеловал Китти, как сестру, появившуюся у него в его отсутствие.

Легко понять, что Малыш не оставался равнодушным ко всем громким излияниям чувств. Держась в уголке зала, он всей душой присоединялся к ним. Но наступил и его черед. А разве Малыш не был членом семьи? Историю сироты пересказали Пату. Моряк был, казалось, очень тронут. С этого момента они стали большими друзьями.

— А я-то, — повторял молодой моряк, — я его принял за вора, когда увидел, как он убегает с мешком в руке! А ведь он вполне мог схлопотать у меня несколько затрещин…

— О нет, — ответил Малыш, — вы бы мне не сделали больно, ведь я у вас ничего не украл.

Говоря так, он с восхищением смотрел на ладно скроенного, крепко сбитого парня, с решительной походкой, с честным и открытым лицом, продубленным солнцем и ветром. Моряк! Малышу казалось, что Пат должен быть необыкновенным существом, не таким, как все… Человек, умеющий «ходить» по воде! Пат, разумеется, в первые же минуты объяснил Малышу, что моряки по морю не «плавают», а «ходят». Мальчик уже понял, что Пат был любимчиком бабушки, которая то и дело брала внука за руку, как бы для того, чтобы помешать ему покинуть дом слишком рано!…

Само собой разумеется, что первый час Пат рассказывал о своих похождениях и объяснял причины долгого молчания — столь долгого, что его сочли пропавшим. А ведь он и в самом деле чуть было не погиб. «Гардиан» выбросило на берег на одном из островков на юге Индийского океана. Там в течение тринадцати месяцев потерпевшие кораблекрушение вынуждены были жить на пустынном островке, вдали от морских путей, без всякой связи с внешним миром. Наконец с большим трудом им удалось кое-как подштопать «Гардиан». И экипаж и груз были в конце концов спасены. В этом плавании Пат проявил такую отвагу и находчивость, что по предложению капитана торговый дом Маркьюарт из Ливерпуля назначил его главным боцманом для следующего рейса в Тихий океан. Все, таким образом, закончилось к общему удовольствию.

Уже на следующий день обитатели фермы Кервен с новыми силами принялись за работу, и вскоре все убедились, что заболевший поденщик нашел достойную замену в лице Пата.

Подошел сентябрь, а с ним и самый разгар жатвы. Если, как обычно, урожай пшеницы был довольно скромным, то, по крайней мере, рожь, ячмень и овес дали превосходный урожай. Этот, 1878 год оказался, безусловно, очень удачным… Сборщик арендной платы мог бы явиться и до Нового года, при желании. Ему отсчитали бы сколько следует звонкой монетой, и, кроме того, все закрома на зиму были забиты. Однако, по правде говоря, Мартин Маккарти никогда и не стремился к накопительству; он жил своим трудом так, чтобы обеспечить повседневную жизнь, не задумываясь о будущем. О! Будущее арендаторов в Ирландии всегда зависело от капризов погоды! Именно это и занимало все мысли Мердока. Поэтому социальное устройство Ирландии возмущало его все больше. Молодой фермер понимал, что покончить с вопиющей несправедливостью можно было бы только отменой крупной земельной собственности и переуступкой земли земледельцам путем поэтапной выплаты ее стоимости.

— Нужно верить, — твердила мужу Китти.

Мердок молча смотрел на нее.

Девятого числа того же месяца произошло долгожданное событие, принесшее радость на ферму Кервен. Китти, проведя всего несколько часов в постели, родила девочку. Как все были счастливы! Этого ребенка встретили как ангела, который влетел в окно большого зала, трепеща крылышками. Бабушка и Мартина вырывали малютку друг у друга из рук. Мердок расцветал счастливой улыбкой, беря ребенка на руки. Оба его брата с обожанием смотрели на свояченицу. И разве это не был первый плод с заплодоносившей ветви семейного дерева, ветви Китти — Мердок? А там, глядишь, подоспеют плоды и с двух других ветвей! И сколько же поздравлений, внимания и забот выпало на долю молодой матери! А сколько счастливых теплых слез было пролито!… Можно было подумать, что без новорожденной дом был просто пуст!

Что касается нашего героя, то никогда еще он не испытывал такого волнения, как в тот момент, когда ему разрешили поцеловать младенца.

То, что рождение ребенка следует отпраздновать, как только Китти оправится от родов, ни у кого не вызывало сомнения. Что и должно было произойти в ближайшее время. В остальном же программа была чрезвычайно проста. После обряда крещения в силтонской церкви священник и несколько друзей господина Мартина, что-то около полудюжины соседей-арендаторов, которых не смущала перспектива проделать путь в две-три мили, должны были собраться на ферме. Там их будет ждать обильный и вкусный завтрак. Эти добрые люди были бы счастливы разделить радость честного семейства Маккарти за праздничным столом. Но что делало семейство вполне счастливым, так это то, что и Пат должен был присутствовать на семейном празднике, поскольку его отъезд в Ливерпуль намечался лишь на самый конец сентября. Решительно, богиня Люцина[135], покровительница рожениц, все превосходно устроила, и ей следовало бы поставить самую большую свечку, если бы она по происхождению не была язычницей.

Но прежде всего встал вопрос: как назвать новорожденную?

Бабушка остановилась на имени Дженни, и здесь не возникло никаких разногласий, как и в вопросе о выборе крестной матери. Все единодушно отдали почетную роль бабушке, ибо были уверены, что ей это доставит большое удовольствие. Правда, целых четыре поколения разделяли прабабушку от правнучки, и было бы, конечно, лучше, если бы крестница могла рассчитывать на свою крестную мать, по крайней мере в детстве. Однако в данном случае в основе лежало чувство, а это решало все: старая женщина как бы заново обрела материнство, и слезы умиления заструились из ее глаз, когда она услышала такое предложение, сделанное не без некоторой торжественности.

А что же крестный отец?… О! Вот это вопрос! Здесь все было не так просто. Конечно, налицо имелись два брата, Пат и Сим, оспаривавшие друг у друга честь быть крестным отцом малютки. Однако выбрать одного — значило обидеть другого. Конечно, Пат, будучи старше Сима, мог рассчитывать на пальму первенства в данном вопросе. Но он был моряком, и у него на роду написано провести большую часть жизни на море. Как бы он мог в этих условиях заботиться о новой крестнице?… Пат все прекрасно понимал, хотя и был, конечно, страшно огорчен, и выбор пал на Сима.

Но вот бабушка высказала мысль, которая на первый взгляд не могла не удивить. Как бы то ни было, но право выбора кума принадлежало ей. Так вот! Она назвала Малыша.

Помилуй Бог! Найденыш, сирота, без роду без племени?…

Да мыслимо ли это?… Конечно, Малыш умен, трудолюбив, предан… Его любили, уважали, ценили все обитатели фермы… Но кум… Это уж слишком! Малыш!… Да и потом, ему всего-то семь с половиной лет, не слишком ли он молод, вернее мал, для столь ответственного дела?

— Не важно, — заявила бабушка, — ему недостает того, что у меня в избытке… так что все уравняется.

Действительно, если куму не было и восьми, то крестной матери шел уже семьдесят седьмой год — а, значит, на двоих — восемьдесят четыре… Если пополам — значит, на каждого приходилось всего лишь сорок два года.

— Самый цветущий возраст, — не преминула добавить старушка.

Естественно, что, несмотря на желание каждого сделать бабушке что-то приятное, данное предложение требовало внимательного рассмотрения. Молодая мать, с которой проконсультировались по этому поводу, не высказала против предложения бабушки никаких возражений, так как питала к Малышу почти материнскую нежность. Однако господин Мартин и Мартина вы казали некоторую нерешительность, поскольку так и не смогли ничего разузнать о гражданском состоянии ребенка, подобранного на кладбище Лимерика и не знавшего своих родителей.

Тогда в дело вмешался Мердок и смело разрешил проблему. Сообразительность и рассудительность Малыша, не свойственные, казалось бы, столь юному возрасту, серьезный склад ума, настойчивость в желании дойти до сути вещей — все это заставило его решиться и окончательно отбросить все колебания.

— Ты хочешь?… — коротко спросил он.

— Да, господин Мердок, — ответил Малыш.

Причем произнес он это так твердо и решительно, что все были просто поражены. Не было уже никаких сомнений в том, что мальчик полностью отдавал себе отчет в той ответственности, которую берет на себя в заботах о будущем своей крестницы.

Двадцать шестого сентября с восходом солнца все уже были готовы к торжественной церемонии. Все принарядились, кто как мог, а затем женщины в двуколке, а мужчины пешком, в приподнятом настроении отправились в церковный приход Силтона.

Но едва они вошли в церковь, возникло одно осложнение, вернее затруднение, о котором никто не подумал. И причиной его стал приходский священник.

Он спросил, кто будет крестным отцом малютки.

— Малыш, — ответил Мердок.

— Сколько ему лет?…

— Семь с половиной.

— Семь с половиной?… Маловато… Ладно, не беда… Скажите, я полагаю, у него есть и другое имя, кроме Малыша?…

— Господин священник, мы знаем только это, — ответила бабушка.

— И никакого другого? — изумился священник.

А затем, обращаясь к мальчугану, добрейший джентльмен стал допытываться:

— У тебя должно быть имя, данное при крещении.

— У меня его нет, отец мой.

— Вот как! Дитя мое, разве тебя никогда не крестили?…

То ли случайно, то ли по какой другой причине, однако Малыш был не в состоянии дать какое-либо объяснение по этому поводу. Его память не сохранила ничего, что было бы связано с церемонией крещения. Можно было только удивляться, что такая религиозная и строго соблюдающая все обряды семья, какими были Маккарти, до сих пор не поинтересовалась этим вопросом. Все дело в том, что мысль о том, что ребенок не был крещен, просто никому не приходила в голову.

Малыш, вообразив, что возникло непреодолимое препятствие тому, чтобы он мог стать крестным отцом Дженни, стоял озадаченный и смущенный. Но вдруг Мердок воскликнул:

— Э! Если он не крещен, господин священник, так окрестите его сейчас!

— А если он уже крещен?… — заметила бабушка.

— Ну что ж, он будет дважды христианином! — воскликнул Сим. — Окрестите-ка его первым…

— Действительно, почему бы и нет? — согласился священник.

— И тогда он сможет стать крестным отцом?…

— Вне всякого сомнения.

— И нет никаких препятствий к тому, что два крещения последуют одно за другим?… — спросила Китти.

— Абсолютно никаких, — ответил священник, — если Малыш найдет себе крестных среди присутствующих.

— Я готов, — сказал господин Мартин.

— И я, — отозвалась Мартина.

О! Как был счастлив Малыш при одной лишь мысли о том, что будет связан еще теснее с усыновившей его семьей!

— Спасибо… спасибо!… — лепетал он, целуя руки бабушке, Китти, Мартине.

А поскольку ребенку нужно было дать имя, как положено при крещении, то остановились на Эдит[136], согласно святцам.

Пусть будет Эдит! Но, скорее всего, его по-прежнему будут звать Малышом… Это имя так шло мальчику, и к нему так все привыкли!

Итак, юный крестный отец был окрещен первым; затем, когда церемония была закончена, бабушка и он держали на епитрахили девочку, которая и была окрещена по христианскому обычаю и наречена именем Дженни, согласно желанию ее крестной матери.

И тут же над церковным приходом поплыл радостный перезвон, при выходе из церкви процессию встретили разрывы хлопушек, на местных мальчишек посыпался град медяков… А что творилось на паперти! Можно было подумать, что все бедняки графства назначили в этот день встречу на площади Силтона.

Дорогой Малыш, да разве ты мог себе представить, что наступит такой день, когда ты окажешься на первых ролях при столь торжественных обстоятельствах?

Возвращение на ферму прошло весело: во главе процессии шел священник в окружении приглашенных, полутора десятков соседей и соседок. Все уселись за стол, накрытый в большом зале под бдительным оком замечательной стряпухи, которую господин Мартин вызвал из Трали.

Само собой разумеется, что продукты для столь знаменательного торжества были взяты из запасов фермы. Со стороны не было куплено ничего, и жаркое из баранины, истекавшее остро приправленным соком, и цыплята, плававшие в белом соусе с пряными травами, и аппетитная ветчина, жирные края которой свешивались с тарелок, и фрикасе из кроликов, и даже лососи и щуки, выловленные в чистых водах Кэшна, — все было свое, домашнее.

Не стоит и говорить о том, что в гроссбух Малыша было записано все это изобилие в колонку «расход», и его бухгалтерия была в полном порядке. Он мог поэтому есть с чувством честно исполненного долга, да и пить тоже. К тому же там были крепкие ребята, способные подать достойный пример, обладатели здоровых желудков, не интересующиеся происхождением роскошных яств, лишь бы их было побольше. Нет! Ничего не осталось от плотного завтрака, ни от трех перемен, ни от десерта, хотя рисовый «plum-pudding»[137] изумлял фантастическими размерами, и на каждого приходились еще сладкий пирог со смородиной и пучки сырого сельдерея.

Было там и имбирное вино, и стаут[138], и портер, и содовая, и «асквибо» — шотландская разновидность виски, и бренди, и джин, и грог[139], приготовленный по знаменитому рецепту: hot, strong and plenty, «горячий, крепкий и обильный». Было чем свалить с ног самых стойких «выпивох» провинции. Поэтому к концу завтрака, продолжавшегося три часа, глаза у всех сверкали как горящие угольки, а скулы раскраснелись как пунцовые яблоки. Конечно, семейство Маккарти вело трезвый образ жизни… Они не посещали «возвышенные кабачки», предназначенные для католиков, питали презрение к «питейным заведениям» протестантов. Однако разве Господь не дарует отпущение грехов в день крестин, и разве священник здесь не для того, чтобы простить грешников?

И все-таки господин Мартин не переставал присматривать за гостями и неожиданно обрел помощника в лице Пата, проявившего удивительное воздержание к питию, тогда как его брат Сим уже слегка «поплыл».

Один из фермеров-соседей, человек мощного телосложения, выразил удивление, что матрос может быть столь воздержан в питье.

— Все дело в том, что я знаю историю Джона Плейна! — ответил молодой моряк.

— Историю Джона Плейна?… — послышалось со всех сторон.

— Историю или балладу, как вам угодно.

— Так спой нам ее, Пат, — сказал священник, совершенно не раздосадованный этим лирическим отступлением.

— Но история очень печальна…

— Все равно, мой мальчик! Мы с удовольствием выслушаем твою балладу до конца. Пой!

И тогда Пат начал напевать народную жалобную песню таким проникновенным вибрирующим голосом, что Малышу почудилось, что устами Пата поет беспредельный океан.

ИСТОРИЯ ДЖОНА ПЛЕЙНА[140]

I

Джон Плейн, уж вы поверьте,

Был беспробудно пьян,

Из рук до самой смерти

Не выпускал стакан.

О! Двух часов хватило —

Ведь жил он налегке —

Чтоб все спустить, что было,

В каком-то кабаке!

Последнюю монету

Швырнул он… Все равно!

Что горевать об этом?

В пучине рыб полно!

Наловит вновь сверх меры

Живого серебра!

Так делают в Кремере…

Что ж! В море, Джон! Пора!

— Так-так! Вот он и вышел из кабачка! — воскликнул Сим,

— Непростая штука для любителя выпить! — добавил толстый фермер.

— Он уже достаточно выпил! — заметил господин Мартин.

— Даже слишком! — наставительно поднял палец священник. Пат продолжал:

II

У лодки Плейна, право,

Нос острый — хоть куда!

Фок[141], кливер[142] — все на славу,

С ней горе — не беда!

«Каван» ее зовут.

С ней ветер даром спорит…

Где рыбаки? Все тут,

Давно баркасы в море!

Им надо поспешить,

Вот-вот прилив начнется…

А Джона нет! Как быть,

Коль к сроку не вернется?

Ведь два часа прошло!

Работа ждать не станет…

И ветер, как назло,

Крепчает и буянит.

— Наверняка с ним случится несчастье из-за его ошибки! — заметила бабушка.

— Тем хуже для него! — ответствовал священник. Пат продолжал:

III

Луна светить не хочет,

Лютует тигром буря…

Джон Плейн ворчит: «Ну, ночка!» —

Глаз по-кошачьи жмуря.

Что ж, всякое бывало…

Тут вдруг — скажи на милость —

Какой удар о скалы!

Как лодка не разбилась?

Джон Плейн ворчит сквозь зубы:

«Я трусом не был сроду,

Да лезть несладко будет

В бушующую воду!»

Собрался он, однако, —

Плащ, сапоги, зюйдвестка[143], —

Ругаясь среди мрака,

Причем довольно резко.

Выкуривает трубку,

Икая беспрестанно…

А буря ведьмой в ступе

Летит вдоль океана.

Ну что ж, моряк не плачет,

Ведь он силен как дьявол,

С трудом, но ставит мачту,

И кливер он поставил,

Уже натянут парус

Движением умелым,

Вот цепь поднять осталось —

И, вверясь ветру смело,

Он за штурвал берется…

Джон Плейн не унывает:

Пусть лодочка несется,

Чай, вывезет кривая!

Голгофа[144] так Голгофа,

Летит себе, как птица…

А было бы неплохо

Спьяна перекреститься!

— Ирландец всегда должен креститься, — с серьезным видом вставил Мердок.

— Даже когда он выпил, — ответила Мартина.

— Храни его Господь! — добавил священник. Пат продолжал песню:

IV

До отмелей — две мили…

Да тут любой возропщет:

Проходы так извилисты,

Что в лабиринте проще!

Не в полночь — в полдень ясный

Стальное дрогнет сердце,

Есть риск здесь ежечасный

Щепою разлететься!

Но страха Джон не знает,

Мыс углядел во мраке —

И лодку направляет

К сигнальным слабым знакам.

Теченье там слабее —

Туда держать и надо,

Джон Плейн, ей-ей, сумеет

Живым уйти из ада!

Как паруса надуты!

Он мчится без оглядки,

А волны встали круто…

Пока что все в порядке:

Прилив рокочет сзади,

Хотя лодчонку кружит,

Но знает Джон, не глядя,

Где поворот здесь нужен.

Места ему известны,

Чуть-чуть отпущен парус…

Да, все идет честь честью,

Сегодня Джон в ударе!

Шкот закреплен. И вскоре,

Пройдя путем знакомым,

Джон Плейн — в открытом море,

И здесь он словно дома.

«В открытом море! — подумал Малыш. — Как это, должно быть, прекрасно, вот хоть бы разок там очутиться!»

V

Вперед! От бледных молний —

Светло внезапно стало.

Как дико пляшут волны!

А небо вниз упало.

Неистовствует ветер.

Тьма снова брови хмурит…

Джон Плейн один на свете,

Он — в самом сердце бури!

Пат оборвал песню. На этот раз никто не произнес ни звука. Все слушали так, как если бы ураган, о котором пелось в песне, вдруг разразился над фермой Кервен, превратившейся в судно Джона Плейна.

VI

Опасны игры эти,

Но Джон на них идет:

Он ловит нужный ветер,

Чтоб сделать поворот!

Порою удавалась

Подобная игра.

Счастливчик он, на зависть…

Вот, кажется, пора!

Цепь резко натянулась,

И за кормою — сеть…

Похоже, отвернулась

Взбесившаяся смерть!

Не надо у штурвала

Стоять в изнеможенье,

Теперь пора настала,

Джон Плейн, для освеженья!

И мутными глазами

Джон снова ищет флягу.

Сейчас он очень занят:

Он жадно цедит влагу!

Он пьет не отрываясь

Желаемое зелье,

Всем пьяницам на зависть,

Веселье так веселье!

Средь водяной пустыни

Он спит, и, право, братцы,

Он — Джон Коньяк отныне

Достоин называться!

— Какая неосторожность! — воскликнул господин Мартин.

— Говорят, что и у пьяниц есть свой бог, — непринужденно заметил Сим.

— Как же он должен быть занят! — отпарировала Мартина.

— Сейчас узнаем! — ответил священник. — Продолжай, Пат.

VII

Всего две тучки в небе,

В сияющем просторе.

А шторм? Как будто не был!

К утру затихло море.

А лодки-то, красотки,

Забыли все напасти!

В залив стремятся лодки,

Как мы стремимся к счастью.

Полюбоваться надо

Подобною картиной:

У входа в порт — регата!

Сплошною лентой длинной…

— А Джон Плейн? — спросил Малыш, чрезвычайно обеспокоенный судьбой пьяницы, заснувшего в тот момент, когда выбирал сеть.

— Терпение, — заметил господин Мартин.

— Я боюсь за него! — добавила бабушка.

VIII

Но что там происходит?

Метнулась лодка тенью.

Все было мирно вроде —

И вдруг столпотворенье!

Все лодки друг за другом

Сворачивают резко,

Они идут по кругу…

Куда же, интересно?

Глядят матросы хмуро.

Да что же там случилось?

Похоже, ночью буря

Изрядно порезвилась!

И вот, при полном штиле,

Плавучий символ горя:

Там лодка кверху килем

Одна дрейфует в море!

— Перевернулась! — воскликнул Малыш.

— Перевернулась! — эхом откликнулась бабушка.

IX

Скорей! Сначала нужно,

Ячейку за ячейкой,

Сеть вытянуть всем дружно…

Давай, братки, живей-ка!

Подняли, потянули —

Сеть тяжелей, чем глыба…

А как вблизи взглянули —

Да в ней мертвец, не рыба!

Вот вам и водка и коньяк!

Ну, чудеса на свете:

Джон Плейн, из Кремера рыбак,

В свои попался сети!

— Несчастный! — вздохнула Мартина.

— Помолимся за него! — сказала бабушка.

X

Укор напрасен к небесам,

Тут порезвились черти:

Все паруса он поднял сам,

Стремясь навстречу смерти!

Он сам напился допьяна

И вечным сном забылся,

Его беда — ничья вина,

Что он за борт свалился!

Попал он в собственную сеть,

Он не был трезвым сроду,

И тут — не смог он протрезветь,

Хоть пил насильно воду!

XI

Закончим дело! Рыбаки,

Вам столько беспокойства!

Пора, хоть это не с руки,

Земле предать пропойцу.

Вам напоследок дам совет:

Вы там его упрячьте,

Где водки и в помине нет,

И очень-то не плачьте.

Поглубже ройте — это знак,

Что не сбежит в кабак он…

Так кончил дни Джон Плейн, рыбак.

Но вот отлив, однако!

Там горе иль не горе,

А мы должны успеть —

Пора нам снова в море

Свою закинуть сеть!

Голос Пата звенел как горн, когда он произносил последние строки печальной баллады. Это произвело на гостей столь сильное впечатление, что они ограничились тем, что залпом осушили стаканы за здоровье каждого из хозяев. А это были, поверьте, полновесные ирландские стаканы! И за сим все расстались, обещая никогда не уподобляться Джону Плейну — даже на земле.

Глава XIV

ЕМУ НЕ БЫЛО ЕЩЕ И ДЕВЯТИ

Кончился знаменательный день тихим семейным ужином, и обитатели фермы вернулись к повседневным делам. Поработали не за страх, а за совесть. Пат конечно же даже не помышлял о том, что приехал домой в отпуск и ему следовало бы отдохнуть. С каким жаром он помогал отцу и братьям! Воистину, моряки — настоящие трудяги, даже когда находятся на твердой земле. Пат попал домой в самый разгар жатвы, за которой настала пора сбора овощей. Можно сказать, что он «крутился как марсовой на фок-мачте»[145] — выражение, которым он пользовался в подобных случаях и смысл которого довольно долго пришлось объяснять Малышу. От любопытного мальчишки не так-то легко было отделаться, пока он не проникал в самую суть вещей. Он ни на шаг не отходил от Пата, ибо очень с ним сдружился, — это была дружба матроса с юнгой. Когда опускался вечер и вся семья собиралась на ужин, какой восторг испытывал Малыш, слушая рассказы бывалого моряка о дальних странствиях, о злоключениях, в которые он попадал, о штормах, трепавших «Гардиан», о прекрасных и быстрых судах, бороздивших морские просторы! Но особенно его интересовали товары, что прибывали из-за моря для торгового дома Маркьюарт, и, в частности, те, что доставляло в Европу трехмачтовое судно Пата. Было очевидно, что для практического ума Малыша гораздо ближе была именно торговая сторона предприятия. С его точки зрения, судовладелец значил гораздо больше, нежели капитан.

— Так это и называется торговлей?… — приставал Малыш к Пату.

— Да, грузят товары, производимые в одной стране, и продают там, где их не производят…

— Дороже, чем купили?…

— Конечно, чтобы заработать что-то сверх потраченного. Затем привозят товары из других мест, чтобы перепродать…

— И всегда дороже, Пат?

— Всегда… когда удается!

Трудно поверить, но вопросы сыпались на Пата по сто раз на дню за все время его пребывания на ферме Кервен. К несчастью и огорчению всех обитателей фермы, пришел день, когда моряк должен был возвращаться в Ливерпуль.

Тридцатого сентября был прощальный день. Пат расставался со всеми, кого так любил. Когда же его увидят вновь? Этого не знал никто. Правда, он обещал писать, и часто. Какими горячими объятиями его наградили все! Бабушка была тут же, вся в слезах. Увидит ли он ее по возвращении? Как всегда возле очага в окружении детей, со своей неизменной пряжей? Ведь она такая старенькая… По крайней мере, Пат оставлял старушку в добром здравии, как и всех членов семьи. Кроме того, год выдался урожайный. Запасы были сделаны, так что опасаться зимы, приближение которой уже ощущалось, обитателям фермы не приходилось. Поэтому Пат сказал старшему брату:

— Не следует так беспокоиться, Мердок. Всегда можно найти выход из любого положения, нужны только смелость и решительность…

— Да… Пат… если с тобой удача; но она не приходит по заказу. Видишь ли, трудиться не покладая рук на земле, которая не является твоей и которая ею никогда не станет, и, в довершение всего, зависеть от прихоти природы, тут, знаешь, уж никакие смелость и решительность не помогут!

Пат ничего не смог бы ответить утешительного старшему брату, и, однако, когда они обменивались прощальным рукопожатием, он пробормотал:

— Терпение, брат! Терпение!

Молодого моряка довезли до Трали на двуколке. Его провожали отец, братья и Малыш, принявший самое активное участие в церемонии прощания… Пат должен был добраться поездом до Дублина, а оттуда — пассажирским судном в Ливерпуль.

В последующие недели на ферме предстояло еще немало хлопот. Сжатый хлеб был убран в амбары, теперь оставалось его обмолотить, а затем господину Мартину предстояло отправиться на рынок — продать зерно, оставив лишь необходимое количество для посева.

Предстоящие торги чрезвычайно интересовали Малыша. Поэтому фермер решил взять ребенка с собой. Не стоит обвинять восьмилетнего мальчишку в какой-то страсти к наживе. Нет! Просто мальчуган тянулся к коммерции, следуя своему природному инстинкту. В остальном же он по-прежнему довольствовался камешками, которые Мартин Маккарти регулярно вручал ему каждый вечер, согласно договоренности, и радовался прибавлению своих сокровищ. Следует, однако, заметить, что страсть к наживе — в крови ирландцев. Они любят зарабатывать деньги, эти милые жители Зеленого Эрина, однако при условии, что добыты звонкие монеты будут честным путем. И если фермеру удавалось провернуть выгодное дело на рынке в Трали или в соседних местечках, Малыш так радовался, как если бы получал личную выгоду.

Октябрь, ноябрь, декабрь выдались вполне удачными. Все работы были уже давно закончены, когда на ферму накануне Нового года заявился сборщик арендной платы. Деньги, причитающиеся ему, уже были отложены; однако после уплаты и получения расписки на ферме практически ничего не осталось. Поэтому, не желая видеть, как уплывают деньги, добытые тяжким трудом на земле, принадлежащей другому, Мердок поспешил уйти из дома, едва заметив вдали сборщика налогов. Неуверенность в завтрашнем дне постоянно довлела над обитателями фермы. К счастью, запасы на зиму были заложены, а некоторые излишки позволили бы начать весеннюю посевную без дополнительных затрат.

Новый год принес и сильные холода. За пределы фермы уже никто не выходил. Однако работы хватало и в доме. Разве не нужно было позаботиться о кормах и содержании животных? В ведении Малыша находился птичий двор, и здесь уж на него можно было положиться. Куры и цыплята были у него так же тщательно ухожены, как и пересчитаны. В то же время он не забывал и о крестнице. Какую радость испытывал мальчик, когда брал Дженни на руки, видел на ее личике ответную улыбку, напевал ей песенки, укачивал вечером, когда Китти была занята по хозяйству! К своим новым обязанностям Малыш относился более чем серьезно. Крестный отец — это второй отец, поэтому он видел в малютке собственного ребенка. А какие радужные планы он строил в отношении будущего девочки! У нее не должно быть другого учителя, кроме Малыша… Он прежде всего научит ее говорить, потом читать, писать, а затем и «вести собственное хозяйство»…

Заметим, что Малыш воспользовался уроками, данными ему фермером и его сыновьями, особенно теми, что давал ему Мердок. В этом отношении Малыш уже перешагнул тот рубеж, до которого они дошли с Грипом — беднягой Грипом, по-прежнему занимавшим его мысли и чей образ он сохранит навсегда в своем сердце…

Весна в этом году не запоздала, хотя зима оказалась весьма суровой. Юный пастух с неразлучным Бёком вернулись к привычным обязанностям. Под их присмотром овцы и козы паслись на окрестных пастбищах в радиусе мили от фермы. С каким нетерпением Малыш ждал момента, когда возраст позволит ему наконец принять участие в полевых работах, требующих большой физической силы! А силенок Малышу, по мнению старших, явно не хватало. Его пока не допускали к работе в поле. Несколько раз он даже обиженно жаловался бабушке, а та отвечала, покачивая головой:

— Терпение, Малыш… всему свое время.

— Но разве я уже теперь не мог бы засеять какой-нибудь участок поля?… Пусть даже совсем маленький?

— А это доставит тебе удовольствие?…

— Да, бабушка! Когда я вижу Мердока или Сима на пашне, мне так хочется стать с ними рядом. Разбрасывать семена… Это так чудесно! И как радостно думать, что семена прорастут в борозде, и появятся длинные колосья… длинные-предлинные… Как же это происходит?…

— Не знаю, мальчуган, сие ведомо только Господу, а нам довольно того, что жизнь продолжается…

В результате этого разговора несколько дней спустя Малыш появился на вспаханной и проборонованной полосе и начал разбрасывать на ней семена овса, причем делал это так ловко, что заслужил одобрение Мартина Маккарти.

Когда же начали проклевываться тонкие зеленые росточки, нужно было видеть, с каким упорством мальчик защищал будущий урожаи от грабительниц-ворон, поднимаясь на рассвете и отгоняя их камнями! Следует упомянуть и о том, что при появлении на свет Дженни он посадил во дворе, в самом центре, маленькую елочку, рассчитав, что они будут подрастать вместе, дерево и малютка. А сколько трудов ему стоило защитить маленький саженец от набегов пернатых разбойников! Решительно, Малыш и это крикливое племя навсегда останутся заклятыми врагами!

Лето 1880 года выдалось трудным для земледельцев Западной Ирландии. К несчастью, климатические условия не способствовали высокой урожайности. В большинстве графств она оказалась значительно ниже прошлогодней. Тем не менее угрозы голода все же не было, поскольку урожай картофеля обещал быть богатым, хотя и несколько запоздалым, чему, впрочем, следовало порадоваться, поскольку из-за обильных дождей и поздних холодов весной посевы оказались загублены, а хлеба едва-едва налились. Что касается ячменя, ржи, овса, то следует признать, что зерновых на этот раз не хватит для нужд страны. Само собой разумеется, что цены резко подскочат. Но каким образом могли бы извлечь для себя пользу из повышения цен сами земледельцы, если им просто нечего было продавать? Все, что с таким трудом было ими собрано, они были вынуждены оставить для сева. Поэтому те, кому удавалось немного наскрести деньжат, вынуждены были приготовиться пожертвовать своими сбережениями, чтобы прежде всего уплатить различные налоги. А уж после погашения долгов по арендной плате ни у кого уж точно не осталось бы ни единого шиллинга.

Последствием такого положения стало резкое усиление в графствах националистических настроений. Что, впрочем, случается всякий раз, когда тучи нищеты начинают сгущаться на небосклоне ирландской провинции. В ряде мест вновь раздались взаимные обвинения, перемешанные с отчаянными криками сторонников аграрной лиги. В адрес землевладельцев независимо от того, были они иностранцами или нет, посыпались страшные угрозы, а как помнит читатель, к ним относились и шотландские и английские лендлорды.

В июне того же года в Уэстпорте люди, доведенные до отчаяния голодом, кричали: «Вцепитесь мертвой хваткой в свои фермы!» А в провинции главным лозунгом стал призыв: «Земля — крестьянам!»

На территории Донегола, Слайго и Голуэя были отмечены беспорядки. Произошли они и в Керри. С тревогой наблюдали бабушка, Мартина и Китти, как Мердок все чаще покидал ферму глухой ночью и появлялся лишь на следующий день, валясь с ног от усталости, еще более печальный и озабоченный, чем всегда. Он возвращался с митингов, проводимых во всех районных центрах графства, на которых звучали призывы к восстанию, к выступлениям против лордов, ко всеобщему бойкоту, что должно было бы вынудить землевладельцев оставить их землю в залежь.

Особое беспокойство всей семьи в отношении Мердока вызывал тот факт, что вице-король Ирландии, сторонник самых энергичных мер, приказал полиции взять всех националистов под самое пристальное наблюдение.

Господин Мартин и Сим, разделявшие взгляды Мердока, не произносили ни слова, когда он возвращался домой после долгого отсутствия. Но вот женщины… Они умоляли его быть осторожным, тщательно взвешивать слова и поступки. Они стремились заручиться его обещанием не примыкать к заговорщикам в пользу гомруля, что грозило неминуемой катастрофой.

Тогда Мердок взрывался, и большой зал сотрясался от раскатов его громового голоса. Он говорил не останавливаясь, заводился, выходил из себя, как если бы выступал на митинге перед своими оппонентами:

— Нищета, несмотря на повседневную работу от рождения и до самой смерти! Бездонная и нескончаемая нищета! — повторял он.

И в то время, как Мартина и Китти дрожали при одной мысли о том, что Мердока могли бы услышать там, снаружи, если бы вдруг агенты оказались поблизости, господин Мартин и Сим сидели в сторонке, молча склонив головы.

Малыш, присутствовавший при этих мрачных сценах, был чрезвычайно взволнован. После стольких мытарств разве для него не наступил конец всем невзгодам в тот день, когда он попал на ферму? Или судьба уготовила ему новые испытания?

Нашему герою исполнилось тогда восемь с половиной лет. Крепко сбитый для своего возраста, счастливо избежавший детских болезней, он обладал здоровьем, против которого оказались бессильны и физические страдания, и плохое обращение, и полное отсутствие заботы. О паровых котлах говорят, что они испытаны при «стольких-то» атмосферах, когда их подвергают испытанию соответствующим давлением. Так вот, Малыш был испытан — прекрасное слово! — испытан на максимальную прочность и выказал поразительную физическую и моральную стойкость. Об этом можно было уже судить и по ширине его развитых плеч, мощной грудной клетке и по хрупким на вид, но жилистым и мускулистым ногам и рукам. Волосы Малыша постепенно темнели, и он предпочитал короткую стрижку тем локонам, которыми мисс Анна Вестон закрывала ему лоб. Темно-голубые глаза с яркими зрачками свидетельствовали о необычайной живости характера. Рот со слегка сжатыми губами и немного тяжеловатый подбородок говорили об энергичности и решительности. Именно эти черты и привлекли внимание его новой семьи. Серьезные и рассудительные простые люди оказались весьма наблюдательными. От них не укрылось, что ребенок, наделенный столь замечательными природными наклонностями к порядку и прилежанию, сможет, безусловно, возвыситься, если только ему представится случай воспользоваться своими способностями.

В сенокос и жатву погода не так баловала земледельцев, как в прошлом году. Как и предвидели, случился довольно серьезный недород. На ферме Кервен вполне обходились своими силами, нанимать рабочих было просто незачем. Однако картофель удался на славу. А при недороде это всегда готовый хлеб. Но встал вопрос: где взять денег на выплату арендной платы и оброка?

Пришла зима, и весьма суровая. Первые заморозки ударили уже в начале сентября. Затем наступил черед обильных снегопадов. Загонять скотину в хлев пришлось очень рано. Снежный наст был таким толстым и твердым, что ни овцы, ни козы не могли сквозь него добраться до травы. Вот тут-то и возник страх, что запасенных кормов может не хватить до наступления весны. Наиболее дальновидные или, по крайней мере, те, кто располагал необходимыми средствами — и в их числе Мартин Маккарти, — вынуждены были подстраховаться и купить корма на стороне. Правда, им удалось раздобыть сено только по очень высоким ценам из-за всеобщей нехватки товара; возможно, даже было бы разумнее отделаться от части стада, поскольку длительная зимовка сводила на нет все усилия по содержанию животных. Чрезвычайно досадное обстоятельство повсюду, где царят такие холода, что земля промерзает на несколько дюймов! Это при том, что в Ирландии легкие песчаные почвы практически не удерживают даже незначительных количеств вносимых удобрений. Если зимние холода длятся долго, перед чем земледелец совершенно бессилен, всегда возникает опасность, что промерзание может стать чрезмерным. А что может сделать лемех плуга, если плодородный слой почвы приобрел твердость кремня? Да если к тому же посевная была проведена не вовремя, то что, кроме нищеты, может ждать пахаря! Но, увы, человеку не дано управлять прихотями природы. Вот и остается ему сидеть, скрестив руки, в то время как запасы тают прямо на глазах. А скрещенные руки — это поистине наказание для труженика!

В конце ноября трудности еще более усугубились. Снегопады сменились жестокими холодами. Столбик термометра неоднократно опускался ниже девятнадцати градусов.

Ферма, покрытая твердым панцирем, походила на гренландские хижины, затерянные в бескрайних полярных просторах. С другой стороны, толстый слой снега сохранял тепло внутри жилищ, что позволяло довольно сносно переносить жуткие морозы. Снаружи, например, в спокойном белом безмолвии, где, казалось, замерзли даже молекулы, невозможно было находиться, не приняв мер предосторожности.

Именно в этот период Мартин Маккарти и Мердок, стоявшие перед необходимостью внесения через несколько недель арендной платы, были вынуждены продать часть стада и, в том числе, большое количество овец. Важно было не опоздать с продажей, чтобы выручить деньги у торговцев в Трали.

Подошло пятнадцатое декабря. Поскольку ехать на двуколке по гладкому насту было практически невозможно, то отец с сыном решили отправиться пешком. Двадцать четыре мили при двадцатиградусном морозе — дело все же совсем не из легких. Вполне возможно, что поход занял бы два-три дня. Не без некоторого беспокойства их провожали на ферме с первыми проблесками зари. Хотя было очень сухо, на западе тем не менее сгущались тучи, предвещавшие скорую перемену поводы.

Господин Мартин и Мердок отбыли пятнадцатого, следовательно, их можно было ждать не раньше семнадцатого вечером.

Вплоть до заката погода почти не менялась, лишь температура упала на один-два градуса. Правда, после полудня задул северный ветер, внушивший еще большее беспокойство обитателям фермы, поскольку в долине Кэши ветры с моря дуют в зимний период с ураганной силой.

В ночь с шестнадцатого на семнадцатое разыгралась страшная снежная буря. В десяти шагах ферму невозможно было заметить под тяжелым снежным покрывалом. Грохот сталкивавшихся на реке льдин был ужасен. Пустились ли уже в этот час господин Мартин и Мердок в обратный путь, покончив с делами в Трали? Этого никто не знал. Неоспоримо одно: к вечеру восемнадцатого они не вернулись.

Ночь прошла под завывание вьюги. Легко себе представить, каково было состояние бабушки, Мартины, Китти, Сима и Малыша. Быть может, фермер и его сын заблудились в этой снежной круговерти?… Быть может, они даже лежат где-то здесь, в нескольких метрах от фермы, обессилевшие, и умирают от холода и голода?…

К десяти часам утра следующего дня небо на горизонте прояснилось и шквальные порывы ветра немного ослабели. Из-за внезапной перемены ветра на северное направление снежные завалы мгновенно обледенели. Сим заявил, что отправится навстречу отцу с братом и возьмет с собой Бёка. Предложение было одобрено, при условии, что вместе с ним отправятся Мартина и Китти.

Таким образом выходило, что Малыш должен остаться дома с бабушкой и малюткой, к своей огромной досаде.

Условились, правда, что поиски ограничатся обследованием дороги на расстоянии двух-трех миль, а в случае, если Сим решит отправиться дальше, Мартина и Китти вернутся домой до наступления сумерек.

Четверть часа спустя бабушка и Малыш остались одни. Дженни спала в комнате, смежной с залом, — в комнате Мердока и Китти. Нечто вроде корзины, подвешенной на двух веревках к потолочной балке, по ирландскому обычаю, служило малышке колыбелью.

Бабушкино кресло стояло, как всегда, у очага, в котором Малыш с помощью торфа и дров поддерживал жаркое пламя. Время от времени он вставал и шел посмотреть, не проснулась ли его крестница, следил за каждым ее движением, готовый в любую минуту дать девочке немного теплого молока или легонько покачать колыбельку.

Бабушка, не находившая себе места от беспокойства, прислушивалась к малейшему шуму, раздававшемуся снаружи, будь то потрескивание снега, уплотнявшегося под собственной тяжестью на соломенной крыше, или жалобные стоны половиц на морозе.

— Ты ничего не слышишь, Малыш? — спрашивала старушка.

— Нет, бабушка!

И, поцарапав стекла, покрытые инеем, наш герой пытался хоть что-то рассмотреть на белоснежном дворе.

В половине первого малышка вскрикнула. Малыш подошел к крестнице, но поскольку она даже не открыла глазенки, то он лишь слегка качнул колыбель, после чего девочка снова заснула.

Малыш уже собирался вернуться к старушке, которую не хотел оставлять одну, как вдруг какой-то шум снаружи привлек его внимание. Он прислушался. Какие-то странные звуки доносились, как ему показалось, из хлева, примыкавшего к комнате Мердока. Будто кто-то скребся у входа… Но поскольку оба помещения разделялись капитальной стеной, то он не придал особого значения шуму. Может быть, то были крысы, копошившиеся в соломенной подстилке? Окно же закрыто, так что опасаться нечего…

Открыв дверь, Малыш поспешил вернуться в зал.

— А Дженни? — спросила бабушка. — Как она?

— Заснула…

— Так посиди со мной, дорогой…

— Да, бабушка.

Склонившись к пылающему очагу, они вновь заговорили о Мартине и Мердоке, затем о Мартине, Китти и Симе, отправившихся на их поиски.

Лишь бы ни с кем не приключилось несчастья! Эти снежные бури чреваты иногда такими ужасными катастрофами! А впрочем, смелые энергичные люди всегда найдут выход из любой ситуации. Как только они вернутся, их встретят жарко пылающий очаг и горячий грог на столе… Малышу будет достаточно подбросить вязанку хвороста в огонь…

Прошло уже два часа, как ушли Мартина и остальные, и пока ничто не предвещало их возвращения.

— Быть может, мне стоит дойти до ворот, бабушка? — предложил Малыш. — Оттуда я выйду на дорогу, чтобы дальше видеть.

— Нет… Нет!… Нельзя, чтобы дом пустовал, — ответила бабушка, — а так оно и будет, поскольку я не могу его охранять!

Они вернулись к прерванной беседе. Однако вскоре — что уже случалось иногда — сломленная усталостью и тревогой, старушка задремала.

Как обычно, Малыш подложил ей под голову подушку, стараясь действовать совершенно бесшумно, и устроился у окна.

Освободив ото льда одно из стекол, он принялся смотреть во все глаза.

Снаружи все было белым-бело, тишина стояла как за кладбищенской оградой.

Поскольку бабушка спала, а Дженни находилась в соседней комнате, мальчик решил, что ничто не мешает ему дойти до дороги. Это любопытство, и даже не любопытство, а скорее желание посмотреть, не идет ли кто-нибудь на ферму, было вполне простительно.

Малыш тихонько отворил дверь и осторожно прикрыл ее за собой. Проваливаясь по колено в снег, он добрался до ограды.

На дороге, белоснежной, насколько хватало глаз, — никого. Никакого шума шагов с западной стороны. Следовательно, поблизости Мартины, Китти и Сима не было, поскольку до слуха Малыша не долетал лай Бёка, который слышался бы на большом расстоянии из-за сильных холодов, так как в холода звуки разносятся очень далеко.

Малыш дошел до середины проезжей части.

Вдруг снова какой-то шорох привлек его внимание, но не на дороге, а во дворе, справа от построек, со стороны хлева. На этот раз он как будто различил приглушенный вой.

Малыш замер, прислушиваясь. Сердце его бешено колотилось. Тем не менее он решительно направился к стене хлева и, повернув за угол, стал, крадучись, продвигаться вперед.

Шум по-прежнему доносился изнутри, со стороны угла, где находилась комната Мердока и Китти.

В предчувствии какого-то несчастья Малыш ползком пробирался вдоль стены.

Едва он завернул за угол, как у него вырвался крик удивление.

В этом месте слой соломы был разворошен. В известковом растворе, разрушенном временем, зияла довольно широкая дыра, ведущая в комнату, где спала Дженни.

Кто проделал эту дыру?… Человек?… Зверь?…

Не колеблясь, Малыш нырнул в дыру и очутился в комнате…

В тот же миг какая-то серая тень метнулась ему навстречу. Огромный зверь сбил его с ног…

Волк!

Один из тех крупных хищников с вытянутой клиновидной мордой, что рыщут стаями по ирландским просторам в эти нескончаемые зимы…

Серый разбойник прогрыз стену и пробрался внутрь дома, он схватил зубами колыбель Дженни; веревки, удерживающие ее, оборвались, и он бросился наружу, волоча люльку за собой по снегу.

Малышка зашлась криком…

Не раздумывая, Малыш выхватил нож и бросился за волком, зовя на помощь отчаянным голосом. Но кто мог бы его услышать, кто мог бы прийти на помощь? А если дикий зверь бросится на него?… Думал ли мальчик об этом?… Подозревал ли, что рискует жизнью?… Нет! Он видел лишь, что малютку уносит огромный зверь…

Волк мчался быстро, поскольку колыбель, которую он тащил за веревку, почти ничего не весила. Малышу пришлось пробежать сотню шагов, прежде чем он настиг зверя. Обогнув угол фермы, хищник выскочил на дорогу и бросился в сторону Трали, когда Малыш догнал его наконец.

Волк остановился и, выпустив колыбель, бросился на мальчугана.

Не сходя с места, вытянув руку с ножом, тот ждал его, и в тот момент, когда зверь прыгнул, целясь в горло, Малыш вонзил нож в серый колючий бок. Однако волк успел укусить его за руку, и этот укус был столь болезненным, что мальчуган рухнул на снег.

К великому счастью, прежде чем Малыш потерял сознание, издалека донесся яростный лай…

Это был Бёк. Примчавшись к месту сражения, отважный пес бросился на волка и обратил его в бегство.

Почти тут же появились Мартин Маккарти и Мердок, которых Сим, Мартина и Китти встретили мили за две от фермы.

Малышка Дженни была спасена, и мать подхватила девочку на руки.

Что касается Малыша, которому Мердок перевязал рану, то его отнесли на ферму и уложили на кровать в бабушкиной комнате.

Когда мальчик пришел в себя, первое, что он произнес, открыв глаза:

— Где Дженни?…

— Она здесь, — ответила Китти, — там… живая и здоровая… и все благодаря тебе… мой храбрый мальчуган!

— Я хотел бы ее поцеловать…

И как только малышка улыбнулась в ответ на его поцелуй, наш герой закрыл глаза.

Глава XV

СПЛОШНЫЕ НАПАСТИ

Рана Малыша оказалась неопасной, хотя и вызывала обильное кровотечение. Но приди фермеры несколькими мгновениями позже, и Мердок нашел бы только труп, а Китти уже не суждено было бы увидеть свое дитя.

Говорить о том, что в течение нескольких дней, которые потребовались для восстановления здоровья, Малыш был окружен самой трогательной заботой, просто излишне. Более чем когда-либо он чувствовал, что окружен семьей, он, бедный сирота, неизвестно чей и откуда взявшийся! С какой нежностью откликалось его сердце на все знаки внимания, когда он думал о счастливых днях, прожитых на ферме Кервен. А чтобы точно узнать их число, разве недостаточно было мальчику пересчитать камешки, что вручал ему ежевечерне господин Мартин? Тот, что Малыш получил после истории с волком, доставил ему особую радость. И какое счастье испытывал он, опуская свое сокровище в глиняный кувшин!

Кончился старый год, и с наступлением нового холода еще усилились. Следовало принять некоторые меры предосторожности. В окрестностях фермы были замечены многочисленные волчьи стаи, а старые стены уже не могли устоять против зубов серых разбойников. Неоднократно господину Мартину и его сыновьям приходилось отпугивать их выстрелами. То же самое происходило во всем графстве, по равнинам которого длинными зимними ночами эхом прокатывался заунывный вой.

Да! Это была одна из тех суровых зим, когда на Северную Европу, казалось, обрушились все резкие и пронизывающие вихри. Преобладали гиперборейские ветры, а какой заряд холода они несут с собой, общеизвестно. К несчастью, следовало опасаться, что этот период может затянуться сверх меры, подобно тому как затягивается период тяжелого бреда у больных горячкой. И когда больная, в данном случае земля, каменеет под действием морозов, трескается, как губы умирающего, вдруг начинает казаться, что ее плодородные свойства вот-вот навсегда исчезнут, как у тех угасших небесных светил, что бороздят просторы Вселенной.

Тревоги фермера и его близких были, следовательно, вполне понятны и объяснимы необычайными холодами. Тем не менее благодаря продаже овец господин Мартин был готов к уплате аренды и найма. Поэтому, когда под Новый год явился агент по сбору податей, он получил все сполна — чем он, казалось, был даже несколько неприятно удивлен, так как, недополучив причитающуюся сумму на большинстве ферм, он готов был приступить к процедуре лишения имущества по суду неплатежеспособных арендаторов. Но как сможет выкрутиться Мартин Маккарти на будущий год, если продолжительная зима приведет к срыву сева?

Положение усугублялось и другими напастями. Из-за понижения температуры до тридцати градусов ниже нуля в хлеву и на конюшне пали четыре лошади и пять коров. Надежно утеплить помещения, давно находившиеся в плачевном состоянии, было невозможно, и они не смогли устоять против бешеных порывов ветра. Даже птичий двор, несмотря на все возможные и невозможные меры предосторожности, понес значительный урон. Каждый день список потерь в записной книжке Малыша увеличивался. Кроме того, существовала еще и опасность лишиться крыши над головой — что ставило всю семью в критическое положение, ибо даже жилой дом не мог устоять против разгула стихии. Господин Мартин, Мердок и Сим трудились не покладая рук, штопая, латая и укрепляя его с внешней стороны. Однако всегда существовала опасность, что старые стены из смеси навоза и соломы и крыша могут рухнуть под диким порывом штормового ветра.

Случались такие дни, когда никто за целый день и носа не мог высунуть на улицу. Дорогу совсем занесло, и высота снежного покрова превышала человеческий рост. Маленькая елочка, посаженная при рождении Дженни посреди двора, полностью скрылась под снегом, виднелась лишь макушка, припорошенная инеем. Только для того, чтобы добраться до скотного двора, приходилось выкапывать траншею и расчищать ее дважды в сутки. Доставка сена из одного сарая в другой давалась ценой неимоверных усилий.

Но что было совершенно невероятно, так это то, что холода не ослабевали, хотя снег и валил не переставая. И то был не легкий пушистый снег, падавший хлопьями, а настоящий поток мелких льдинок, летящих в водовороте ветровых завихрений. Поэтому все кусты и даже деревья с обычно не опадающей листвой стояли без единого листочка.

Между берегами Кэшна образовался ледяной затор гигантских размеров. Можно сказать, что там возник настоящий айсберг, и оставалось лишь гадать, не принесет ли паводок новых несчастий, когда вся масса льда растает под лучами первого весеннего солнца. А в этом случае, как удастся господину Мартину и его сыновьям спасти надворные постройки, если река выйдет из берегов и достигнет фермы?

Как бы то ни было, в данный момент всех членов семьи одолевали другие заботы: надо было обеспечить содержание и сохранение поголовья скота. Действительно, под напором урагана соломенные крыши хлевов были разрушены и требовали срочного ремонта. От стада овец, коров и коз осталось всего ничего, да и уцелевшие животные вынуждены были провести практически на открытом воздухе несколько дней при самых страшных морозах; в результате несколько особей пало от переохлаждения. Требовалось срочно хоть как-то подлатать крыши, и сделать это предстояло при шквальном ветре. Приходилось пожертвовать частью построек, примыкавших к дороге, и пустить солому на укрепление кровли оставшихся надворных строений.

Да и сам жилой дом, в котором обитала семья Маккарти, пострадал не меньше. Однажды ночью мансарда рухнула, и занимавший ее Сим вынужден был переселиться с чердака в залу нижнего этажа. А поскольку и потолок мог обвалиться в любую минуту, предстояло поставить еще и дополнительные аварийные опоры, так как потолочные балки уже не могли выдержать тяжести обрушившегося на них снега.

Зима между тем продолжалась, и ничто не предвещало скорого конца холодов. Февраль выдался таким же суровым, как и январь. Средняя температура достигала двадцати градусов ниже нуля. Обитатели фермы чувствовали себя как потерпевшие кораблекрушение на полярном берегу, находясь в полном неведении относительно наступления конца зимы. И в довершение всех бед ледоход, возможно, грозил еще более страшными катастрофами, из-за разлива Кэшна.

Заметим, однако, что проблема питания не внушала опасения. Овощей было еще достаточно. Да и животные, погибшие от морозов, коровы и овцы, чьи туши довольно легко было сохранить во льду, создали солидный запас мяса. Кроме того, если птичий двор и понес значительные потери, то свиньи, напротив, весьма легко переносили холода, и уж они-то надолго могли обеспечить пропитание всему семейству. Что касается топлива, то достаточно было собирать под снегом ветви деревьев, сломанные ураганным ветром, чтобы сэкономить торф, запасы которого стали подходить к концу.

К счастью, здоровые и крепкие, закаленные тяжким трудом, отец и сыновья были готовы к испытаниям, неизбежным в этом суровом климате. Что касается нашего юного героя, то и он продемонстрировал удивительную жизнеспособность. Женщины, Мартина и Китти, не стоявшие в стороне от общих забот, пока тоже бодрились. Малышка Дженни, которую держали в самой теплой комнате, росла как цветок в теплице. И только бабушка сильно сдала, несмотря на заботу, которой ее окружали. Физические недуги усугублялись, кроме того, душевными переживаниями из-за неуверенности в завтрашнем дне семьи. Именно это было выше ее сил. Та же проблема была и предметом особого беспокойства всей семьи.

В апреле понемногу начала восстанавливаться нормальная температура, и столбик термометра поднялся выше нуля. Тем не менее для того, чтобы земля освободилась от ледяной корки, требовалось майское тепло. Время для посева зерновых, однако, было уже упущено. Может быть, хоть с кормовыми травами повезет? Что касается зерновых, то было ясно, что вызреть они не успеют. Поэтому возникал вопрос, не лучше ли вообще не рисковать семенами и не перенести ли все усилия на овощи, сбор которых возможен и в конце октября. Тот же спаситель — картофель — мог бы позволить земледельцам избежать ужасов голода…

Да, но в каком состоянии окажется почва после таяния снегов? Ведь она наверняка промерзла дюймов на пять-шесть. И это будет уже не рыхлая земля, а твердый гранит, который и лемех плута едва ли возьмет.

Начало полевых работ пришлось перенести на самый конец мая. Казалось, солнце совсем обессилело, настолько медленно шло таяние снегов, а в горных районах графства оно, похоже, и вообще могло задержаться до июня.

Решение отказаться от посева зерновых и ограничиться картофелем было единодушным у всех фермеров округи. То, что творилось на ферме Кервен, происходило повсюду в районе Рокингема. Подобное положение сложилось не только в графстве Керри, но и во всех графствах Западной Ирландии, в Манстере, Коннахте и Ольстере. И только в провинции Ленстер, где почва быстрее освободилась от снежного покрова, можно было бы еще провести сев с некоторой надеждой на успех.

В результате арендаторы, выдержав столь суровые испытания, вынуждены были смириться с тем, что им предстоит тяжкая работа по подготовке полей для высадки овощей в благоприятных для их роста условиях. На ферме Кервен положение усугублялось еще тем, что там практически не осталось тягловой силы. Единственная лошадь и осел в парной запряжке — вот и все, чем крестьяне располагали для плуга, бороны или катка. Наконец, работая по двенадцать часов в сутки, семейству удалось посадить картофель на площади акров в тридцать, хотя над фермерами постоянно довлел страх, что вся их работа пойдет насмарку, если, не дай Бог, наступит ранняя зима.

Вскоре, однако, на все горные области Ирландии обрушилось новое несчастье. В конце июня настали жаркие дни, началось массовое таяние снегов и склоны гор превратились в реки. Только провинция Манстер, располагающая разветвленной сетью мелких речушек, выдержала и это испытание. Для графства Керри это явление природы стало подлинным бедствием. В многочисленных реках начался катастрофический подъем воды, что нанесло провинции колоссальный ущерб. Большую часть пахотных земель затопило. Некоторые дома были просто снесены наводнением, а их обитатели оказались под открытым небом. Застигнутые паводком врасплох, несчастные напрасно ожидали помощи. Почти весь скот погиб, как и посевы, взращенные с таким трудом!

В графстве Керри часть Рокингема вообще исчезла в водах Кэшна. В течение двух недель в радиусе двух-трех миль окрестности фермы Кервен превратились в подобие озера, по которому носились бешеные потоки, увлекавшие за собой вырванные с корнем деревья, крыши, сорванные с соседних домов, всевозможные обломки, а также трупы животных, потери которых составили несколько сотен.

Паводок достиг навесов для скота, что повлекло за собой почти полное их разрушение. Несмотря на отчаянные усилия, домашних животных, за исключением нескольких свиней, спасти не удалось. Если жилой дом и не был снесен потоком, то тем не менее паводок добрался и до него. Подъем воды прекратился на уровне нижнего этажа, которому однажды ночью тоже грозило затопление.

И наконец окончательно добило этот несчастный край, нанеся ему самый страшный удар, то, что весь урожай картофеля был безвозвратно потерян под толщей воды.

Никогда еще семейство Маккарти не ощущало так явственно дыхание нищеты. Никогда еще будущее не рисовалось в столь мрачном свете для ирландских фермеров. Выстоять при сложившихся обстоятельствах стало просто невозможно. Само существование этих несчастных оказалось под вопросом. Когда придет время платить по счетам государству и лендлорду, что скажет господин Мартин? Что ответит?

Действительно, тяжела доля арендатора. Визит сборщика налогов или представителя лендлордов всегда означает, что большая часть прибыли переходит в их карман. Если земельные собственники обязаны платить триста тысяч фунтов за землю и шестьсот тысяч фунтов налога на бедных, то крестьянин оказывается буквально раздавлен непосильной тяжестью и других, индивидуальных, налогов, в том числе поборами на дороги, мосты, содержание полиции, тюрем, органов юстиции, общественные работы — что составляет в сумме фантастическую цифру в один миллион фунтов стерлингов только для Ирландии.

Даже в случае, если урожай был неплохим и год позволил сделать некоторые сбережения, короче, если обстоятельства были благоприятными, все равно, выдержать налоговое бремя для фермера весьма непросто, учитывая, что ему еще предстоит выплатить арендную плату. А если земля вдруг стала бесплодной, суровая зима и наводнения окончательно разорили страну, если призрак лишения имущества по суду и голода маячит на горизонте, что прикажете делать? Но ведь сборщик арендной платы не отсрочит своего визита, а после этого растают и последние сбережения… В таком положении оказался и Мартин Маккарти.

Куда подевались радостные улыбки и праздничное настроение, которые Малыш еще застал в первые дни своего пребывания на ферме? Никто уже не работал, потому что делать было нечего, и вся семья целыми днями, расставшись с последней надеждой, слонялась вокруг бабушки, которая угасала на глазах.

Следует заметить, что поток несчастий поразил большую часть районов графства. Поэтому уже с начала зимы 1881 года повсюду возникла реальная угроза «бойкотирования», то есть насилия, поставленного на службу аграрным забастовкам, с целью помешать сдаче земель внаем или их обработке — неэффективные меры, ведущие к разорению как фермера, так и земельного собственника. Это отнюдь не те способы, с помощью которых Ирландия может освободиться от поборов, присущих феодальному строю. Таким образом нельзя ни добиться переуступки земли арендаторам по принципу справедливости, ни уничтожить вообще крупные поместья.

Тем не менее в церковных приходах, пораженных столькими несчастьями и нищетой, волнения усиливались. В первую очередь в графстве Керри это ознаменовалось частыми митингами и дерзкими выступлениями сторонников автономии, исколесивших все графство из конца в конец и размахивавших знаменем земельной лиги. В прошлом году господин Парнелл уже прошел по трем округам.

К великому ужасу жены и матери, Мердок очертя голову бросился в эту круговерть. Ни голод, ни холод не могли его остановить. Он обходил поселок за поселком, с тем чтобы добиться общего согласия по поводу отказа от внесения арендной платы и принятия мер против сдачи земли внаем после лишения фермеров имущества по суду. Напрасно господин Мартин и Сим пытались его удержать. К тому же, разве они сами не одобряли его действий, тем более что все их старания привели лишь к крайней нужде и они уже предчувствовали, что их вот-вот выдворят с фермы Кервен, на которой они жили и трудились так долго всей семьей?

Однако администрация, прекрасно понимая, как легко вызвать недовольство фермеров после столь голодного года, приняла меры предосторожности. Лорд-наместник поспешил отдать соответствующие распоряжения на случай возможного выступления националистов. Целые бригады конной полиции рассеялись по сельским районам с целью оказания помощи судебным исполнителям и полицейским. Они были также обязаны, в случае нужды, разгонять митинги силой и арестовывать самых ярых фанатиков, взятых на заметку ирландской полицией. Естественно, Мердок вскоре оказался бы в их числе, если этого уже не случилось. Но что могли поделать ирландцы против системы, опиравшейся на тридцать тысяч солдат регулярной — прекрасное слово! — армии, стоявшей в Ирландии?

Можно себе представить тот ужас, в котором постоянно пребывала семья Маккарти! Едва заслышав шаги на дороге, Мартина и Китти смертельно бледнели. Бабушка поднимала голову и через секунду снова бессильно роняла на грудь. А может быть, то были полицейские, направлявшиеся на ферму, чтобы арестовать Мердока, а возможно, увести вместе с ним отца и брата?…

Мартин неоднократно умолял старшего сына каким-либо образом избежать преследований, коим подвергались главари аграрной лиги. Ведь многочисленные аресты уже имели место в городах: они будут произведены и в сельских районах. Но где бы Мердок мог спрятаться? Попытаться укрыться в пещерах на Побережье или в лесной глуши? Зимой, при ирландских морозах, об этом нечего было и думать. К тому же Мердок не хотел разлучаться с женой и ребенком, и, даже если бы он нашел безопасное место где-нибудь в северных графствах, где полицейский надзор менее строг, у него все равно не было денег, чтобы перевезти туда Китти и обеспечить ей и малышке сносное существование. Хотя касса националистического движения и насчитывала два миллиона, этого, однако, было явно недостаточно, чтобы поднять открытое восстание против лендлордов.

Итак, Мердок оставался на ферме, готовый в любую минуту скрыться, как только констебли заявятся с обыском. Поэтому-то за дорогой и велось постоянное наблюдение. Малыш и Бёк обходили окрестности. Никто не смог бы приблизиться незамеченным к ферме ближе, чем на полмили.

Но у Мердока была и еще одна причина для беспокойства: предстоящий новогодний визит сборщика арендной платы.

До последнего времени Мартин Маккарти всегда был в состоянии расплатиться за счет продуктов своего хозяйства и некоторых сбережений, сделанных в предыдущие годы. И только один-два раза ему пришлось просить о небольшой отсрочке для того, чтобы набрать требуемую сумму. Но где было взять деньги сегодня и что бы он мог продать, если ничего не осталось — ни скота, погибшего зимой, ни накоплений, съеденных налогами?

Следует помнить, что владельцем всей рокингемской округи был английский лорд, ни разу так и не побывавший в Ирландии. Даже если допустить, что его милость питал добрые чувства к своим арендаторам, он их знать не знал и никогда ими не интересовался, поэтому взывать о помощи было бесполезно. Что касается управляющего, то им был Джон Элдон, живший в Дублине. Его отношения с фермерами носили эпизодический характер, а всю заботу о своевременном сборе арендной платы он возложил на агента.

Этого агента, что наведывался раз в год к Маккарти, звали Харберт. Суровый и даже жестокий, слишком привыкший к виду крестьянской нужды, чтобы принимать ее близко к сердцу, он представлял собой разновидность полицейского, тип человека «хватай и не пущай», этакого непробиваемого служаки, чье сердце было глухо к любым мольбам. Занимаясь своим ремеслом, он не знал ни жалости, ни пощады. И многие фермеры уже испытали на собственной шкуре, что означают визиты этого монстра — семьи, выгнанные без зазрения совести под открытое небо из жалких лачуг, решительный отказ в малейшей отсрочке выплат, даже если такая мера действительно могла спасти положение. Получив формальный приказ, этот человек, казалось, испытывал удовольствие от его исполнения в полном объеме. Увы! Разве Ирландия не оставалась страной, где еще совсем недавно бытовал омерзительный принцип: «Убить ирландца — не значит нарушить закон!»

Поэтому беспокойство, охватившее обитателей фермы Кервен, достигло предела. Визита Харберта ожидали со дня на день. В последнюю неделю декабря он обычно совершал объезд рокингемской округи.

Утром двадцать девятого декабря Малыш, заметивший агента первым, примчался со всех ног предупредить всю семью, собравшуюся в зале нижнего этажа.

Здесь собрались все: отец, мать, сыновья, бабушка… Даже малютка Дженни, которую Китти держала на коленях.

Управляющий толкнул калитку, уверенным шагом — с видом хозяина — пересек двор, открыл дверь в зал и, даже не потрудившись снять шляпу, не произнеся ни слова приветствия, уселся на один из стульев около стола, достал из кожаной сумки бумаги и жестко произнес:

— За прошедший год мне следует сто фунтов, Маккарти. Вы согласны, надеюсь?…

— Да, господин Харберт, — ответил фермер, и голос его слегка дрогнул. — Именно сто фунтов… Но я хотел бы попросить вас об отсрочке… Вы мне несколько раз шли навстречу

— Отсрочка… отсрочка!… — воскликнул Харберт. — Что все это значит?… Именно эти слова только и слышу на каждой ферме!… Так что же, по-вашему, с вашими отсрочками господин Элдон и отправится к лорду Рокингему?…

— Год выдался тяжелым для всех, господин Харберт, и можете мне поверить, у нас нет сбережений…

— Это меня не устраивает, Маккарти, я не могу дать вам отсрочку.

Малыш, забившись в темный угол, скрестив руки, слушал разговор с широко открытыми глазами.

— Но, послушайте, господин Харберт, — продолжал фермер, — проявите же сострадание к несчастным… Речь ведь идет лишь о том, чтобы дать нам чуть-чуть времени… Прошла уже половина зимы, и она не была суровой… В будущем году мы все наверстаем…

— Вы будете платить или нет, Маккарти?

— Мы бы очень хотели заплатить, господин Харберт… но послушайте… уверяю вас, в данный момент это невозможно…

— Невозможно! — воскликнул управляющий. — Так достаньте деньги, продав что-нибудь…

— Мы так и сделали, а все, что у нас оставалось, унесло наводнением… Нам бы не выручить сейчас и ста шиллингов[146] за все движимое имущество.

— И сейчас, когда вы не можете даже начать пахоту, — воскликнул управляющий, — вы рассчитываете на будущий урожай, чтобы погасить долг?… О чем вы говорите! Вы что, издеваетесь надо мной, Маккарти?

— Нет, господин Харберт, упаси меня Бог, но, ради всего святого, не лишайте нас последней надежды!

Мердок с братом, застывшие в молчании, едва сдерживали возмущение, видя, как отец пресмыкается перед мерзким типом.

В этот момент бабушка, с трудом выпрямившись в своем кресле, сказала твердым голосом:

— Господин Харберт, мне семьдесят семь лет, и все эти годы я провела на ферме, которой управлял еще мой отец, до моего мужа и сына. И мы всегда аккуратно вносили арендную плату. И вот теперь, когда мы впервые просим немного подождать, — я никогда не поверю, чтобы лорд Рокингем захотел вдруг нас отсюда выгнать…

— Речь не идет о лорде Рокингеме! — резко возразил Харберт. — Да он даже не подозревает о вашем существовании. А вот господин Джон Элдон вас прекрасно знает… Он дал мне официальный приказ, и если вы не заплатите, то расстанетесь с Кервеном…

— Расстаться с Кервеном! — воскликнула Мартина, смертельно побледнев.

— В недельный срок!

— И куда же мы денемся!

— Куда угодно! Меня-то уж это вовсе не касается!

Много уже повидал Малыш печальных сцен, сам испытал крайнюю нужду, но ему казалось, что ничего подобного он еще не переживал. Здесь не было ни слез, ни стенаний, но от этого вся сцена была еще более ужасной.

Тем временем Харберт встал, с намерением спрятать бумаги в сумку.

— Спрашиваю в последний раз, вы намерены платить? — спросил он.

— Но чем?…

Тут в разговор вмешался Мердок. В вопросе, в звенящем от волнения голосе слышался вызов.

— Да-да!… Чем прикажете платить?… — повторил он медленно и пошел на агента.

Харберт знал Мердока уже давно. Агенту было известно, что тот был одним из наиболее активных сторонников лиги, выступающей против лендлордов, и ему, конечно, пришла в голову мысль воспользоваться случаем, чтобы упрятать строптивца в тюрьму. Поэтому, отнюдь не пытаясь успокоить Мердока, он ответил с насмешливым видом, пожав плечами, словно желал спровоцировать гордого бедняка:

— Чем платить, спрашиваете вы?… Где и как раздобыть денег? Ну, уж во всяком случае, не бегая по митингам, не впутываясь во всякие истории и не бойкотируя землевладельцев… А работая, я думаю…

— Работая? — повторил Мердок, вытягивая задубевшие руки. — Так, значит, эти руки не трудились?… А мой отец, братья, моя мать, стало быть, столько лет просидели на этой ферме без дела?… Господин Харберт, не говорите подобных вещей, я не могу этого слышать.

И Мердок закончил фразу жестом, заставившим агента невольно попятиться. А затем Мердок дал выход гневу, накопившемуся в его душе за долгие годы социальной несправедливости, и выразил он его в очень красочных и энергичных выражениях, столь свойственных ирландскому языку — тому языку, о котором можно сказать: «Когда вы будете защищать собственную жизнь, то делайте это по-ирландски!» А сейчас Мердок при помощи страшных обвинений пытался защитить свою собственную жизнь и жизнь своих близких.

Затем, облегчив таким образом сердце, он сел в сторонке.

Сим чувствовал, что негодование клокочет в душе брата, как огонь в горниле.

Мартин Маккарти, опустив голову, не решался нарушить тягостное молчание, воцарившееся в доме после гневных слов Мердока.

Харберт продолжал взирать на несчастных со смешанным чувством презрения и высокомерия.

Наконец Мартина встала и обратилась к агенту.

— Господин управляющий, — сказала она, — теперь я умоляю вас… прошу об отсрочке… Это позволит нам заплатить… всего несколько месяцев… мы будем трудиться не покладая рук… даже если нам придется умереть в поле!… Молю вас… прошу вас на коленях… ради всего святого!…

И несчастная опустилась на колени перед этим страшным существом, один вид которого был для нее оскорбителен.

— Хватит, матушка!… Довольно… слишком… слишком унизительно! — воскликнул Мердок, поднимая мать с колен. — Мольбы здесь не помогут!

— Нет, — ответил Харберт, — и я не буду тратить лишних слов! Деньги… деньги на стол сейчас же, или через неделю вас выкинут!

— Через неделю, пусть! — вскричал Мердок. — Но сначала я сам выброшу вас за дверь дома, где мы пока еще хозяева!

И, подбежав к агенту, он схватил мерзавца за шиворот и вышвырнул во двор.

— Что ты наделал, сынок… Что ты наделал? — воскликнула Мартина, а все остальные понуро повесили головы.

— Я сделал то, что должен был бы сделать каждый ирландец, — ответил Мердок, — а точнее, выбросить из Ирландии всех лордов, как я выкинул их агента с этой фермы!

Глава XVI

ИЗГНАНИЕ

Вот в каком плачевном положении оказалось семейство Маккарти в начале 1882 года. Малышу только что исполнилось десять лет. Короткая жизнь, если ее оценивать прожитым временем, но весьма длинная по насыщенности событиями. Из всех этих десяти лет было только три счастливых года — те, что он провел на ферме.

И вот нищета, которую Малыш так хорошо познал когда-то, обрушилась на тех, кто был ему дороже всех на свете, на семью, ставшую его собственной. Внезапное несчастье могло в любую минуту безжалостно разорвать узы, связывавшие братьев, родителей и детей. Они будут вынуждены расстаться, рассеяться по стране и — как знать — даже покинуть Ирландию, поскольку жить на родном острове им становилось невозможно. Разве за последние несколько лет три с половиной миллиона фермеров не были лишены имущества по суду, и почему, собственно, то, что случилось со множеством людей в этой стране, должно миновать именно их?

Да сжалится Господь над несчастной Ирландией! Голод здесь как эпидемия, как война, опустошающая ее. Тот же бич и те же последствия.

В этой связи приходит на память зима 1740/41 года, когда нашли свою смерть столько голодных, и еще более страшный 1847 год, «черный год», уменьшивший число жителей острова почти на пятьсот тысяч человек.

В неурожайные годы пустеют целые деревни. Двери ферм распахнуты настежь — там никого нет. Арендаторы самым безжалостным образом изгнаны из родных домов. Сельскохозяйственное производство буквально подкошено под корень. Если бы все объяснялось только неурожаем зерновых, овса, ржи, то было бы еще полбеды и можно было бы надеяться на будущий урожай. Но если суровая и затяжная зима погубила картофель, сельскому жителю остается лишь, бросив все, податься в город и пристроиться в одном из «work-houses», работных домов, если, конечно, он не решит вообще эмигрировать из страны. В этом году значительное число фермеров избрало именно такой путь. Многие покорно смирились с судьбой. Из-за подобных бедствий в некоторых графствах население резко сократилось. В былые времена Ирландия насчитывала, кажется, двенадцать миллионов жителей, а сегодня только в Соединенных Штатах Америки — шесть-семь миллионов колонистов ирландского происхождения.

Итак, эмиграция. Не такая ли судьба была уготована и семье Маккарти? Да, и ехать нужно было не откладывая. Ни взаимные обвинения сторонников аграрной лиги, ни митинги, в которых участвовал Мердок, не могли изменить сложившегося положения. Ресурсы «poor-board»[147] были недостаточны для оказания помощи такому количеству пострадавших. Касса, пополнявшаяся за счет ассоциации гомруля, мгновенно опустела. Что касается восстания против землевладельцев и последовавших за этим грабежей, то вице-король Ирландии решил подавить их силой. Об этом можно было судить по огромному количеству агентов, наводнивших «подозрительные» графства, то есть самые пострадавшие и нищие.

Поэтому правильнее было бы для Мердока принять необходимые меры предосторожности, но он решительно отказался бежать. Доведенный до отчаяния, сгорая от неистребимой ненависти к угнетателям, он совсем потерял голову, сыпал угрозами направо и налево и подбивал крестьян на бунт. Отец и брат, увлеченные его примером, ввязались в дело подготовки восстания вслед за Мердоком. Уже ничто не могло их удержать. Малыш, опасаясь появления полиции, целыми днями вел наблюдение в окрестностях фермы.

Тем временем проживали уже последние крохи. Часть мебели была продана, дабы раздобыть хоть немного денег. А ведь до конца зимы предстояло протянуть еще несколько долгих месяцев!… Как же дожить до теплых времен и чего ждать от этого года, который казался загубленным?…

К заботам о настоящем и будущем прибавилось беспокойство по поводу состояния здоровья бабушки. Бедная старушка угасала на глазах. Сломленная ударами судьбы, она медленно сходила в могилу. Она уже не выходила из своей комнаты и даже не вставала. Чаще других около нее оставался Малыш. Она любила смотреть на него, когда он, со своей крестницей Дженни на руках, которой исполнилось два с половиной года, сидел рядом. Девочка улыбалась поистине ангельской улыбкой. Иногда бабушка брала малышку и улыбалась ей в ответ… И что за печальные мысли приходили ей в голову, когда старушка задумывалась о будущем правнучки! Тогда она обращалась к Малышу:

— Ты ее очень любишь, ведь так?…

— Да, бабушка.

— Ты ее никогда не оставишь?…

— Никогда… никогда!

— Господь позаботится, чтобы она была счастливее нас!… Это твоя крестница, не забывай!… Ты уже будешь почти взрослым, а она все еще останется маленькой девочкой!… Крестный отец — это как второй отец… И если она лишится родителей…

— Нет, бабушка, — отвечал Малыш, — и не думайте об этом!… Несчастье не может быть вечным. Вот пройдет несколько месяцев… Вы поправитесь, и мы снова увидим вас в вашем любимом кресле, как и прежде, а рядом будет играть Дженни…

Говоря это, Малыш чувствовал, как сжимается его сердце и слезы застилают глаза, так как он прекрасно понимал, что бабушка больна, очень больна. И тем не менее он сдерживался — в ее присутствии, по крайней мере. А если и давал волю слезам, то где-нибудь в укромном месте, где его никто не видел. И кроме того, он постоянно боялся, что вот-вот вдруг явится управляющий Харберт с полицейскими, чтобы лишить всю семью крыши над головой.

В первую неделю января состояние здоровья старушки резко ухудшилось. С ней случилось несколько обмороков подряд, причем один из них был весьма продолжительным. Можно было подумать, что конец близок.

Шестого января приехал врач, один из тех практикующих врачей из Трали, что отличаются сердоболием и не отказывают в услугах беднякам, зная, что те не могут оплатить визит. Он сделал объезд разоренной округи верхом, как в добрые старые времена. Когда врач проезжал по дороге, его увидел Малыш, который уже встречал его раньше в главном городке графства, и попросил зайти на ферму. Закончив осмотр, врач объявил, что лишения, вкупе с преклонным возрастом и огорчениями, выпавшими на долю умирающей, делали ее кончину неизбежной.

Скрыть печальную новость от семьи не представлялось возможным. Бабушке суждено было прожить не месяцы и даже не недели: речь шла о нескольких днях. Она не теряла памяти и должна была сохранить ее до конца. И такая жизненная сила таилась в этом хрупком создании с обликом крестьянки, такая невосприимчивость к жизненным лишениям, такое неприятие смерти, что борьба с ней должна была неминуемо сопровождаться долгой и ужасной агонией.

Прежде чем покинуть ферму, врач выписал рецепт на микстуру, дабы облегчить последние мгновения умирающей. Затем он уехал, посеяв отчаяние в доме, куда его привело сострадание.

Отправиться в Трали, заказать микстуру, привезти ее на ферму — на все это могло понадобиться целых двадцать четыре часа… Да, но чем заплатить за лекарство?… После уплаты налогов семья кое-как перебивалась на овощах, еще оставшихся на ферме, ничего не покупая на стороне. В доме не нашлось бы и шиллинга. И продать абсолютно нечего, ни из мебели, ни из одежды… Это было уже то, что называется крайней нуждой.

И тут Малыш вспомнил! У него же осталась еще та гинея, которую мисс Анна Вестон дала ему в театре Лимерика. Не более, чем прихоть взбалмошной актрисы; но он-то принимал всерьез роль Сиба и считал, что честно заработал эти деньги. Поэтому он так тщательно спрятал монету в своей кассе, то бишь в глиняном горшке, где лежали его бесценные камешки… И разве он мог даже помыслить, что в такое-то время они когда-нибудь будут обменены на пенсы и шиллинги?

На ферме никто и не подозревал, что у Малыша есть золотая монета, и тут ему пришла в голову мысль купить на нее микстуру для бабушки. Быть может, это облегчит ее страдания, а то и продлит жизнь и, как знать, вдруг старушка пойдет на поправку?… Малыш всегда надеялся на лучшее, даже когда надеяться уже было не на что.

Решив осуществить свой замысел, Малыш пришел к выводу, что лучше это сделать втайне ото всех. В конце концов, он мог ведь истратить свои деньги как заблагорассудится. Однако нельзя было терять ни минуты. Поэтому, чтобы остаться незамеченным, он решил пойти в город ночью. О том, что придется проделать добрых двенадцать миль до Трали да столько же обратно (а это совсем не легкий путь для ребенка), он даже не задумывался. Что касается его отсутствия, которое должно было бы продлиться целый день, то Малыш считал, что его вряд ли хватятся, поскольку все время, кроме того, что он проводил с бабушкой, он находился в основном вне фермы, наблюдая за окрестностями и дорогой в радиусе одной-двух миль, дабы предупредить о появлении управляющего с полицейскими, пришедших, чтобы выгнать всю семью под открытое небо, или констебля в окружении агентов, явившихся с целью арестовать Мердока.

На следующий день, седьмого января, в два часа ночи Малыш выскользнул из комнаты, не преминув перед уходом поцеловать спящую старушку и не разбудить ее. Затем он пересек зал, бесшумно открыл входную дверь, приласкал Бёка, кинувшегося ему навстречу и, казалось, говорившего: «Ты меня не возьмешь с собой?» Нет, Бёка Малыш хотел оставить на ферме. Во время его отсутствия пес мог предупредить о приближении любого незнакомого человека. Наконец он пересек двор, открыл калитку и очутился один на дороге в Трали. В первые январские дни, три недели спустя после солнцестояния, на этой широте, расположенной между пятьдесят второй и пятьдесят третьей параллелями, солнце достаточно поздно появляется на юго-западной части горизонта. В семь часов утра горы лишь слегка начинают розоветь под первыми лучами зари. Следовательно, часть пути Малышу предстояло проделать в кромешной тьме, но это его не пугало.

Ночь стояла ясная и морозная, хотя термометр и показывал всего лишь около двенадцати градусов ниже нуля. Тысячи звезд мерцали на ночном небосклоне. Дорога, как будто покрытая белым ковром, терялась где-то вдали, словно освещенная мерцанием снежинок. Шаги отдавались в тишине гулким эхом.

Выйдя с фермы в два часа ночи, Малыш рассчитывал вернуться домой засветло. Согласно произведенным им расчетам, занесенным в его гроссбух, он должен был бы прийти в Трали часам к восьми. Преодолеть двенадцать миль за шесть часов было вполне по силам ребенку, привычному к быстрой ходьбе. В Трали он предполагал недолго отдохнуть, перекусив куском хлеба с сыром и выпив пинту пива в какой-нибудь пивной, по цене два-три пенса за кружку. Затем, получив микстуру, он часиков в десять пустится в обратный путь, с тем чтобы вернуться домой после полудня.

Этот план, прекрасно рассчитанный, должен был соблюдаться неукоснительно, если, конечно, не возникнут непредвиденные обстоятельства. Дорога была прекрасная, и погода благоприятствовала быстрой ходьбе. К счастью, с наступлением холодов ветры утихли, снегопад тоже прекратился.

Действительно, при западном ветре, под резкими порывами метели Малыш не смог бы идти против ветра. Итак, обстоятельства ему благоприятствовали, и он благодарил за это Провидение.

Если Малыш чего и побаивался чуть-чуть, так только нежелательных встреч — скажем, с волчьей стаей. Да, в такой встрече таилась действительно серьезная опасность. Хотя зима и не была чрезмерно суровой, но тоскливый волчий вой постоянно оглашал лес и долины графства. Конечно, сердечко Малыша тревожно сжималось, когда он оказался один в чистом поле, посреди бесконечной пустынной дороги, по обеим сторонам которой темнели уродливые скелеты заиндевевших деревьев.

Довольно ходко, не позволив себе и минуты передышки, наш герой преодолел первые шесть миль за два часа.

Вдалеке, на колокольне в Силтоне пробило четыре часа утра. Ночная мгла, еще совершенно непроглядная на западе, начала на востоке постепенно окрашиваться в легкие розоватые оттенки, и поздние звезды бледнели, теряя свой блеск. До появления первых солнечных лучей оставалось еще часа три.

Малыш вдруг почувствовал, что пора сделать привал минут на десять. Он уселся на какой-то пенек и, достав из кармана большую картофелину, испеченную в золе, с жадностью набросился на еду. На этом запасе он должен был продержаться до Трали. В четыре с четвертью он вновь пустился в путь.

Следует добавить, что Малыш не боялся заблудиться. Дорогу, ведущую от фермы Кервен до главного городка графства, он знал прекрасно, поскольку частенько ездил по ней в двуколке, когда Мартин Маккарти брал его с собой на рынок. Хорошие были времена, действительно счастливые… но как далеки они теперь!

Дорога была по-прежнему пустынна. Ни одного пешехода, — но не это заботило Малыша, — не было и ни одной повозки в сторону Трали, в которой ему, быть может, и нашлось бы местечко, а, следовательно, он бы не так устал. Увы, приходилось рассчитывать только на свои детские, маленькие ноги, — к счастью, довольно крепкие.

Наконец были пройдены еще четыре мили, быть может, не так споро, как первые шесть, но все же оставалось преодолеть всего только две мили.

Половина восьмого. На горизонте с западной стороны только что погасли последние звезды. Печальная заря Северного полушария освещала небо рассеянным светом, ожидая, пока солнце пробьется сквозь снежную дымку нижних атмосферных слоев. Взгляд уже мог охватить более широкую перспективу.

В этот момент там, где дорога шла на подъем, со стороны Трали показалась какая-то довольно большая группа людей.

Первой мыслью Малыша было спрятаться, но что, собственно, люди могли сделать ребенку, бредущему по дороге? Однако инстинктивно, не раздумывая дольше, чем следовало, он бросился за ближайший куст, откуда мог наблюдать за приближающейся группой.

Это были полицейские агенты, что-то около десятка, с констеблем во главе. С тех пор как в стране был введен надзор, такие команды стали не редкостью на территории графства.

Поэтому подобная встреча не должна была бы удивить Малыша. Но тем не менее у него вырвался крик удивления, когда он узнал в группе агента Харберта в сопровождении двух-трех агентов, занимавшихся выселением фермеров.

Какое тяжкое предчувствие тугим обручем сжало его сердце? Шел ли Харберт со своими людьми на ферму Кервен? А вся эта свора полицейских, не направлялась ли она туда с целью задержать Мердока?

Малыш даже не хотел думать об этом. Как только группа удалилась, он выбежал на дорогу и со всех ног помчался дальше, так что уже в половине девятого достиг окраины Трали.

Первым делом он отправился в аптеку и заказал выписанную микстуру. Он подал аптекарю золотую монету — все свое состояние, и тот разменял гинею. А поскольку микстура оказалась очень дорогой, то сдача составила всего что-то около пятнадцати шиллингов[148]. Но это был не тот случай, чтобы торговаться, не так ли?…

Малыш и не помышлял об экономии, раз речь шла о бабушке. Зато он решил сэкономить на завтраке. Вместо сыра и пива он довольствовался большим ломтем хлеба, который и умял за милую душу, и кусочком льда, которым он завершил трапезу, предварительно подержав его за щекой. Было чуть больше десяти часов, когда Малыш покинул Трали и отправился в обратный путь.

В любое другое время в этот час на сельских дорогах обычно царило некоторое оживление: можно было встретить и двуколки, и «jaunting-cars» с людьми или товарами, направляющимися в разные районы графства. Здесь можно было почувствовать биение пульса коммерческой и деловой жизни. Увы! Неурожайный год, голод и крайняя нищета, последовавшая за этим, привели к тому, что провинция обезлюдела. Боже мой, сколько крестьян были вынуждены покинуть страну, в которой не могли больше жить! Даже в обычные годы число ирландцев, покидающих ежегодно родину и отправляющихся в Новый Свет, Австралию и Южную Африку в поисках уголка земли, где они могли бы обосноваться, не боясь голода, разве не исчисляется сотней тысяч? И разве не процветают компании, занимающиеся перевозкой эмигрантов, по цене два фунта стерлингов за душу, к берегам Южной Америки?

Однако в этом году графства Западной Ирландии обезлюдели особенно сильно, и казалось, что дороги, когда-то столь оживленные, обслуживают голую пустыню или, что, увы, еще более печально, опустошенную страну…

Малыш шел быстрым шагом. Он старался не замечать усталости и шел как заведенный. Само собой разумеется, что догнать полицейскую команду, обогнавшую его на два-три часа, он просто не мог. Однако следы, оставленные на снегу констеблем и его людьми, а также Харбертом и его агентами, говорили о том, что все они направлялись на ферму. Вот еще одно обстоятельство, заставлявшее нашего мальчугана ускорять шаг, хотя после столь длинного пути ноги у него просто подкашивались. Он отказался даже от короткой передышки. Все шел, шел не сбавляя шага. К двум часам дня он был уже не более чем в двух милях от фермы Кервен. Через полчаса показались строения среди обширной долины, где все скрывалось под снежным покрывалом.

Что поразило Малыша с первого взгляда, так это то, что в воздухе не было заметно никакого дымка, хотя топлива для очага в большом зале было вдоволь.

И откуда такое ощущение заброшенности и покинутости?

Малыш прибавил шагу, а затем, собрав все силы, побежал. Падая и поднимаясь, он добрался наконец до калитки, ведущей во двор…

Какое зрелище! Ограда сломана! На дворе следы множества ног. От построек, хлевов, навесов остались лишь стены. Соломенные крыши сорваны. Не осталось ни одной двери, ни одной оконной рамы. Неужели это сделано нарочно? Неужели полицейские стремились к тому, чтобы сделать дом непригодным для жилья, неужто они хотели лишить семью последнего пристанища?… Неужели это опустошение было делом человеческих рук?…

Малыш замер как вкопанный. Ужас овладел им. Он не мог решиться войти во двор… не мог заставить себя подойти к дому…

Наконец он решился. Если фермер или один из его сыновей были еще там, в этом следовало убедиться.

Малыш приблизился к двери. Позвал…

Ни звука в ответ.

Тогда он сел на порог и горько заплакал.

Вот что произошло во время его отсутствия.

Увы, далеко не редкостью для ирландских графств были сцены изгнания, ужасные сцены, результатом которых были не только опустевшие фермы, но и целые деревни, обезлюдевшие, покинутые жителями. Но что же сталось с несчастными изгнанными из жилищ, где они родились, провели всю жизнь и где надеялись умереть? Быть может, они хотели бы вернуться к родному очагу, взломать заколоченные двери и найти там пристанище, которого не смогли отыскать на стороне?…

Так вот! Способ помешать возвращению бедняг был прост! Следовало сделать дом непригодным для жилья, вот и все. Ставится «battering-ram»[149]. Это устройство представляет собой балку, подвешенную на цепи между трех стоек. Подобным тараном можно разрушить все что угодно. Дом лишается крыши, очаг разрушается, труба сносится. Выбиваются двери, окна, остаются лишь голые стены… И как только остается один голый остов, открытый всем ветрам, дождям и метелям, лендлорд и его подручные радостно потирают руки: они уверены, что семья уже сюда не вернется!

После подобных изгнаний, ставших столь частыми, что приобрели характер обыденности, стоит ли удивляться тому сгустку ненависти, что образовался в сердцах ирландских крестьян!

А здесь, в Кервене, изгнание сопровождалось еще более жуткими сценами.

Действительно, к бесчеловечному акту примешивалась еще и личная ненависть. Харберт, выброшенный Мердоком за дверь, не довольствовался изгнанием семьи за задержку арендной платы, но, зная, что Мердок находится в розыске, выдал его полиции, и констебли получили приказ арестовать его.

Для начала господин Мартин, его жена и дети были вышвырнуты за дверь, в то время как полицейские опустошали дом. Они не пощадили даже старушку. Бедняжку вытащили из постели и швырнули в грязь посреди двора, но она нашла в себе силы приподняться и проклясть своих убийц и в их лице всех палачей Ирландии; после чего рухнула мертвой там, где ее оставили.

В этот момент Мердок, который вполне мог бы спастись бегством, бросился на непрошеных гостей. Вне себя от ярости, он схватился за топор… Его отец и брат также бросились на защиту семьи. Но агентов и констеблей было больше, и сила осталась на стороне закона, если так можно назвать подобное преступление против всего справедливого и человечного.

Сопротивление агентам полиции носило открытый характер, поэтому не только Мердок, но и господин Мартин и Сим были арестованы. А раз так, то, вопреки тому, что начиная с 1870 года изгнание фермеров не могло быть произведено без выплаты возмещения ущерба, воспользоваться преимуществами закона несчастным не довелось.

Совершить христианское погребение усопшей на ферме было невозможно, нужно было доставить тело на кладбище. Оба внука положили бабушку на носилки и понесли, сопровождаемые господином Мартином, Мартиной, Китти, державшей ребенка на руках, в окружении констеблей. Печальный кортеж направился по дороге в Лимерик. Можно ли вообразить себе нечто более печальное, более душераздирающее, чем вид семьи, бредущей по дороге в окружении полицейских с телом несчастной умершей старушки?…

Наконец Малыш сбросил с себя оцепенение и принялся обегать все пустые комнаты, где валялись обломки мебели и звал… звал… никого… ни звука в ответ!

Вот каким нашел он дом, в котором прошли единственные счастливые годы его жизни… дом, к которому он был привязан множеством невидимых нитей, только что оборванных почти на его глазах страшной катастрофой!

Тут Малыш вспомнил о своем сокровище, о камешках, отмечавших число дней его пребывания на ферме Кервен. Он принялся искать горшок, куда их складывал, и нашел его абсолютно целым, в каком-то углу.

Ах! Камешки, камешки… Малыш присел на порог и принялся их пересчитывать: всего оказалось тысяча пятьсот сорок камешков.

Это равнялось четырем годам и восьмидесяти дням — с двадцатого октября 1877 года по седьмое января 1882 года, — прожитым на ферме.

А теперь… теперь он был вынужден ее покинуть: следовало попытаться соединиться с семьей, ставшей его собственной.

Но прежде чем уйти, Малыш соорудил что-то вроде свертка из белья, которое он нашел в глубине наполовину разбитого ящика. Вернувшись во двор, под корнями елки, посаженной в день рождения крестницы, он выкопал яму и положил в нее глиняный горшок с бесценными камешками…

Затем, бросив прощальный взгляд на разрушенный дом, Малыш решительно зашагал по дороге, на которую уже опускались вечерние сумерки.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ПОСЛЕДНИЕ ЗЛОКЛЮЧЕНИЯ

Глава I

ГОСПОДА

С надменно-скучающим видом перебрав бумаги и газеты, разбросанные на столе в кабинете, лорд Пайборн ощупал сначала карманы золотисто-желтого плюшевого халата, а затем проделал это и с серым сюртуком, висевшим на спинке кресла. Задумчиво оглядев кабинет, он слегка сдвинул брови, что придало лицу лорда еще большую значительность.

Обычно таким аристократическим образом, не меняя выражения лица, его милость выражал высшую степень неудовольствия.

Легкий наклон туловища свидетельствовал о том, что лорд Пайборн уже собрался было заглянуть под стол, покрытый свисавшей до полу ковровой скатертью с тяжелой бахромой, но, вовремя остановившись, не меняя высокомерного выражения лица, нажал на кнопку звонка на углу камина.

Почти мгновенно на пороге комнаты вырос и застыл лакей Джон.

— Посмотрите, не упал ли под стол мой бумажник, — произнес лорд Пайборн.

Джон нагнулся, приподнял тяжелую скатерть и тут же выпрямился, разводя руками.

Бумажника его милости там не оказалось.

Лорд Пайборн снова сдвинул брови.

— Где леди Пайборн? — спросил он.

— В своих покоях, — ответил лакей.

— А граф Эштон?

— Прогуливается в парке.

— Передайте мой поклон ее милости леди Пайборн и скажите, что я хотел бы иметь честь переговорить с ней как можно скорее.

Джон повернулся всем корпусом — получив приказание, хорошо вышколенный слуга не должен терять времени на поклоны — и вышел из кабинета механически четким шагом, именно так, как и положено отправляться выполнять приказ хозяина.

Лорду Пайборну было пятьдесят лет, но к ним следовало бы прибавить несколько веков его знатного рода, никогда и ничем не запятнавшего своей чести. Влиятельный член верхней палаты, он искренне сожалел о былых привилегиях феодальной знати, о временах родовых уделов, рент, «белых» поместий и усадеб, когда его предки сами чинили суд и расправу, а все без исключения преданные крестьяне оказывали им всяческие почести. Всех, кто не мог похвастаться такой же древней родословной или столь же высоким происхождением, он мысленно относил к простолюдинам, холопам и мужланам. Сам он — маркиз, его сын — граф, а всех этих баронетов, рыцарей и прочих людишек низших званий не следовало, по его мнению, пускать дальше прихожей истинных аристократов. Высокий, худой, с гладко выбритым лицом, со взглядом, потускневшим от постоянного презрительного выражения, привыкший высокомерно цедить слова, лорд Пайборн являл собой образец высокородной знати, как бы застывшей на пергаменте дворянских грамот. Подобный тип вымирает, к счастью, даже в аристократических кругах Великобритании и Ирландии.

Следует заметить, что, хотя маркиз был выходцем из Англии, его брак с шотландской маркизой отнюдь не был мезальянсом[150]. Их милости были созданы друг для друга, полны решимости никогда не опускаться ниже предназначенной им жердочки и, по-видимому, считали своим предназначением продолжить род существ высшего порядка. Ничего не поделаешь! Такими уж сотворила природа основателей этих древних кланов во время оно. Они, несомненно, воображают, что сам Господь Бог надевает перчатки, чтобы встретить их у ворот рая!

Дверь отворилась, и, словно речь шла о появлении высокопоставленной особы на светском приеме, слуга провозгласил:

— Их милость леди Пайборн.

Маркиза, которой — по ее словам — едва минуло сорок, была высокой, худой и угловатой женщиной, с длинными гладкими волосами, тонкими, всегда надменно поджатыми губами, аристократическим орлиным носом, плоской грудью и покатыми плечами, — особой привлекательностью она, по-видимому, никогда не отличалась, однако в том, что касается аристократичности осанки, манер и сохранения традиций, лорд Пайборн не мог сделать лучшего выбора.

Джон пододвинул кресло с гербом на спинке, маркиза уселась, и слуга удалился.

Благородный супруг напыщенно произнес:

— Прошу извинить меня, маркиза, за то, что пришлось просить вас покинуть будуар и оказать мне честь, уделив некоторое время для беседы в кабинете.

Не следует удивляться, что их милости выражались столь возвышенным стилем, даже оставаясь наедине. Таковы правила хорошего тона. К тому же высокородные супруги прошли старинную дворянскую школу «напудренных париков». Никогда им не пришло бы в голову снизойти до повседневной фамильярной легкой беседы, которую Диккенс[151] так метко окрестил «вздорной болтовней париков».

— К вашим услугам, маркиз, — отвечала леди Пайборн. — Что вы желаете знать?

— Мой вопрос, маркиза, потребует от вас некоторого усилия… вам придется напрячь память.

— Я вас слушаю…

— Маркиза, вы, наверное, помните, что вчера, около трех часов пополудни, мы с вами покинули замок и отправились в Ньюмаркет, чтобы посетить господина Лэйрда, нашего адвоката?

— Да, действительно… вчера… во второй половине дня, — ответила леди Пайборн.

— И если мне не изменяет память, наш сын, граф Эштон, сопровождал нас в коляске?

— Да, он был с нами и сидел напротив.

— А оба лакея находились на запятках кареты?

— Да, как положено.

— В таком случае, маркиза, — продолжал лорд Пайборн, утвердительно кивнув головой, — вы, конечно, помните, что у меня был с собой бумажник с документами, имеющими отношение к процессу, которым нам угрожают прихожане…

— Несправедливому процессу, коим они имеют наглость нам угрожать! — заметила леди Пайборн с подчеркнуто выразительной интонацией.

— В этом бумажнике, — продолжал лорд Пайборн, — находились не только важные документы, но и сто фунтов стерлингов банкнотами, предназначенные нашему адвокату в уплату за его услуги.

— Совершенно верно, маркиз.

— Вы знаете, маркиза, как все произошло. Не выходя из коляски, мы прибыли в Ньюмаркет. Господин Лэйрд встретил нас на пороге дома. Я показал ему документы и предложил вручить указанную сумму. Он ответил, что в данный момент ему не нужно ни того, ни другого, и добавил, что собирался сам приехать в замок, как только возникнет необходимость ответить на выдвинутые претензии…

— Гнусные претензии, которые раньше были бы расценены как посягательство на дворянские права!…

Произнеся столь весомые слова, маркиза лишь повторила фразу, которой лорд Пайборн неоднократно пользовался в ее присутствии.

— Таким образом, — продолжал маркиз, — бумажник остался при мне, а мы сели в коляску и вернулись в замок часам к семи, когда уже начинало смеркаться.

Дело было в конце апреля, и вечера стояли еще темные.

— Так вот, — продолжал маркиз, — могу поклясться, что я положил бумажник в левый карман пальто, но там его нет.

— Быть может, вернувшись, вы положили его на стол в кабинете?

— Я тоже так подумал, маркиза, но тщетно искал его среди бумаг…

— Никто не приходил к вам со вчерашнего вечера?

— Только Джон… мой лакей, но у меня нет оснований подозревать его…

— Слуг следует остерегаться всегда, — заметила леди Пайборн, — даже если потом придется признать ошибку.

— Возможно, — задумчиво протянул маркиз. — Бумажник мог выскользнуть на сиденье коляски…

— Лакей должен был его заметить и, возможно, решил присвоить сто фунтов…

— В конце концов, — продолжал лорд Пайборн, — я бы смирился с потерей ста фунтов, но ведь там были и документы, подтверждающие наши фамильные права по отношению к крестьянам…

— Крестьянам! — повторила леди Пайборн презрительно.

Это было сказано таким тоном, как будто устами высокородной леди говорило все дворянство, в глазах которого все прихожане были самыми жалкими из вассалов.

— Итак, — продолжала она, — если мы, вопреки всякой справедливости, проиграем процесс…

— А мы его безусловно проиграем, — подтвердил лорд Пайборн, — поскольку не сможем предъявить документы…

— И крестьяне станут владельцами тысячи акров леса, прилегающего к нашему парку и являющегося собственностью Пайборнов со времен Плантагенетов?[152]

— Да, маркиза.

— Это было бы ужасно!…

— Ужасно, как и все, что угрожает феодальной собственности в Ирландии, все эти требования сторонников самоуправления, эта перепродажа земель крестьянам, этот бунт против крупных землевладельцев!… Да! Мы живем в тревожное время, и, если генерал-губернатор не наведет порядок, отправив на виселицу вожаков аграрной лиги, я просто не знаю, вернее, слишком хорошо знаю, чем все может кончиться…

В этот момент дверь кабинета открылась и на пороге появился четырнадцатилетний подросток.

— Ах, это вы, граф Эштон? — обратился к нему лорд Пайборн.

Обращаясь к сыну, маркиз и маркиза никогда не забывали величать его полным титулом, а он, в свою очередь, счел бы нарушением своих сыновних обязанностей, если бы не ответил на это:

— Добрый день, милорд, мой отец.

Затем он приблизился к миледи (своей матери!) и церемонно поцеловал ей руку.

Лицо юного джентльмена было на редкость невыразительно и относилось к числу тех, что и с годами не приобретают ни живости, ни отсветов разума. Это был достойный отпрыск маркиза и маркизы, — его родителям следовало бы появиться на свет два века назад, настолько упорно отвергали они все достижения современной жизни. Истинные тори[153] докромвельских времен, одним словом, типы — раритеты! Происхождение наложило на графа Эштона свой отпечаток, и он оставался графом до кончиков ногтей. Маркиза баловала его, слуги в замке были вымуштрованы так, что должны были выполнять любой его каприз. У него было все. Кроме того, что способно составить очарование юного возраста: добрых порывов души, непосредственности проявления чувств и горячности стремлений.

Сей молодой господин был воспитан на презрении к окружающим как существам низшего порядка и, следовательно, на отсутствии жалости к беднякам; а наряду с изрядными познаниями в спорте: верховой езде, охоте, скачках, теннисе и крикете, — он отличался полным невежеством во всех других областях, несмотря на добрую дюжину учителей, взявших на себя бесполезный труд научить его чему-нибудь.

Конечно, наблюдается тенденция к сокращению числа подобных юных джентльменов знатного происхождения, обещающих стать со временем замечательными идиотами. Однако они все еще встречаются, и к их числу, несомненно, принадлежал и граф Эштон Пайборн.

Графу была изложена история с бумажником. Он помнил, что его папенька, покидая дом адвоката, держал бумажник в руках, а покидая Ньюмаркет, положил его не в карман шубы, а на подушку заднего сиденья.

— Вы уверены, граф Эштон? — спросила маркиза.

— Да, миледи, и не думаю, что бумажник мог выпасть из кареты.

— Из этого следует, — заметил лорд Пайборн, — что, когда мы вернулись в замок, бумажник находился еще в карете…

— И значит, он был похищен кем-то из слуг, — заключила леди Пайборн.

Граф Эштон придерживался того же мнения. Он абсолютно не доверял этим негодяям; всех слуг он считал либо ворами, либо шпионами, — а чаще всего, и теми и другими, — и полагал, что их следовало нещадно сечь розгами, как это проделывали с крепостными в старой доброй Англии. Откуда граф взял, что в Великобритании когда-то были крепостные? Он тут же выразил сожаление, что маркиз и маркиза не выделили лично ему лакея или хотя бы грума[154]. Вот тогда он смог бы показать, что значит твердая рука настоящего господина, уж он бы… и т. д. и т. п.

Отлично сказано! Следует признать, что так мог говорить лишь человек, в чьих жилах текла кровь Пайборнов!

Одним словом, стало ясно, что бумажник был похищен не иначе как кем-то из слуг, а посему следовало немедленно провести расследование и все, на кого падет хоть малейшее подозрение, будут немедленно выданы полиции, раз уж лорд Пайборн лишен «законного» права самолично чинить суд и расправу.

Когда вопрос был решен, граф Эштон нажал кнопку звонка, и спустя несколько мгновений перед их милостями предстал управляющий.

Мистер Скарлетт, управляющий лорда Пайборна, являл собой классический тип смиренника и ханжи, которого дружно ненавидела вся челядь. Обладая слащавыми манерами и лицемерными ужимками, он именно так, методично и лицемерно, мягко и ласково, мучил подчиненных, как бы гладя их когтистой лапой.

В присутствии маркиза, маркизы и графа Эштона он напустил на себя вид церковного сторожа, представшего перед священником.

Ему пересказали суть дела. Бумажник, вне всякого сомнения, был положен на подушку сиденья, где должен бы находиться и в данный момент, но его там не оказалось.

Мистер Скарлетт принял сообщение как непреложное, поскольку так считали лорд и леди Пайборн. Сам он, правда, бумажника не видел. Он встречал карету, согнувшись в почтительном поклоне, а поскольку было темно, мог ли он разглядеть, был ли бумажник на сиденье? Но раз господа уверены…

Возможно, мистер Скарлетт и высказал бы мысль о том, что бумажник просто выпал из коляски на дорогу… Но от подобного умозаключения он предпочел воздержаться, ведь это указывало бы на невнимательность со стороны самого лорда Пайборна. Поэтому управляющий лишь скромно заметил, что в бумажнике, по-видимому, находились важные документы… Разумеется, поскольку он принадлежал… поскольку он имел честь принадлежать столь важной особе, как хозяин замка, не правда ли?

— Без сомнений, — подтвердила важная особа. — Итак, совершено похищение…

— Скажем: кража, с позволения вашей милости, — уточнил управляющий.

— Да, кража, мистер Скарлетт, и не только довольно значительной суммы денег, но и бумаг, подтверждающих права нашего рода по отношению к нашим подданным!

И кто не видел, какие чувства отразились на физиономии управляющего при мысли о том, что крестьяне могут посметь вспомнить о своих правах перед лицом благородного семейства Пайборн, — гнусность, просто немыслимая во времена, когда привилегия происхождения являлась общепризнанной, — нет-нет, кто не видел возмущения мистера Скарлетта, его трясущихся от негодования рук, воздетых к небу, его опущенных долу глаз, кто не видел всего этого, тот даже не может представить себе, до каких высот притворства может подняться святоша.

— Но если кража имела место… — сказал он, выдержав театральную паузу.

— То есть как это «если имела место»? — сухо прервала его маркиза.

— Извините, ваша милость, — поспешил добавить управляющий, — я хочу сказать… раз она имела место, значит, ее мог совершить только…

— Кто-нибудь из наших слуг! — заявил граф Эштон и взмахнул хлыстом, совсем как средневековый феодал.

— Соблаговолите начать расследование, мистер Скарлетт, — продолжал граф Пайборн, — дабы выявить виновного или виновных, и на основании данных ими под присягой показаний добейтесь вмешательства правосудия, раз в своем имении мы уже не вольны вершить суд сами!

— А если расследование не даст результатов? — спросил управляющий. — Каким будет решение вашей милости?

— Все слуги будут уволены, мистер Скарлетт, все до единого!

Засим управляющий откланялся, маркиза удалилась в свои покои, а граф Эштон вернулся в парк к любимым собакам.

Мистер Скарлетт тут же взялся за возложенное на него поручение. В том, что бумажник выпал из кареты по пути из Ньюмаркета в замок, сомнений у него не было. Это было ясно как день, хотя и свидетельствовало о небрежности лорда Пайборна. Но уж раз господа требуют, чтобы был установлен факт кражи, он это сделает… раз нужно найти вора, он его найдет… даже если для этого придется переписать на бумажках имена всех слуг, сложить записки в шляпу, а затем сделать вором того, чье имя будет вытащено наугад.

Итак, выездные лакеи, камердинеры, горничные, шеф-повар, кучера, конюхи — все предстали перед управляющим. Разумеется, они все как один заявили о своей невиновности, и, хотя у мистера Скарлетта было свое мнение на сей счет, он не поскупился на самые грязные намеки, угрожая сдать всех полиции, если бумажник не будет найден. Украдена не только крупная сумма в сто фунтов стерлингов, но и подлинные документы, подтверждающие права лорда Пайборна и необходимые для предстоящего процесса… А что, если кто-нибудь из слуг решил предать своего господина в пользу крестьян? Кто поручится, что он не был подкуплен?… Ах так, молчите, ладно… но уж дайте только схватить негодяя, и самым меньшим наказанием ему будет каторжная тюрьма на острове Норфолк…[155] Лорд Пайборн всемогущ, и украсть у него все равно, что у члена королевской семьи…

Так говорил мистер Скарлетт всем, кого допрашивал. К сожалению, никто не захотел сознаться в преступлении. Тогда, закончив скрупулезное расследование, управляющий отправился доложить лорду Пайборну, что оно не принесло никакого результата.

— Они сговорились! — заявил маркиз. — И не исключено, что уже поделили добычу между собой…

— Думаю, ваша милость совершенно правы, — не замедлил с ответом мистер Скарлетт. — На все вопросы они отвечали одинаково. А это ясно показывает, что все они в сговоре…

— Осмотрели ли вы все комнаты, шкафы и сундуки, Скарлетт?

— Еще нет, надеюсь, ваша милость согласится, что я не смогу результативно провести досмотр без полицейского…

— Верно, — величественно кивнул лорд Пайборн. — Пошлите человека в Кантерк… или лучше… отправляйтесь-ка туда сами. Я распоряжусь, чтобы никто не покидал замка до конца следствия.

— Приказы вашей милости будут выполнены в точности.

— И пусть констебль захватит с собой несколько агентов…

— Я передам ему пожелание вашей милости, и он не замедлит его исполнить.

— Поезжайте также в Ньюмаркет и предупредите моего адвоката, господина Лэйрда, что я желаю переговорить с ним об этом деле и жду его в замке.

— Он будет предупрежден сегодня же.

— Когда вы отправитесь?…

— Немедленно. Вернусь сегодня же вечером.

— Хорошо.

Все это происходило утром 29 апреля. Никому не сказав о цели своей поездки в Кантерк, мистер Скарлетт приказал оседлать одну из лучших лошадей и уже собирался сесть в седло, когда у входной двери швейцарской раздался звонок.

Дверь открылась. На пороге стоял мальчик лет десяти.

Это был Малыш.

Глава II

КАК ПРОШЛИ ЧЕТЫРЕ МЕСЯЦА

Коркское графство, граничащее с графствами Лимерик и Керри, расположено в южной части провинции Манстер между заливом Бантри и горной грядой Йол-хейвен. Центром графства является город Корк, а главным портом, кстати одним из самых крупных в Ирландии, — Куинстаун[156], находящийся на берегу залива того же названия.

Территорию графства пересекает несколько железнодорожных линий; одна из них проходит через Маллоу и Килларни, поднимается к Трали. Несколько выше, в той части пути, что идет вдоль русла реки Блэкуотер, в шести километрах южнее Ньюмаркета, находится селение Кантерк, а двумя километрами дальше — замок Трэлингер.

Этим великолепным поместьем владеет древний род Пайборнов. Им же принадлежат сто тысяч акров лучших в Ирландии земель, а находящиеся на них пятьсот — шестьсот крупных фермерских хозяйств приносят владельцам замка самые высокие в округе доходы. Лорд Пайборн является поэтому одним из богатейших людей в Ирландии, даже не считая доходов, что приносят ему шотландские владения супруги.

В отличие от лорда Рокингема, которому даже в голову не приходила мысль посетить свои владения в Керри, лорд Пайборн, проводя 4-5 месяцев в Эдинбурге или Лондоне, в апреле неизменно появлялся в замке Трэлингер и оставался там до ноября.

Столь обширное поместье неизбежно требует и большого количества арендаторов. На землях маркиза их было столько, что хватило бы заселить целую деревню. Однако из того, что над крестьянами Трэлингер-Касла не стоял управляющий вроде Джона Элдона, который правил в соседнем графстве за герцога Рокингема, и здесь не было Харберта, который выжимал бы из крестьян все соки, вовсе не следовало, что им здесь жилось лучше. То же самое здесь делалось несколько мягче. Очевидно, что управляющий Скарлетт безжалостно преследовал арендаторов за задержки арендной платы и так же выгонял на улицу, но проделывал это на свой манер, сочувствуя им и жалея их, сокрушаясь при мысли о том, что с ними, бедными, станется без крова и пищи; уверяя бедняг, что его господин, лишая их имущества, глубоко страдает… Однако несчастные все же оказывались на улице, и мысль о том, что высокородный лорд испытывает при этом угрызения совести, вряд ли могла их утешить. Замок был возведен во времена Стюартов[157], простоял около трех веков и уж никак не мог восходить к эпохе Плантагенетов, столь дорогой сердцу Пайборнов. Тем не менее нынешний владелец изменил внешний вид замка, постаравшись придать ему «феодальный» вид. Были понаделаны амбразуры, бойницы и сторожевые башни, через боковой ров был переброшен подъемный мостик, который никогда не поднимался, а к воротам приделана спусковая решетка, которая никогда не опускалась.

Внутренние же помещения, напротив, были достаточно просторны и удобны, куда комфортабельнее, чем во времена Эдуарда IV[158] или Иоанна Безземельного[159]. Здесь владельцы пошли на некоторые уступки современным веяниям, поскольку в глубине души крайне пеклись об удобствах.

Замок окружали разного рода службы и пристройки, конюшни, каретные сараи и прочие хозяйственные помещения. По сторонам широкого, обсаженного великолепными буками парадного двора стояли два флигеля, разделенные массивной решетчатой оградой. В одном из них, том, что справа, жил швейцар, или, точнее, привратник, дабы потрафить «средневековым» вкусам владельцев замка.

В эту дверь и позвонил наш герой, как раз в тот момент, когда решетчатые ворота распахнулись, чтобы пропустить управляющего Скарлетта.

Четыре месяца прошло с того памятного дня, когда приемный сын семейства Маккарти покинул ферму Кервен. Сейчас мы вкратце расскажем, что приключилось с ним за это время.

Когда Малыш покинул разрушенный дом, было пять часов вечера и уже смеркалось. Не встретив на дороге, ведущей в Трали, ни господина Мартина, ни кого-либо из его семейства, мальчуган сначала хотел направиться в Лимерик, куда, несомненно, констебли имели приказ доставить арестованных. Во что бы то ни стало отыскать семейство Маккарти и остаться с ним, какая бы судьба его ни ожидала, — вот чего жаждал Малыш. И почему только он еще не взрослый и недостаточно сильный, чтобы заработать немного денег? Уж он бы не жалел себя и брался бы за любую работу… Увы! На что можно надеяться в десять лет? Зато потом, когда он заработает много денег, он все отдаст своим несчастным родным, а потом, когда станет богатым — а уж он-то сумеет стать богатым, — он обеспечит им достойную жизнь и окружит их тем достатком, каким он пользовался на ферме Кервен.

Но сейчас, на пустынной дороге, пересекающей разоренный нищетой край и землю, покинутую людьми, которых она уже не могла прокормить, среди леденящей душу тьмы, Малыш чувствовал себя как никогда одиноким. Ведь почти у каждого ребенка его возраста есть кто-то, кто заботится о нем, есть крыша над головой если не родительского дома, то, по крайней мере, сиротского приюта. А Малыш походил на оторванный от ветки листок, гонимый ветром. Так он и будет лететь до тех пор, пока не превратится в пыль. И никто, никто не обратит на него внимания и не поднимет, движимый чувством жалости! Что станется с ним, если он не найдет семью Маккарти?… Да и где ее искать?… У кого узнать, что с ними случилось?… А если их не арестовали, вдруг они захотят совсем уехать отсюда, отправиться в Новый Свет, как уже сделали многие местные жители?…

Итак, наш мальчуган решил идти по направлению к Лимерику, через занесенную снегом равнину. И если бы (не дай Бог!) сейчас задул северный ветер, холод стал бы просто невыносим. Но было безветренно, и малейший звук разносился далеко вокруг. Так он прошагал мили две, не встретив ни одной живой души, можно сказать наугад, так как никогда еще не бывал в этой части графства, где рождаются первые отроги гор. Впереди пихтовые леса заслоняли горизонт.

В этот момент Малыш, уже проделавший сегодня утомительное путешествие в Трали, почувствовал, что, несмотря на всю выносливость, силы начинают покидать его. Колени подкашивались, и мальчик то и дело спотыкался на рытвинах и ухабах. Но останавливаться он не хотел ни за что и, с трудом волоча ноги, смог одолеть еще с полмили. Сделав последнее усилие, Малыш повалился посреди какой-то поляны, окруженной огромными деревьями, чьи ветви сгибались под тяжестью снежных шапок.

Здесь, образуя перекресток, пересекались две дороги, так что, если бы Малышу и удалось подняться, он все равно не знал бы, куда идти. Он лежал ничком на снегу, закрыв глаза, руки и ноги его окоченели от холода, и, когда сознание уже затуманилось, он смог, собрав последние силы, лишь крикнуть:

— Помогите… помогите!

И почти тут же в сухом и морозном ночном воздухе послышался отдаленный собачий лай. С каждым мгновением он становился все громче и громче. И вот на повороте дороги появился рыжий с черными подпалинами пес. Он мчался по следу, высунув язык; глаза его сверкали, как у кошки.

Пять-шесть прыжков — и вот он уже рядом с ребенком… Но не волнуйтесь, загрызть Малыша он вовсе не собирался… Улегшись рядом с мальчуганом, пес стал согревать его своим телом.

Малыш быстро пришел в себя. Открыв глаза, он почувствовал, как его закоченевшие руки нежно лижет горячий язык.

— Бёк! — пробормотал наш герой.

Да, это был Бёк, единственный друг Малыша, его верный товарищ с фермы Кервен.

Как же он ласкал доброго пса, ощущая исходившее от него тепло! Это вернуло мальчика к жизни. Он уже не чувствовал себя одиноким… Вдвоем они отправятся на поиски Маккарти… Да, но ведь Бёк не захотел присоединиться к семейству после того, как всех выгнали из дома… А может, полицейские прогнали его камнями и палками? Да, так оно и было, Бёка грубо прогнали, и он вернулся на ферму. Зато теперь он сможет идти по следам констеблей… а Малышу остается только довериться собачьему инстинкту, чтобы найти семью Маккарти…

И он начал разговаривать с Бёком так, как разговаривал, когда пас овец на пастбищах Кервена. Бёк по-своему отвечал, коротко и выразительно повизгивая.

— Ну, пойдем, песик, пойдем! — сказал Малыш.

И Бёк, опередив своего юного хозяина, большими прыжками понесся по одной из дорог.

Но случилось так, что, помня о побоях, полученных от конвойных, пес не захотел возвращаться по дороге, ведущей в Лимерик. Он выбрал ту, что проходит вдоль границы с графством Керри и ведет к Ньюмаркету, одному из крупных селений Коркского графства. Сам того не подозревая, Малыш все дальше уходил от семейства Маккарти, и когда на рассвете, не чувствуя ног от усталости, измученный и окончательно выдохшийся, он остановился, чтобы попросить ночлега и еды на постоялом дворе, то оказался уже в двенадцати милях южнее фермы.

Читатель, конечно, помнит, что кроме узелка с бельем у Малыша еще была сдача с гинеи, которую он разменял у аптекаря в Трали. Огромная сумма, что-то около пятнадцати шиллингов! Конечно, с этим далеко не уедешь, тем более когда нужно прокормиться двоим. Даже если будешь экономить каждый пенни… Именно так Малыш и поступил. Проведя сутки на постоялом дворе, питаясь одной картошкой и ночуя на чердаке, Малыш и собака снова двинулись в путь.

На расспросы Малыша о семействе Маккарти хозяин ничего сказать не мог, поскольку никогда не слышал такой фамилии. Да к тому же этой зимой столько людей оказались на улице, что печальные события, произошедшие на ферме Кервен, были вполне заурядным явлением.

И Малыш зашагал вслед за Бёком дальше, по направлению к Ньюмаркету.

Нетрудно догадаться, что пришлось пережить нашему герою за пять недель до прибытия в поселок. Но ни разу он не протянул руки за подаянием, ни разу! Да, природная гордость и чувство собственного достоинства Малыша с честью выдержали новые испытания. А если какая-нибудь добрая душа, сжалившись над ребенком, покупавшим в таверне черствый хлеб, овощи или сало, и клала иногда порцию побольше, да брала один пенни вместо двух, то ведь это не назовешь подаянием. Так они и шли с Бёком, ночуя то в какой-нибудь риге, то просто под скирдой, страдая от голода и холода… Малыш изо всех сил стремился сэкономить на каждом из оставшихся пенни.

Случались и удачи. Несколько раз Малышу удавалось немного подзаработать. На одной ферме он прожил две недели, ухаживая за овцами вместо уехавшего пастуха. Хозяева деньгами не заплатили, но зато у Малыша с Бёком были и хлеб, и крыша над головой. Когда пастух вернулся, друзья снова двинулись в путь. Несколько мелких поручений, выполненных в селах, через которые они проходили, принесли пару шиллингов. К несчастью, устроиться надолго Малышу никак не удавалось. Время было неудачное: масса свободных рук… Этой зимой кругом царила страшная нищета!

К тому же Малыш, хотя ему так и не удалось ничего разузнать о семействе Маккарти, не терял надежды их разыскать. Продвигаясь наугад, он даже не знал, приближается к ним или, наоборот, удаляется. Да и к кому обратиться, кто мог бы ему помочь? Вот в городе, в настоящем городе, он смог бы все разузнать.

Только одного боялся наш герой: как бы, увидев его одного, маленького, беспризорного, всеми брошенного, его не забрали бы как бродягу и не заперли в какой-нибудь приют или работный дом. Нет, только не это! Лучше уж переносить все тяготы и лишения бродячей жизни, чем снова оказаться в одном из приютов, настоящего позора Соединенного Королевства!… Да и потом, ведь это означало бы разлучиться с Бёком! Нет, никогда!

— Ведь правда, Бёк, — говорил Малыш, кладя большую, лохматую собачью голову себе на колени, — мы не сможем жить друг без друга?

И конечно же славный, добрый пес подтверждал, что это просто невозможно.

От Бёка мысли Малыша перекидывались к его старому другу по Голуэю. А может быть, и Грип вот так же бродит сейчас где-то без пристанища. Ах! Если бы им довелось встретиться! Вдвоем-то они уж непременно что-нибудь да придумали!… А еще бы лучше втроем, вместе с доброй Сисси, о которой он ничего не слышал с того момента, как убежал из лачуги ужасной мегеры!… Сисси теперь уже, наверное, совсем взрослая… Ей, должно быть, лет четырнадцать — пятнадцать… В этом возрасте поступают в услуженье, будь то в городе или деревне, и зарабатывают на жизнь. Тяжким трудом, конечно, но зарабатывают… Когда ему будет столько же, думал Малыш, он легко найдет себе место… Что бы там ни случилось, но Сисси не могла его забыть… Картины раннего детства возникали перед ним с поразительной яркостью: грубое обращение злющей мегеры, жестокость бродячего кукольника Торнпайпа… И сейчас, одинокий и свободный, он чувствовал себя гораздо счастливее, нежели в те страшные годы!

Так в скитаниях по дорогам графства мелькали дни, а в жизни Малыша ничего не менялось. На его счастье февраль выдался достаточно мягкий, и местным жителям не приходилось страдать от жестоких холодов. Зима наконец-то приближалась к концу. Можно было надеяться, что вспашка и сев начнутся в обычные сроки. Весна, а с ней и весенние полевые работы, обещали быть ранними. Скоро на пастбища уже выгонят коров и овец… Быть может, и Малышу удастся пристроиться на какой-нибудь ферме?…

Правда, надо еще как-то перебиться пять-шесть недель, а к середине февраля от нескольких случайно заработанных шиллингов и от гинеи, главного достояния мальчугана, оставалось лишь несколько пенсов. А ведь он экономил на своем ежедневном рационе, причем «ежедневном», пожалуй, слишком сильно сказано, поскольку в действительности Малыш ни разу не наелся досыта, да и вообще-то ел не каждый день. Он совсем исхудал, побледнел и ослаб от постоянного недоедания и лишений.

Не лучше выглядел и Бёк: бока ввалились, а кожа на ребрах висела складками. Последнее время ему приходилось довольствоваться отбросами с деревенских задворок. И как знать, не придется ли ему вскоре делиться добычей с Малышом?…

Но, несмотря ни на что, наш маленький герой не впал в отчаянье. Это было не в его характере. У него еще доставало душевных сил, чтобы отказываться от попрошайничества. Но что с ним станется, когда последний пенни будет потрачен на кусок хлеба?…

Короче говоря, у мальчугана оставалось всего шесть-семь пенсов, когда тринадцатого марта он с Бёком вошел в Ньюмаркет.

Два с половиной месяца проскитались друзья по дорогам графства, так и не найдя пристанища.

Ньюмаркет, расположенный милях в двадцати от Кервена, был заурядным местечком, не отличающимся густонаселенностью. Словом, один из тех поселков, что, из-за бездеятельности ирландцев, так никогда и не превратились в города и, вместо того чтобы разрастаться, постепенно хирели.

Как знать, может быть, для Малыша было бы и лучше, если бы судьба направила его в сторону Трали? Как вы помните, мысли о море никогда не покидали его: ведь оно доставляет пропитание всем, кто не боится его и умеет с ним ладить! В городах и провинции не хватает работы, а на океанских просторах в ней недостатка не бывает. Тысячи судов бороздят океан. Моряку нищета грозит в значительно меньшей степени, нежели рабочему или земледельцу. Разве не подтверждает это судьба Пата, второго сына Мартина Маккарти, чья семья оказалась выброшенной на улицу с фермы Кервен? И хотя Малыш испытывал большее влечение к торговле, нежели к мореплаванию, он подумывал и о том, что в его возрасте вполне можно было бы устроиться на корабль в качестве юнги!…

Итак, решено, он отправится дальше, за Ньюмаркет, к побережью, в сторону Корка, большого морского порта, где и попытается наняться на какое-нибудь судно… А пока что надо было как-то жить и заработать несколько шиллингов, чтобы продолжить путь, а то вот уже пять недель как они с Бёком добрались до Ньюмаркета, да так здесь и осели.

Не забудьте, что Малыш больше всего боялся, что его арестуют как бродягу и отправят в приют. К счастью, одежда еще выглядела вполне сносно. И он совсем не походил на маленького нищего. Небольшого количества белья, которое он захватил с собой, пока вполне хватало. И ботинки еще не износились от ходьбы. Нет, Малышу не придется краснеть за свой внешний вид, когда он отправится устраиваться на работу. Ни у кого не возникла бы идея одеть, а заодно и кормить мальчика за счет прихожан.

Короче, во время пребывания в Ньюмаркете наш герой жил на те небольшие деньги, что получал за выполнение мелкой работы, которую обычно доверяют детям: сбегать по какому-нибудь поручению, поднести легкую поклажу и т. п. Однажды он торговал спичками, закупив их на заработанные полкроны. Свой товар он продал с некоторой выгодой благодаря врожденным коммерческим способностям. Серьезное выражение лица привлекало к нему прохожих, и они охотно раскупали спички, слыша, как он выкрикивал звонким чистым голоском:

— Света, сударь… купите света!

В общем, друзьям жилось в городишке гораздо лучше, чем во времена тяжелых скитаний по дорогам графства. И уже казалось, что Малыш, скопивший благодаря своей сообразительности некоторую сумму, вообще останется в Ньюмаркете, как вдруг, в конце апреля, а именно двадцать девятого, он неожиданно пустился в путь по дороге, ведущей в Корк.

Само собой, Бёк бежал рядом, а в кармане Малыша позвякивали ровно три шиллинга и шесть пенсов.

Тот, кто увидел бы Малыша немного раньше, удивился бы перемене, произошедшей в выражении его лица. Мальчик беспрерывно тревожно оглядывался, словно опасаясь, что за ним следят. Шел он очень быстро, почти бежал.

Когда он миновал последние дома Ньюмаркета, пробило девять часов. Ярко сияло солнце. В конце апреля на островах Зеленого Эрина вступает в свои права настоящая весна. В сельской местности можно было заметить некоторое оживление. Но наш мальчуган казался таким встревоженным, что не обращал внимания ни на врезающийся в землю плуг, ни на сеятелей, широкими взмахами разбрасывавших семена, ни на скот в лугах, — ничто не оживляло в нем воспоминаний о ферме Кервен. Нет! Он по-прежнему быстро шагал вперед. Трусивший рядом Бёк бросал на приятеля вопросительные взгляды. Но на этот раз уже собака покорно следовала за юным хозяином.

За два часа они прошли шесть миль, отделявшие Ньюмаркет от Кантерка. Через поселок Малыш прошел, не задерживаясь даже, чтобы отдохнуть. Только перекусил на ходу куском хлеба, которым он поделился с Бёком. Когда он наконец остановился, часы на башне замка Трэлингер показывали полдень.

Глава III

В ЗАМКЕ ТРЭЛИНГЕР

В тот момент, когда дверь флигеля открылась перед Малышом, управляющий Скарлетт уже собрался выехать за ограду парадного двора, направляясь в Кантерк по приказанию лорда Пайборна. Почуяв Бёка, собаки графа Эштона подняли лай.

Опасаясь, что если дело дойдет до драки, то Бёк встретится с превосходящими силами, Малыш приказал псу оставаться на месте, и послушный пес отбежал в сторону и спрятался за кустами.

Увидев мальчугана у входа в замок, Скарлетт велел ему подойти поближе.

— Что нужно? — грубо спросил он.

Лебезя перед теми, кто стоял выше, управляющий был груб с детьми, — очаровательное качество, не правда ли?

Но наш герой был не из тех, кто пугается грубиянов. Сколько он их уже повидал, живя и у Хад, и у Торнпайпа, и в сиротском приюте! Однако Малыш, как и подобает, снял шапку и подошел к мистеру Скарлетту, которого он, впрочем, и не принял за их милость лорда Пайборна, владельца замка Трэлингер.

— Ну отвечай, зачем явился? — повторил Скарлетт. — Если за милостыней, то проваливай! Таким бродягам, как ты, здесь не подают… Ни гроша не получишь!

Он сыпал словами, не давая Малышу рта раскрыть. Мальчугану при этом еще приходилось увертываться от копыт танцующей лошади! А собаки тем временем продолжали рычать и рваться к нему через двор, подняв при этом такой гвалт, что невозможно было разговаривать.

Поэтому мистер Скарлетт был вынужден повысить голос, чтобы добавить:

— Предупреждаю, что если ты сейчас же не уберешься и я еще раз увижу тебя около замка, то за уши оттащу в Кантерк, где тебя упрячут в работный дом!

Но Малыша не смутили ни угрозы, ни грубый тон. Воспользовавшись паузой, он сумел наконец ответить:

— Я не прошу подаяния, сударь, и никогда этим не занимался…

— И не возьмешь, если предложат? — саркастически спросил управляющий.

— Нет, ни от кого.

— Тогда зачем пожаловал?

— Мне надо поговорить с лордом Пайборном.

— С его милостью?

— С его милостью.

— И ты воображаешь, что он тебя примет?…

— Да, поскольку речь идет об очень важном деле.

— Очень важном?…

— Да, сударь.

— Так что же у тебя за дело?

— Это я могу сказать только лично лорду Пайборну.

— Ну так брысь отсюда! Маркиза нет дома.

— Я подожду…

— Во всяком случае, не здесь!

— Я еще вернусь.

Будь на месте тупицы Скарлетта любой другой, он удивился бы необычной настойчивости мальчугана и решительности его ответов. Он задумался бы над тем, что, если уж ребенок добрался до Трэлингера, значит, на то была серьезная причина, и уделил бы ему должное внимание. Но Скарлетт, наоборот, только все больше злился да распалялся.

— С его милостью лордом Пайборном вот так запросто не разговаривают! — орал он. — Я управляющий замка! Обращаться следует ко мне! Если не скажешь, зачем пришел…

— Я могу это сказать только лорду Пайборну и прошу сообщить ему обо мне…

— Ах ты, противный мальчишка! — вышел из себя мистер Скарлетт, замахиваясь хлыстом. — Убирайся, или собаки разорвут тебя!… Берегись!…

Возбужденные криками управляющего, собаки подступали все ближе.

Больше всего Малыш опасался, как бы Бёк не выскочил из за кустов и не примчался на помощь, что весьма осложнило бы положение.

В этот момент, привлеченный яростным лаем собак, в глубине Двора появился граф Эштон. Подойдя к ограде, он спросил:

— В чем дело?

— Да вот мальчишка явился за подаянием…

— Я не нищий! — повторил Малыш.

— Попрошайка подзаборный…

— Убирайся, бродяга несчастный, а то я за своих псов не ручаюсь! — крикнул граф Эштон.

И впрямь, как ни старался Пайборн-младший утихомирить собак, они разъярились не на шутку.

И тут на пороге парадного подъезда показался лорд Пайборн во всем своем неприступном величии. Увидев, что мистер Скарлетт еще не отправился в Кантерк, он размеренным шагом спустился по ступенькам, чинно пересек парадный двор и поинтересовался, в чем причина всего этого шума.

— Да простит меня ваша милость, — ответил управляющий, — тут вот упрямый мальчишка явился, попрошайка какой-то…

— В третий раз заявляю вам, сударь, что я не попрошайка, — настаивал Малыш.

— Чего хочет этот мальчик? — спросил маркиз.

— Поговорить с вашей светлостью.

Лорд Пайборн сделал шаг вперед, принял надменный вид и величественно произнес:

— Вы хотите говорить со мной?

Хотя перед ним был всего лишь ребенок, лорд обратился к нему на «вы». Это было высшим проявлением аристократизма: маркиз никогда ни к кому не обращался на «ты» — ни к маркизе, ни к графу Эштону, ни даже к своей кормилице, полсотни лет тому назад.

— Говорите, — добавил он.

— Господин маркиз изволил ездить вчера в Ньюмаркет?…

— Да.

— Вчера во второй половине дня?…

— Да.

Удивлению Скарлетта не было предела: еще бы, подзаборный мальчишка спрашивал, а его милость держал ответ!

— Господин маркиз, — продолжал ребенок, — не потеряли ли вы бумажник?…

— Да… и где же он?…

— Я нашел его на дороге в Ньюмаркет и принес вам.

И он протянул лорду Пайборну тот самый бумажник, исчезновение которого вызвало столько треволнений и породило столько подозрений и обвинений невиновных в замке Трэлингер. И хотя самолюбие маркиза пострадало — ведь виноват оказался он сам, — обвинения в адрес слуг отпали сами собой и, к великому неудовольствию Скарлетта, не было никакой необходимости ехать в Кантерк за констеблем.

Лорд Пайборн взял бумажник, внутри которого красовалась надпись с его именем и адресом, заглянул внутрь и убедился, что все документы и банкноты на месте.

— Вы сами подобрали бумажник? — спросил он у Малыша.

— Да, господин маркиз.

— И конечно, открывали его?

— Только для того, чтобы узнать, кому он принадлежит.

— Вы видели, что в нем находится банкнота… Но, быть может, вы не поняли ее достоинства?

— Это банкнота достоинством в сто фунтов, — без колебаний ответил Малыш.

— Сто фунтов составляют…

— Две тысячи шиллингов.

— О! Вы знаете это и тем не менее не присвоили себе деньги…

— Я не вор, господин маркиз, — гордо ответил Малыш, — и не нищий!

Лорд Пайборн закрыл бумажник, предварительно вынув из него банкноту и переложив в карман. Между тем Малыш раскланялся и собрался было уже уходить, когда его милость произнес, не подавая виду, что проявление великой честности его тронуло:

— И какое же вознаграждение вы желаете получить за то, что принесли бумажник?…

— Ба! Да нескольких шиллингов… вполне достаточно… — вмешался граф Эштон.

— Хватит и нескольких пенсов, больше и не надо! — поспешил вставить мистер Скарлетт.

Малыш был возмущен недостойным торгом за его спиной, тем более что он ничего не просил, и коротко бросил:

— Не нужно мне ни пенсов, ни шиллингов.

И пошел со двора.

— Подождите, — сказал лорд Пайборн, — сколько вам лет?…

— Скоро будет десять с половиной.

— Кто ваш отец… ваша мать?…

— У меня нет ни отца, ни матери.

— А ваша семья?…

— У меня нет семьи.

— Откуда вы пришли?…

— С фермы Кервен, где я прожил четыре года и откуда ушел четыре месяца назад.

— Почему?

— Потому что фермер, приютивший меня, был изгнан с фермы судебным исполнителем и полицейскими.

— Кервен?… — переспросил лорд Пайборн. — Это, кажется, где-то в районе Рокингема?…

— Ваша милость не ошиблась, — вставил управляющий.

— И что вы собираетесь делать теперь? — спросил маркиз Малыша.

— Вернусь в Ньюмаркет, где мне до сих пор удавалось заработать на пропитание.

— Если хотите, оставайтесь в замке, подыщем вам какую-нибудь работу.

Конечно, это было лестное предложение. Но не подумайте, что оно шло от чистого сердца — такового у высокомерного и абсолютно бесчувственного лорда Пайборна не имелось. Да и не сопровождалось оно ни приличествующей случаю улыбкой, ни ласковым словом.

И Малыш это чувствовал. И вместо того, чтобы поспешно согласиться, он стал раздумывать. А после того, что он увидел в замке Трэлингер, было над чем подумать. Мальчику совсем не нравился ни сам его милость, ни его сын Эштон, с ехидной и злой физиономией, ни, тем более, управляющий Скарлетт, чей грубый прием его сразу возмутил. К тому же следовало подумать и о Бёке. Приглашение касалось Малыша, о Бёке же не было сказано ни слова. А расстаться с верным другом, с которым наш герой делил и счастье и горе, он ни за что бы не согласился.

Однако, даже не будучи уверенным в том, что предложение остаться в замке его вполне устраивает, разве мог Малыш не усмотреть в нем перст судьбы? Рассудок подсказывал мальчику, что следует согласиться, что потом, оказавшись в Ньюмаркете, он может пожалеть об отказе… Конечно, с собакой могут возникнуть затруднения, но позже он найдет способ поговорить о ней… Возможно, со временем согласятся взять на службу и собаку, тем более что сторож она отличный… Кроме того, служба в замке дает какой-никакой заработок и если немного откладывать, то…

— Ну так как… надумал? — прикрикнул управляющий, которому очень хотелось бы, чтобы проклятый мальчишка провалился сквозь землю и попал бы прямо в ад.

— Сколько я буду получать? — решительно спросил Малыш, которому практичности было не занимать.

— Два фунта в месяц, — ответил лорд Пайборн.

Два фунта в месяц!… Сумма показалась мальчугану огромной, и действительно для ребенка его возраста это было неожиданно много.

— Я благодарю вашу милость и принимаю ваше предложение, — сказал он. — Сделаю все, что в моих силах, чтобы мною остались довольны.

В тот же день Малыш, с благосклонного одобрения маркизы, был зачислен в штат слуг замка, а еще через неделю был допущен к исполнению почетных обязанностей грума при наследнике семейства Пайборнов.

А как же Бёк? Как провел он эту неделю? Осмелился ли юный хозяин представить его двору… замка, разумеется?… Нет, поскольку встретили бы его здесь крайне недоброжелательно.

Дело в том, что у графа Эштона было три собаки, которых он обожал почти как самого себя. Он не расставался с ними ни днем, ни ночью, вполне довольствуясь их обществом, что, кстати, соответствовало его вкусам и уровню умственного развития. Это были злобные шотландские пойнтеры отличных кровей, с родословной, восходящей к норманнскому завоеванию, по крайней мере. Чужим собакам лучше было не появляться у ограды замка, иначе злобные псы, науськиваемые псарями, находившими в этом развлечение, мгновенно разорвали бы их на части. Поэтому Бёк бродил по задворкам, ожидая, когда новый грум принесет ему под покровом ночи малую толику того, что он смог сэкономить из собственной порции. В результате оба голодали… Ну да ничего, авось наступят и лучшие времена, вот уж тогда они отъедятся!

Так началась для нашего маленького героя, печальную историю которого мы здесь рассказываем, совсем новая жизнь. Какие разительные перемены, если сравнивать с его жизнью на ферме Кервен, не говоря уже о печальном существовании у мегеры или в сиротском приюте! В семействе Маккарти он ощущал себя дома, и домашние заботы совсем не были ему в тягость. Но здесь, в замке, он чувствовал, что его окружает абсолютное безразличие. Маркиз видел в ребенке лишь своего рода кружку для пожертвований, куда его милость должен был ежемесячно опускать два фунта, маркиза относилась к нему как к собачке в прихожей, а граф — как к игрушке, подаренной ему, даже без наказа «не разбить». Что касается мистера Скарлетта, то он не упускал случая, чтобы выказать мальчику живейшую антипатию, и придирался к нему по малейшему поводу, благо изыскивать оный сей джентльмен умел с редким мастерством. Даже слуги считали себя намного выше жалкого найденыша, которого лорд Пайборн счел нужным приютить в замке. Черт побери! Должна же быть у людей из порядочного дома собственная гордость, выработанная долгими годами службы, и не к лицу им якшаться со всякими уличными бродягами! Это они и старались дать почувствовать нашему герою — и в мелочах службы, и в общей столовой зале. Малыш не позволил себе ни малейшей жалобы, не реагировал на злобные выпады и старался как можно лучше выполнять свои обязанности. Зато с каким удовольствием, выполнив последнее распоряжение хозяина, уединялся Малыш в отведенной ему каморке!

И все же среди довольно малоприятного окружения нашлась и добрая душа. Это была простая прачка по имени Кэт, обстирывавшая весь замок. Ей было лет пятьдесят, которые она и провела в замке, и, похоже, здесь же и должна была закончить свой жизненный путь. Если, конечно, мистер Скарлетт не выставит ее за дверь, — что он, кстати, и пытался уже сделать, ибо бедняжка Кэт, видите ли, имела несчастье ему не понравиться. Один из кузенов лорда Пайборна, некто сэр Эдуард Кинни, джентльмен, считавший себя острословом, утверждал, что она стирала еще во времена Вильгельма Завоевателя[160]. Во всяком случае, эгоистичная атмосфера, царившая в замке, не коснулась честной прачки. У нее было доброе сердце, и Малыш был рад, что нашел утешение и поддержку.

Беседовать с новым знакомым удавалось в те редкие минуты, когда граф Эштон выезжал без своего грума. А если управляющий или кто-нибудь из прислуги обижал мальчугана, Кэт всегда повторяла:

— Потерпи, потерпи! Не обращай внимания! Все они одним миром мазаны, и никто из них не принес бы бумажник, как ты.

Похоже, прачка была права, поскольку эти не очень чистые на руку люди считали Малыша, совершившего столь достойный поступок, просто дурачком!

Как уже было сказано, новый грум оказался чем-то вроде игрушки, подаренной маркизом и маркизой графу Эштону. Именно игрушка — ни прибавить, ни убавить! И граф забавлялся ею как капризный и взбалмошный ребенок. Он отдавал груму приказания одно чудней другого, а затем отменял безо всякой видимой причины. Раз по десять на час он названивал, чтобы приказать принести одно, убрать другое, переложить с места на место третье. По нескольку раз на дню он заставлял Малыша надевать то большую, то малую ливрею, расцвеченную, как павлиний хвост, и усеянную пуговицами, как розовый куст весенними бутонами. В этих одеяниях наш мальчуган очень смахивал на длиннохвостого попугая ара. Для тщеславного Эштона не было большего удовольствия, чем заставлять грума вышагивать за ним на расстоянии двадцати шагов с руками, вытянутыми по швам, и не только по улицам поселка, но и по аллеям парка. Малыш выполнял все причуды избалованного аристократа с безукоризненной точностью. Он двигался как хорошо отлаженный механизм. Надо было видеть, как он стоял перед фыркающей лошадью, заложенной в кабриолет[161], вытянувшись в струнку, скрестив руки на курточке, обтягивающей его как перчатка руку, в ожидании момента, когда хозяин усядется наконец в экипаж! Да, надо было видеть, как, едва кабриолет трогался, наш герой опрометью бросался вслед, хватаясь за ремни откидного верха, рискуя упасть и сломать себе шею! А кабриолет, управляемый неумелой рукой, летел во весь опор! Разумеется, юный граф не обращал внимания ни на придорожные тумбы, за которые экипаж то и дело задевал, ни на прохожих, которых рисковал ежеминутно задавить! Уж что-что, а экипаж графа Эштона в Кантерке знали хорошо!

В конце концов, если не считать того, что Малышу приходилось безмолвно сносить все капризы хозяина, он был неплохо пристроен. Так все и шло бы до тех пор, пока игрушка не надоела бы. Правда, от такого капризного, взбалмошного и своенравного барчука всегда можно было ожидать какого-нибудь нового коленца. Ведь детям всегда надоедают игрушки, и они в конце концов их выбрасывают, если, конечно, не ломают. Но Малыш твердо решил не дать себя сломать.

К тому же он рассматривал свое пребывание в замке как меньшее из зол. Он согласился принять предложение маркиза за неимением лучшего, видя в нем возможность как-то перебиться, пока не подвернется другая работа. Природная гордость мальчика страдала от положения грума, а детская фантазия рисовала более радужные картины будущего. Его угнетала унизительная зависимость от наследника Пайборнов, которого он считал ниже себя. Да! Именно так, хотя графа Эштона учили и латыни, и истории, и другим наукам, а учителя старались наполнить пустую, глупую голову знаниями, как кувшин водой. Но на практике он знал только «собачью латынь» (английский эквивалент «кухонной латыни»), а все его познания в истории сводились к чтению «Золотой книги» породистых скаковых лошадей.

Если Малыш и не знал столь нужных вещей, зато умел думать. В десять лет он уже мог размышлять. Он совершенно точно понял, что собой представляет сей высокородный отпрыск, и порой краснел от стыда за обязанности, которые ему приходилось при нем исполнять. Ах! С каким сожалением он вспоминал о здоровом, живительном труде на ферме, о жизни в семье Маккарти, о которых по-прежнему не было никаких вестей. Единственным человеком в замке, с кем он мог поделиться своими мыслями и мечтами, была прачка.

А вскоре представился случай убедиться в искренности дружеской привязанности этой доброй женщины.

Кстати сказать, судебный процесс против жителей Кантерка выиграла семья Пайборнов благодаря наличию акта, доставленного Малышом. Но этот факт как-то все уже забыли, а теперь, когда дело сделано, за что же его благодарить?

Так прошли своей чередой май, июнь, июль. С одной стороны, Бёк худо-бедно, но был накормлен. Казалось, пес понимал, что следует быть крайне осторожным, чтобы не вызвать подозрений, когда он бродил вокруг парка. С другой стороны, Малыш уже трижды получил свою ежемесячную оплату в два фунта, что составляло приличную сумму в шесть фунтов, тщательно занесенную в графу доходов, тогда как графа расходов была пуста.

Единственным занятием лорда и леди Пайборн в течение прошедших трех месяцев было принимать гостей и наносить визиты, отдавать, так сказать, долг вежливости соседям по округе. Главной темой разговоров во время приемов было, разумеется, положение ирландских лендлордов. И с каким сарказмом отзывались богатые землевладельцы о требованиях арендаторов, притязаниях аграрной лиги и семидесятитрехлетнего премьер-министра Гладстона, горячего поборника освобождения Ирландии! Что до основателя аграрной лиги господина Парнелла, то все аристократы горячо желали ему болтаться на самой высокой виселице Зеленого острова! Так прошла часть лета. Обычно в это время лорд Пайборн, леди Пайборн и их отпрыск отправлялись в путешествие на несколько недель, чаще всего в Шотландию, в родовые владения маркизы. Но на сей раз, в виде исключения, намечалась экскурсия по Ирландии, чего требовали великосветские традиции, дань которым владельцы замка Трэлингер еще не отдали. Речь шла о посещении очаровательных окрестностей Килларнийских озер. Получив одобрение маркизы, лорд Пайборн назначил отъезд на третье августа.

Если Малыш надеялся, что отъезд семейства подарит ему несколько свободных недель, то он ошибался. Поскольку леди Пайборн отправлялась в сопровождении горничной Мэрион, а лорд Пайборн брал с собой лакея Джона, то разве мог граф Эштон обойтись без грума?

И тут возникло большое затруднение: что делать с Бёком?… Кто позаботится о нем?… Кто будет его кормить?

И Малыш решил довериться Кэт, которая с радостью обещала позаботиться о Бёке, причем так, что никто ничего не узнает.

— Не беспокойся, мой мальчик, — обещала эта добрая душа, — я уже люблю твою собаку, как тебя, и в твое отсутствие она будет в полном порядке!

Услышав это, Малыш расцеловал Кэт в обе щеки и, познакомив ее с Бёком накануне отъезда, простился со своим четвероногим другом.

Глава IV

КИЛЛАРНИЙСКИЕ ОЗЕРА

Согласно решению, принятому в «высших сферах», отъезд состоялся утром третьего августа. Горничная и лакей уселись в хозяйский омнибус[162], который должен был доставить багаж на станцию, находящуюся в трех милях от замка.

С ними был и Малыш, в обязанности которого входило проследить за вещами юного господина. Мэрион и Джон решили предоставить возможность самому выходить из положения «этому ничейному и никчемному мальчишке», как называли его слуги.

Однако «никчемный мальчишка» отлично справился со своей задачей, и багаж графа Эштона был зарегистрирован точно к моменту получения билетов пассажирами.

Около полудня, проехав вдоль берега реки Алло, прибыла господская карета, доставившая лорда и леди Пайборн. Поскольку у здания вокзала собралась кучка зевак поглазеть, не без подобострастия, разумеется, на знатных путешественников, граф Эштон не мог, естественно, упустить случая, чтобы не поиздеваться над грумом. Он подозвал его, как обычно, — «бой», да, кстати, настоящего имени мальчугана никто и не знал. Бой подошел к карете, и тут же в него полетел дорожный плед, пущенный с такой силой, что Малыш чуть не упал навзничь, к великому удовольствию покатившихся со смеху зевак.

Маркиз, маркиза и их отпрыск проследовали в отведенное им купе в вагоне первого класса. Джон и Мэрион устроились в вагоне второго класса, даже не подумав позвать грума с собой. Мальчуган прошел в соседнее, пустое купе, чрезвычайно довольный тем, что начало путешествия проведет в одиночестве.

Поезд тут же тронулся, так что можно было подумать, что он только и ждал прибытия благородных обитателей замка Трэлингер.

Однажды Малышу уже довелось проехать по железной дороге, но тогда он находился на руках у мисс Анны Вестон и мало что запомнил, поскольку проспал почти всю дорогу. Однако проносившиеся с огромной скоростью поезда он видел в окрестностях Голуэя и Лимерика. А сегодня должна была осуществиться его заветная мечта прокатиться в одном из вагонов, что тянул за собой локомотив, могучий конь из стали и меди, с шумом выбрасывающий клубы пара. Но особенно восхищали Малыша не пассажирские, а товарные вагоны, перевозившие из конца в конец страны товары, произведенные промышленностью и торговлей.

Малыш смотрел в открытое окно не отрываясь. И хотя скорость поезда была невелика, он с изумлением разглядывал бегущие навстречу дома и деревья, телеграфные провода, натянутые между столбами, по которым, говорят, телеграммы передаются со скоростью большей, чем мелькающие в окне предметы. Сколько впечатлений для детского обостренного воображения, впитывающего все, как губка!

Несколько миль поезд шел по очень красивой местности вдоль левого берега реки Блэкуотер. Было около двух часов, когда, миновав несколько небольших станций, поезд сделал двадцатипятиминутную стоянку в Милстрите.

Благородное семейство не пожелало покинуть вагон-салон, куда вызвали Мэрион для обслуживания госпожи. Джон, в ожидании распоряжений, стоял у двери купе. Грум, получив от графа Эштона приказание купить что-нибудь «развлекательное» для дорожного чтения, направился к привокзальному киоску и, естественно, растерялся, не зная, на чем остановить выбор. В конце концов он решил руководствоваться, по-видимому, собственным вкусом, вопреки запросам юного Пайборна. Поэтому можно себе представить, какую нахлобучку он получил, принеся «Путеводитель по Килларнийским озерам»! На кой черт наследнику замка Трэлингер изучать маршрут поездки? Какая ему разница, чем знамениты окрестности? Он едет туда потому, что его везут! Пришлось Малышу заменить путеводитель на какую-то газетенку с глупыми карикатурами и пошлыми подписями, что составляло, казалось, предмет всех мечтаний графа.

Из Милстрита выехали в половине третьего. Малыш опять пристроился у окна. Поезд шел по чрезвычайно живописной, изрезанной оврагами холмистой местности. Небо было чистым, и солнце ярко светило, — что вообще-то редкость в Ирландии. Лорд Пайборн мог себя поздравить со столь удачным выбором сухой погоды для экскурсии. Зонтик от солнца гораздо больше пригодится маркизе, чем ему его тяжелый плащ. В воздухе, однако, висела легкая дрожащая дымка, придающая особое очарование размытым очертаниям гор. Малыш смог полюбоваться острыми вершинами самых высоких гор графства, Кабернах и Пасс[163], открывавшихся к югу от железной дороги, высота которых достигает двух тысяч футов. Как раз в окрестностях Килларни горные породы испытали самое большое в Ирландии сжатие.

Вскоре поезд пересек границу между графствами Корк и Керри. Малыш оставил себе путеводитель, отвергнутый хозяином, и теперь с интересом следил за трассой железной дороги. Какие воспоминания ожили в его памяти при слове «Керри»! Милях в двадцати севернее этих мест, на ферме Кервен, прошли самые счастливые дни его детства. Теперь, когда неумолимый чиновник выгнал оттуда семейство Маккарти, ферма стояла заброшенной!… Оторвавшись от окна, Малыш погрузился в раздумья. Тяжелые воспоминания еще не покинули его, когда поезд прибыл на станцию Килларни.

Этому небольшому городку очень повезло — как и некоторым европейским городам, — ибо он располагался на берегу великолепного озера. Возможно, именно цепочке озер, раскинувшихся в окрестностях, Килларни и обязан своей легкой и счастливой судьбой. Толпы туристов устремляются сюда в разгар сезона вовсе не из-за католического епископа или собора, и тем более не из-за дома для умалишенных или приюта для монахинь, и не ради того, чтобы взглянуть на монастырь францисканцев[164] и работный дом. Нет и нет! Уж если что и привлекает людей сюда, то это естественные озера необычайной красоты. Стоит геологическим процессам уничтожить их, стоит воде уйти в глубь земли, и город Килларни вымрет, к великому сожалению всех и особенно семейства Кенмайер, владеющего этим городком, как частью своих огромных земельных наделов в девяносто тысяч гектаров. Здесь много гостиниц, и в самом городе, и на берегу озера Лох-Лейн, расположенного менее чем в четверти мили от него.

Лорд Пайборн выбрал одну из лучших гостиниц. К несчастью, в ту пору она подверглась «бойкоту». Этот ирландский неологизм происходит от имени некоего капитана Бойкотта, который потребовал вмешательства полиции, когда сельскохозяйственные рабочие отказались убирать урожай на его полях. Отказать кому-либо в помощи — таков смысл слова «бойкотировать». Так вот, выбранная лордом гостиница подверглась бойкоту, поскольку ее хозяин лишил по суду имущества и изгнал из домов несколько своих арендаторов. В знак протеста от него ушел весь обслуживающий персонал, в том числе и повара, и даже поставщики не решались ничего ему продавать.

Маркиз и маркиза Пайборн были вынуждены сменить гостиницу и отложить поездку к озерам на следующий день. Проследив за доставкой багажа своего хозяина, грум получил приказ весь вечер быть в распоряжении графа. Это был категорический запрет покидать переднюю, пока Пайборн-младший в общем салоне изображал из себя джентльмена, сидя среди читающих, беседующих или играющих туристов.

На следующий день у подъезда гостиницы с утра стоял экипаж. Это было вместительное комфортабельное ландо[165] с откидывающимся верхом, с задними сиденьями для горничной и лакея и местом для грума — рядом с кучером. В сундуки уложили сменную одежду и белье, а также провизию в количестве достаточном, чтобы устранить неудобства, связанные с возможными дорожными происшествиями, задержками в пути, отсутствием гостиниц и т. п. Прием пищи их милостями — дело святое и должен быть обеспечен всегда и везде. Однако их милости вовсе не собирались садиться в экипаж прямо в Килларни.

Обладая практическим складом ума, чем он весьма кичился, — даже во время дискуссий в палате лордов, — лорд Пайборн решил разбить путешествие на две части: первая включала ознакомление с озерами и должна была проходить по воде; вторая состояла в поездке по графству вплоть до побережья и являлась, таким образом, сухопутной. Итак, ландо предназначалось для перевозки высокородных путешественников в заключительной стадии путешествия. Поэтому экипаж отправили с утра в Брэндон-коттедж, для чего он должен был обогнуть озера с востока и достигнуть там их оконечности. А поскольку мудрейший лорд Пайборн рассчитал, что путешествие по воде займет три дня, обойтись без горничной, лакея и грума было просто невозможно. Можно себе представить восторг мальчугана при мысли о предстоящем путешествии по очаровательным озерам!

Конечно, это не море, огромное и необъятное, простирающееся от одного континента до другого. Это были просто озера, не имевшие выхода для сбыта товаров, и их поверхность бороздили лишь лодки туристов. И тем не менее предстоящее путешествие наполняло радостью сердце Малыша. Вчера он уже во второй раз проехал по железной дороге… Сегодня — впервые ступит на борт судна.

Пока Джон, Мэрион и грум пешком одолевали расстояние в одну милю, отделявшее Килларни от северного берега озера, маркиза, маркизу и их отпрыска туда доставила легкая коляска. На площади Малыш успел заметить какой-то собор. Прохожих на улицах было совсем немного, в основном туристы. Действительно, город просыпается от спячки лишь на несколько месяцев, когда сюда съезжается десять — двенадцать тысяч туристов со всего Соединенного Королевства. И тогда кажется, что все местное население состоит из кучеров и лодочников, оспаривающих друг у друга каждого клиента, беззастенчиво обдирая его при этом.

На пристани их милостей уже ожидала лодка с командой из пяти человек: четверо на веслах, пятый — на корме у руля. Мягкие сиденья и небольшой навес на случай, если зарядит дождь или солнце будет слишком жарким, обеспечивали должный комфорт пассажирам. Лорд и леди Пайборн разместились на мягких сиденьях, рядом устроился граф Эштон. Слуги и грум заняли места на носу. И вот швартовы отданы, весла одновременно опустились на воду, и лодка отошла от берега.

Килларнийские озера занимают площадь в двадцать один квадратный километр. Всего их три: Верхнее озеро, питаемое водами рек Гринсхорн и Дугэйрн; озеро Макросс, или Тор, куда впадает Овенгрифф, пройдя по узкому проливу Лох-Рейндж; Нижнее озеро, или Лох-Лейн, откуда берет начало река Лон, впадающая в залив Дингл на побережье Атлантического океана. Следует заметить, что сток здесь направлен с юга на север, — поэтому Нижнее озеро расположено севернее остальных.

На карте три водоема весьма напоминают силуэт огромной перепончатолапой птицы, например, пеликана, одной лапой которого служит канал Лох-Рейндж, когтем — Верхнее озеро, а телом — озера Макросс и Лох-Лейн. Таким образом, поскольку отправной точкой служил северный берег Лох-Лейна, плавание проходило вверх по течению: сначала — Нижнее озеро, затем — Макросс, далее вверх по проливу Лох-Рейндж и, наконец, Верхнее озеро. По расчетам лорда Пайборна, на осмотр каждого водоема отводился один день.

К югу и западу тянется самая высокая гряда гор Зеленого Эрина, доходящая до изумительно красивого залива Бантри, глубоко вдающегося в побережье графства Корк. Есть там маленький рыбацкий порт Гленгаррифф, где в 1796 году высадился генерал Ош с четырнадцатью тысячами солдат, посланных Французской Республикой на помощь ирландским братьям.

Самое большое из трех озер, Лох-Лейн, насчитывает пять с половиной миль в длину и три мили в ширину. По западному берегу тянется цепь покрытых лесом холмов Каррантуилл, принадлежащих в основном хозяевам Макросса. На озере есть несколько островов: Лэмб, Хэрен, Маус. Самый большой из них — остров Росс, а самый красивый — Эннисфолэн.

К этому-то острову и направилась лодка с туристами. Погода стояла отличная. Солнечные лучи щедро лились на землю, что довольно редко случается в этих краях. Легкий бриз слегка рябил зеркало вод. Малыш упивался дыханием природы, любуясь восхитительными пейзажами, что открывались его взору по мере движения лодки. С трудом удерживался Малыш от восторженных восклицаний, понимая, что его эмоции будут сочтены неуместными и господа прикажут замолчать.

И в самом деле, лорд и леди Пайборн были бы поражены, узнай они, что существо без роду и племени, без воспитания, без родословной способно воспринимать красоту природы, созданную, как известно, только для услаждения аристократических взоров. Следует помнить, что их милости совершали экскурсию только потому, что так было принято среди людей их круга; скорее всего, никаких впечатлений из этой поездки они не вынесут. Что касается графа Эштона, то все красоты природы были вообще не для него! Он захватил с собой несколько удочек и решил порыбачить, пока его высокородные родители будут бродить по окрестным развалинам, исполняя нудную обязанность.

Это очень огорчало Малыша. И действительно, когда лодка причалила к острову Эннисфолэн, маркиз и маркиза сошли на берег и предложили сыну сопровождать их, но сверхблагородный отпрыск не замедлил отказаться:

— Благодарю покорно, уж лучше я буду удить рыбу, пока вы гуляете!

— Но ведь здесь, — заметил лорд Пайборн, — сохранились руины знаменитого аббатства. Мой друг, лорд Кенмайер, владелец этого острова, не простит мне…

— Однако раз граф предпочитает… — небрежно бросила маркиза.

— Вот именно… предпочитаю, — ответил граф Эштон. — И мой грум останется со мной, чтобы готовить наживку.

За сим маркиз с маркизой удалились, в сопровождении Мэрион и Джона, а Малыш, к своему великому сожалению, из-за каприза юного Пайборна так и не увидел археологических достопримечательностей острова. К тому же маркиз с супругой не вынесли никакого впечатления от увиденного. Их невосприимчивый и пресыщенный ум не тронули ни красота месторасположения монастыря, основанного в VI веке и состоявшего из четырех величественных строений, ни часовня в романском стиле[166], с тонкой резьбой по камню, украшавшей своды, ни весь ансамбль, утопавший в буйной растительности, под купами остролиста, тиса, ясеня и толокнянки, лучшими образцами которой славится «Остров Святых», который, по меткому выражению мадемуазель де Бове, является жемчужиной Килларни!

Однако, отказавшись сопровождать родителей, граф Эштон времени даром не терял. Правда, великолепная форель сорвалась с крючка по его же вине, однако всю досаду он выместил на груме, осыпав беднягу незаслуженными грубыми упреками. Зато два-три угря, попавшиеся на крючок, доставили графу несравнимо больше удовольствия, нежели никчемные руины, на которые ему было абсолютно наплевать.

Рыбалка настолько захватила графа, что он не пожелал осмотреть и остров Росс, куда лодка причалила часом позже. Он снова и снова забрасывал удочку в прозрачные воды озера. Малыш был вынужден остаться с юным джентльменом, пока лорд и леди Пайборн величественно «прогуливали свое безразличие» по тенистым аллеям во владениях лорда Кенмайера.

Остров Росс, площадью в двадцать четыре гектара, соединен с восточным берегом озера дамбой и дорогой, проходящей рядом с замком лорда, настоящей крепостью XIV века. Что, по-видимому, неприятно поразило маркиза и маркизу, так это то, что и остров Росс, и парк открыты для свободного доступа жителей и туристов, для всех, кто любит гулять по зеленым лужайкам, расцвеченным мятой и асфоделями[167], среди зарослей азалии и рододендронов, под могучими кронами вековых деревьев.

После двухчасовой прогулки, прерываемой частыми остановками, их милости вернулись в маленький порт к прогулочной лодке. Граф Эштон как раз громко отчитывал грума, и маркиз с маркизой, разумеется, незамедлительно встали на сторону своего драгоценного сыночка, не пожелав даже уяснить суть дела. А «вина» Малыша заключалась в том, что рыбалка выдалась неудачной, поскольку рыба не желала насаживаться на крючок юного джентльмена. Отсюда и отвратительное настроение графа, не покидавшее его до самого вечера.

Наконец все вновь уселись в лодку, и гребцы взяли курс на середину озера. Предстояло посетить шепчущий водопад О'Салливан, что находится ближе к западному берегу, а затем уже отправиться в устье Лох-Рейнджа, около которого находился Диниш-коттедж, где лорд Пайборн и рассчитывал провести ночь.

Малыш вновь уселся на носу; он очень переживал из-за очередной несправедливости хозяев. Однако вскоре все было забыто, и воображение унесло нашего героя на дно сказочного озера. В путеводителе он вычитал любопытную легенду о Килларнийских озерах. Когда-то на этом месте простиралась обширная долина, защищенная шлюзом от слишком полноводных рек, текущих поблизости. Однажды девушка, которой было поручено следить за уровнем воды, неосторожно оставила затвор открытым, и вода затопила окрестные деревни и всех жителей. С тех пор, гласит легенда, все они живут на дне озера, и, если внимательно прислушаться, можно услышать, как они празднуют воскресенья в царстве угрей и форелей, под неподвижными водами Лох-Лейна.

Было четыре часа, когда лодка достигла берега у Диниш-коттеджа, возле устья пролива Лох-Рейндж, в самой глубине бухты Глена. Условия для ночлега были вполне сносными, но в девять часов, когда Малыш наконец получил свободу, вдруг последовал строгий приказ: груму надлежало неотлучно находиться в своей комнате. А значит, прощай, приятная прогулка!

Следующий день был посвящен знакомству с озером Макросс. Это озеро, длиной в две с половиной мили и шириной вполовину меньше, представляет собой, собственно говоря, обширный пруд правильной формы. Расположено оно посреди поместья, покинутого хозяевами, отчего прекрасный строевой лес, вернувшийся в свое естественное состояние, только выиграл.

На сей раз граф Эштон соизволил сопровождать маркизу с маркизой. И если грум тоже принял участие в экскурсии, то только в качестве оруженосца, поскольку хозяин доверил ему нести ружье и ягдташ. Когда-то в окрестных лесах во множестве водились кабаны и дикие свиньи; сейчас же они почти исчезли, уступив место большим благородным оленям, которым, однако, тоже грозит поголовное истребление по всему Соединенному Королевству.

Так что граф Эштон непременно совершил бы какой-нибудь охотничий подвиг, если бы чрезвычайно пугливые олени захотели приблизиться к нему на расстояние выстрела. Увы и ах! А ведь к охоте были привлечены два лодочника, выполнявших роль загонщиков, и Малыш — в качестве охотничьей собаки. Из-за глупой прихоти наш герой не смог обозреть живописный водопад Тор и францисканское аббатство XIII века с руинами церкви и монастыря, которые их милости, знай они, что их там ждет, никогда бы не согласились посетить.

Дело в том, что на территории монастыря вырос гигантский тис[168], футов пятнадцати в окружности. По какой-то причине, быть может, чтобы иметь сувенир на память о посещении этих мест, маркизе вздумалось сорвать листок с роскошного дерева. Но только она протянула руку к тису, как ее остановил окрик проводника:

— Ваша милость, осторожно!…

— Осторожнее?… — переспросил лорд Пайборн.

— Да, милорд! Если маркиза сорвет хотя бы один листок…

— И что же, разве это запрещено владельцем Макросс-касла? — спросил маркиз высокомерно.

— Нет, господин маркиз, — отвечал проводник, — но тот, кто сорвет хотя бы один листик, не проживет и года…

— Даже если это будет маркиза?…

— Даже тогда!

Предостережение так подействовало на суеверную леди Пайборн, что она едва не лишилась чувств. Ведь еще бы секунда, и она сорвала бы этот несчастный лист. Дело в том, что представители самых древних родов Изумрудного острова, как называют родную страну ирландцы, верят в подобные легенды, как в Евангелие, и ничем не отличаются в этом смысле от простолюдинов.

Чрезвычайно встревоженная вернулась леди Пайборн в Диниш-коттедж, не переставая думать об опасности, которой она только что подверглась. Поэтому, хотя было всего лишь два часа пополудни, лорд Пайборн решил отложить осмотр Верхнего озера на завтра.

Что касается юного Эштона, то он был вне себя от злости, так как вернулся ни с чем. И уж если он валился с ног от усталости, то нужно ли говорить о состоянии его «собаки» — то бишь его грума, — у которого не было ни минуты передышки? Но ведь собаки не жалуются на усталость, к тому же Малыш был слишком горд, чтобы жаловаться.

На следующий день, после завтрака, господа заняли места в лодке. Чтобы выгрести против течения Лох-Рейнджа, гребцам приходилось «наваливаться», как сказал бы Пат Маккарти, на весла изо всех сил. Зажатая в узкое русло, бурная река образует массу водоворотов. Течение здесь чрезвычайно стремительное. Пассажиров крепко покачало, и если нашему герою качка доставила удовольствие, то этого ни в коем случае нельзя сказать о чете Пайборн. Маркиз уже хотел дать команду вернуться, настолько маркиза была перепугана, а граф Эштон просто плох. Однако несколько мощных гребков, и лодка, преодолев буруны, вылетела на мелководье, где у берега цвели кувшинки. В полутора милях отсюда виднелась гора высотой в тысячу восемьсот футов, где гнездились орлы, отсюда и ее название — «Орлиное гнездо».

Лодочники сообщили их милостям, что если они соблаговолят обратиться к горе, то она не замедлит ответить. Здесь действительно происходит отражение звука, что весьма забавляет туристов. Разумеется, маркиз с маркизой сочли ниже своего достоинства вступать в беседу с каким-то эхом, «которое не было им представлено». Но граф Эштон не мог упустить случая прокричать две-три глупые фразы, а затем спросил гору, кто он такой, на что немедленно получил ответ.

— Дурачок! — отозвалось «Орлиное гнездо» голосом какого-то туриста, скрытого от глаз высокородных путешественников густыми зарослями можжевельника, покрывающими склон горы.

Их сиятельства, смертельно оскорбленные, заявили, что в благословенные времена, когда феодалы имели право чинить суд и расправу на своих землях, наглое эхо понесло бы страшное наказание за вопиющую дерзость. Затем гребцы опять налегли на весла, и к часу дня путешественники достигли Верхнего озера.

Равное по площади озеру Макросс, оно имеет более причудливые очертания, что придает ему особую прелесть. С юга над озером нависают крутые склоны Кромэгланских холмов, с севера вздымаются к небу вершины Томи и Пурпурной горы, получившей свое название из-за алого оттенка покрывающих ее склоны зарослей вереска. Южный берег покрыт великолепными лесами, дающими тень Килларнийской долине. И хотя озеро имело чрезвычайно живописный вид, их благородия отнеслись к нему весьма прохладно. Если не считать Малыша, то все остальные были от прогулки не в восторге. Поэтому лорд Пайборн велел направиться к устью реки Гинмин, с тем чтобы возвратиться в Брандон-коттедж, где намечался отдых перед осмотром океанского побережья.

Конечно, после столь «трудного» дня господам был просто необходим отдых. Для них прогулка по озерам была равносильна океанскому переходу. Слуги и, конечно, грум должны были неотлучно находиться в гостинице. И если Малыш не получил доброго десятка самых противоречивых приказов, то только потому, что граф Эштон заснул мертвым сном, не успев до конца высказать свою девятую прихоть…

На следующий день предстоял ранний подъем. Маршрут, разработанный лордом Пайборном, предусматривал весьма долгий переход. Пришлось уговаривать маркизу, поскольку Мэрион нашла, что у хозяйки бледный и утомленный вид. Разгорелись долгие дебаты по вопросу о том, следует ли продолжать путешествие или необходимо немедленно вернуться в Трэлингер-касл. Леди Пайборн склонялась ко второму варианту, однако, когда лорд Пайборн привел в качестве неотразимого довода тот факт, что их близкие друзья, герцог Франкастер и герцогиня Верегэлбер, добрались аж до Валеншии, в конце концов было решено не менять первоначального плана, к великой радости Малыша, который ничего так не боялся, как вернуться в замок, не повидав моря.

В девять часов утра ландо уже стояло у подъезда. Маркиз с маркизой уселись в глубине, граф Эштон — на переднем сиденье. Джон и Мэрион устроились на заднем сиденье, а грум, как обычно, рядом с кучером. Верх был опущен, но в случае плохой погоды поднять его было делом одной минуты. И вот, выслушав почтительные пожелания счастливого пути от персонала Брэндон-коттеджа, высокородные туристы двинулись наконец в путь.

На протяжении четверти мили экипаж, влекомый парой сильных лошадей, ехал по левому берегу реки Дугэйри, впадающей в Верхнее озеро; затем начался крутой подъем на горную цепь Гиллиэнди-Рикс. Взбираясь на обрывистые горные вершины, лошади шли шагом. За каждым поворотом дороги, серпантином поднимавшейся все выше и выше, открывались новые картины, приковывавшие к себе взгляды одного лишь Малыша. Они проезжали по самой пересеченной части графства Керри, да и, пожалуй, всей Ирландии. В девяти милях к юго-востоку, за цепью гор Гиллиэнди-Рикс, терялась в облаках вершина горы Каррантуилл, высотой в три тысячи футов[169]. Повсюду у подножия гор виднелись морены[170], хаотическое нагроможденье эрратических валунов[171], принесенных сюда медленным и неуклюжим сползанием ледников.

К середине дня, оставив справа горы Томи и Пурпурную, экипаж достиг узкого крутого спуска с Гиллиэнди-Рикс. Это был знаменитый на всю страну перевал, Данлоусские ворота, ничем не уступающие ущелью в Пиренеях, прорубленному, как гласит предание, мечом достославного Роланда[172]. Прелестные озера, сверкавшие тут и там, вносили некоторое разнообразие в несколько диковатый ландшафт. Если бы господа соизволили проявить хоть малейший интерес к окружающему, Малыш мог бы им рассказать немало легенд, связанных с этим краем, которые он успел вычитать все в том же путеводителе. Увы! Их милостей ничто не интересовало.

Преодолев перевал, ландо быстро покатило по северо-западным склонам. К трем часам они достигли правого берега реки Лон, русло которой в период паводка служит водостоком для Килларнийских озер. Эта река впадает в залив Дингл. Проехав по ее берегу четыре мили, туристы, утомленные девятимильным путешествием, прибыли наконец к шести часам в маленький городок Килгобинет[173].

Ночь прошла спокойно; и хотя гостиница не могла похвастаться особым комфортом, но зато в почтительнейшем внимании и бесчисленных знаках уважения, принимаемых гостями с холодным безразличием, присущим людям высшего круга, недостатка не было. Затем, к великому беспокойству Малыша, у господ возникли новые колебания по поводу утреннего маршрута: отправиться ли направо, то есть в Килларни, или налево, к устью реки Валеншия. Но поскольку хозяин гостиницы утверждал, что не далее, как два месяца назад принц и принцесса Кардиган избрали именно второй вариант, то лорд Пайборн дал понять леди Пайборн, что им просто неприлично сворачивать с маршрута, выбранного столь высокими особами. Килгобинет покинули в девять часов утра. Было пасмурно, моросил мелкий дождь, пришлось поднять верх ландо. Поскольку место грума было рядом с кучером, то Малыш оказался совершенно не защищенным от дождя и ветра. Ну да ничего, бывало и похуже!

Зато наш мальчуган не пропустил ни затянутой туманом цепи гор на востоке, ни длинных и глубоких долин на западе, отлого уходящих вниз, к побережью. В душе мальчика росла любовь к природе, и все увиденное неизгладимо запечатлевалось в его памяти.

Во второй половине дня, по мере того как горы, над которыми вздымалась вершина Каррантуилл, отдалялись к востоку, с противоположной стороны стал вырастать Иверох. За ним, если верить путеводителю, начинался пологий спуск к маленькому порту Кэрсивин.

К вечеру их благородия достигли селения Каррамор, проехав около десяти миль. В этих местах много туристов, вполне приличных гостиниц, а посему запасы, сложенные в ландо, не понадобились.

На следующий день пустились в путь в дождливую погоду; сильный ветер с моря быстро гнал по небу низкие тучи, сквозь которые изредка проглядывало солнце. Мальчик полной грудью вдыхал воздух, пропитанный запахами моря.

Незадолго до полудня дорога сделала резкий поворот, и коляска покатила прямо на запад. Не без усилия перевалив через узкую Иверахскую седловину, выехали на прямой спуск к устью реки Валеншия, на котором лошадям даже приходилось тормозить, высекая копытами искры. Не было и пяти часов пополудни, когда путешественники достигли конечного пункта путешествия — гостиницы в Кэрсивине.

«Интересно, что же все-таки смогли вынести господа из этого путешествия?» — задавался вопросом Малыш.

Он еще не знал, что множество людей — причем весьма почтенных — пускаются в путь только для того, чтобы потом говорить, что они тоже путешествовали.

Поселок Кэрсивин вытянулся вдоль левого берега Валеншии как раз там, где река расширяется, образуя удобную корабельную стоянку, получившую название Валеншия-Харбор. Далее расположен одноименный остров с мысом Брег-Хад, одной из самых западных точек Ирландии. Что касается самого Кэрсивина, то не найдется ни одного ирландца, способного забыть, что здесь родился великий О'Коннел.

На следующий день господа, неожиданно решив выполнить программу до конца, уделили несколько часов осмотру острова Валеншия. Графу Эштону пришла в голову идея пострелять чаек, и Малыш, к своей великой радости, получил приказ сопровождать его.

Между городом Кэрсивин и островом, расположенным в одной миле в сторону от устья реки, курсирует паром, на котором и отправились после завтрака лорд и леди Пайборн. Он доставил их милостей в маленький порт, где рыбацкие суденышки укрывались от мощного океанского наката. Дикий, пустынный, с обрывистыми берегами, остров богат полезными ископаемыми, в частности, там находится сланцевый карьер. Здесь же расположена деревня, где целые дома, от стен до крыши, сложены из этого сланца. Туристы могут даже пожить в ней, если им заблагорассудится. Отличный постоялый двор всегда готов предоставить гостям и стол и кров. Но с какой стати путешественникам тут задерживаться? Поэтому, посетив, как это сделали их милости, старый разрушенный форт, построенный еще Кромвелем, поднявшись на маяк, указывающий курс судам, направляющимся из открытого моря, полюбовавшись двумя конусообразными скалами, торчащими из моря в пятнадцати милях от острова, со створными знаками, указывающими судам безопасный фарватер, — увидев все это, что еще делать туристам на Валеншии? Ведь Валеншия — всего лишь один из сотен островов, разбросанных вдоль западного побережья Ирландии.

Все это, конечно, так, но Валеншия был еще знаменит тремя, только ему присущими, особенностями.

Во-первых, он послужил точкой отсчета для триангуляционных работ[174] по замеру дуги[175], проходящей через всю Европу вплоть до Уральских гор.

Во-вторых, в данный момент здесь расположена самая западная метеостанция, стойко выдерживающая все бури, налетающие со стороны Американского континента.

И наконец, здесь находится небольшое здание, куда провели лорда и леди Пайборн и где берет начало первый трансатлантический кабель, проложенный по дну океана между Старым и Новым Светом. В 1858 году капитан Андерсон протянул его в кильватере своего судна «Грейт-Истерн», а в 1866 году он начал действовать, сначала один, а затем к нему добавились еще четыре нитки, соединившие Америку с Европой.

Именно сюда пришла первая телеграмма от президента Соединенных Штатов Бьюкенена, составленная в следующих выражениях из Евангелия:

«Слава Господу нашему на небесах и мир всем людям доброй воли на земле!»

Бедная Ирландия! Ты столько раз славила Всевышнего, но обеспечат ли тебе когда-нибудь люди доброй воли гражданский мир, вернув тебе независимость?

Глава V

БЕЗРОДНЫЙ ПЕС И ЧИСТОКРОВНЫЕ ПОЙНТЕРЫ

Выехав из Кэрсивина утром одиннадцатого августа, карета покатила по прибрежной дороге, вдоль первых отрогов Иверахских гор и, после короткой остановки в Кэллзе, небольшом городке на берегу залива Дингл, остановилась в Килгобинете. Погода стояла отвратительная, дул пронизывающий до костей ветер и лил дождь. Однако к следующему утру она сделалась еще хуже. Ливень с ураганными порывами ветра сопровождал путешественников на всем пути в тридцать миль от Валеншии до Килларни, где их милости, пребывавшие в настроении под стать погоде, должны были провести последнюю ночь путешествия.

Назавтра они были уже в поезде и к трем часам, после десятидневного отсутствия, прибыли в замок Трэлингер.

Таким образом, маркиз и маркиза покончили наконец с обязательной великосветской экскурсией по горной части графства Керри и Килларнийским озерам.

— Стоило так утруждать себя? — только и сказала маркиза.

— И терпеть такие неудобства? — добавил маркиз.

Зато Малыш был переполнен впечатлениями.

Первым делом он справился у Кэт о Бёке.

С верным псом все было в порядке. Кэт его не забывала. Каждый вечер Бёк являлся к условленному месту, куда прачка приносила то, что ей удавалось для него раздобыть.

В тот же вечер, даже не заходя к себе, Малыш отправился на задворки, где его уже ждал Бёк. Можно представить себе бурную встречу друзей! Какими ласками они осыпали друг друга! Конечно, Бёк исхудал, бока у него ввалились: не каждый день удавалось наесться досыта; но в общем пес выглядел неплохо, а глаза светились живым умом. Малыш пообещал приходить, по возможности, каждый день и пожелал приятелю доброй ночи. Большего Бёк и не требовал, понимая, что в его положении нельзя привередничать. К тому же друзьям следовало соблюдать осторожность. Собаку, вечно крутившуюся возле парка, уже заприметили, и не раз хозяйские псы, почуяв чужака, поднимали тревогу.

Жизнь в замке пошла своим чередом, если можно назвать жизнью то растительное существование, которое только и подобало обладателям столь древней родословной. Господа должны были пробыть в замке до последней недели сентября, когда Пайборны обычно возвращались на «зимние квартиры» — сначала в Эдинбург, а затем, к началу сессии парламента, в Лондон. А пока высокородные супруги вновь забрались в скорлупу несравненного величия. Разумеется, отдохнув немного, они возобновят столь же обязательные, сколь и всем наскучившие визиты к соседям, где речь конечно же зайдет о путешествии к озерам. Лорду и леди Пайборн придется перекинуться парой слов об этом великом событии с теми, кто там уже побывал. Причем с визитами следовало поторопиться, поскольку в ненадежной и без того голове маркизы все настолько перепуталось, что она никак не могла вспомнить, как называется остров, откуда протянут этот самый «электрический шнурок», за который дергает Европа, чтобы вызвать Соединенные Штаты, подобно тому как она вызывает Джона или Мэрион.

Для Малыша же однообразное существование было далеко не легким. Он терпел постоянные обиды от управляющего Скарлетта, сделавшего мальчика козлом отпущения. С другой стороны, граф Эштон с его вечными капризами не давал Малышу ни минуты передышки. Он то и дело досаждал нашему герою идиотскими приказами, давал какие-то дурацкие поручения и тут же менял их на прямо противоположные, заставляя несчастного грума носиться взад-вперед. Малыш чувствовал себя марионеткой, которую дергает за веревочки неумелый кукольник. Слуги в людской и лакейской насмехались над мальчуганом, наблюдая, как его то вызывают, то отсылают, то что-то приказывают и тут же приказ отменяют. Малыш чувствовал себя крайне униженным.

Однажды вечером, оказавшись наконец в своей комнатушке, он принялся размышлять о том положении, в которое ввергла его крайняя нужда. Что может дать ему должность грума при графе Эштоне? Ничего. Он создан для большего. Быть всего лишь чьим-то слугой, послушным инструментом в чьих-то недобрых руках, претило Малышу, его независимому характеру и мешало осуществлению честолюбивых помыслов. Живя у Маккарти, он, по крайней мере, чувствовал себя на равных с обитателями фермы. Там он был своим. Где теперь ласки милой бабушки, и доброта Мартины и Китти, и дружеское расположение самого господина Мартина и его сыновей? По правде говоря, камешки Малыша, лежавшие теперь под развалинами, были для него дороже гиней, которыми ежемесячно расплачивались с ним Пайборны. В Кервене, он, по крайней мере, узнавал что-то новое, трудился, набирался знаний, надеясь начать однажды самостоятельную жизнь… А здесь ничего, кроме унизительных обязанностей, — и никаких перспектив, лишь полная зависимость от причуд избалованного, самодовольного невежды! И вечно граф Эштон что-то перекладывал с места на место, о нет, не книги — их у него не было и в помине, — а все, что, по его мнению, лежало не на своем месте.

Но что приводило Малыша в полное отчаяние, так это кабриолет юного джентльмена. Ох уж этот кабриолет! Малыш просто не мог на него смотреть без содрогания. Похоже, что графу Эштону доставляло особое удовольствие мчаться наобум сломя голову, да еще по самым ужасным дорогам, рискуя свалиться из-за неумения править лошадьми в какую-нибудь канаву, лишь бы посильнее досадить груму, буквально висящему на ремнях откидного верха. Когда погода позволяла выезжать в тильбюри[176] или догкарте[177], также принадлежавших сыну Пайборнов, Малышу было полегче, поскольку там хоть можно было сидеть и не так трясло. Но, увы! Небо над Зеленым островом больше похоже на сито!

Редкий день проходил без пытки кабриолетом: то они отправлялись в Кантерк, где граф мог похвастаться выездом, то совершали длительные прогулки в окрестностях замка. По дорогам за экипажем неизменно увязывались стайки оборванных, с израненными в кровь босыми ногами ребятишек, которые, едва переводя дух, выкрикивали тоненькими голосами: «Подайте пенни!» Сердце Малыша сжималось от боли. Кто-кто, а уж он-то слишком хорошо знал, что такое нищета и голод, и жалел ребятишек… Граф Эштон осыпал маленьких оборванцев насмешками и бранью, а если они подбегали слишком близко, грозил кнутом… Малыш едва сдерживался, чтобы не бросить маленьким попрошайкам медную монетку… Но не решался, боясь гнева хозяина…

Однажды случилось так, что наш герой все же не смог сдержаться. Девчушка лет четырех, худенькая до того, что аж светилась, очень хорошенькая, беленькая, кудрявенькая, взглянула на него своими милыми голубыми глазенками и попросила дать ей монетку… Малыш не сдержался, монетка сверкнула в воздухе, и девчушка, радостно вскрикнув, тут же схватила ее…

Граф услышал этот крик! Он застал грума на месте преступления, ибо именно так он расценил акт милосердия.

— Что это ты себе позволяешь, бой?… — спросил он, грозно нахмурив брови.

— Но… господин граф… эта девчушка… она так обрадовалась… это ведь просто коппер…

— Тебе тоже бросали медяки, когда ты бродяжничал по дорогам?…

— Нет… никогда!… — воскликнул Малыш, который всегда выходил из себя, когда его обвиняли в попрошайничестве.

— Зачем же ты подал милостыню этой нищенке?…

— Она на меня так жалобно посмотрела… и когда я поймал ее взгляд…

— Я запрещаю тебе смотреть на оборванцев, что вечно шляются по дорогам… Заруби себе на носу!

Малышу ничего не оставалось, как подчиниться, но как же его возмущала подобная черствость!

Но если наш герой и был вынужден скрывать чувство жалости к несчастным детишкам и не решался больше бросать им деньги, то все-таки произошел один случай, когда он поддался первому порыву.

Было третье сентября. В тот день граф Эштон велел заложить догкарт, чтобы ехать в Кантерк. Малыш, как всегда, сопровождал хозяина, сидя на этот раз спиной к графу и получив от него приказ скрестить руки на груди и застыть подобно манекену.

До поселка добрались без приключений. Толпа местных зевак с лестным для графа восхищением глазела на его высокомерно пофыркивающую лошадь с белой от пены мордой. Юный Пайборн вышел из коляски у самых роскошных магазинов. Грум ожидал его, с трудом удерживая лошадь и вызывая завистливое изумление мальчишек, с восхищением разглядывавших маленького слугу, чей костюм был украшен такими великолепными галунами.

Часа в три, посчитав, что получил всю дань восхищения со стороны местных жителей, граф Эштон отправился назад в замок Трэлингер. Он ехал не спеша, заставляя лошадь идти грациозным аллюром[178]. У дороги, как обычно, крутилась стайка маленьких нищих с обычными криками: «Коппер!… Подайте коппер!» Видя, что экипаж движется довольно медленно, они осмелели и попытались подбежать поближе. Однако свист кнута удерживал мальчишек на почтительном расстоянии, а вскоре они и совсем отстали.

И только один не отставал. Это был мальчуган лет семи, с живой, умной и довольно жизнерадостной мордашкой — ни дать ни взять, типичный маленький ирландец. И хотя коляска ехала довольно медленно, ему приходилось бежать, чтобы не отстать. Все ноги ребенка были изранены о булыжники, но он все равно бежал, не обращая внимания на кнут. В руке он держал веточку черники, словно предлагал ее в обмен на подаяние.

Напрасно Малыш, опасаясь несчастья, отчаянно жестикулировал и гримасничал. Мальчуган упрямо держался рядом с догкартом.

Разумеется, граф Эштон уже не раз приказывал маленькому попрошайке убираться. Куда там! Упрямый мальчишка бежал у самых колес, рискуя быть раздавленным.

Достаточно было бы отпустить поводья, и лошадь перешла бы на рысь. Но юный Пайборн и не собирался этого делать. Он желает ехать шагом, значит, так оно и будет. Раздосадованный приставаниями мальчишки, граф в конце концов огрел ребенка кнутом.

Узкий, гибкий ремень захлестнул шею несчастного и несколько мгновений тащил его за экипажем, едва не задушив. Наконец, при очередном рывке, кнут освободился, и мальчик покатился по земле.

Соскочив с догкарта, Малыш кинулся к нему. На шее у мальчугана алел красный рубец, и бедняга громко кричал от боли. Малыш был вне себя от гнева, и даже трудно описать, как хотелось ему кинуться на графа Эштона, который, вероятно, получил бы за свою жестокость хорошую взбучку, хотя и был старше грума.

— Сюда, бой! — закричал высокородный негодяй, придерживая лошадь.

— А ребенок?…

— Иди сюда, — повторил юный Пайборн, размахивая кнутом, — сюда… или тебе тоже достанется!

Однако у графа хватило благоразумия не привести свою угрозу в исполнение, а то еще неизвестно, чем бы все кончилось. К счастью, Малыш сдержался. Сунув ребенку в карман несколько пенсов, он вернулся на запятки догкарта.

— Если ты еще раз позволишь себе слезть без разрешения, — заявил граф Эштон, — я тебя как следует накажу, а затем вышвырну вон!

Малыш промолчал, лишь глаза его гневно сверкнули. Догкарт быстро удалился, оставив пострадавшего мальчугана на дороге. Тот, впрочем, быстро утешился и принялся подбрасывать на ладони полученные монетки.

Начиная с этого дня стало ясно, что, дав волю дурным наклонностям, граф Эштон вознамерился сделать жизнь грума невыносимой. Оскорбления сыпались на Малыша как из рога изобилия. Не было такого унижения, которому он бы не подвергался. И если раньше наш герой испытывал только физические мучения, то теперь к ним прибавились и моральные. В общем, он чувствовал себя отнюдь не лучше, чем в лачуге мегеры или под ударами кнута Торнпайпа! Частенько он стал подумывать о том, чтобы покинуть замок. Уйти бы отсюда… Но куда?… Отправиться на розыски семьи Маккарти?… Но он о них так ничего и не узнал, да и что они бы могли сделать для Малыша, если сами остались без кола без двора? Но в любом случае он решил не оставаться дольше в услужении у наследника Пайборнов.

К тому же существовало и еще одно обстоятельство, чрезвычайно беспокоившее Малыша.

Близился конец сентября, время, когда Пайборны обычно покидали поместье. А поскольку груму предстояло последовать за господами в Англию и Шотландию, то он, естественно, терял всякую надежду найти семейство Маккарти.

Да к тому же еще и Бёк. Что будет с ним? Ни за что на свете он не расстанется с Бёком!

— Я оставлю его у себя, — сказала как-то Кэт, — и буду о нем заботиться…

— У вас доброе сердце, — ответил Малыш, — вам я смог бы доверить Бёка… и заплатил бы сколько нужно за питание…

— О! — воскликнула Кэт. — Я вовсе не это имела в виду… Просто я подружилась с бедной собачкой…

— Все равно… Он не должен быть вам в тягость. Но если я уеду, то не увижу его всю зиму… а может быть, и вообще никогда…

— Но почему же, мой мальчик?… Когда вернешься…

— Вернусь?… Я совсем не уверен, что вернусь сюда, если сейчас уеду… Там… куда они едут… как знать… быть может, они меня выгонят… или я сам уйду…

— Уйдешь?

— Да… куда глаза глядят… как я уже не раз делал!

— Бедняжка… бедняжка!… — повторяла добрая женщина.

— Я уж думаю, Кэт, не лучше было бы мне прямо сейчас с этим покончить. Уйти отсюда вместе с Бёком… поискать работу у фермеров, где-нибудь в деревне или в городе… Не очень далеко… где-нибудь поближе к морю…

— Но ведь тебе нет еще и одиннадцати!

— Что верно, то верно, Кэт… О! Если бы только мне уже исполнилось двенадцать или тринадцать… Я был бы уже большим… у меня были бы сильные руки. Я бы нашел работу… Почему, когда ты несчастен, годы идут так медленно!…

«И так же медленно уходят!» — могла бы ответить ему добрая Кэт.

Так маялся Малыш, не зная, какое же решение принять.

Как вдруг одно неожиданное событие положило конец всяким колебаниям.

Наступило тринадцатое сентября, и лорду и леди Пайборн оставалось пробыть в замке Трэлингер какие-то две недели. Уже начались сборы в дорогу. Раздумывая над предложением Кэт оставить Бёка у нее, Малыш задавался вопросом, остается ли управляющий Скарлетт на зиму в замке. Оказалось, что в качестве управляющего поместьем тот пребывает здесь постоянно. Значит, он непременно заметит собаку, что крутится около замка, и никогда не позволит прачке держать ее у себя. А значит, Кэт придется кормить Бёка тайком, как и прежде. О! Если бы только господин Скарлетт узнал, что собака принадлежит груму, уж он бы не преминул сообщить об этом графу Эштону, а уж тот, доведись ему только добраться до Бёка, разделался бы с ним по-свойски!

В тот день Бёк заявился к служебным постройкам не в обычное время, а сразу после полудня. И надо же было так случиться, что одна из собак графа Эштона, злобный пойнтер, как раз в тот момент оказалась на дороге.

Еще издали заметив друг друга, обе собаки глухим ворчанием выразили свои враждебные намерения. В них заговорила расовая ненависть. Конечно, пес-лорд не мог испытывать к псу-крестьянину ничего, кроме презрения, но, обладая дурным характером, пойнтер повел себя более агрессивно. При виде Бёка, неподвижно застывшего на опушке леса, он тут же понесся к нему, ощерившись и обнажив клыки, готовый в любую секунду пустить их в ход.

Бёк подпустил пойнтера поближе и, не будучи захвачен врасплох, лишь искоса поглядывал на заносчивого врага, опустив хвост и напружинив лапы.

Внезапно, яростно тявкнув пару раз, пойнтер бросился на Бёка и укусил его за ляжку. А затем произошло то, чего и следовало ожидать: Бёк мгновенно вцепился противнику в горло и бросил на землю.

Все это сопровождалось глухим рычанием, заслышав которое два других пойнтера подняли оглушительный лай. На шум тут же явились граф Эштон и управляющий.

Выйдя за ворота, граф увидел пойнтера, уже хрипевшего в могучих челюстях Бёка.

Ну и завопил же он, не решаясь, однако, прийти на помощь своей собаке, ибо опасался, по-видимому, разделить ее участь! Заметив новых врагов, Бёк в последний раз сжал челюсти, мгновенно прикончил пойнтера и неторопливо затрусил к лесу, где и скрылся в зарослях.

И только тогда юный Пайборн, а за ним и мистер Скарлетт приблизились к месту сражения. Но там они обнаружили лишь труп пойнтера.

— Скарлетт… Скарлетт! — завопил граф Эштон. — Моя собака задушена!… Этот бешеный зверь загрыз мою собаку!… Куда он делся?… Скорее… Отыщем его… Я сам его прикончу!

Однако управляющий явно не горел желанием преследовать убийцу пойнтера. Да и удержать юного Пайборна не составило большого труда, поскольку он не меньше управляющего дрожал от мысли встретиться с таким опасным зверем.

— Поберегите себя, господин граф, — сказал Скарлетт. — Не следует рисковать, гоняясь за одичавшим псом!… Псари завтра же его поймают… Что, если он взбесился?

— Но чей же это пес? Откуда взялся?

— Ничей!… Одна из бродячих собак, что рыщут по округе…

— Тогда он убежит… Только мы его и видели! Ищи ветра в поле!

— Нет, господин граф, весьма маловероятно, так как его уже несколько недель видят в окрестностях замка…

— Уже несколько недель, Скарлетт?… И мне ничего не сказали… и от него не избавились… а теперь этот зверь загрыз моего лучшего пойнтера!

Следует признать, что черствый, эгоистичный подросток относился к своим собакам с такой любовью, какой он не испытывал ни к одному человеческому существу. Погибший пойнтер был его любимцем и неизменным спутником на охоте. Ему, несомненно, судьбой было уготовано погибнуть от очередного шального выстрела хозяина, так что клыки Бёка лишь ускорили неизбежный печальный конец.

Но как бы то ни было, граф Эштон вернулся в замок вне себя от ярости, пылая жаждой мести. Он распорядился доставить туда же тело своего любимца.

По счастливому стечению обстоятельств Малыш не был свидетелем этой сцены. Иначе вполне могла раскрыться его тайная дружеская связь с «подлым убийцей». Весьма вероятно, что, заметив приятеля, Бёк мог бы подбежать к нему, что сразу выдало бы Малыша с головой. О происшествии он узнал очень скоро. Через несколько минут весь замок наполнился стенаниями несчастного Эштона. Напрасно маркиз с маркизой пытались утешить своего драгоценного отпрыска. Тот ничего не желал слушать. Пока убийца не будет наказан, он не успокоится. Горе графа отнюдь не уменьшилось при виде той непомерной пышности, с какой, по распоряжению лорда Пайборна, в присутствии всей челяди, были отданы последние почести безвременно погибшему. И когда наконец тело было отнесено в дальний угол парка и на могилу брошена последняя горсть земли, граф Эштон, печальный и мрачный, вернулся в замок, заперся у себя и не выходил весь вечер.

Можно себе представить, как переживал Малыш. Прежде чем лечь спать, он сумел переговорить с Кэт, встревоженной ничуть не меньше.

— Надо быть осторожным, мой мальчик, — сказала прачка, — не дай Бог, если они узнают, что это твой пес!… Они все свалят на тебя… и я просто не знаю, что они с тобой сделают!

Но Малыш думал совсем не о том, что его могут обвинить в гибели пойнтера. Его крайне удручало, что теперь будет очень трудно, почти невозможно заботиться о Бёке. Пес уже не сможет больше приходить к службам, где управляющий не замедлит выставить охрану. Как же бедный пес каждый вечер будет отыскивать Кэт?… И как ей изловчиться, чтобы тайком кормить Бёка?

Да, трудную ночь провел наш мальчуган; он не сомкнул глаз, тревожась в основном из-за Бёка, а не из-за себя. В который раз он задавался вопросом, а не оставить ли уже завтра постылую службу у графа Эштона. Обладая аналитическим умом, он хладнокровно рассматривал вопрос со всех сторон, взвешивал все «за» и «против» и в конце концов решил осуществить намерение, которое вынашивал уже несколько недель.

Заснул Малыш лишь в три часа утра. Проснувшись среди бела дня, он соскочил с постели и очень удивился, что до сих пор не был разбужен требовательным звонком хозяина.

Прежде всего, приведя в порядок мысли, Малыш решил, что не стоит менять принятого решения. Он уйдет сегодня же, заявив, что не способен выполнять обязанности грума. Никто не имеет права его удерживать. А оскорбления, которые последуют в ответ на его просьбу… Ну что ж, к этому он был заранее готов. Предвидя, что его немедленно и грубо вышвырнут вон, Малыш заранее переоделся в свою старую одежду, полученную на ферме. Хотя она и была поношенной, но благодаря его опрятности выглядела вполне прилично. Не забыл он и свои сбережения, накопленные за три месяца. Кроме того, он собирался, вежливо изложив лорду Пайборну свое решение покинуть замок, потребовать положенную плату еще за две недели, до пятнадцатого сентября. И надо бы еще попрощаться с доброй Кэт, но так, чтобы не втянуть ее в эту историю. А потом, как только он отыщет где-то поблизости Бёка, они вдвоем отправятся дальше, крайне довольные, что замок Трэлингер остался у них за спиной.

Было около девяти часов, когда Малыш спустился во двор. К своему большому удивлению, он узнал, что граф Эштон уехал еще на рассвете. Обычно граф одевался только с помощью грума — разумеется, сопровождая эту процедуру грубыми насмешками и тумаками.

Однако вскоре изумление сменилось острой тревогой, когда наш герой заметил, что на псарне не было ни доезжачего Билла, ни собак.

В этот момент Кэт, стоявшая в дверях прачечной, сделала мальчику знак подойти и прошептала:

— Граф уехал с Биллом и парой собак… Они хотят устроить облаву на Бёка!

У Малыша в первую минуту перехватило дыхание от волнения, и он не мог сначала вымолвить ни слова.

— Будь осторожен, мой мальчик! — добавила прачка. — Управляющий следит за нами и не надо…

— Нельзя допустить, чтобы убили Бёка, — выкрикнул он наконец, — я сумею…

Но тут мистер Скарлетт, заметивший, что они разговаривают, грубо вмешался.

— О чем это вы там судачите? — спросил он. — Да и вообще, грум, что это ты там делаешь?…

Не желая вступать в спор с управляющим, Малыш коротко ответил:

— Я хотел бы поговорить с господином графом.

— Поговоришь, — ответил мистер Скарлетт, — когда он поймает этого проклятого пса и вернется в замок…

— Как бы не так, — заметил Малыш, стараясь казаться спокойным.

— Это почему же?

— Не поймает, мистер Скарлетт… а если это и случится, то ни за что не убьет…

— Вот как?… И кто же сможет помешать господину графу, позвольте спросить?

— Я не дам ему этого сделать.

— Ты?…

— Да, я, мистер Скарлетт. Это моя собака, и я не позволю ее убивать!

И, не дожидаясь, пока ошарашенный такой дерзостью управляющий придет в себя, Малыш бросился за ворота и вскоре уже был в лесу.

Там он около получаса бродил наугад, продираясь сквозь чащу и изредка останавливаясь, чтобы прислушаться и определить, где же находится граф Эштон. В лесу царила тишина и лай собак был бы слышен издалека. Но пока Малыш не смог обнаружить никаких следов Бёка, которого, словно лису, травили пойнтеры юного Пайборна, и не знал, в каком же направлении следует вести поиски.

Томительная, приводящая в отчаяние неизвестность! Если собаки напали на след Бёка, то он мог быть уже далеко отсюда. Несколько раз Малыш принимался звать: «Бёк!… Бёк!…» — надеясь, что верный пес услышит его голос. Он даже не думал о том, что предпримет, чтобы помешать графу Эштону и его псарю убить Бёка, если им удастся его захватить. Он знал только, что будет защищать друга, пока хватит сил.

Так, блуждая наугад, наш герой удалился от замка на добрых две мили, когда на расстоянии нескольких сот шагов, из-за частокола высоких деревьев, что росли вокруг большого пруда, до него донесся яростный лай собак.

Малыш остановился. Он узнал голоса свирепых пойнтеров.

Никакого сомнения: на Бёка натравили собак и там теперь, возможно, уже завязалась схватка.

И тут же Малыш совершенно явственно разобрал слова:

— Осторожно, господин граф… он попался!

— Смелее, Билл… гони его… гони!… — кричал граф.

— Ату его… взять! — эхом отвечал Билл.

Малыш бросился к деревьям, за которыми разыгрывалась ужасная драма. Но не успел он пробежать и двадцати шагов, как грянул выстрел.

— Мимо… промазал! — закричал граф Эштон — Твоя очередь, Билл!… Давай!… Смотри не промахнись!…

Второй выстрел грянул так близко от Малыша, что он заметил даже ослепительную вспышку сквозь листву деревьев.

— Есть, теперь попал! — кричал Билл под яростный лай пойнтеров.

Малыш почувствовал, как ноги у него подкосились, словно пуля попала в него самого. И он непременно свалился бы, но в это время, шагах в шести, затрещали ветки, кусты раздвинулись и оттуда показалась собака с мокрой шерстью и белой от пены мордой.

Это был Бёк. Раненный пулей Билла в бок, он бросился в пруд.

Пес узнал хозяина, а тот мгновенно сжал ему челюсти, чтобы заглушить жалобное повизгиванье, и увлек подальше в чащу. Ведь пойнтеры могли почуять их обоих!…

К счастью, этого не случилось! Измученные долгой погоней и ослабевшие от укусов Бёка, пойнтеры последовали за Биллом и не учуяли следов ни грума, ни его пса. И тем не менее охотники прошли так близко от кустов, где прятался Малыш, что он мог услышать, как граф Эштон сказал псарю:

— Ты уверен, что прикончил его, Билл?

— Да, господин граф… пулей в голову, когда он прыгнул в пруд… Вода сразу покраснела, и он камнем пошел на дно, когда-нибудь позже всплывет…

— Мне так хотелось взять его живым! — воскликнул юный Пайборн.

Да уж, если бы он только смог отдать Бёка на растерзание своим псам, не уступающим в жестокости хозяину, — вот это было бы зрелище, достойное того, чтобы порадовать сердце наследника Трэлингерского поместья, вот тогда бы он полностью удовлетворил жажду мести.

Глава VI

ВОСЕМНАДЦАТЬ ЛЕТ НА ДВОИХ

И только когда граф Эштон со своим доезжачим и собаками наконец удалились, Малыш вздохнул так глубоко, как никогда в жизни, жадно, облегченно, до отказа наполняя легкие воздухом. Можно с уверенностью сказать, что и Бёк сделал то же самое, как только Малыш разжал руки, сжимавшие собачью пасть, со словами:

— Только не лай, Бёк… не лай!

И Бёк не издал ни звука.

Какая удача, что утром, приняв решение уйти из замка, Мальм переоделся в старую одежду, собрал пожитки в небольшой узелок и не забыл положить в карман кошелек. Это избавляло его от неприятной необходимости возвращаться в замок и встречаться с графом Эштоном, который, конечно, уже будет знать, кто хозяин пса, загрызшего его пойнтера. Можно себе представить, какая встреча ожидала грума! Правда, при этом Малыш терял положенное ему жалованье за две недели, которое он, кстати, собирался потребовать. Но уж лучше примириться с потерей одного фунта, но зато оказаться подальше от замка Трэлингер, Пайборна-младшего и управляющего Скарлетта. Бёк был с ним, что еще нужно? А теперь следовало только как можно скорее убраться отсюда.

Так сколько там удалось скопить Малышу? Ага, ровно четыре фунта семнадцать шиллингов и шесть пенсов. Столько денег он еще никогда не держал в руках. И тем не менее он не принадлежал к числу мальчишек, что посчитали бы себя настоящими богачами, имея такую сумму. Нет! Наш герой прекрасно понимал, что сбережения быстро растают, если он не будет соблюдать строжайшей экономии до тех пор, пока ему не удастся где-нибудь пристроиться — вместе с Бёком, разумеется.

К счастью, верный пес был ранен легко — простая царапина, которая быстро заживет. Доезжачий оказался не лучшим стрелком, чем его господин.

Выйдя из леса на проезжую дорогу, друзья быстро зашагали вперед. Бёк прыгал от радости, но Малыш казался озабоченным.

И тем не менее шел он не просто наугад. Сначала он думал направиться в Кантерк или Ньюмаркет. Оба поселка были ему хорошо знакомы: в одном он уже жил некоторое время, в другом несколько раз побывал, сопровождая юного Пайборна. Однако там его могли ждать встречи, которых он хотел бы избежать. По-видимому, Малыш хорошо знал, что делает, направляясь к югу. Во-первых, он удалялся от Трэлингер-Каста в направлении, где его не будут искать; во-вторых, в той стороне находилась столица графства, городок Корк, расположенный на берегу одноименного залива, один из самых оживленных портов южного побережья… Оттуда уплывают корабли… торговые суда… большие… настоящие… во все стороны света… а не какие-то там жалкие каботажники или рыбачьи баркасы, как в Уэстпорте или Голуэе… А все, что связано с торговлей, всегда неодолимо, как магнит, притягивало к себе нашего героя.

Итак, главное теперь — добраться до Корка, а это потребует немало времени. Ведь Малыш отнюдь не собирался тратить сбережения на поезд или экипаж; к тому же он надеялся подзаработать несколько шиллингов по дороге, в деревнях и поселках, как это было между Лимериком и Ньюмаркетом. Конечно, проделать что-то около тридцати миль — совсем не простая прогулка для одиннадцатилетнего мальчугана, и на дорогу уйдет больше недели, если учесть, что он будет задерживаться на фермах.

Погода стояла прекрасная, начинало подмораживать, на дороге — ни пыли, ни грязи, для пешего путешествия лучше и не придумать. На голове у Малыша была фетровая шляпа; курточка, жилет и штаны шерстяные; на ногах — прочные кожаные башмаки с крагами;[179] под мышкой — узелок с пожитками, в кармане — нож, подарок бабушки, в руке — палка, срезанная собственноручно, — словом, Малыш совсем не походил на попрошайку. Оставалось только избегать нежелательных встреч. Да к тому же одного лишь вида обнаженных клыков Бёка было вполне достаточно, чтобы удержать любых злоумышленников на почтительном расстоянии.

В первый день, позволив себе лишь двухчасовой отдых, друзья прошли пять миль и потратили полшиллинга. На двоих, ребенка и собаку, не так уж много. Да и порция картошки с салом, которую можно получить за эту сумму, совсем невелика. И все же Малыш ни разу не пожалел о сытных обедах в замке Трэлингер. Вечером, заручившись разрешением одного фермера, они устроились на ночлег в риге, неподалеку от поселка Баунтир. Наутро, когда несколько пенсов на завтрак были истрачены, друзья бодро отправились дальше.

Погода почти не изменилась. В просветах между облаками изредка мелькало голубое небо. Идти стало тяжело, так как дорога пошла в гору. В этой части Коркского графства местность сильно пересеченная. Дорога из Кантерка к столице графства проходит через изрезанную систему Боггерахских гор и петляет между крутых склонов. Малыш шел все время прямо, не боясь заблудиться. Кстати говоря, у него была врожденная способность ориентироваться на местности, как у лисицы. К тому же нельзя сказать, что дорога здесь была безлюдной, и это вселяло в него уверенность. Встречались земледельцы, возвращавшиеся с полей. Между деревнями разъезжали повозки. Так что в крайнем случае было у кого спросить дорогу. Но Малыш предпочитал не привлекать к себе внимания и шел, ни к кому не обращаясь.

Одолев быстрым шагом миль шесть, они достигли Дерри-Гаунвы, небольшого селения, расположенного там, где дорога пересекает Боггерахский массив. На постоялом дворе какой-то проезжий, сидевший за ужином, задал Малышу пару вопросов: откуда и куда он идет, когда собирается двинуться дальше и т. п.; весьма довольный разумными ответами, он предложил мальчику разделить с ним ужин. Поскольку предложение было вполне дружеским, Малыш принял его с чистым сердцем. Он неплохо подкрепился, да и Бёку кое-что перепало от щедрот хлебосольного джентльмена. Жаль, что у этого достойного ирландца не было дел в Корке, а то бы он подвез друзей в своем экипаже; но его путь лежал на север графства.

Ночь на постоялом дворе прошла спокойно, и на рассвете Малыш покинул Дерри-Гаунву и направился по дороге, ведущей через Боггерахское ущелье.

День выдался трудным. Дул яростный ветер, достигавший ураганной силы меж поросших лесом горных склонов. Похоже, дул он с юго-запада, хотя направление его менялось в зависимости от поворота ущелья. Но в каком бы направлении ни шел Малыш, всегда оказывалось, что он идет против ветра, а лавировать против ветра, подобно судну, он, увы, не мог. Ветер дул прямо в лицо, приходилось буквально делать два шага вперед, а затем один назад, цепляться за растущие на придорожных скалах кусты, в полном смысле ползком преодолевать наиболее трудные повороты, — короче, затрачивать огромные усилия ради ничтожного результата. Да, неплохо было бы, если бы сейчас подвернулась какая-нибудь повозка или экипаж. Увы, здесь Малышу не повезло. В этой части горной дороги обычно безлюдно, поскольку до здешних деревень можно добраться и не забираясь в чертов лабиринт. Малыш почти не встречал здесь путников, а если они и попадались, то двигались в обратном направлении.

Нашему мальчугану и его псу то и дело приходилось устраивать себе передышку, растянувшись где-нибудь в кустарнике или под деревом. После полудня они смогли двигаться быстрее и вскоре миновали самую высокую точку в окрестностях. Если измерить пройденный ими путь циркулем на карте, то получилось бы не более четырех-пяти миль. Адски тяжелый переход. Однако самое трудное было уже позади. Еще часа два — и они будут у восточной оконечности ущелья.

Но, с другой стороны, продолжить путь после захода солнца было бы неразумно. В горах ночь опускается быстро. В шесть часов вечера уже ничего не видно. Лучше заночевать прямо там, где застала темнота, хотя в округе нет ни фермы, ни постоялого двора.

Место было пустынное, а дорога суживалась, зажатая с двух сторон отвесными склонами гор. Нельзя сказать, что Малыш чувствовал себя здесь уютно. К счастью, Бёк был великолепным сторожем, и на него можно было вполне положиться.

В эту ночь убежищем Малышу служило узкое углубление в каменистом горном склоне, сплошь заросшее плющом. Проскользнув туда, он улегся на подстилку из мягкой сухой листвы, в ногах пристроился Бёк. И оба крепко заснули, отдавшись на волю Господа.

Ранним утром, едва забрезжил рассвет, друзья снова двинулись в путь. Погода стояла неустойчивая, было холодно и сыро. От Корка их теперь отделяло всего пятнадцать миль. К восьми часам они миновали перевал Боггерахских гор, и дорога пошла вниз. Шагали они быстро, но животы здорово подвело. У обоих сосало под ложечкой, Бёк рыскал по сторонам, выискивая что-нибудь съестное; потом подбегал к хозяину и, задирая морду, казалось спрашивал: «Не пора ли нам перекусить?»

— Подожди, уже скоро, — отвечал Малыш.

И действительно, часов в десять они остановились в деревушке под названием Дикс-Майлд-хаус.

Здесь, в скромной таверне, кошелек юного путешественника стал легче на один шиллинг, за который он получил традиционную ирландскую еду: картошку с салом и большой кусок сыра, именуемого здесь «чеддер». Бёк довольствовался густой похлебкой на мясном бульоне. Поев, путешественники слегка передохнули, а затем отправились дальше. Местность по-прежнему была довольно пересеченной, лишь изредка встречались возделанные поля, где крестьяне заканчивали позднюю для этих мест жатву, убирая рожь и ячмень.

На дороге стало многолюднее: то и дело встречались местные крестьяне, отвечавшие на приветствия Малыша. Детей почти не было — во всяком случае тех, что только и делают, что бегают за экипажами да попрошайничают. Дело в том, что в эту часть графства туристы заглядывают не часто, и протягивать руку за подаянием здесь просто бессмысленно. Конечно, если бы вдруг кто-нибудь из ребятишек попросил у Малыша милостыню, то пару медных монет он бы наверняка получил, но случай не представился.

К трем часам пополудни они достигли того места, где дорога на протяжении семи-восьми миль идет вдоль берега реки. Это Дрикси, приток реки Ли, которая впадает в один из самых удаленных заливов на юго-западе.

Если Малыш не хотел провести еще одну ночь под открытым небом, ему следовало увеличить дневной переход и дойти до Вудсайда, большого поселка в трех-четырех милях от Корка. До наступления темноты предстояло проделать немалый путь! Но Малыша это не пугало, а уж Бёка тем более.

«Вперед, — сказал себе Малыш, — еще один рывок, а там уж отдохнем, — времени будет достаточно».

Да, времени-то у него было хоть отбавляй! А вот насчет денег плоховато… Ба! Чего ради паниковать? Ведь у него целых четыре фунта золотом, да еще сколько-то там пенсов. С такой заначкой можно прожить не одну неделю…

Итак, бери ноги в руки и вперед, мальчуган! Небо затянуло, и ветер стих. Если польет дождь, то придется зарыться в стог сена, а это совсем не то, что один из гостеприимных постоялых дворов Вудсайда!

Малыш и Бёк прибавили шагу. Часам к шести вечера, когда до поселка оставалось не более трех миль, Бёк вдруг остановился и как-то странно заворчал.

Малыш тоже остановился и посмотрел на дорогу: пусто.

— Что с тобой, Бёк?

Пес громко залаял и опрометью кинулся к реке, до которой было всего шагов двадцать.

«Наверное, захотел пить, — подумал Малыш, — ей-богу, глядя на него, мне тоже захотелось освежиться».

Наш герой свернул к реке и вдруг увидел, что, подвывая и повизгивая, пес бросился в воду.

Малыш, пораженный поведением собаки, в несколько прыжков оказался на берегу и уже собрался позвать Бёка…

И тут в стремительно несущемся потоке он увидел ребенка. Пес схватил его зубами за одежду, вернее, за лохмотья. Но Дрикси река своенравная, в ней полно водоворотов. Бёк пытался плыть к берегу… Но псу никак не удавалось приблизиться к берегу, ему мешал ребенок, судорожно вцепившийся в густую шерсть.

Плавать Малыш умел, читатель помнит, что Грип его научил. Не колеблясь, он уже начал снимать с себя курточку, но тут Бёк, сделав невероятное усилие, сумел выбраться на берег.

Малышу осталось лишь нагнуться и, ухватив ребенка за одежду, оттащить беднягу в безопасное место, пока пес с лаем отряхивался.

Это был мальчик лет шести-семи, не больше. Глаза его были закрыты, голова запрокинута, он потерял сознание…

Можете представить себе изумление Малыша, когда, откинув с лица мальчугана мокрые волосы, он взглянул на бледное лицо…

Это был тот самый мальчишка, которого две недели назад, на дороге к замку Трэлингер, граф Эштон так жестоко ударил кнутом и из-за жалости к которому юный грум навлек на себя массу неприятностей.

Наверное, в течение двух недель бедный мальчуган блуждал по дорогам, идя куда глаза глядят… Сегодня после полудня он добрался до этого места, до берега Дрикси… быть может, захотел напиться… поскользнулся… упал в воду, и его подхватило течением… и если бы не Бёк, с его инстинктом спасателя, несчастный вскоре захлебнулся бы и исчез в водовороте…

Прежде всего следовало вернуть его к жизни, и Малыш старался изо всех сил.

Несчастное, жалкое существо! Бледное личико, выступающие скулы, худенькое изможденное тельце красноречиво свидетельствовали и перенесенных страданиях — голоде, холоде, усталости. Живот ребенка на ощупь был дряблым, как пустой мешочек. Но как же привести мальчишку в сознание? Ага, надо освободить его от воды, которой он наглотался, давить ему на живот, вдыхать воздух через рот… Да-да… именно такая мысль пришла Малышу в голову… И через несколько мгновений ребенок вздохнул, открыл глаза, и губы его прошептали: «Хочу есть… хочу есть!»

«I am hungry!» — вот извечный крик ирландца; с ним он родится, с ним же сходит в могилу!

У малыша еще оставалось кое-что из продуктов, купленных в Дикс-Майлз-хаусе. Взяв немного хлеба и сала, он сделал несколько крошечных бутербродов и вложил ребенку между губ. Тот мгновенно, с дикой жадностью, попытался их проглотить единым духом. Если бы Малыш его не сдерживал, то он бы наверняка подавился. Пища втягивалась в него, как воздух в пустую бутылку, в которой создали вакуум.

И вот мальчуган уже приподнялся и, казалось, ожил. Он посмотрел на Малыша и, поколебавшись, прошептал, узнавая:

— Ты… ты?…

— Я… Ты меня помнишь?

— На дороге… уж не знаю когда…

— Я… я знаю… мой мальчик…

— О! Не оставляй меня!

— Нет… конечно нет!… Я провожу тебя… Куда ты идешь?…

— Вперед… Я просто иду прямо…

— Где ты живешь?…

— Я не знаю… Нигде…

— Как же ты свалился в реку?… Наверное, пить захотел?…

— Нет.

— Значит, поскользнулся?

— Я… я упал… нарочно!

— Нарочно?…

— Да… да… а теперь я больше не хочу… если ты будешь со мной…

— Буду… конечно, буду!

Глаза Малыша наполнились слезами. Это просто ужасно — желать смерти в семь лет!… А виной всему отчаяние, толкнувшее этого мальчугана на смерть, отчаяние из-за нищеты, голода и обездоленности!…

Мальчик снова закрыл глаза. Малыш подумал, что сейчас не следует донимать его вопросами… Он все узнает позже. Впрочем, он и так знал его историю… Она одна у всех бедняков… да и у него самого… Правда, Малышу, наделенному незаурядной жизненной силой, никогда не приходила в голову мысль разделаться со своими несчастьями подобным образом!

Но следовало решить, что делать дальше. Мальчуган был не в состоянии проделать те несколько миль, что отделяли их от Вудсайда. Тащить его на себе Малыш не мог. Кроме того, начинало уже темнеть, и следовало в первую очередь позаботиться о ночлеге. Поблизости не было ни фермы, ни постоялого двора. По одну сторону дороги — длинная лента Дрикси, молчаливая, без единого суденышка. По другую, налево, насколько хватало взгляда, — угрюмая стена леса. Значит, ночевать придется прямо здесь, под каким-нибудь деревом, на подстилке из травы. В крайнем случае можно разжечь костер, набрав хвороста. На рассвете, когда к ребенку вернутся силы, они без труда доберутся до Вудсайда, а то и до Корка. На ужин продуктов хватит, да и на завтрак кое-что останется.

Мальчугана сморило от усталости, и Малыш взял его на руки. Перейдя через дорогу, он углубился в сумеречный лес и прошел шагов двадцать меж тех огромных вековых буков, что тысячами растут в этой части Ирландии.

И как же он обрадовался, заприметив огромный, почти повалившийся ствол дерева, в котором от старости образовалось большое дупло! Это было нечто вроде колыбели, гнездышко, куда он может спрятать птенчика. Внутри дупло было выстлано мягкой, похожей на опилки, трухой. Если туда положить еще охапку травы, то получится совсем неплохая постель. Можно даже улечься там вдвоем, тогда и спать будет теплее. Ребенок и во сне не перестанет чувствовать, что он не один.

Мгновение — и мальчуган был пристроен в дупле. Он даже глаз не открыл. Тихонько вздохнув, он сразу забылся глубоким сном.

А Малыш принялся сушить одежду, которую его подопечный — подумать только, у него — и вдруг подопечный! — должен будет завтра надеть. Набрав хвороста, он разжег костер, выжал мокрые лохмотья, подержал их над пламенем, а затем развесил на нижней ветке бука.

Пора было и поужинать: хлеб, картошка, чеддер. И Бёк, конечно, не был забыт. И хотя на долю пса пришлось не так уж и много, он не жаловался. Покончив с ужином, юный глава семейства улегся в дупле и, обняв мальчугана, вскоре погрузился в сон, предоставив Бёку нести охрану.

Назавтра, а было восемнадцатое сентября, мальчуган проснулся первым, поразившись, что спит в такой хорошей постели. Бёк приветствовал его покровительственным тявканьем… Черт побери! Разве он не сыграл важную роль в его спасении?

Тут как раз и Малыш проснулся, и мальчуган кинулся ему на шею.

— Как тебя зовут? — спросил он.

— Малыш. А тебя?…

— Боб.

— Ну что ж, Боб, иди оденься.

Мальчуган не заставил просить себя дважды. Выглядел он вполне бодрым и уже почти забыл, что только накануне хотел утопиться. Ведь теперь у него есть семья, если и не отец, то, по крайней мере, старший брат, который однажды уже помог ему, дав горсть монет на дороге, ведущей в замок Трэлингер. Боб был по-детски доверчив, и ему была присуща та естественная непосредственность, что вообще отличает маленьких ирландцев. Но, с другой стороны, Малышу казалось, что встреча с Бобом налагает на него новые, отцовские, обязанности.

И как же был доволен мальчуган, надев чистую рубашку и сухую одежду! И как широко раскрыл он глаза — да и рот — при виде краюхи хлеба, куска сыра и здоровенной картофелины, разогретой в золе! Этот завтрак вдвоем был, наверное, лучшим с тех пор, как он себя помнил…

Детство?… Отца своего найденыш не знал, но с матерью ему повезло больше, чем Малышу, ее он помнил… Она умерла в нищете — ему тогда было два… может быть, три года… С тех пор он жил в приюте, в каком-то городе, не очень большом… Потом у приюта не стало денег, его закрыли, и Боб оказался на улице — сам не зная как, — ничего-то он не знает, этот Боб! — вместе с другими детьми, большинство из которых были сиротами. Вот тогда-то он и стал жить на дорогах, ночуя где попало, ел, когда мог, — он вообще делал то, что мог, бедный Боб! — вплоть до того дня, когда, проголодав двое суток, пришел к мысли, что лучше умереть.

Вот такую историю он поведал, не забывая при этом откусывать огромные куски от своей чудесной картофелины. В этой истории не было ничего нового для бывшего подопечного мегеры, живого механизма в руках Торнпайпа и «воспитанника» школы для беспризорных!

Вдруг, посреди разговора, умное личико Боба мгновенно помрачнело. Взгляд потускнел. Он внезапно побледнел.

— Что с тобой? — спросил Малыш.

— А ты меня не бросишь? — пробормотал ребенок.

Этого он боялся больше всего.

— Нет, Боб, нет же, ни за что!

— Значит… ты возьмешь меня с собой?…

— Да… куда бы я ни пошел!

Да, но куда?… Это Боба совсем не интересовало, лишь бы Малыш взял его с собой.

— А твои… мама… папа… где они?…

— У меня никого нет…

— А, — сказал Боб, — я тебя буду очень любить!

— Я тоже, мальчуган. Мы с тобой как-нибудь устроимся.

— О! Ведь я умею бегать за экипажами, — воскликнул Боб, — все монетки, которые получу, я буду отдавать тебе.

Ничего другого бедный мальчуган не умел.

— Нет, Боб, не надо больше бегать за экипажами.

— Но почему?…

— Потому что попрошайничать нехорошо.

— А!… — задумчиво произнес Боб.

— Скажи-ка лучше, у тебя крепкие ноги?

— О да… только еще маленькие!

— Так вот, нам предстоит сегодня проделать долгий путь, чтобы заночевать в Корке.

— В Корке?…

— Да… это такой красивый город… ты увидишь корабли… много кораблей…

— Корабли… да, знаю…

— А море?… Ты когда-нибудь видел море?…

— Нет.

— Так ты его увидишь. Оно такое большое-пребольшое!… А теперь — в дорогу!…

И они пустились в путь. Впереди бежал Бёк, довольно помахивая хвостом.

Через две мили дорога от берега Дрикси свернула к руслу реки Ли, впадающей в Коркский залив. Несколько раз им повстречались экипажи с туристами, направлявшимися в горную часть графства.

И тогда Боб, не в силах справиться с привычкой, кидался вслед за ними с криком: «Подайте монетку!»

Малыш едва успевал поймать его за подол рубашонки.

— Я же сказал тебе, чтобы ты этого больше не делал! — наставлял он.

— Но почему?…

— Потому что просить милостыню нехорошо!

— Даже когда хочется есть?

Малыш промолчал, а Боб очень волновался насчет обеда до тех пор, пока они не уселись за стол в придорожной таверне. И, честное слово, за шесть пенсов они здорово подкрепились все трое — старший брат, младший брат и собака.

Боб был поражен и не мог поверить своим глазам: у Малыша был кошелек, а в нем шиллинги. После того, как он заплатил хозяину за еду, там и еще оставались деньги!

— Откуда у тебя такие красивые монетки? — спросил Боб.

— Я их заработал, Боб…

— Заработал?… Мне бы тоже хотелось поработать… но я не умею…

— Я научу тебя, Боб.

— Давай прямо сейчас…

— Нет… когда придем на место.

Если они хотели успеть дойти до вечера, следовало поторопиться. И Малыш с Бобом снова двинулись в путь. Они развили такую скорость, что достигли Вудсайда, когда не было еще и пяти часов. Поскольку до Корка оставалось всего три мили, имело смысл, не останавливаясь в поселке, направиться сразу туда.

— Ты не очень устал, мальчуган? — спросил Малыш.

— Нет… все нормально… все в порядке! — отвечал Боб

Слегка перекусив, дабы восстановить силы, друзья отправились дальше.

В шесть часов они уже входили в городское предместье. Получив в гостинице кровать, оба мальчугана вскоре уже спали, крепко обнявшись.

Глава VII

СЕМЬ МЕСЯЦЕВ В КОРКЕ

Может быть, именно Корк, главный город провинции Манстер, и станет отправной точкой восхождения нашего героя к богатству? Третий по значению город Ирландии, Корк является не только торговым и промышленным, но и литературным центром. Однако каким образом торговля, промышленность и литература, эти три сферы человеческой деятельности, могут помочь начать самостоятельную жизнь одиннадцатилетнему ребенку? А почему бы ему не стать здесь одним из многих тысяч жалких бедняков, которые кишмя кишат во всех приморских городах Соединенного Королевства?

Малыш решил попасть в Корк, и вот он здесь — правда, в положении, которое мало способствовало осуществлению радужных планов на будущее. Когда-то, бродя по пляжам Кэшна с Патом Маккарти и слушая его красочные рассказы о морских путешествиях, он рисовал в своем юном пламенном воображении заманчивые картины обогащения на ниве коммерции. Покупать товары в других странах, доставлять и продавать их в Ирландии… Какая волшебная мечта! Но после ухода из замка Трэлингер он многое передумал. Чтобы воспитанник Донеголского приюта мог стать капитаном большого и хорошо оснащенного океанского судна, ему предстояло сначала наняться юнгой на какой-нибудь клипер[180] или пароход, потом, со временем, стать младшим матросом, потом матросом, боцманом, помощником капитана и, наконец, капитаном дальнего плавания! А сейчас, когда на его попечении были Боб и Бёк, разве мог он помышлять о том, чтобы наняться на корабль?… Если он их бросит, что с ними станется?… И раз уж он — с помощью Бёка, разумеется, — спас жизнь несчастному Бобу, он теперь просто обязан обеспечить его существование.

На следующий день Малыш сторговался с хозяином о цене за крохотную каморку на чердаке, всю мебель в которой составлял набитый сеном тюфяк. Большой шаг вперед. И если наш герой пока еще не обзавелся собственной обстановкой, то это дело времени, ибо теперь у него была крыша над головой. За каморку нужно было платить каждое утро по два пенса. Питаться же они, Боб, Бёк и он сам, будут где придется, — в какой-нибудь забегаловке или харчевне. И вот, едва первые лучи солнца начали пробиваться сквозь туман, затянувший горизонт, все трое вышли из дома.

— А где же корабли?… — спросил Боб.

— Какие корабли?…

— Которые ты мне обещал…

— Подожди, вот мы дойдем до реки, тогда и увидишь.

И они отправились на поиски кораблей через большой пригород, имевший, кстати, прямо-таки нищенский вид. Тут же, у булочника, купили большой каравай хлеба. Что касается Бёка, то о нем можно было не беспокоиться. То, что ему требовалось, пес уже отыскал, роясь в мусорных отбросах.

На набережной Ли, которая, разделившись на два рукава, словно обхватывает Корк, они увидели несколько барок, но судов здесь не было, — настоящих пароходов, способных пересечь пролив Святого Георга или Ирландское море, а затем уж и Атлантический океан.

И действительно, собственно порт находится ниже по течению, точнее, в Куинстауне, бывшем Кобе, расположенном на берегу Коркского залива, куда можно спуститься по Ли на пароме.

Держа Боба за руку, Малыш вошел в центр Корка.

Этот город, построенный на самом большом из островов, соединен с берегами реки несколькими мостами. На других островах, выше и ниже по течению, были разбиты зеленые сады и тенистые бульвары. Повсюду виднелись монументальные строения, какой-то собор непонятного стиля с очень древней башней, храмы Святой Марии и Святого Патрика. В ирландских городах довольно много церквей, равно как и приютов, богаделен и работных домов. В стране Эрина много богомольцев, но и бедняков не меньше. Что касается перспективы снова оказаться в приюте, то при одной мысли об этом Малыша бросало в дрожь от ужаса и отвращения. Он предпочел бы, конечно, учиться в великолепном здании Королевского колледжа, но, чтобы туда попасть, требовалось не только уметь читать, писать и считать, а еще и иметь кучу денег и благородное происхождение в придачу.

На улицах царило некоторое оживление, свойственное городам, где люди с утра торопятся на работу, открываются магазины, в дверях домов появляются служанки, одни — с вениками в руках, другие — с корзинками для провизии, снуют повозки, тележки уличных разносчиков, на базарах высятся горы продуктов, предназначенных для прокорма сотни тысяч душ населения, включая и жителей Куинстауна. Проходя через торгово-промышленный квартал, мальчики увидели кожевенные, бумажные и суконные фабрики, винокуренные и пивоваренные заводы… Увы, ничего «морского» пока не было.

Совершив приятную прогулку, Малыш и Боб уселись отдохнуть на каменную скамью, стоявшую на углу внушительного здания. Воздух здесь был пропитан «торговыми» ароматами: пахло солониной, острыми пряностями, бакалейными товарами и, особенно, сливочным маслом — Корк является самым крупным его поставщиком не только в Соединенное Королевство, но и во все европейские страны. С каким наслаждением вдыхал Малыш эту, так сказать, «смесь ароматных молекул»!

Здание, у которого они сидели, находилось как раз в месте слияния обоих рукавов реки Ли, откуда она уже направляется к заливу. Это была таможня, с ее непрестанной суетой и круглосуточной толкотней. Дальше по реке мостов не было, и она текла беспрепятственно, обеспечивая свободу сообщения между Корком и Куинстауном.

И точно так же, как только что он спросил: «А где корабли?» — Боб теперь воскликнул:

— А где же море?

Да, действительно… то самое море, которое обещал ему старший брат…

— Море… море еще дальше, Боб… Я думаю, мы скоро до него доберемся.

И действительно, для этого достаточно было сесть на один из паромов, идущих к устью реки.

Это позволит сэкономить и силы и время, да и цена за два места вполне умеренная. Всего-то несколько пенсов. Ради первого дня в Корке можно позволить себе такое удовольствие. К тому же за Бёка платить не придется.

Какую же радость испытывал Малыш, плывя вниз по реке на стремительном судне! Вспомнилось ему и путешествие с благородным семейством Пайборн на остров Валеншия, и пустынное море в тех краях. Какая разительная перемена! Здесь навстречу им попадалось множество судов самого различного водоизмещения. Устроившись на носу парома, мальчуганы провожали взглядом огромные склады, купальни, верфи, разбросанные по берегам реки.

Наконец они прибыли в Куинстаун, красивый порт, протянувшийся с севера на юг миль на восемь-девять, а с востока на запад — миль на шесть.

— Это уже море? — спросил Боб.

— Нет… пока только его маленький кусочек, — ответил Малыш.

— Оно еще больше?…

— Да… даже конца не видно.

Но, поскольку паром ходил только до Куинстауна, Боб так и не увидел то, что так хотел лицезреть.

Зато здесь можно было увидеть сотни самых различных судов, от каботажных[181] до огромных океанских. Объясняется это тем, что Куинстаун является и местом стоянки судов, и портом-поставщиком. Огромные океанские лайнеры, курсирующие между Англией и Америкой, заходят сюда из Соединенных Штатов специально, чтобы отправить телеграммы, которые, в результате, приходят к адресатам на полдня раньше. Отсюда отплывают суда в Лондон, Ливерпуль, Кардифф, Ньюкасл, Глазго, Милфорд и другие города Соединенного Королевства, — короче, грузооборот порта превышает миллион двести тысяч тонн.

Боб просил кораблей!… Прекрасно! Вот он их и увидел, да еще в таком количестве, о каком и мечтать не мог — да и Малыш тоже. Одни швартовались у причалов или стояли на якоре, другие входили в порт или отваливали от пирсов, третьи прибывали из-за моря; некоторые радовали взор изящными парусами, наполненными ветром, другие вспенивали воды Коркского залива мощными винтами.

И пока Боб пожирал глазами всю эту кипучую жизнь залива, Малыш размышлял о бурной коммерческой деятельности, разворачивавшейся перед его взором, о богатых товарах, спрятанных в трюмах: тюках хлопка и шерсти, бочках вина и бочонках с крепчайшей водкой, известной под названием «три-шестых», мешках сахара, коробках с кофе. Он думал о том, что все это продается… все покупается… что здесь кипит деловая жизнь…

Однако стоило ли задерживаться на причалах Куинстауна, где неисчислимые богатства соседствовали — увы! — с ужасающей нищетой. Повсюду бродили беспризорные дети и бездомные старухи, рывшиеся в морской тине, что осталась на берегу после отлива, а у каменных тумб нищие дрались с собаками из-за отбросов…

Мальчики снова сели на паром и вернулись в Корк. Прогулка была, конечно, интересной, но и обошлась им довольно дорого. Завтра надо будет подумать о том, как бы исхитриться зарабатывать больше, чем приходится тратить, а то столь дорогие их сердцу гинеи растают как лед в кулаке. Пока же лучше всего, пожалуй, улечься на тюфяк на постоялом дворе, что они и сделали.

Нет нужды подробно описывать, как Малыш, а с ним и Боб, провели шесть месяцев в Корке. Долгая и суровая зима могла бы кончиться печально для ребятишек, менее привычных к голоду и холоду. Нужда превратила одиннадцатилетнего мальчугана в мужчину. Если раньше, у мегеры, он жил, не имея буквально ничего, то теперь, обходясь «малым», ему, а вместе с ним и Бобу, удавалось как-то существовать. Частенько на ужин им приходилось делить одно яйцо на двоих, и они по очереди окунали в него ломоть хлеба. Но ни разу они не попросили милостыню. Боб понял, что попрошайничать стыдно. Ребятишки старались найти какую-нибудь мелкую работу: выполнить поручение, сбегать на стоянку за экипажем, поднести багаж, иногда довольно тяжелый, прибывшим на вокзал пассажирам и т. п.

Малыш старался тратить как можно меньше из жалованья, полученного в замке Трэлингер. Однако частью этих денег пришлось пожертвовать сразу же после прибытия в Корк. Ведь надо было приодеть и обуть Боба. Но зато как обрадовался мальчуган, когда надел совершенно новенький «костюм» за тринадцать шиллингов! Не мог же он ходить в лохмотьях, босоногий и простоволосый, если его старший брат был одет довольно прилично. Сделав крупную покупку, они решили, что впредь будут жить только на те несколько пенсов в день, что им удастся заработать. И, частенько бродя с подведенными животами, друзья завидовали Бёку, которому худо-бедно, но всегда удавалось раздобыть что-нибудь съестное.

— Я хотел бы стать собакой! — заявлял в таких случаях Боб.

— Да, привередой тебя не назовешь, — усмехался Малыш.

Что касается платы за каморку, то они ее вносили всегда в срок. Поэтому хозяин, симпатизировавший мальчуганам, изредка угощал их тарелкой наваристого горячего супа. И конечно же они могли принять без стыда это угощение.

И если Малыш берег как зеницу ока оставшиеся после первых безумных трат два фунта, то только для того, чтобы воспользоваться подвернувшейся возможностью и «вложить их в дело». Именно так он выражался! Слыша от Малыша подобные выражения, Боб всегда делал круглые глаза. Тогда Малыш объяснял ему, что это значит купить что-то, а затем перепродать дороже, чем было куплено.

— А оно съедобное?… — интересовался Боб.

— Когда как, по-разному.

— Лучше бы съедобное…

— Это почему же, Боб?

— Да ведь если мы не продадим товар, то сможем съесть сами!

— Э, Боб! Да ты уже стал разбираться в коммерции! Но главное в этом деле — уметь угадать, что именно следует купить, и тогда ты всегда сможешь выгодно продать!

Вот о проблеме получения выгоды и размышлял постоянно наш герой и даже предпринял несколько попыток в этом направлении, кстати, весьма удачных. И если торговля почтовой бумагой, карандашами и спичками не принесла из-за большой конкуренции почти никакого дохода, то продажа газет на привокзальных улицах пошла успешнее. Они с Бобом были такими забавными, выглядели такими честными и так мило предлагали свой товар, что устоять и не купить у мальчонок ежедневную газету, железнодорожный справочник, расписание или дешевую книжонку было просто невозможно. Уже через месяц Малыш и Боб имели каждый свой лоток, на которых аккуратно были разложены газеты и брошюры, так чтобы бросались в глаза заголовки и картинки, и всегда у них был запас мелких монет, чтобы дать сдачу покупателю. Бёк, разумеется, неотлучно находился рядом с хозяином. Похоже, он считал себя если не компаньоном, то, уж во всяком случае, служащим! Время от времени он хватал газету зубами и, подбегая к прохожим, совершал такие уморительные, такие выразительные прыжки, красноречиво предлагая свой товар! А вскоре ему на спину приспособили корзину, где были со вкусом разложены разные издания, а на случай дождя имелась даже клеенка.

Идея использовать верного пса принадлежала Малышу и оказалась весьма стоящей. Чтобы завлечь покупателей, ничего лучше, чем Бёк с таким серьезным, таким гордым видом выполнявший возложенные на него обязанности, нельзя было и придумать! Правда, возня и игры с соседскими собаками уже не для него! И стоило уличным дворнягам только приблизиться к умному псу, как четвероногий разносчик газет встречал их глухим ворчанием и обнажал страшные клыки! В округе только и говорили, что о собаке маленьких продавцов газет. Товар покупали прямо у него. Покупатель брал из корзины то, что ему было нужно, и опускал плату в копилку, висевшую у Бёка на шее.

Ободренный успехом, Малыш уже подумывал о расширении «Дела». К газетам и брошюрам он добавил и новый товар — коробки спичек, пачки табаку, дешевые сигары и т. п. И вскоре Бёк стал настоящей ходячей лавкой. В некоторые дни он приносил большую выручку, чем его хозяин, который не только не завидовал помощнику, но, напротив, старался поощрить каким-нибудь лакомым кусочком и ласковым словом. Три этих существа, два мальчугана и собака, образовали такую дружную семью, что дай Бог всем остальным быть такими же!

Малыш вскоре убедился, что Боб обладает острым, живым умом. Будучи не столь практичным, как его старший брат, семилетний мальчуган обладал жизнерадостным характером, природная веселость била в нем через край. Поскольку он не умел ни читать, ни писать, ни считать, Малыш, разумеется, тут же поставил перед собой задачу обучить его для начала алфавиту. Ведь должен же мальчишка уметь прочитать названия газет, которые продает! Бобу это занятие понравилось, и благодаря своему прилежанию и терпению учителя он делал большие успехи. От крупных букв в заголовках они перешли к мелкому тексту в колонках. Счет и письмо дались Бобу несколько труднее. Но, в общем, в какой-то степени он постиг и эту премудрость! В своих мечтах он уже видел себя служащим книжной лавки, управляющим магазина, принадлежащего Малышу и находящегося на самой красивой улице Корка, с прекрасной витриной и грандиозной вывеской «Книготорговля». Следует заметить, что Боб уже получал небольшой процент с прибыли, и в его кармане уже позвякивали честно заработанные пенсы. Поэтому при случае он непременно подавал монетку маленьким нищим, просящим милостыню. Не вспоминал ли он при этом времена, когда сам бегал по дорогам за экипажами?…

Стоит ли удивляться, что Малыш, наделенный практической сметкой, аккуратнейшим образом вел ежедневный счет деньгам: столько-то они должны отдать за каморку на постоялом дворе, столько приходилось на еду, стирку, топливо и освещение. Каждое утро он записывал в блокноте сумму, выделенную на покупку товара, а вечером подводил баланс. Покупать и продавать он умел, поэтому всегда был в барыше. Дела шли так хорошо, что к концу 1882 года в кассе, будь она у него, лежало бы уже с десяток фунтов. Правда, издатель, у которого Малыш обычно покупал товар, добрейшей души человек, предоставил ему свою кассу. Туда и складывалась ежедневная выручка, что тоже приносило небольшой процент.

Не скроем, под впечатлением от успеха, достигнутого благодаря своему собственному уму и экономии, у нашего героя возникло честолюбивое желание — правда, вполне обдуманное и обоснованное — расширить дело. Возможно, со временем ему и удалось бы осуществить сей проект, реши он окончательно обосноваться в Корке. Однако он считал, и не без оснований, что более крупный город, такой, как, например, Дублин, столица Ирландии, открывает более широкие возможности. Ведь известно, что Корк — всего лишь место стоянки судов и коммерческие возможности здесь несколько ограничены… тогда как в Дублине… Но до Дублина так далеко!… И все же в этом нет ничего невозможного… поостерегись, Малыш!… Неужто твой здоровый практицизм начал давать сбои и ты поддаешься иллюзиям?… Неужели ты способен поменять синицу в руках на журавля в небе?… Променять реальность на неосязаемую мечту?… Но, в конце концов, разве можно запретить ребенку помечтать?…

Зима была мягкая как в последние месяцы 1882 года, так и в начале 1883 года. Холод не очень донимал Малыша и Боба, которым приходилось день-деньской бегать по улицам. И все же стоять с утра до вечера на углу улиц и площадей под порывами колючего ветра — дело нелегкое! Подумаешь! Уж к чему, к чему, а к капризам погоды друзьям было не привыкать! Правда, нередко они чувствовали себя вконец измочаленными, зато никогда не болели, хотя совсем не берегли себя. Изо дня в день, в любую погоду, едва брезжил рассвет, они покидали свою каморку, оставляя догорать в печи последние угли. Они спешили поскорее закупить товар у оптовиков, чтобы затем перепродать на вокзальном перроне во время прибытия и отправления поездов, а затем отправлялись в различные районы города, куда Бёк доставлял товар. И только по воскресеньям, когда в городах, поселках и деревнях Соединенного Королевства никто не работает, они позволяли себе немного передохнуть, занимаясь починкой одежды, домашними делами, наводя чистоту в каморке. Малыш приводил в порядок счета, Боб трудился над заданиями по чтению, письму и счету. Позже, после полудня, они вместе с Бёком гуляли по окрестностям Корка или спускались по реке Ли до Куинстауна — ни дать ни взять маленькие буржуа на отдыхе после трудовой недели!

Как-то раз они даже позволили себе пароходную прогулку по заливу, и Боб впервые в жизни смог взглянуть на бескрайнее море.

— Ну а дальше, — спросил он, — если все время плыть по воде… долго-долго… там что будет?…

— Там находится большая страна, Боб.

— Больше нашей?…

— В тысячи раз, Боб. Вот таким большим кораблям, которые ты здесь видишь, нужно плыть туда дней восемь, не меньше!

— А там тоже есть газеты?…

— Газеты, Боб?… О! Да их там сотни… сотни газет, которые продаются пенсов по шесть…

— Ты уверен?…

— Абсолютно уверен. Чтобы их все прочесть, нужны месяцы и месяцы!

И Боб почтительно и не без восхищения взирал на Малыша, ибо ему известны такие вещи! Что касается огромных кораблей, пароходов, которые заходили в Куинстаун, то больше всего Бобу хотелось забраться на мостик, залезть на мачту, тогда как Малыш предпочел бы, конечно, заглянуть в трюмы и ознакомиться с лежащими там товарами…

Но до сих пор ни тот, ни другой не осмеливались подняться на борт без разрешения капитана, казавшегося им недоступным!… Но обратиться к столь важной персоне они никогда бы не решились!… Подумать только, ведь «выше капитана только Бог»! Эти слова, услышанные когда-то Малышом от Пата, он передал и Бобу.

Так что желание мальчуганов посетить океанское судно оставалось пока нереализованным. Будем надеяться, что когда-нибудь и оно осуществится, — как и столько других, рожденных в их душах!

Глава VIII

СЧАСТЛИВАЯ ПОЕЗДКА

Так закончился для Малыша 1882 год, отмеченный в его судьбе столькими событиями, которые он мог бы занести, по своей привычке, как в актив, так и в пассив, поскольку жизнь порой улыбалась ему, но чаще приносила огорчения: здесь и потеря семейства Маккарти, о котором до сих пор не было ни слуху ни духу, и три месяца, проведенные в замке Трэлингер, и встреча с Бобом, и обустройство в Корке, и, наконец, успех его торгового предприятия.

В первые месяцы нового года торговля если и шла не менее бойко, чем раньше, однако создавалось впечатление, что она достигла предела. Понимая, что большего добиться на этом поприще в Корке он уже не сможет, Малыш по-прежнему вынашивал мысль заняться чем-нибудь более выгодным — но не в Корке, нет, а в каком-нибудь крупном ирландском городе… И все чаще он подумывал о Дублине… Да, неплохо было бы, если бы подвернулся удобный случай!…

Так прошли январь, февраль, март. Мальчуганы жили, откладывая пенни за пенни. К счастью, в довольно короткий срок они смогли значительно увеличить свои сбережения благодаря торговле одной политической брошюрой, посвященной избранию мистера Парнелла, на продажу которой на улицах Корка и Куинстауна Малыш получил исключительное право. Купить брошюру можно было только у него, и нигде больше. Бёк таскал на спине целые кипы тоненьких книжек. Это был настоящий успех, и, когда в начале апреля подвели итоги, в кассе оказалось тридцать фунтов восемнадцать шиллингов и шесть пенсов. Никогда еще мальчуганы не были так богаты!

Засим последовали долгие споры по поводу аренды какой-нибудь лавчонки рядом с вокзалом. Так чудесно почувствовать себя хозяевами! А ведь маленький чертенок, Боб, не ведавший сомнений, именно об этом и мечтал. Только представьте себе уютный магазинчик, витрину с газетами и другой печатной продукцией, одиннадцатилетнего хозяина и восьмилетнего служащего — с настоящим патентом, к которым заходит сборщик налогов! Да! Это было так соблазнительно, а уж найти какой-никакой кредит наши славные мальчуганы наверняка смогли бы… И в покупателях недостатка бы не было… Малыш прикидывал и так и сяк, взвешивал все «за» и «против». И все же какая-то неведомая сила влекла его в Дублин, какое-то смутное предчувствие… В общем, наш герой продолжал колебаться, не поддавался на настойчивые уговоры Боба, когда произошло нечто, разом решившее их будущее.

Было воскресенье, восьмое апреля. Малыш и Боб решили провести весь день в Куинстауне. Самым привлекательным в этой прогулке была возможность пообедать и поужинать в каком-нибудь скромном портовом кабачке.

— А рыба там будет?… — спросил Боб.

— Конечно, — ответил Малыш, — мы сможем отведать даже омара или на худой конец крабов, если захочешь…

— О! Конечно… мне так хочется попробовать!

Мальчуганы одели самые лучшие костюмы, предварительно приведя их в порядок, до блеска начистили башмаки и на рассвете вышли из дома в сопровождении Бёка, расчесав его для приличия щеткой.

Погода стояла великолепная: ярко светило весеннее солнце и дул легкий, теплый ветерок. Плавание вниз по реке Ли на пароме прошло просто замечательно. На борту находились музыканты, «уличные виртуозы», и Боб пришел в совершенный восторг от приятной музыки. День начался очень хорошо, и было бы чудесно, если бы он так же и закончился.

Как только друзья очутились на набережной Куинстауна, Малыш приглядел таверну «Старый матрос», которая, казалось, только их и ждала.

У дверей, в огромном чане, с полдюжины ракообразных шевелили клешнями и усиками в ожидании клиента, который прельстится их видом и они попадут наконец в кипяток. А если занять столик у окна, то все суда, стоящие у портового мола, были как на ладони.

Итак, Малыш и Боб уже готовились переступить порог гостеприимного приюта наслаждений, когда их внимание привлек огромный пароход, вошедший в порт накануне, на котором в данный момент шла воскресная уборка.

Это был «Вулкан», судно водоизмещением в восемьсот — девятьсот тонн, пришедший из Америки и готовившийся отплыть завтра в Дублин. Во всяком случае, так сообщил мальчикам какой-то старый матрос в выгоревшей зюйдвестке.

И вот, когда они рассматривали пароход, стоявший на якоре в полукабельтове от берега, какой-то здоровенный матрос с угольно-черным лицом и такими же черными руками вдруг подошел к Малышу и, вглядевшись в него, сначала широко разинул рот, затем зажмурил глаза и наконец воскликнул:

— Ты… ты… неужели это ты?

Малыш был совершенно сбит с толку. О Бобе и говорить не приходится. Даже Бёк недоумевал: какой-то тип обращается к его хозяину на «ты»!… И к тому же негр!… Не иначе, как какая-то ошибка!

Но мнимый негр продолжал крутить головой, как бы желая, чтобы к нему присмотрелись.

— Это же я… Не узнаешь?… Ведь это я… Сиротский приют… Грип!…

— Грип!… — машинально повторил Малыш.

Да, это был Грип, и они бросились друг другу в объятия и так горячо и долго целовались, что Малыш стал черным как трубочист.

Как же старые друзья обрадовались встрече! Бывший приютский надзиратель превратился в здоровенного двадцатилетнего парня, крепкого, ладно скроенного, ничем не напоминавшего того козла отпущения, каким он был когда-то для голуэйских сорванцов, если, конечно, не считать по-прежнему добродушной физиономии.

— Грип… Грип… это действительно ты… ты!… — не переставая твердил Малыш.

— Да-да… я… и никогда не забывал тебя, мальчуган!

— Ты стал матросом?…

— Нет… кочегаром на «Вулкане», топлю котлы!

То, чем занимается Грип на борту «Вулкана», произвело на Боба огромное впечатление.

— А что вы разогреваете в котлах, мистер? — поинтересовался он. — Суп?…

— Нет, малявка, — ответил Грип. — Я топлю котел, который двигает машину, а та приводит в движение наш пароход!

Тут Малыш представил Боба своему покровителю по сиротскому приюту.

— Он мне как брат, — сказал Малыш, — я встретил его на дороге… и он тебя хорошо знает, так как я часто ему о нас рассказывал!… Ах! Мой дорогой Грип! Сколько же ты, должно быть, можешь мне порассказать… ведь мы с тобой не виделись уже почти шесть лет!

— А ты мне?… — ответил тот.

— Ну так пойдем… перекуси с нами… мы собирались зайти в кабачок…

— Ну нет! — возразил Грип. — Это вы со мной пообедаете! Но сначала поднимемся на борт…

— На борт «Вулкана»?…

— Разумеется.

Подняться на борт… и вдвоем?… Боб и Малыш не верили своим ушам. Это было все равно, как если бы их вот так, запросто, пригласили в рай!…

— А наша собака?

— Что за собака?

— Бёк.

— Это вот тот зверь, что крутится возле меня?… Это и есть ваша собака?…

— Это наш друг, Грип… друг… вроде тебя!

Представьте, что Грипу очень польстило такое сравнение, и Бёк удостоился дружеской ласки!

— А как же капитан?… — спросил Боб, проявляя вполне объяснимое беспокойство.

— Капитан на берегу, а второй помощник примет вас как лордов!

В этом-то Боб не сомневался… Они же будут с Грипом… А старший кочегар — это вам не кто-нибудь!

— К тому же, — продолжал Грип, — мне пора немного привести себя в порядок, как следует помыться после грязной работенки.

— Так, значит, Грип, ты свободен весь день?…

— Да, на сегодня я все закончил.

— Вот здорово, Боб, что мы решили именно сегодня поехать в Куинстаун!

— Еще бы, — согласился Боб.

— Тебе, Малыш, тоже не мешало бы умыться, а то я тебя всего перепачкал! Ты ведь по-прежнему зовешься Малышом?…

— Конечно, Грип.

— Хорошо. Я ведь привык…

— Грип… мне так хочется обнять тебя еще раз.

— Валяй, мальчуган, не стесняйся, сейчас пойдем отмоемся!

— А мне можно?… — вмешался Боб.

— Валяй и ты!

Вслед за этим все расцеловались, после чего Боб стал походить на негра не меньше, чем Грип.

Подумаешь! Зато они будут умываться в кубрике[182] кочегара, на борту «Вулкана». На борту… в кубрике… Бобу все это казалось каким-то сном!

И уже через минуту трое друзей, — не забыв, конечно, и Бёка, — сидели в ялике[183], которым Грип управлял с помощью кормового весла, к несказанному восторгу Боба, ведь ему страшно понравилось раскачиваться на волнах. Через пару минут друзья уже были на борту «Вулкана».

Боцман помахал Грипу рукой — и это был знак истинно дружеского расположения. Гости вместе с Грипом спустились через люк в кочегарку, оставив Бёка бегать по палубе.

Стоявший возле койки Грипа таз наполнили чистой водой, и вскоре лица друзей приобрели нормальный вид. Переодеваясь, Грип успел поведать им свою историю.

Во время пожара в приюте он был довольно серьезно ранен и оказался в больнице, где провел почти полтора месяца. Он вышел оттуда совершенно здоровым, но без единого медяка в кармане. Городские власти, правда, занялись восстановлением сиротского приюта — ведь нельзя же было оставить несчастных просто на улице. Но одна только мысль о возможном возвращении в омерзительное заведение, где он провел несколько лет, бросала Грипа в дрожь. Жить в компании с мистером О'Бодкинзом и старухой Крисс, надзирать за маленькими бандитами, вроде Каркера и его дружков, — нет уж, увольте! Да и Малыша там уже не было. Грип узнал, что его увела какая-то красивая дама… Куда?… Этого он не знал и, выйдя из больницы, попытался кое-что разузнать, но, увы, безрезультатно.

И тогда Грип покинул Голуэй и отправился бродить по окрестным деревням. Изредка ему удавалось подработать на уборке урожая на какой-нибудь ферме. Но Грипа беспокоило, что он нигде не мог найти постоянного места. Он просто шагал куда глаза глядят, от поселка к поселку, и, хотя едва-едва зарабатывал себе на кусок хлеба, но все же чувствовал себя менее несчастным, чем в сиротском приюте.

Год спустя Грип оказался в Дублине. И тут ему пришла в голову мысль наняться на какое-нибудь судно. Профессия матроса казалась ему более надежной, более «сытной», если угодно, нежели любая другая. Но быть юнгой или даже младшим матросом в восемнадцать лет, согласитесь, несколько поздновато. Ладно! Раз возраст не позволяет стать матросом, поскольку Грип в этом деле ничего не смыслит, он наймется помощником кочегара. Так он оказался на «Вулкане». Конечно, жить в угольном бункере, где все пропитано угольной пылью, задыхаться от духоты — далеко не самое приятное существование. Все так! Но Грип был смел, решителен, трудолюбив, вынослив, и здесь его жизнь будет обеспечена. Сдержанный, старательный, безотказный, парень быстро свыкся с корабельной дисциплиной. До сих пор он не получил ни одного замечания по работе. Трудился он не за страх, а за совесть и завоевал уважение капитана и его помощников, принявших участие в судьбе несчастного одинокого парня.

«Вулкан» курсировал между Дублином и Нью-Йорком или другими портами восточного побережья Америки. За два года Грип уже не раз пересек океан, занимаясь загрузкой угольных бункеров и подачей угля к котлам. А потом у него появились честолюбивые мысли. Грип попросил, чтобы ему разрешили работать кочегаром под началом механиков. Ему дали испытательный срок. Механики конечно же остались им довольны, и, закончив обучение, он стал первым кочегаром. Именно в этом качестве и встретил Малыш своего бывшего товарища по приюту на пристани Куинстауна.

Само собой, что славный малый, отличаясь примерным поведением, вовсе не принадлежал к числу запойных пьяниц или любителей «пойти вразнос» на берегу, которых (чего скрывать!) в торговом флоте хоть пруд пруди, и твердо решил кое-что откладывать из жалованья. В результате ему удалось скопить некоторую сумму — фунтов шестьдесят, — которая понемногу увеличивалась. Вкладывать деньги во что-либо Грип не хотел. Разве могло прийти ему в голову извлекать выгоду из денег, если даже сам факт, что у него, Грипа, есть деньги, которые можно куда-то вложить, казался ему совершенно невероятным?

Вот такую историю рассказал, посмеиваясь, Грип. В ответ Малыш пересказал все, что с ним произошло за это время. Что говорить! Приключений в его жизни было гораздо больше, и Грип просто ушам своим не верил, когда слушал о театральных успехах мисс Анны Вестон, о счастливой трудовой жизни на ферме Кервен, о несчастьях, постигших семью Маккарти, рассеянную теперь по свету, и о которой нет ни слуху ни духу, о роскоши Трэлингер-Касла и выходках графа Эштона и, наконец, о том, чем все это кончилось.

Бобу тоже пришлось изложить свою биографию. Вы только подумайте: биография Боба! Бог ты мой, вот уж что было совсем несложно, просто потому, что у мальчишки ее не было! Жить по-настоящему он начал с того самого дня, когда его подобрали на большой дороге, а вернее, выловили из реки Дрикси, когда он уже решил свести счеты с жизнью…

Что касается Бёка, то его история как две капли воды походила на жизнеописание его юного хозяина. Поэтому он решил воздержаться даже от краткого изложения, хотя, попроси его кто-нибудь, он не замедлил бы это сделать, на свой лад разумеется.

— А теперь пора бы и заморить червячка! — объявил первый кочегар «Вулкана».

— Но сначала осмотрим корабль! — живо воскликнул Малыш.

— И залезем на мачты! — не преминул добавить Боб.

— Как хотите, ребятки! — согласился Грип.

Прежде всего через палубные люки они спустились в трюм. С каким же удовольствием наш начинающий негоциант рассматривал находившиеся там чудесные товары: тюки хлопка, бочонки с сахаром, мешки с кофе, всевозможные ящики с экзотическими продуктами из Нового Света! Всей грудью вдыхал он исходивший от этого великолепия запах коммерции. И подумать только, что все эти товары были закуплены за океаном владельцами «Вулкана» для перепродажи на рынках Соединенного Королевства… Боже мой! Если бы только Малыш когда-нибудь…

Тут Грип прервал его мечтания, пригласив приятеля подняться на палубу и осмотреть каюты капитана и штурманов, расположенных под полуютом[184]. А в это время Боб, взобравшись по вантам на реи[185] фок-мачты, принялся раскачиваться там, замирая от восторга. Нет! Никогда в жизни он не чувствовал себя таким счастливым, таким гибким и ловким, ну прямо как обезьяна! Глядя на него, можно было подумать, что он родился юнгой!…

В одиннадцать часов Грип, Малыш и Боб сидели за столом в кабачке «Старый матрос», тут же, почти касаясь мордой стола, сидел и Бёк, и сказать, что никто из сотрапезников не страдал отсутствием аппетита, значит ничего не сказать.

Грип пожелал сам оплатить обед, и что это был за обед! Яйца в пережаренном масле, холодная ветчина, подернутая подрагивающим золотистым желе, честерский сыр — и все эти яства они запивали великолепным пенистым элем![186] И еще там был омар — нет-нет, не вульгарный краб, не то несчастное создание, что подают беднякам, — а самый настоящий, великолепный омар, с нежнейшим бело-розовым мясом под красным после варки панцирем, деликатес людей с тугой мошной, про которого Боб сказал, что это самое лучшее из всего, чем следует «заправляться».

Разумеется, за едой они успевали и беседовать. Говорили они, конечно, с набитыми ртами, и если среди людей воспитанных это не принято, то нашим юным сотрапезникам подобное поведение было вполне простительно, поскольку им нельзя было терять времени.

И какой же поток воспоминаний пролили Грип и Малыш о своей страшной жизни в сиротском приюте!… И историю несчастной чайки… и знаменитый шерстяной жилет, полученный в подарок… и гнусные выходки Каркера!…

— Не знаешь, что стало с этим негодяем? — спросил Грип.

— Не знаю и знать не хочу, — ответил Малыш. — И нет ничего хуже, чем снова встретиться с ним.

— Не волнуйся, этого не случится! — заверил Грип. — Но раз уж ты продаешь такие кипы газет, мальчуган, советую тебе их иногда почитывать!

— А я и читаю.

— Тогда ты скоро там прочтешь, что бандит Каркер скончался от «пеньковой лихорадки»!

— Думаешь, его повесят?… О! Грип…

— Да… вздернут! Он допрыгается… и получит по заслугам!

Потом они перешли к обсуждению подробностей пожара в приюте. Ведь именно Грип спас нашего героя, рискуя жизнью, и Малышу в первый раз представилась возможность поблагодарить спасителя, что он и сделал, сжав ему руки.

— С тех пор как мы расстались, я только о тебе и думал! — сказал Малыш.

— И правильно делал, мальчуган!

— А я о Грипе не думал! — с глубоким сожалением воскликнул Боб.

— Так ведь ты знал меня только по имени, бедняжка Боб! — ответил Грип. — А теперь мы познакомились…

— Да! И теперь мы будем говорить о тебе втроем, мы вдвоем да еще Бёк!

Бёк подтвердил это громовым лаем, за что и был пожалован толстенным сандвичем с салом, мгновенно исчезнувшим в его огромной пасти. Судя по всему, он не был склонен разделить восторг Боба по поводу омаров.

Затем посыпались вопросы о плаваниях Грипа в Америку. Он рассказал об огромных американских городах, промышленности и торговле в Соединенных Штатах. Малыш слушал разинув рот и совершенно забыв о еде.

— Кстати, — заметил Грип, — в Англии тоже есть большие города, и если ты когда-нибудь окажешься в Лондоне, Ливерпуле или Глазго…

— Да, Грип, я знаю… Читал в газетах… торговые города… Но это так далеко…

— Нет… совсем недалеко.

— Недалеко для моряков, потому что они плывут туда на судах, а для остальных…

— Ну хорошо… а Дублин?… — воскликнул Грип. — Всего-то три сотни миль отсюда… Поездом можно за день добраться… и море не надо переплывать…

— Да… Дублин! — задумчиво пробормотал Малыш.

Слова Грипа попали в самую точку, ведь Дублин был его заветной мечтой, и Малыш глубоко задумался.

— Видишь ли, — продолжал Грип, — это чудесный город, там делаются такие дела… Корабли туда заходят не просто на стоянку, как в Корк… Там они берут грузы… и возвращаются с товарами…

Малыш молча слушал, уносясь в мечтах все дальше… дальше…

— Тебе нужно перебраться в Дублин, — заявил Грип. — Уверен, там у тебя дела пойдут еще лучше… а если тебе понадобится небольшая сумма…

— У нас с Бобом есть кое-какие сбережения, — ответил Малыш.

— Еще бы, — поддержал приятеля Боб, доставая из кармана шиллинг и шесть пенсов.

— У меня тоже кое-что отложено, — сказал Грип, — и я не знаю, куда бы мне их пристроить.

— Почему бы тебе не положить их в какой-нибудь банк… или еще куда-нибудь.

— Я им не очень доверяю…

— Но ведь ты теряешь проценты, Грип…

— Это все же лучше, чем потерять все, что имеешь!… Впрочем, если я не доверяю другим, то уж тебе бы я поверил, мальчуган, и, если ты переедешь в Дублин, где и приписан «Вулкан», мы могли бы часто видеться!… Повторяю, я буду счастлив одолжить тебе некоторую сумму, чтобы ты мог начать какую-нибудь коммерцию, и охотно вложу в твое дело все, что имею…

Да, замечательный парень был действительно готов это сделать хоть сейчас. Он так счастлив, так счастлив, что наконец-то отыскал своего Малыша… Казалось, друзья были связаны друг с другом какой-то невидимой, неразрывной нитью!

— Перебирайся в Дублин, — повторил Грип. — Знаешь, что я думаю?…

— Нет, Грип.

— Так вот… я всегда знал… ну это… что ты станешь богатым…

— Я тоже… я всегда так думал! — просто ответил Малыш, и глаза его возбужденно заблестели.

— Да… — продолжал Грип, — ты станешь богатым… когда-нибудь… очень-очень богатым. Но в Корке ты много не заработаешь… Подумай над тем, что я сказал, нельзя поступать необдуманно…

— Все верно, Грип.

— Ну, а теперь, когда есть больше нечего… — огорченно вздохнул Боб, поднимаясь из-за стола.

— Ты хочешь сказать, юнга, что теперь, когда ты наелся, — заметил Грип.

— Да… наверное… я не знаю… Со мной такое впервые…

— Пошли погуляем, — предложил Малыш.

Вот так и прошла вторая половина дня. Каких только планов не строили друзья, прогуливаясь в сопровождении Бёка по набережным и улицам Куинстауна!

Когда пришло время расставаться, Грип проводил ребятишек до паромного причала.

— Мы еще увидимся, — сказал он уверенно… — Не для того мы наконец встретились, чтобы вот так расстаться надолго…

— Да… Грип… как только «Вулкан» опять появится в Корке…

— А почему бы не в Дублине, где он стоит иногда по нескольку недель?… Да… В Дублине… Если ты решишься…

— Прощай, Грин!

— До свиданья, мальчуган!

Они обнялись от всего сердца, и ни тот, ни другой не пытались скрыть охватившего их волнения.

Боб и Бёк тоже получили свою долю поцелуев и ласк, и, когда паром отчалил, Грип еще долго смотрел, как суденышко, пыхтя, ползет вверх по течению.

Глава IX

КОММЕРЧЕСКАЯ ИДЕЯ БОБА

Месяцем позже на дороге, что ведет на юго-восток от Корка по направлению к Йолу и проходит через восточные земли графства, можно было увидеть двух мальчиков, одиннадцати и восьми лет, толкавших легкую тележку, которую тянула большая собака.

Это был Малыш, Боб и, разумеется, Бёк.

Советы Грипа не пропали даром. Еще до встречи с первым кочегаром «Вулкана» Малыш мечтал покинуть Корк и перебраться в Дублин. И вот теперь он решил претворить мечту в действительность. Только не подумайте, что наш герой не взвесил все последствия столь важного шага: бросить хорошо налаженное дело ради весьма туманного будущего — было над чем призадуматься! Однако в Корке он уже исчерпал свои возможности. В Дублине же, напротив, перед ним откроется широкое поле деятельности. Боб, со своей стороны, заявил, что готов отправиться хоть сейчас, а мнением Боба пренебрегать никак не следовало.

В результате наш герой отправился за своими сбережениями к издателю, который высказал кое-какие сомнения по поводу дальнейших планов предприимчивого мальчишки. Однако его доводы не возымели действия на этого мальчугана, взрослого не по годам и не имевшего привычки витать в облаках, — что весьма характерно для Пэдди всех времен. Нет! Малыш твердо решил выбирать только те дороги, которые ведут наверх: ведь это единственный способ высоко подняться, а он интуитивно чувствовал, что дорога из Корка в Дублин ведет в будущее.

Теперь встал вопрос: какой путь и вид транспорта избрать?

Самый короткий путь — по железной дороге до Лимерика, а оттуда через провинцию Ленстер до Дублина. Сесть на поезд в Корке и доехать до столицы Ирландии — чего бы лучше! Однако такой способ передвижения имел один существенный недостаток, ибо обошелся бы в целую гинею на душу, а гинеями Малыш ох как дорожил! Ведь, собственно говоря, если у тебя есть ноги и, слава Богу, крепкие, какой смысл лезть в вагон? Тем более что времени у друзей было хоть отбавляй. Когда-нибудь да дойдут, и слава Богу! Тем более что сейчас — лето, а с мая по сентябрь дороги здесь вполне сносные. К тому же какая выгода, какой будет прекрасный задел, если вместо траты на железную дорогу в пути удастся кое-что подзаработать!

Итак, цель нашего юного негоцианта[187] была проста — зарабатывать деньги, вместо того чтобы тратить их на дорогу, и по пути следования от фермы к ферме, от поселка к поселку продолжать успешно начатое в Корке дело — торговлю брошюрами, книгами и письменными принадлежностями, короче, делать коммерцию по пути в Дублин.

А что для этого нужно? Сущий пустяк: повозка, нагруженная всяким хламом, как у ярмарочных торговцев, да кусок клеенки, чтобы защитить поклажу от пыли и дождя. Бёк, конечно, не откажется впрячься в повозку, а мальчики будут подталкивать ее сзади. Они отправятся по дороге, ведущей вдоль побережья, поскольку она проходит через довольно крупные города: Уотерфорд, Уиклоу, а также несколько курортных местечек, где в это время полно отдыхающих. Придется, конечно, проделать пешком почти двести миль. Ну что ж! Пусть на дорогу уйдет два-три месяца, какое это имеет значение, если лавочка на колесах, двигаясь к цели, будет еще и приносить доход.

Итак, восемнадцатого апреля, месяц спустя после встречи Малыша с Грипом в Куинстауне, по дороге, ведущей из Корка в Йол двигалась повозка, влекомая впряженным в нее Бёком и подталкиваемая сзади нашим героем и Бобом. Вся компания достигла цели путешествия утром того же дня, не слишком утомившись после сравнительно небольшого перехода.

Собственно, и жаловаться-то было не на что, и, уж во всяком случае, Бёк даже и не подумал недовольно поворчать. К тому же его особенно и не перетруждали. Когда дорога шла на подъем, ребятишки старались не меньше, чем пес. Двухколесная тележка была как пушинка — настоящая находка! Малыш раздобыл ее у одного торговца в Корке. Нагружена же она была газетами, купленными на вокзалах, политическими брошюрами — причем последние были весьма тяжеловесны как по содержанию, так и по форме изложения, — почтовой бумагой, карандашами, перьями и другим канцелярским товаром, пачками табака, запасы которого они непременно пополнят у лучших розничных торговцев, чьи вывески неизменно украшал ярко намалеванный шотландский горец, а также прочими безделушками подобного рода. Все это почти ничего не весило, но раскупалось бойко, принося немалую выгоду.

Ничего удивительного! Деревенским жителям пришлись по душе симпатичные мальчуганы: один серьезный и строгий, как торговец старого закала, а второй смешливый, с такой лучезарной, подкупающей улыбкой, что у вас и язык не повернется с ним торговаться!

Итак, повозка прибыла в Йол, городок с шестью тысячами обитателей и каботажным портом, расположенным в глубине эстуария[188] реки Блэкуотер. Вот уж местечко, где его святейшество Картофель поистине всему голова! И уж конечно, разве Пэдди забудут когда-нибудь, что именно здесь, в окрестностях Йола, сэр Уолтер Рэйли[189] провел первые опыты с этими клубнями, ставшими настоящим ирландским хлебом?

Остаток дня Малыш провел в Йоле. Он дал себе отдых, только пополнив свой ассортимент новыми товарами, которые, скорее всего, будут раскуплены по дороге в Дангарван. Все трое плотно поужинали в харчевне. Постель для Малыша и Боба, будка для Бёка обошлись им в сущий пустяк. На следующий день их путь лежал к ближайшей деревушке, с остановками на фермах, которых здесь приходилось по две-три на милю. Когда наступал вечер, друзья останавливались на ночевку на одной из ферм, поскольку появляться ночью на пустынных дорогах было небезопасно. Конечно! Лучше уж было этого не делать, хотя Бёк мог бы, безусловно, постоять и за своего хозяина, и за лавку на колесах.

Вспоминая, что ему пришлось пережить на дорогах Коннахта, Малыш думал о тех разительных переменах, что произошли в его жизни с тех пор! Какая разница между его тележкой и ящиком на колесах жестокого Торнпайпа, где он когда-то сидел без света и воздуха! Они столь же не походили друг на друга, как Бёк ничем не напоминал злобного пса бродячего кукольника. Теперь уже нашему герою не приходилось приводить в движение механизм, заставляя кружиться в вальсе королевскую семью и весь английский двор… Он жил теперь не подаянием, а тем, что ежедневно зарабатывал на продаже товаров. А главное, теперь он верил в будущее и надеялся, что в Дублине дела пойдут не только не хуже, но даже лучше, чем в Корке!

Чтобы попасть на дорогу, ведущую из Йола в Дангарван, нужно было пройти по мосту.

— Вот это мост! — воскликнул Боб. — В жизни не видел такого длинного моста!

— Я тоже, — ответил Малыш.

Действительно, мост, перекинутый через Блэкуотерскую бухту, был длиной в двести семьдесят саженей, то есть примерно пятьсот сорок метров, и сокращал путь почти на целые сутки.

Итак, повозка покатила по деревянному настилу, овеваемому свежим западным ветерком.

— Мы прямо как на корабле! — глубокомысленно заметил Боб.

— Да, Боб… как на палубе судна, подгоняемого попутным ветром… ты чувствуешь, как он дует нам в спину!

Благополучно перейдя мост, мальчики вступили на землю Уотерфордского графства, примыкающего к графству Килкенни, которое входит уже в провинцию Ленстер.

Малыш и Боб не очень себя утруждали и шагали не спеша. Да и зачем, собственно, спешить? Ведь важно было повыгоднее распродать товары, закупленные в Йоле, до прихода в Дангарван, где можно будет пополнить запасы. Конечно, двадцать пять — тридцать миль, учитывая извилистый характер дороги, были для наших мальчуганов лишь приятной прогулкой. Но если деревни вблизи дороги встречались редко, то ферм было предостаточно, а пренебрегать такой возможностью для сбыта товаров было бы неразумно. Поскольку в этом районе нет железных дорог, местные крестьяне испытывали трудности в приобретении самых необходимых вещей. Поэтому Малыш взялся за выполнение обязанностей коробейника со всей ответственностью.

И он с блеском преуспел! Товары шли на удивление ходко! Каждый вечер, прежде чем отойти ко сну, Боб считал шиллинги и пенсы, полученные за день, а Малыш заносил сумму в «кассовую книгу», в графу «доходы», напротив колонки «расходы», куда заносились личные траты: питание, ночлег и т. д. Бобу очень нравилось складывать монеты в столбики, Малышу — подсчитывать заработанные капиталы, ну а Бёку — лежать рядом с юными коммерсантами, пока они приводили в порядок дела, в ожидании часа, когда все отправятся спать.

В городок Дангарван коробейники со своей повозкой прибыли третьего мая. Там было совершенно пусто, — я имею в виду повозку, а не поселок, — и Малышу нужно было снова пополнять запасы. Дело довольно простое. Хотя в поселке всего шесть с половиной тысяч жителей, он имеет свой каботажный порт, стоящий в одноименной бухте, берега которой соединены мостом длиной в сто пятьдесят саженей (почти триста метров). А это дает то преимущество, что здесь, как и в Йоле, можно перебраться с одного берега на другой, не огибая бухту.

В Дангарване Малыш задержался на пару дней. Здесь ему пришла в голову замечательная мысль: закупить у матросов каботажного плавания партию шерстяных изделий по совершенно бросовой цене. Он решил, что платки, кофты и носки будут пользоваться большим спросом в окрестных поселках. К тому же они почти ничего не весили, так что Бёк и не почувствует их тяжести.

Вот так и продолжалось «доходное» путешествие. И если удача и впредь не покинет его, то Малыш, пожалуй, станет капиталистом еще задолго до того, как доберется до столицы! Пока что все шло гладко и с друзьями не случилось никаких происшествий, достойных упоминания, с чем они и могли себя поздравить. Погода им благоприятствовала. Никаких злоключений. Да и с какой стати кому-то вдруг обижать наших мальчуганов? К тому же на побережье Южной Ирландии редко встретишь злоумышленников. Местные жители, к счастью, лишены дурных наклонностей, да и живут здесь позажиточней, чем в других графствах, например, Коннахте или Ольстере. Море, а следовательно, рыбная ловля и каботажное плавание всегда прокормят и рыбака и моряка. А соседство с ними благотворно влияет и на жизнь земледельцев.

При таких благоприятных обстоятельствах повозка миновала Трамор, что в семнадцати милях от Дангарвана и через пару недель добралась до Уотерфорда, расположенного в семнадцати милях от Трамора, почти на границе прпвиниии Манстер. Наконец-то Малыш расстанется с провинцией, где на его долю выпало столько испытаний: жизнь в Лимерике, на ферме Кервен, в замке Трэлингер, путешествие к Килларнийским озерам, первые опыты по торговой части в Корке. Правда, что касается печальных воспоминаний, то они уже стерлись из детской памяти. Лишь три года, проведенных в лоне семьи Маккарти, он всегда вспоминал с удовольствием… С такой тихой светлой грустью люди всегда вспоминают о радостях семейного очага!

— Боб, — сказал он, — я тебе обещал, что в Уотерфорде мы передохнем?

— Вроде бы да, — отвечал Боб, — но я не устал, и если ты хочешь идти дальше…

— Нет, давай остановимся здесь на несколько дней.

— Просто так… ничего не делая?…

— Дело всегда найдется, Боб.

Действительно, разве осмотреть прекрасный город с двадцатипятитысячным населением, расположенный на реке Шур, через которую переброшен замечательный тридцатидевятиарочный мост, ничего не значит? Следует добавить, что это еще и очень оживленный порт, — что всегда интересовало нашего юного коммерсанта, — самый большой в восточной части провинции Манстер, связанный регулярным морским сообщением с Ливерпулем, Бристолем и Дублином.

Мальчуганы выбрали подходящий постоялый двор, поставили тележку в сарай и отправились к причалам, где и провели несколько часов. Разве можно было соскучиться, глядя, как причаливают и отчаливают многочисленные корабли?

— А вдруг, — сказал Боб, — мы встретим здесь Грипа?…

— Нет, Боб, — ответил Малыш. — «Вулкан» не заходит в Уотерфорд, я подсчитал, что он теперь должен уже быть далеко отсюда… где-то около Америки…

— Где это?… Там? — поинтересовался Боб, указывая на горизонт, туда, где море сливалось с небом.

— Да… Почти… мне кажется, что, когда мы доберемся до Дублина, он уже вернется.

— Как хорошо, что мы снова увидим Грипа! — воскликнул Боб. — И он опять будет весь черный?…

— Вполне возможно.

— О! Но мы его любим и такого!…

— Конечно, Боб, ведь он так любил меня, когда я был так несчастен…

— Да… как ты меня! — добавил мальчуган, глаза которого светились благодарностью.

Если бы Малыш хотел побыстрее попасть в Дублин, ему было бы достаточно сесть на пассажирский пароход, совершавший рейсы между Уотерфордом и столицей. Такие поездки по морю стоят очень дешево. Распродав весь свой хлам, оба мальчугана вместе с тележкой и неразлучным Бёком поднялись бы на борт, заплатив всего несколько шиллингов за места под полубаком[190]. И уже через каких-нибудь двенадцать часов они были бы на месте. А какое удовольствие проплыть по проливу Святого Георга, по восхитительному Ирландскому морю, почти в виду берегов, радующих взор разнообразием открывающихся пейзажей, — словом, настоящее морское путешествие на морском пассажирском судне!

Да, очень и очень соблазнительно, ничего не скажешь! Однако Малыш, верный своим привычкам, принялся размышлять. Ему вдруг показалось более разумным появиться в Дублине только после возвращения туда Грипа. Тот знает столицу. Он поможет мальчуганам сориентироваться в необъятном городе — таким, во всяком случае, Дублин рисовался в воображении друзей — и уж тогда они не заблудятся. Да и к чему прерывать столь успешно начатое путешествие? И, как всегда, практичность, присущая Малышу, взяла верх над удовольствием, которое они могли бы получить от этого плавания. Убедив Боба, правда не без некоторого труда, в необходимости более здраво взглянуть на обстоятельства, Малыш решил продолжить путешествие «в пешем строю», следуя к Дублину по прибрежной части провинции Ленстер.

Поэтому не было ничего удивительного в том, что тремя днями позже мальчуганы очутились уже в графстве Уэксфорд со своей доверху нагруженной тележкой, которую старательно тянул трудяга Бёк. А чем он, собственно, хуже лошади или на худой конец ослика! Правда, на крутых подъемах в оглобли впрягался и Боб, а Малыш изо всех сил толкал тележку сзади.

В глубине Уотерфордского залива дорога уходит в сторону от берега, затейливо изрезанного бухточками и небольшими заливами. Часть моря с мысом Карнсор, самой крайней юго-восточной точкой Зеленого Эрина, расположенной в проливе Святого Георга, оказалась теперь скрытой от взглядов наших героев.

Однако сожалений по этому поводу мальчуганы не испытывали. Ведь теперь их путь пролегал не через дикий, пустынный край, а через деревни, поселки и фермы. Товары, загруженные в лавочку на колесах, расходились здесь по высоким ценам и пользовались большим спросом. Поэтому до Уэксфорда Малыш добрался лишь двадцать седьмого мая, хотя расстояние по прямой от Уотерфорда не превышает тридцати миль. Но зато уж и пришлось им попетлять то вправо, то влево, чтобы не пропустить ни одной фермы!

Уэксфорд скорее средних размеров город, нежели маленький городок. В нем двенадцать — тринадцать тысяч жителей, и расположен он на реке Слейнси, почти у самого ее устья. Он напоминает маленький английский городок, перенесенный по чьей-то странной прихоти в самый центр одного из ирландских графств. Дело в том, что Уэксфорд был первой английской крепостью на этой территории и, превратившись в город, сохранил свой первоначальный облик. Малыш, возможно, удивился, увидев здесь столько полуразрушенных укреплений, груды развалин и стены в пробоинах. Но ему это было простительно, поскольку он не знал истории этих мест во времена Георга III, когда здесь происходили жестокие сражения между протестантами и католиками, сопровождавшиеся чудовищными массовыми убийствами как с одной, так и с другой стороны, пожарами и разрушениями. И пожалуй, хорошо, что ничего этого он не знал, поскольку о многих кровавых страницах ирландской истории он все равно рано или поздно непременно узнает.

Загрузив перед выездом из Уэксфорда «под завязку» тележку, мальчуганы сначала удалились от побережья, а через пятнадцать миль снова вернулись к морю в окрестностях порта Арклоу. И здесь им снова повезло по двум причинам.

Во-первых, эта часть графства заселена гораздо гуще, чем остальные районы, — деревни и фермы встречаются на каждом шагу благодаря железной дороге, связывающей Уэксфорд с Дублином и проходящей через Арклоу и Уиклоу.

Во-вторых, местность здесь полна очарования! Дорога идет через густые леса, с могучими дубами и буками, среди которых и знаменитый в уэльских лесах черный дуб. Земли орошаются реками Слейнси, Свока и их притоками не менее обильно, — увы! — чем они были политы кровью в эпоху религиозных войн! И подумать только, именно этот уголок ирландской земли, богатый серной и медной рудой, питаемый животворными водами, текущими с близлежащих гор и несущими крупицы золота, стал ареной фанатичных религиозных распрей и побоищ! Следы жестоких сражений до сих пор можно обнаружить в Эннискорти, Фернсе и во многих других местах, вплоть до Арклоу, где в 1798 году солдаты короля Георга учинили кровавую расправу над тридцатью тысячами бунтовщиков, — именно так называли тех, кто встал на защиту родины и веры!

Сделав остановку в порту Арклоу, Малыш счел своим долгом предоставить день отдыха своему персоналу — вполне оправданный термин, если рассматривать Бёка в качестве «персоны».

Арклоу, с его пятью тысячами шестьюстами жителей, является городом рыбаков, и здесь постоянно царит большое оживление. Порт отделен от моря длинными песчаными отмелями. У основания скал, покрытых, будто ковром, зеленоватыми водорослями, масса устриц, и стоят они здесь довольно дешево.

— Уверен, ты никогда не пробовал устриц, — сказал Малыш Бобу, редкому гурману.

— Никогда!

— Так не хочешь ли попробовать?…

— Очень хочу.

Боб всегда и все хотел попробовать, но стоило ему попробовать одну устрицу, как от второй он решительно отказался.

— Омар мне понравился больше! — объявил маленький придира.

— Просто ты еще очень мал, Боб! До устриц пока не дорос!

На что тот ответил, что с удовольствием подождет, пока достигнет того возраста, когда сможет по достоинству оценить несравненные качества знаменитых моллюсков.

Утром девятнадцатого июня мальчуганы подошли к Уиклоу, главному городу одноименного графства, граничащего с Дублинским.

Что за замечательные места встретились на их пути, одни из самых примечательных в Ирландии, где туристов бывает не меньше, чем на Килларнийских озерах! Какое разнообразие очаровательных пейзажей, радующих взгляд! Повсюду высятся горы, соперничающие красотой с горами Донегола или Керри. В прозрачных водах озер Брей и Ден, как в зеркале, отражаются древние постройки.

В устье реки Овока раскинулась Глэндалохская долина с увитыми плющом башнями, старинными часовенками, выросшими но берегам озера, окруженного искрящимися моренами. А в небольшой долине высятся семь храмов Святого Кевина[191], куда стекаются паломники со всей Ирландии!

А что же разъездная торговля?… Так вот! Она процветала и с каждым днем становилась все успешнее. Повсюду наших юных коммерсантов ждал самый радушный прием. Да и разве можно было сравнить эту довольно богатую часть Ирландии с нищими северо-западными графствами, где они уже побывали. Здесь давала о себе знать близость столичного города. Начиная с Арклоу дорога идет вдоль побережья, по курортным местам, где отдыхают семейства дублинских «джентри», поместного дворянства: публика весьма элегантная и не жалующаяся на недостаток денег. В этих курортных местечках обращается больше гиней, чем шиллингов в окрестностях Слайго или Донегола. Проблема состояла в том, чтобы направить их поток в кассу нашего юного негоцианта. И нужно сказать, что это ему удалось. Честное слово, Малыш, пожалуй, сможет удвоить капитал, прежде чем доберется до цели путешествия!

Да тут еще у Боба родилась одна идея, — да-да! — и притом весьма хитроумная, до которой не додумался даже старший брат. Идея, принадлежавшая только ему, Бобу, гарантировавшая друзьям стопроцентный доход, если ее претворить в жизнь здесь, среди детишек богатых родителей, толпами гулявших по набережным Уиклоу, — короче говоря, самая что ни на есть гениальная идея, которая состояла в том, чтобы использовать выдающиеся качества Боба-верхолаза.

Боб достиг исключительного мастерства — и сомневаться в этом не приходилось — по части разорения птичьих гнезд, а уж этого добра на деревьях, росших вдоль ирландских дорог, хоть пруд пруди.

До сих пор никакой выгоды из своего таланта лазить словно обезьяна по деревьям Боб не извлекал. Лишь пару раз он заработал несколько монет, продав певчих пленников, вынутых из гнезда или пойманных в ловушку — простую дощечку, укрепленную на грех подпорках, напоминающих цифру 4. Однако перед Уиклоу Боба и осенило. Ему вдруг потребовалась клетка, достаточно вместительная, чтобы содержать в ней десятка три воробьев, синиц, щеглов, зябликов и прочих небольших птах.

— Зачем это тебе? — спросил Малыш. — Ты что, птиц разводить собрался?…

— Вовсе нет.

— Так что же ты собираешься с ними делать?

— Выпускать…

— А зачем же тогда сажать их в клетку?…

Как вы понимаете, Малыш ничего не мог уразуметь. До него дошло, лишь когда Боб объяснил ему суть идеи.

Да, действительно, Боб предлагал выпускать птиц, но совсем не бесплатно. Посадив щебечущих пленников в клетку, он будет с безразличным видом прогуливаться среди детишек, чей гомон с утра до вечера звучал на курортных пляжах… А теперь покажите мне ребенка, который отказался бы от удовольствия всего за несколько пенсов купить свободу для одного из прелестных пленников Боба!… Ведь так приятно видеть улетающую птичку, чью свободу ты купил за собственные деньги! Это так ласкает душу любого мальчугана, не говоря уже о маленькой девочке!

Боб не сомневался в успехе своего предприятия, а Малыш сразу ухватил его практическую сторону. Во всяком случае, попытка не пытка! Итак, клетка была куплена, и не успел Боб отойти и на милю от Уиклоу, как она уже была полна обитателей, жаждущих свободы.

Идея имела ошеломляющий успех во многих курортных городах, забитых отдыхающими семьями. Пока Малыш занимался сбытом товара, Боб, с клеткой в руке, прогуливался среди юных леди и джентльменов, возбуждая в них жалость к милым пленникам. Очередная птичка выпускалась под аплодисменты присутствующих, клетка постепенно пустела… зато пенсы так и впархивали в карман хитрющего мальчугана.

Что за блестящая идея осенила Боба, и с какой радостью подсчитывал он каждый вечер свою выручку, прежде чем присоединить ее к общим доходам!

Вот так, двигаясь не спеша вдоль берега по направлению к Дублину, девятого июля, после полудня, друзья добрались до города Бри, что в пятнадцати милях от столицы. Расположен он у подножия гор Уиклоу, самая высокая из которых, Лагнакиллия, вознеслась на высоту в три тысячи футов[192]. Благодаря живописным окрестностям этот городок выглядит даже лучше, нежели английский Брайтон[193]. По крайней мере, таково мнение мадемуазель де Бове, которая проявила при описании красот Зеленого острова тонкий художественный вкус. Представьте себе скопление особняков, белоснежных вилл, коттеджей причудливой архитектуры, где обитает пять-шесть тысяч жителей и приезжающих на летний сезон отдыхающих. Можно сказать, что эти виллы обрамляют дорогу на всем ее протяжении до Дублина. Бри соединен со столицей железной дорогой, насыпь которой нередко заливают волны. Они яростно пробиваются сюда с моря через узкий Киллинейский залив, ограниченный с юга величественным мысом. В окрестностях Бри множество древних развалин, да и в каком городе Изумрудного острова их нет? Наиболее примечательны здесь бенедиктинское[194] аббатство, несколько башен, называемых «мартелло», служивших в XVIII веке для береговой защиты, и конечно же артиллерийские бастионы XIX века. Кажется, что стоит вскарабкаться по обрывистому склону на мыс и вооружиться хорошей подзорной трубой, как вы сможете полюбоваться очертаниями гор Уэльса, возвышающихся по ту сторону Ирландского моря[195]. Однако проверить это Малыш не смог. Во-первых, у него не было подзорной трубы, а во-вторых, ему пришлось покинуть Бри раньше, чем он рассчитывал.

На песчаных, заласканных прибоем пляжах у брийского мола, называемых здесь «парадом», очень много детишек. Здесь собирались этакие маленькие толстосумы с розовыми пухленькими щечками, с самого рождения не знавшие ничего, кроме удовольствий, школьники на каникулах, девчушки, резвившиеся под присмотром мамаш и гувернанток. Но это была бы уже не Ирландия, если бы и здесь, в Бри, не царила все та же низменная нищета, представленная целой армией маленьких оборванцев, беспрерывно рывшихся в густых водорослях у самого пляжа.

Первые три дня прошли превосходно, с коммерческой точки зрения. Тележка быстро опустела. К тому же на сей раз товар и был рассчитан на детей и состоял в основном из незатейливых игрушек, приносивших солидный доход. Птички Боба имели успех, превзошедший все ожидания. С четырех часов утра он расставлял силки и заполнял клетку, которая после полудня быстро пустела благодаря стараниям маленьких покупателей. Однако и задерживаться в Бри не имело особого смысла. Ведь конечной целью путешествия был Дублин, а какая радость, возможно, ожидает друзей, если там вдруг окажется и «Вулкан», стоящий в порту на якоре, и Грип — ну конечно же Грип, о котором они не имели сведений вот уже целых два месяца!

Итак, Малыш подумывал о том, чтобы пуститься в путь на следующий день; но он не мог предвидеть одного неприятного обстоятельства, ускорившего их отъезд.

Было тринадцатое июля. В восемь часов утра Боб, собрав силки, возвращался в порт с полной клеткой пернатых — большая выручка в последний день была гарантирована.

Пляж и «парад» были еще пустынны. Обходя мол, Боб столкнулся с тремя подростками лет двенадцати — четырнадцати. Юные джентльмены пребывали в веселом настроении; на них были элегантные костюмы, лихо заломленные матросские шапочки и такого же фасона ярко-красные курточки с золотыми форменными пуговицами и якорями.

Сначала Бобу пришла в голову мысль воспользоваться случайной встречей, чтобы сбыть свой крылатый товар, — к началу купания он успеет наловить других птиц. Однако вызывающий вид упомянутых джентльменов, их малопривлекательные, даже вызывающие манеры внушили мальчугану некоторые опасения. Нет, подростки явно не принадлежали к числу тех мальчиков и девочек, что столь активно проявляли сострадание к пернатым пленникам. Похоже, что эта троица расположена скорее поиздеваться над коммерцией Боба, а посему он решил, от греха подальше, обойти их стороной. Однако это не входило в расчеты юных джентльменов. Старший из мальчишек, почти уже взрослый, во взгляде серых глаз которого сквозила врожденная жестокость, преградил Бобу дорогу и грубо спросил, куда он идет.

— Я иду домой, — вежливо ответил мальчуган.

— А что это за клетка?

Это моя… клетка…

— А птицы?…

— Я поймал их силками сегодня утром.

— Э! Так это тот самый мальчишка, что шатается по пляжу! — воскликнул один из троицы. — Я не раз видел его там… Я его узнал… За пару пенсов он выпускает по одной птичке…

— Ну что ж, — заявил тот, что постарше, — а на этот раз птички улетят все разом, и совершенно бесплатно… все!

С этими словами он вырвал клетку у Боба из рук, распахнул дверцу, и пернатая стайка разом взмыла вверх.

Сей поступок нанес Бобу значительный материальный ущерб. Естественно, мальчуган заплакал, горестно восклицая:

— Мои птички… мои птички!

В ответ юные господа залились идиотским смехом.

В восторге от своего гадкого, недостойного поступка они уже собрались было направиться к «параду», как вдруг услышали чей-то голос:

— Вы очень нехорошо поступили, господа!

Но кто же это был?… Конечно же Малыш, который только что подошел вместе с Бёком. Он видел, что произошло, и повторил громко и решительно:

— Да… То, что вы сделали, омерзительно!

А затем, вглядевшись в лицо самого старшего из троицы весельчаков, добавил:

— Впрочем, ничего другого от графа Эштона и ожидать не приходится!

Это и в самом деле был наследник великосветской четы. Благородное семейство Пайборн покинуло замок Трэлингер, чтобы, отдавая дань моде, посетить морской курорт, и со вчерашнего дня разместилось в одной из самых роскошных вилл городка.

— А! Да это наш шельма-грум! — тоном глубочайшего презрения бросил граф Эштон.

— Он самый.

— А это, если не ошибаюсь, тот самый пес, что загрыз моего пойнтера… Он что?… Воскрес?… Я думал, что расправился с ним…

— По нему этого никак не скажешь, — ответил Малыш, ничуть не задетый наглостью бывшего хозяина.

— Что ж! Раз уж я тебя встретил, гаденыш, то сейчас и расквитаюсь за все сразу! — воскликнул граф Эштон, подскочив к Малышу и замахиваясь тростью.

— Ну уж нет, это вы сейчас заплатите Бобу за птиц, мистер Пайборн!

— Сейчас посмотрим, сначала ты… Получай!

И юный джентльмен ткнул Малыша в грудь тростью.

Хотя наш мальчуган был моложе противника, он явно не уступал в силе и, разумеется, превосходил в отваге. Одним прыжком он подскочил к графу Эштону, вырвал у того трость и с размаху отвесил негодяю две звонкие, увесистые оплеухи.

Отпрыск Пайборнов попытался сдержать натиск Малыша… Да куда там… В одно мгновенье наш герой повалил врага на землю и крепко придавил коленом.

Приятели сиятельного бездельника хотели было вмешаться, но та же мысль пришла в голову Бёку, который, раскрыв пасть и обнажив клыки, уже приготовился к прыжку и наверняка устроил бы юным джентльменам веселую жизнь, если бы Малыш, поднявшись на ноги, не удержал верного пса.

— Пойдем отсюда! — спокойно сказал он затем Бобу.

И, не обращая больше никакого внимания на графа Эштона и его разом присмиревших приятелей, которым совсем не улыбалось вступать в драку с Бёком, Малыш и Боб вернулись на постоялый двор.

Учитывая, что эта сцена больно ударила по самолюбию юного Пайборна, самым благоразумным для наших героев было как можно быстрее покинуть Бри. Ведь, если посрамленный противник, даже будучи зачинщиком драки, обратится в полицию, их ждут крупные неприятности. Возможно, знай Малыш получше человеческую природу, он мог бы сообразить, что глупый и тщеславный мальчишка постарается не поднимать шума из-за истории, в которой он выглядел далеко не лучшим образом. Но не будучи уверенным в таком исходе дела, Малыш расплатился с хозяином, впряг Бёка в пустую тележку и вместе с Бобом покинул Бри, хотя не было еще и восьми часов утра.

В тот же день, поздно вечером, юные путешественники прибыли в Дублин, проделав в общей сложности без малого двести пятьдесят миль за три месяца, истекшие с момента выхода из Корка.

Глава X

В ДУБЛИНЕ

Дублин!… Малыш в Дублине!… Да вы только посмотрите на него!… Наш герой чувствовал себя как актер, получивший наконец первые роли, перейдя с провинциальных подмостков на сцену большого столичного театра.

Да, Дублин — это вам не какой-то там захолустный центр графства, вроде Лимерика с его сорока пятью тысячами обитателей или Корка с его восемьюдесятью тысячами. Это — столица Ирландии, насчитывающая триста двадцать тысяч жителей. Управляет городом лорд-мэр, являющийся одновременно и военным и гражданским высшим лицом и вторым по значению лицом на острове. Под его началом находятся двадцать четыре олдермена (члены городского управления), два шерифа и сто сорок четыре советника. Дублин является одним из крупнейших городов на Британских островах. Для торговли здесь есть склады — пакгаузы, для промышленности — фабрики, для науки — университет и академия, а для бедняков и сирот нет недостатка в работных домах и приютах.

Поскольку Малыш не собирался обращаться за помощью ни в приюты, ни в работные дома, то в ожидании будущего, когда он, несомненно, станет рантье[196], ему не оставалось ничего другого, как податься в ученые, коммерсанты или промышленники. Как видите, все просто как дважды два.

Не пожалел ли в этот момент наш герой о том, что покинул Корк? Не показалось ли ему безрассудством последовать советам Грипа, хотя, надо сказать, они полностью совпадали с его собственными планами? Не возникло ли у него ощущения, что среди множества людей, борющихся, подобно ему, за существование, борьба за кусок хлеба может стать гораздо труднее?… Ничуть не бывало!… Отправляясь в путь, Малыш был полон радужных надежд, и долгая дорога их ничуть не поколебала.

Дублинское графство составляет часть провинции Ленстер. На юге высятся горы, к северу они сменяются холмистыми равнинами. Производят здесь в основном лен и овес. Но не в этом главное богатство края. Основной доход приносит море и морская торговля: целый флот в двенадцать тысяч судов обеспечивает ежегодный грузооборот в три с половиной миллиона тонн, что ставит столицу Ирландии на седьмое место среди всех портовых городов Соединенного Королевства.

Город, периметр которого составляет одиннадцать миль, раскинулся в глубине Дублинского залива, одного из самых красивых в Европе. Он простирается от порта Кингстаун[197] на юге до порта Хоут на севере. Собственно Дублинский порт расположен в устье реки Лиффи. Благодаря двум молам, выдвинутым далеко в море, удалось остановить песчаные наносы и ликвидировать отмель у входа в порт, что позволило судам с осадкой до двадцати футов подниматься по реке до первого моста, носящего название Карлайл-бридж.

Если вы хотите охватить взглядом всю великолепную панораму города, вам лучше всего это сделать с палубы судна в ясный солнечный день, когда пелена тумана не застилает горизонт. В этом отношении Малышу с Бобом не повезло. Было уже совсем темно и в воздухе висел густой туман, когда они, пройдя вдоль железной дороги, соединяющей Кингстаун с Дублином, достигли наконец предместья столицы.

Кварталы нижней части города, представившиеся их взорам, являли собой зрелище весьма унылое и далеко не радующее глаз. Все тонуло в густом тумане, и лишь кое-где просвечивали мутные пятна газовых рожков. Бёк тянул повозку по лабиринту узких улочек. Путешественников обступали какие-то грязные дома; виднелись запертые лавчонки, распахнутые двери шумных кабаков. Повсюду множество несчастных бездомных, бродяг, тут и там ютившиеся в трущобах семьи. И конечно, неизменный спутник нищеты — повальное пьянство: здесь пьют виски, дающее самые отвратительные и мерзостные формы опьянения, а отсюда и постоянная ругань, драки, насилие…

На все это наши мальчуганы уже насмотрелись и раньше, так что подобное зрелище не могло их ни напугать, ни удивить. И все же как много здесь их ровесников, босых, немытых, нечесаных, едва прикрытых лохмотьями! Они спят на ступеньках, рядом с уличными тумбами, сбившись в грязные кучи, словно отбросы… Малыш и Боб прошли мимо смутно вырисовывавшейся в темноте громады собора. Это был один из двух англиканских соборов, отреставрированных благодаря миллионам знаменитого пивовара Ли Гинесса и владельца винокурен Роу. Куранты на башне били девять часов, и венчающий ее восьмигранный шпиль подрагивал от боя восьми колоколов.

Боб, крайне утомленный долгим и довольно быстрым переходом от Бри до Дублина, забрался в повозку, которую Малыщ старательно подталкивал сзади, чтобы помочь Бёку. Наш герой искал какой-нибудь постоялый двор или меблированные комнаты, дабы провести первую ночь в столице, а завтра отыскать что-нибудь получше. Сам того не подозревая, он брел через квартал, носивший название «Свободы», и очутился недалеко от начала главной улицы, улицы Святого Патрика, шедшей от только что оставшегося позади одноименного собора[198] в направлении церкви Крайст-чёрч[199]. К этой широкой улице, застроенной когда-то комфортабельными, красивыми, а теперь обветшавшими домами, примыкают грязные переулки, какие-то смрадные унылые закоулки, со множеством ужасных, забытых Богом трущоб, по сравнению с которыми даже лачуга мегеры могла показаться земным раем. Именно такие воспоминания вызвал у Малыша скорбный вид этих мест. Но ведь теперь-то он находился не в какой-то там донеголской дыре! Он был в Дублине, столице Изумрудного острова. И теперь благодаря удачной коммерции у него было больше гиней, чем фартингов[200] в карманах у всех несчастных оборванцев, вместе взятых. Поэтому Малыш собирался провести ночь не в одном из дешевых подозрительных притонов, где наверняка нельзя было бы чувствовать себя в безопасности, а в какой-нибудь приличной гостинице, где за разумную цену можно получить еду и постель.

Ему повезло, и где-то в середине улицы Святого Патрика он нашел искомое — скромную на вид и вполне приличную гостиницу, где их тележку поставили в сарай. Поужинав, мальчуганы поднялись в узкую комнатушку. И в эту ночь нарушить их сон не могли ни куранты всех столичных соборов, ни гвалт в кварталах «Свободы».

На следующий день отважные коммерсанты встали с зарей. Предстояло произвести разведку, подобно тому как это делает военачальник, изучая местность, на которой ему предстоит дать генеральное сражение. Начать следовало, конечно, с поисков Грипа. Если «Вулкан» уже вернулся в Дублин, порт приписки, то найти его будет проще пареной репы.

— Бёка возьмем?… — поинтересовался Боб.

— Конечно, — ответил Малыш. — Он должен познакомиться с городом.

Бёк, естественно, не заставил себя долго упрашивать.

Если взглянуть на план Дублина, то очертаниями он напоминает овал с диаметром мили в три. Река Лиффи, пересекающая город с запада на восток, делит его на две почти равные части. В устье она сливается с двойным каналом, который огибает город с двух сторон, — на севере это Королевский канал, что идет вдоль железной дороги Мидлэнд-Грейт-Уэстерн[201], на юге — Большой канал, что идет в направлении графства Голуэй[202], соединяя Атлантический океан с Ирландским морем.

Самые богатые обитатели улицы Святого Патрика — старьевщики, евреи по происхождению. У перекупщиков старья представители низших слоев Пэдди покупают все тряпье, которое и составляет их обычный наряд: штопаные-перештопаные рубашки, изодранные юбки, штаны с разноцветными заплатами, неописуемого вида шляпы и шляпки, украшенные какими-то немыслимыми ощипанными цветами. Здесь же пьянчужки обоих полов могут заложить жалкие лохмотья за несколько пенсов, чтобы тут же пропить в ближайшем кабаке, благо ужин и виски здесь можно приобрести в любой забегаловке. Вот именно лавочки старьевщиков и привлекли внимание Малыша.

В столь ранний час улицы были почти пустынны. Дублинцы вообще встают поздно, да и промышленность здесь развита чрезвычайно слабо: заводов мало, если не считать нескольких предприятий, занятых производством тканей из шелка, льна, шерсти и, главное, поплина[203], технология изготовления которого была завезена сюда французами, эмигрировавшими после отмены Нантского эдикта[204]. Впрочем, пивоваренные и винокуренные заводы в городе процветают. Например, здесь находится огромный, широко известный завод по изготовлению виски, принадлежащий мистеру Роу. Или пивоварню, производящую крепкий портер и принадлежащую мистеру Гинессу? Оцениваемая в сто пятьдесят миллионов франков, она связана подземным трубопроводом с причалом Виктории, откуда добрая сотня судов развозит пиво по странам обоих континентов. Промышленность пребывает здесь в упадке, но торговля, напротив, с каждым годом набирает обороты. Дублин стал главным рынком Соединенного Королевства, специализирующимся на экспорте свиней и крупного рогатого скота. Все эти сведения Малыш почерпнул из статистических и торговых отчетов, занимаясь продажей газет и брошюр.

По дороге к берегу Лиффи оба мальчугана буквально пожирали глазами все, что встречалось на пути. Боб, по своему обыкновению, болтал, не закрывая рта:

— Ах! Какая церковь!… Ах-ах! Какая площадь!… Ой! Какой огромный дом!… Ух ты! Какой великолепный сад!… Какой красивый бульвар!…

В «огромном» доме размещалась биржа «Ройал-Иксчейндж». Вдоль Дейли-стрит стояли здания мэрии, торговый дом, где собирались все городские коммерсанты. Еще дальше виднелся замок, вознесшийся на вершину холма Кор-Хилл, с мощной и круглой зубчатой башней и тяжеловесными кирпичными постройками[205]. Старинная крепость, до неузнаваемости изуродованная реставрацией при Елизавете[206], служила теперь резиденцией вице-королю и местом заседаний военного и гражданского правительства. За ним можно было увидеть бульвар Стефена, украшенный статуей скачущего на коне Георга Первого[207], с зелеными лужайками и красивыми раскидистыми деревьями. Сам сквер был окружен одинаковыми, довольно унылыми домами, среди которых выделялись своими размерами дворец англиканского архиепископа и здание Торговой палаты. Еще дальше, справа, тянется бульвар со средневековым Ленстерским поместьем — ныне в нем размещается Королевское научное общество — с фасадом в коринфском стиле[208] и вестибюлем в дорическом[209], а рядом можно увидеть дом, в котором родился О'Коннелл.

Пока Боб без умолку болтал, Малыш размышлял. Он пытался извлечь из увиденного какую-нибудь идею практического свойства. Как бы им повыгоднее использовать свой маленький капитал?… Каким видом коммерции заняться, чтобы удвоить или даже утроить накопления?…

Разумеется, идя вот так, наугад, по нищим улочкам, прилегающим к богатым кварталам, мальчуганы то и дело сбивались с пути. Неудивительно поэтому, что, свернув с улицы Святого Патрика уже час назад, они до сих пор не добрались до набережной реки Лиффи.

— А может, никакой реки и нет? — беспрестанно повторял Боб.

— Есть… и она впадает в бухту, — отвечал Малыш.

И мальчики продолжали свою «разведку», по-прежнему описывая многочисленные круги. Миновав замок, они набрели на большой пятиэтажный ансамбль из серого портландского известняка[210] со стометровым греческим фасадом и фронтоном[211], покоящимся на четырех коринфских колоннах, с двумя боковыми флигелями, украшенными пилястрами[212] и аттиками[213]. Вокруг был разбит настоящий парк, где уже с утра молодые люди занимались различными видами спорта. По-видимому, это была гимназия… Нет, это был университет, основанный при Елизавете и именуемый официально «Тринити-колледж», или колледж Святой Троицы[214]. А молодые люди были ирландскими студентами, все как один заядлые спортсмены, не уступающие в отваге и стремлении к победе своим товарищам из Кембриджа и Оксфорда[215]. Да уж, это заведение совсем не походило на голуэйский сиротский приют, да и ректор университета едва ли походил на мистера О'Бодкинза!

Тут приятели свернули направо и не успели сделать и сотни шагов, как Боб воскликнул:

— Мачты!… Я вижу мачты!…

— Так, значит, Боб, река здесь все-таки есть!

Но пока они видели лишь самые верхушки мачт, выглядывавшие из-за крыш стоявших на набережной домов. Требовалось отыскать улицу, ведущую к реке Лиффи, и мальчики, не сговариваясь, бросились бежать в этом направлении. Впереди несся Бёк, припав мордой к самой земле и вовсю метя хвостом, словно шел по следу.

Мальчуганы лишь мельком взглянули на бегу на Крайст-чёрч, и, должно быть, они действительно здорово заблудились, так как расстояние между двумя англиканскими соборами в точности равно длине улицы Святого Патрика. Между тем Крайст-чёрч — довольно любопытное здание и самая старая церковь в Дублине, построенная еще в XII веке. Она имеет форму латинского креста, с квадратными, как в замках, угловыми башенками с четырьмя островерхими крышами. Жаль, конечно, что приходится спешить. Ну, да ничего! У них еще будет время все подробно рассмотреть.

Хотя в Дублине имеются две англиканские церкви и англиканский архиепископ, это не значит, что столица Ирландии принадлежит реформистам. Вовсе нет! По меньшей мере две трети населения составляют католики, имеющие собственного архиепископа. Здесь есть церкви, где римские обряды совершаются со всей присущей им пышностью, как, например, храм Непорочного Зачатия, Святого Эндрю, архиепископская часовня, построенная в греческом стиле, храм иезуитов, не говоря уже о монументальном соборе, который планируется воздвигнуть в районе Томас-стрит.

Наконец Малыш и Боб вышли на правый берег Лиффи.

— Как красиво! — воскликнул один.

— Никогда мы не видели ничего прекрасней! — подхватил другой.

И действительно, ни в Лимерике, ни в Корке, ни на берегах Шаннона или Ли вы не увидите столь восхитительной панорамы: уходящие вдаль гранитные набережные с высящимися на них великолепными зданиями, направо — здания Ушеров, Алешантс, Вудов, Эссексов; налево — Эллисов, Аранов, Кингс'Инн, а еще ниже по течению — масса других.

В этом месте реки суда не причаливают. Лес мачт можно увидеть ниже по течению, в глубокой лощине на левом берегу, где он кажется еще гуще.

— Это, наверное, доки?… — сказал Малыш.

— Пойдем посмотрим! — заявил Боб, любопытство которого было донельзя возбуждено словом «доки».

Перейти на другой берег Лиффи проще простого. Две части Дублина соединяются девятью мостами. Самый восточный из них и, пожалуй, самый красивый, Карлайл-бридж[216], соединяет Уэстморленд-стрит и Сэквилл-стрит[217], считающиеся самыми привлекательными улицами столицы.

По Сэквилл-стрит ребятишки не пошли, поскольку она увела бы их в сторону от доков, куда, как магнит, притягивало их скопление судов. Прежде всего они внимательно осмотрели одно за другим все суда, стоявшие на якоре у берега Лиффи, ниже моста Карлайл-бридж. А вдруг и «Вулкан» где-то здесь? Пароход Грипа они узнали бы среди тысячи других. Ведь судно, на котором ты побывал, забыть невозможно — особенно если первый кочегар на нем не кто-нибудь, а Грип.

Но «Вулкана» у причалов Лиффи не было. Возможно, он вообще еще не вернулся. А может быть, стоял где-нибудь в доках или даже в сухом доке, на ремонте подводной части.

Малыш и Боб начали спускаться по набережной левого берега Лиффи. Младший из мальчуганов, быть может, и не обратил внимания на здание таможни, Кастом-хаус[218], занятый мыслями о «Вулкане». Однако Малыш выкроил минутку, чтобы полюбоваться на огромное четырехугольное здание со стофутовым куполом, увенчанным статуей Надежды. Не придется ли и ему когда-нибудь привозить сюда товары на досмотр?… И что может быть приятнее, чем приобретать права на грузы, привозимые из дальних стран?… Сможет ли и он когда-нибудь ощутить эту радость?…

Тем временем они дошли до доков Виктории. В этой части порта, являющейся центром торговой части города, находилось множество судов, некоторые под разгрузкой, некоторые под загрузкой, чтобы отправиться затем во все части света!

Вдруг Боб воскликнул:

— «Вулкан»!… Вон он!… Вон там!…

Он не ошибся. «Вулкан» был пришвартован к причалу и находился под погрузкой.

Уже через несколько минут Грип, свободный от своих обязанностей, присоединился к друзьям.

— Наконец-то… вот и вы, — беспрестанно повторял он, чуть не задушив приятелей в объятиях.

Втроем они поднялись по набережной и, желая побеседовать в спокойной обстановке, направились к берегу Королевского канала, туда, где он впадает в Лиффи.

Здесь было тихо и почти пустынно.

— И давно вы в Дублине? — спросил Грип, держа обоих под руку.

— Со вчерашнего вечера, — ответил Малыш.

— Вот как?… Я вижу, мальчуган, ты долго не мог решиться…

— Да нет, Грип… Я решил уехать из Корка сразу после твоего отъезда

— Так… но ведь прошло уже три месяца… и я успел пару раз сплавать в Америку и обратно. И каждый раз, попадая в Дублин, бегал по городу в надежде встретить тебя… И нигде никакого следа Малыша… ни юнги Боба… ни их верного Бёка. Тогда я написал тебе… кстати, ты получил мое письмо?…

— Нет, Грип, к тому времени нас в Корке уже не было. Вот уже два месяца, как мы в пути…

— Два месяца! — воскликнул Грип. — Каким же поездом вы ехали?

— Каким поездом? — переспросил Боб, хитро поглядывая на кочегара. — Он называется «на своих двоих»…

— Вы что же, проделали весь путь пешком?…

— Пешком, да еще и кружным путем.

— Два месяца в дороге! — воскликнул Грип.

— Которая нам ничего не стоила, — заметил Боб.

— И даже принесла кругленькую сумму! — закончил Малыш.

И они пересказали Грипу все перипетии весьма прибыльного путешествия: о том, как Бёк тянул повозку, как они торговали в поселках и на фермах и конечно же поведали про «птичью» эпопею — первоклассную идею Боба, ничего не скажешь…

Глаза мистера Боба сияли при этом как два уголька.

Потом они рассказали о недолгом пребывании в Бри, о встрече с наследником Пайборнов, о злой проделке юного графа и о том, чем все кончилось.

— Ты хоть вздул-то его как следует?… — поинтересовался Грип.

— Да нет, лежать на земле под моим коленом для этого надутого спесивого Эштона было куда унизительнее, чем быть избитым!

— Нет уж… я бы на твоем месте показал ему где раки зимуют! — не согласился с Малышом первый кочегар «Вулкана».

Во время пересказа всех этих занимательных приключений наша жизнерадостная троица шла по правому берегу канала. Грип требовал от Малыша все новых и новых подробностей. Он был в полном восторге. Как прекрасно разбирался Малыш в коммерческих делах… Настоящий гений! Как он умеет покупать и продавать, а уж считать… — ну, просто вылитый мистер О'Бодкинз! А когда Малыш поведал, какой суммой он теперь располагает в своей «кассе», а именно ста пятьюдесятью фунтами, Грип не выдержал:

— Ну вот, мальчуган, ты теперь так же богат, как и я!… Только мне пришлось положить шесть лет на то, чтобы заработать столько же, сколько ты сумел получить за шесть месяцев!… Повторю тебе еще раз то, что говорил в Корке: тебе повезет в делах… ты разбогатеешь…

— Где? — спросил Малыш.

— Везде, где ты окажешься, — ответил Грип с чувством абсолютной уверенности. — В Дублине, если ты здесь останешься… в любом другом месте!

— А я? — спросил Боб.

— И ты тоже, мальчуган, при условии, что тебя часто будут посещать идеи вроде «птичьей».

— Они обязательно появятся, Грип.

— И ты ничего не должен делать, не посоветовавшись с патроном…[219]

— Каким… патроном?…

— Малышом конечно же!… Тебе не кажется, что он очень смахивает на патрона?…

— Ладно, — заметил тот, — давайте-ка все обсудим…

— Конечно… но только после завтрака, — ответил Грип. — Я сегодня свободен весь день. Город я знаю, как свою кочегарку или трюмы «Вулкана». Я проведу вас по всему Дублину. И ты прикинешь, чем тебе лучше заняться…

Друзья позавтракали в портовом кабачке, тут же, на набережной. Они вполне прилично перекусили, правда, не предаваясь тем роскошествам, которые позволили себе во время незабываемого пиршества в Корке. К великому удовольствию Боба, Грип поведал о своих плаваниях. Малыш молча слушал, погрузившись в раздумья: он был развит не по возрасту, а мозг не знал ни минуты отдыха. Можно подумать, что он родился сразу двадцатилетним!

Грип повел друзей к центру города, по направлению к Лиффи. Это был роскошный район. Разительный контраст с бедными кварталами, поскольку ничего среднего в ирландской столице просто не было. Средний класс в Дублине отсутствовал. Здесь повсюду соседствовали, постоянно враждуя, роскошь и нищета. Великосветский район, перешагнув через реку, тянется до бульвара Стефена. Здесь живут крупные буржуа, отличающиеся образованностью и благовоспитанностью. К несчастью, их разделяют на две враждующие партии политические и религиозные убеждения.

На фешенебельной Сэквилл-стрит вы увидите элегантные фасады домов, роскошные витрины магазинов, широкие окна квартир. В ясную погоду улица залита солнечным светом, а в непогоду продувается резкими порывами восточного ветра. Официально она называется Сэквилл-стрит, но местные жители, из чувства патриотизма, окрестили ее «О'Коннел-стрит». Именно здесь находится центральный комитет Национальной лиги[220], о чем извещают золотые буквы вывески.

Но, бог ты мой, сколько же на этой чудесной улице оборванных нищих: они лежат, съежившись, на тротуарах; сидят, скорчившись, у дверей или стоят, прислонившись к пьедесталам монументов! Такое количество обездоленных поразило даже Малыша, уже привычного вроде бы к подобного рода зрелищам. Действительно, то, что казалось обыденным в квартале Святого Патрика, бросалось в глаза на Сэквилл-стрит.

Поражало также обилие детей, занятых продажей газет: «Дублинская газета», «Дублин-экспресс», «Нэшнл-экспресс», «Фрименс-Джорнел», официальные католические и англиканские издания и множество других.

— Посмотри-ка, — сказал Грип, — прямо какое-то засилье продавцов на улицах, у вокзалов и на набережных…

— Да, за газеты здесь лучше не браться, — заметил Малыш. — То, что удалось в Корке, не пройдет в Дублине.

Поистине, не в бровь, а в глаз: конкуренция здесь была слишком велика! Не исключено, что нагруженная с утра товарами тележка Бёка так и останется полной до самого вечера.

Продолжая прогулку, друзья увидели еще немало красивых улиц и прекрасных зданий, в том числе и здание почты с центральным портиком, покоящимся на ионических[221] колоннах. И Малыш подумал об огромном количестве писем, что слетаются сюда, подобно птичьим стаям, и разлетаются затем по всему свету.

— Эту почту построили специально для тебя, мальчуган, — сказал Грип. — Скоро сюда полетят письма с адресом: «Мистеру Малышу, негоцианту, Дублин».

Мальчуган не смог сдержать улыбку при столь бурном и преувеличенном проявлении чувств старого товарища по сиротскому приюту.

Затем они увидели здание четырех судебных палат, находящихся под одной крышей, с длинным, в шестьдесят три сажени[222], фасадом и куполом с двенадцатью окнами, поблескивавшими в редких лучах солнца.

— Надеюсь, — заметил Грип, — тебе не придется иметь дела вот с этим зданием!

— Но почему?…

— Да потому, что это такая же кочегарка, как и на «Вулкане». Только у нас жгут уголь, а здесь поджаривают на медленном огне клиентов, а стряпчие, судьи и прочие торговцы законом так и суетятся вокруг котла, подбрасывая туда все новые и новые жертвы…

— Знаешь, Грип, когда занимаешься торговыми делами, всегда рискуешь оказаться втянутым в какой-нибудь процесс…

— Во всяком случае, старайся, чтобы это случалось как можно реже! Выиграть процесс стоит дорого, а проиграть — значит просто-напросто разориться!

И Грип покачал головой с видом человека, знающего толк в подобных вещах. Но вскоре он заговорил совсем по-другому, когда все трое остановились в восхищении перед круглым зданием, являвшим собой великолепный образец дорического стиля.

— Ирландский банк![223] — провозгласил он, шутливо раскланиваясь. — А вот сюда, мальчуган, я тебе советую заглядывать хоть двадцать раз на дню… Там стоят сундуки размером с дом!… Тебе бы не хотелось жить в таком доме, а, Боб?…

— А они что же, из золота?…

— Да нет, но зато все, что внутри, — чистое золото!… Надеюсь, когда-нибудь и Малыш положит туда свои денежки!

Ох уж этот Грип! Вечно он все преувеличивает, но делает это от чистого сердца! Малыш слушал приятеля вполуха, рассматривая огромное здание, где «миллионы просто громоздятся кучами», если верить кочегару с «Вулкана».

Они продолжили прогулку, попадая без всякого перехода из улиц, кишащих нищими, в богатые кварталы. На одних — что ни шаг, то попрошайка с протянутой рукой, без всякой надежды разжалобить прохожих, на других — степенно прогуливались лощеные буржуа. И повсюду полисмены с дубинками в руках и револьверами у пояса, дабы обеспечить безопасность «братского» острова. Что поделаешь — кипят политические страсти!… Так, значит, все Пэдди — братья?… Да, но до тех пор, пока религиозные распри или проблема возвращения земли крестьянам не столкнут их лбами! И тогда уж им нет никакого удержу! Они начисто забывают, что в их жилах течет одна и та же гэльская кровь, и в любую минуту готовы оправдать известную местную поговорку: «Если один ирландец вдруг решит повеситься, то другой с готовностью протянет ему намыленную веревку».

А сколько разных монументов показал Грип друзьям во время этой экскурсии! Еще какие-нибудь полвека, и их здесь будет не меньше, чем жителей. Вы только представьте себе город, населенный бронзовыми и мраморными Веллингтонами, О'Коннелами, О'Брайенами[224], Бёрками[225], Голдсмитами[226], Грейвенами, Томасами Морами[227], Крэмптонами, Нельсонами[228], Вильгельмами Оранскими, Георгами, причем заметьте, в то время их было всего четыре: Георг I, II, III, IV, а сколько еще будет! Никогда еще Малыш и Боб не лицезрели такой толпы знаменитостей, вознесенных на постамент!

Потом они совершили экскурсию на трамвае, и, когда проезжали мимо примечательных зданий, мальчики расспрашивали Грипа, и у того всегда был наготове ответ. То это было исправительное учреждение, где сидят заключенные, то работные дома, где людей заставляют работать за жалкое вознаграждение.

— А это что?… — спросил Боб, указывая на большое здание на Кумб-стрит.

— Это?… — ответил Грип. — Сюда вам лучше не попадать, потому что это сиротский приют.

Каким же болезненным эхом отозвалось это слово в душе Малыша! Но если в стенах приюта на его долю выпало столько страданий, то там же он познакомился с Грипом, — что ж, нет худа без добра. Да и не все приюты одинаковы… Вот и здесь, за этими стенами, был целый мир, мир брошенных детей! Правда, воспитанники в своих вязаных голубых кофточках, серых штанишках, добротных ботинках и беретах совсем не походили на оборванцев Голуэя, на которых мистеру О'Бодкинзу просто было наплевать! Дело в том, что эта школа была собственностью Общества миссионеров Ирландской церкви[229] и целью его было не только накормить и обучить воспитанников, но и приобщить их к англиканской вере. Следует добавить, что и католические приюты, доверенные монахиням, были, по счастью, ничуть не хуже.

И вот, следуя за многоопытным гидом, Малыш и Боб сошли с трамвая у входа в какой-то сад, раскинувшийся в западной части города и доходящий до реки Лиффи.

Так это был сад?… Да нет, скорее целый парк, огромный парк площадью в тысячу семьсот пятьдесят акров, носящий название Феникс-парк и являющийся предметом законной гордости дублинцев. И чего здесь только нет: великолепные развесистые вязы, зеленые лужайки, на которых пасутся коровы и овцы, укромные лесные уголки, где гуляют косули, пестрые цветочные клумбы, плацы для парадов, обнесенные оградой просторные площадки для игры в поло[230] и футбол — подлинный природный оазис в самом центре большого города! Неподалеку от центральной аллеи находятся летняя резиденция генерал-губернатора и, само собой разумеется, военное училище и госпиталь, а также артиллерийский штаб и полицейская казарма.

И тем не менее в Феникс-парке нередко случаются убийства. Грип показал своим спутникам две впадины во рву, расположенные в форме креста. Около трех месяцев назад, шестого мая, почти на глазах у вице-короля, здесь были заколоты теми, кто называет себя «Непобедимыми», государственный секретарь по делам Ирландии и его помощник — мистер Бёрк и лорд Фредерик Кавендиш.

Прогулка по Феникс-парку, а затем по прилегающему к нему зоологическому саду завершила экскурсию по столице. Было пять часов, когда друзья распрощались с Грипом, собираясь вернуться к себе на Патрик-стрит. Они условились, что будут видеться по возможности каждый день, до самого отплытия «Вулкана».

Когда они уже собирались расстаться, Грип спросил Малыша:

— Ну как, мальчуган, не осенила ли тебя какая-нибудь хорошая идея во время нашей прогулки?…

— Идея, Грип?…

— Ну да… ты уже решил, что будешь делать?…

— Что буду делать?… Нет, Грип, но зато я знаю, чего не буду делать. То, чем мы занимались в Корке, здесь не имеет смысла… Если опять продавать газеты и брошюры, то у нас будет слишком много конкурентов.

— Я тоже так думаю, — заметил Грип.

— Бегать же по улицам с тележкой… вряд ли… Чем бы мы стали торговать?… И потом, здесь таких торговцев хватает!… Нет уж! Похоже, что было бы лучше осесть где-нибудь… взять в аренду небольшую лавочку, например…

— Это то, что надо, мальчуган!

— В каком-нибудь многолюдном квартале… не очень богатом… на одной из улиц, скажем, вроде «Свободы»…

— Лучше и не придумаешь! — поддержал приятеля Грип.

— Но чем же мы будем торговать?… — спросил Боб.

— Всякими необходимыми вещами, — ответил Малыш, — теми, которые людям всегда нужны…

— Ага, значит, чем-нибудь съедобным? — не утерпел Боб. — Пирожными, например…

— Ну и сластена! — воскликнул Грип. — Да от них никакой пользы, подумаешь, пирожные…

— Но они же вкусные!…

— Этого мало, нужно, чтобы это была необходимая вещь! — пояснил Малыш. — Ну, ладно… Там видно будет… я еще подумаю… поброжу по кварталу… Там есть перекупщики, которые вполне преуспели… Полагаю, хорошо бы устроить что-нибудь вроде дешевого универсального магазинчика…

— Точно… это подойдет! — воскликнул Грип, уже представивший себе принадлежащий Малышу магазин с яркой, разрисованной вывеской и сияющим золотыми буквами названием.

— Я подумаю, Грип… Не будем спешить… Прежде чем решиться, нужно хорошенько подумать…

— И не забудь, мальчуган, что все мои деньги в твоем распоряжении… Я все равно не знаю, что с ними делать… да, кроме того, страшно неудобно таскать их все время с собой…

— Всегда?…

— Конечно… они у меня в поясе!

— Почему ты их никуда не поместишь, Грип?

— Я их и помещу… у тебя… Согласен?…

— Посмотрим позднее… если торговля пойдет хорошо… Сейчас нам не так важны деньги, как определить, куда их лучше вложить без особого риска, но с пользой.

— Не бойся, мальчуган!… Говорю тебе, ты разбогатеешь, точно!… У тебя будут сотни и тысячи фунтов.

— Когда отплывает «Вулкан», Грип?

— Через недельку.

— А когда вернешься?

— Не раньше чем через пару месяцев; мы пойдем в Бостон и Балтимор…[231] и еще куда-то, даже не знаю, куда… да, в общем, туда, где можно взять какой-нибудь груз…

— И доставить его сюда!… — закончил Малыш с завистливым вздохом.

Наконец друзья расстались. Грип направился к докам, а Малыш с Бобом и Бёком, перейдя Лиффи, вернулись в квартал Святого Патрика.

Сколько же бедности, сколько нищеты увидели они по пути, сколько несчастных, доведенных до животного состояния джином и виски!

Увы! Напрасно архиепископ Джон еще в 1186 году на церковном Соборе, проходившем в столице Ирландии, яростно обрушился на повальное пьянство соотечественников! И семь веков спустя Пэдди продолжали предаваться этой пагубной привычке сверх всякой меры, и ни одному архиепископу, ни одному Собору в целом мире не одолеть этого ужасного порока!

Глава XI

МАГАЗИН «ДЛЯ ТОЩИХ КОШЕЛЬКОВ»

Нашему герою было тогда одиннадцать с половиной лет, а Бобу — семь. Даже если сложить годы, до узаконенного совершеннолетия друзья все равно не дотягивали. Для того чтобы вообразить себе, как Малыш будет заниматься предпринимательством и откроет свое торговое предприятие, и в самом деле нужно было быть Грипом, то есть существом, любившим Малыша слепой любовью, нужна была исступленная и безрассудная вера старшего друга в его возможный быстрый успех, в последовательное расширение предприятия Малыша и, наконец, в фантастическое обогащение!

Как бы то ни было, но через два месяца после появления мальчуганов в столице Ирландии в районе квартала Святого Патрика появился магазинчик, который тотчас же привлек к себе внимание покупателей.

Но не вздумайте искать этот магазин на одной из захудалых улочек «Свободы», примыкающих к улице Святого Патрика. Малыш выбрал местечко поближе к Лиффи, на Бэдфорд-стрит, в квартале, где жители не столь богаты, чтобы предаваться излишествам, и ограничиваются самым необходимым. На товары повседневного спроса всегда найдутся покупатели, при условии, конечно, что они хорошего качества и продаются по разумным ценам. Это наш юный «патрон» почерпнул из «богатого коммерческого опыта», который он приобрел, колеся со своей тележкой по улицам Корка, а затем — по дорогам графств Манстер и Ленстер.

Нет, честное слово, у Малыша теперь был настоящий магазин, и Бёк состоял при нем в качестве преданного сторожевого пса, вместе того чтобы, подобно ослу, тупо таскать передвижную лавку за собой. Призывная вывеска над магазином гласила: «Для тощих кошельков» — Чрезвычайно заманчивое приглашение для большинства жителей квартала, а пониже: «Литтл Бой энд К°».

«Литтл Бой» — это был Малыш. А «энд» — Боб… ну и, само собой, Бёк.

Верхние этажи четырехэтажного дома на Бэдфорд-стрит были заняты квартирами. На втором этаже жил сам домовладелец, мистер О'Брайен, бывший торговец колониальными товарами, составивший себе приличное состояние и отошедший от дел. Это был крепкий шестидесятипятилетний холостяк, имевший репутацию порядочного человека и вполне ее оправдывавший. Мистер О'Брайен был несказанно удивлен, когда перед ним предстал мальчуган одиннадцати с половиной лет и попросил сдать ему в аренду один из магазинов первого этажа, пустовавший уже несколько месяцев. Домовладелец задал юному арендатору несколько вопросов. И как же был он поражен, выслушав взвешенные ответы Малыша, проявившего незаурядную практическую сметку! А уж когда мальчуган совершенно серьезно предложил заключить договор об аренде с обязательством внести вперед плату за год, бывший бакалейщик просто не мог не проникнуться к неожиданному визитеру искренней симпатией.

Не забывайте, что герой нашего романа — упаси вас Бог спутать с «героем романа»! — казался старше своих лет, поскольку был высок ростом и широк в плечах. Но при всем при том, даже если бы Малышу было лет четырнадцать — пятнадцать, разве он не был слишком юн, чтобы основать коммерческое предприятие, открыть настоящий магазин, пусть даже и под столь скромной вывеской, как «Для тощих кошельков»?

Тем не менее мистер О'Брайен поступил не так, как на его месте поступили бы многие другие, поддавшись первому порыву. И он не выставил немедленно за дверь аккуратно одетого мальчугана, который держался довольно уверенно и умел поддержать беседу, а выслушал его до конца. О'Брайена живо тронула история несчастного, всеми покинутого сироты, рассказ о тяжелой борьбе с нищетой, о лишениях, которые он испытал, о торговле газетами и брошюрами в Корке, о «разъездной торговле» по пути в столицу. Старый коммерсант сумел разглядеть в Малыше большие способности, рассуждения мальчугана показались ему столь здравыми и продуманными, подкрепленными столь неоспоримыми доводами, а в его прошлом — прошлом ребенка таких-то лет! — столь надежные гарантии будущего, что под конец он был совершенно покорен. И О'Брайен принял в Малыше большое участие: обещал при случае помогать советами и решил внимательно понаблюдать за первыми шагами своего юного квартиросъемщика.

Итак, подписав договор об аренде и уплатив за год вперед, Малыш стал обладателем патента на владение магазином на Бэдфорд-стрит.

Помещение на первом этаже, арендованное торговым домом «Литтл Бой энд К°», состояло из двух комнат, одна из них выходила на улицу, а другая — во двор. Первая была предназначена под магазин, а вторая должна была служить спальней. Кроме того, там еще были маленький чуланчик и кухня с плитой, которую нужно было топить коксом, — для кухарки, если Малыш когда-нибудь сподобится ею обзавестись. Пока у него таких планов не было, ибо это была бы бесполезная трата денег, ведь есть они будут, когда смогут, то есть когда в магазине не будет покупателей. А покупатель — главное действующее лицо.

А почему бы, собственно, покупателям и не посещать магазин, устроенный с таким старанием и заботой? Все здесь очень продуманно и сверкает чистотой. И конечно, большой выбор товаров. На деньги, оставшиеся после внесения арендной платы, наш юный коммерсант закупил за наличные у фабрикантов и оптовых торговцев немало полезных вещей и разложил все это на столах и полках магазина «Для тощих кошельков».

Кстати, с мебелью у друзей все было в полном порядке. Прежде всего на аукционе в том же квартале они весьма дешево купили прилавок и шесть стульев… Да-да, у них был самый настоящий прилавок с пронумерованными коробками и запирающимися на ключ ящиками, конторка для письма, перья, чернила и бухгалтерские книги. В спальне же из мебели стояли кровать, стол, шкаф для белья и одежды, короче, ничего лишнего, только самое необходимое. На все это ушло две трети наличного капитала в сто пятьдесят фунтов, с которым они прибыли в Дублин. Поэтому было решено ничего больше не покупать и оставить резервный капитал. Проданные товары всегда можно будет возмещать новыми по мере необходимости, так чтобы в магазине был всегда приличный выбор.

Само собой разумеется, что для ведения точной и регулярной бухгалтерской отчетности была необходима книга «ежедневных продаж» и, кроме того, конечно же «гроссбух» — подумать только, «гроссбух» у Малыша! — где будет подводиться баланс всем торговым операциям, так чтобы каждый вечер можно было проверить состояние кассы — кассы Малыша! Даже сам мистер О'Бодкинз из сиротского приюта не смог бы организовать все лучше!

Итак, что же, собственно, можно было приобрести в магазине «Литтл Бой»?… Ничего сверх того, что обычно продавалось в квартале. Однако если хозяин писчебумажного магазина мог предложить покупателю только писчебумажные принадлежности, торговец скобяным товаром — только скобяные изделия, жестянщик — изделия из жести, а книготорговец — печатную продукцию, то наш юный предприниматель решил торговать всем понемногу: письменными принадлежностями, хозяйственными товарами, книжками повышенного спроса, календарями, учебниками и т. п. Объявление, вывешенное в витрине, гласило, что в магазине «Для тощих кошельков» можно купить все недорого и по твердым ценам. Рядом с отделом тысячи мелочей находился отдел игрушек: здесь были кораблики, детские грабли, лопатки, мячи, ракетки, спортинвентарь для игры в крокет и теннис — словом, товары для покупателей любого возраста — от пяти до двенадцати лет, а не только для вполне взрослых джентльменов Соединенного Королевства. А уж как любил Боб этот отдел, как он ухаживал за ним! С каким тщанием он вытирал пыль с игрушек, хотя его так и подмывало поиграть с ними, особенно с корабликами, — всего по нескольку пенсов за штуку! Отметим, что Боб очень боялся ненароком испортить товар своего патрона, ибо тот часто говорил компаньону тоном, в котором не было и намека на шутку:

— Пора стать серьезным, Боб! И если этого не случится сейчас, то не произойдет уже никогда.

Действительно, Бобу шел уже восьмой год, и если в этом возрасте не набраться благоразумия, то это уже навсегда.

Не будем последовательно, день за днем, описывать, как магазин торгового дома «Литтл Бой энд К°» завоевывал доверие и уважение клиентуры. Говоря кратко, успех этого предприятия наметился довольно быстро. Мистер О'Брайен был в восторге от деловой смекалки, проявленной его квартирантом в коммерческих делах. Уметь купить и уметь продать! Вот в чем альфа и омега коммерции! Такого метода придерживался старый негоциант в течение многих лет, расчетливо и экономно наживал капитал. Правда, занятия коммерцией он начал лет в двадцать — двадцать пять, а уж никак не в двенадцать. Но у мальчика такие способности! И мистер О'Брайен, подобно Грипу, предсказывал Малышу быстрое обогащение.

— Главное, не спеши, мой мальчик! — неизменно заключал он каждый разговор с юным арендатором.

— Конечно, сэр, — отвечал Малыш, — я буду продвигаться медленно и осторожно, мне предстоит долгий путь, и надо поберечь ноги!

Следует заметить, — дабы объяснить причину столь быстрого и весьма неожиданного успеха, — что молва о магазине «Для тощих кошельков» мгновенно облетела весь город. Вы только подумайте! Магазин, созданный и обслуживаемый двумя ребятишками: хозяину торгового дома столько лет, что самое время ходить в школу, а его помощнику, тому самому, который — «энд К°», следовало бы заниматься игрой в шарики со сверстниками! Согласитесь, что уже одного этого вполне достаточно, чтобы привлечь внимание потенциальных покупателей и сделать магазин модным заведением! Кстати, Малыш позаботился и о том, чтобы дать в газетах небольшие объявления, за которые платил построчно. Однако сенсационные статьи на первых полосах «Дублинской газеты», «Фримен джорнел» и других столичных изданий не стоили ему ни копейки. Дотошные репортеры сами обратили внимание на необычный магазинчик. Представители фирмы «Литтл Бой энд К°» — ну конечно ж и Боб собственной персоной! — были проинтервьюированы с не меньшей дотошностью, чем сам мистер Гладстон. Конечно, мы ни в коей мере не беремся утверждать, что известность Малыша затмила славу известного политика мистера Парнелла, хотя разговоров о юном негоцианте с Бэдфорд-стрит ходило немало, а его предприимчивость вызывала всеобщее восхищение: он стал героем дня, и — что самое главное — посещаемость магазина резко возросла! А ему только того и надо было!

Стоит ли говорить о той исключительной вежливости и предупредительности, с которыми встречали здесь покупателей. Малыш, с неизменным пером за ухом, успевал следить буквально за всем, а Боб с его живой, смешливой мордашкой, блестящими глазами и кудряшками, как у пуделя, был ну прямо как игрушка, и дамы с удовольствием гладили его, как собачонку! Да-да! Самые настоящие дамы, леди и мисс с Сэквилл-стрит, Рутленд-Плейс и других богатых кварталов! С их приходом прилавки с игрушками мгновенно пустели, игрушечные колясочки и тележки отправлялись разъезжать по аллеям парков, а суденышки уходили в плавание по водоемам. Клянусь Святым Патриком, чего-чего, а работы у Боба хватало! Ребятишки с пухлыми румяными щечками приходили в полнейший восторг оттого, что продавец в магазине — их ровесник, и не хотели иметь дело ни с кем, кроме Боба.

Вот что значит популярность! Пока она с вами, успех обеспечен! Но долго ли она сохранится за «Литтл Бой энд К°»? В любом случае Малыш не пожалеет ни усилий, ни изобретательности для того, чтобы магазин продолжал пользоваться доброй славой.

Излишне говорить о том, что каждый раз, когда «Вулкан» заходил в Дублин, Грип спешил к друзьям. Передать его ощущения словом «восторг» — значит не сказать ничего. Восхищение подвигами юного друга не знало границ. Что за чудо этот магазин на Бэдфорд-стрит! Послушать Грипа, так можно подумать, что с появлением «Для тощих кошельков» Бэдфорд-стрит вполне можно было сравнить с дублинской Сэквилл, лондонским Стрендом, нью-йоркским Бродвеем и парижским бульваром Итальянцев. При каждом визите Грип считал своим непременным долгом что-нибудь купить, дабы «поддержать коммерцию», которая, кстати, процветала и без его помощи. То кочегару с «Вулкана» вдруг понадобился бумажник взамен старого, которого у него, кстати, никогда и не было, то игрушечный раскрашенный бриг, предназначавшийся в подарок ребятишкам одного из приятелей с «Вулкана», который пока и не сподобился стать отцом. А самой дорогостоящей покупкой Грипа стала чудесная пенковая трубка с великолепным «янтарным» мундштуком из желтого стекла. И, насильно всучивая Малышу деньги за очередное приобретение, он неизменно добавлял:

— Ну, мальчуган, у тебя полный порядок!… Дело крутится, как гребной винт, не так ли?… Вот ты уже и капитан на борту «Для тощих кошельков»… и теперь только шуруй и… полный вперед!… Прошли те времена, когда мы, голые и босые, бегали по улицам Голуэя… загибались от голода и холода на чердаке сиротского приюта!… Кстати, ты не знаешь, этого негодяя Каркера еще не вздернули?…

— Похоже, что нет, Грип.

— Ну, недолго ему осталось ждать, а ты уж оставь мне газету, где все это опишут!

Затем Грип возвращался на свой «Вулкан», уходил в очередной рейс, чтобы через несколько недель вновь появиться в магазине и потратиться на новые покупки.

Однажды Малыш спросил его:

— Ты все еще веришь, Грип, что я разбогатею?

— Да ты что, мальчуган!… Да я в этом уверен так же, как и в том, что наш друг Каркер будет болтаться на перекладине!

Ничего более очевидного для Грипа просто не существовало.

— Ну, ладно… а как же ты, Грип? Что ты думаешь о своем будущем?…

— Я?… С какой это стати я буду забивать себе этим голову?… У меня есть ремесло, которое я не променяю ни на какое другое…

— Да ведь это тяжелая работа, и за нее ничего не платят!

— Как это — ничего?… А четыре фунта в месяц… да еще кормежка… постель… не дует… а иногда даже бывает жарковато!…

— Да еще на корабле! — встрял Боб, для которого высшим счастьем было бы поплавать на тех суденышках, чьи уменьшенные копии он продавал юным джентльменам.

— Все равно, Грип, — продолжал Малыш, — кочегар никогда не разбогатеет, а Богу угодно, чтобы все стали богатыми…

— Ты уверен? — спросил Грип, с сомнением качая головой. — Разве в заповедях это есть?…

— Конечно, — ответил Малыш. — Ему угодно, чтобы люди стремились к богатству не только для собственного счастья, но и ради тех, кто несчастлив, но достоин лучшей участи!

И наш мальчуган задумался, быть может, унесясь в мыслях к Сисси, делившей с ним лачугу мегеры, семье Маккарти, следы которой он так и не смог отыскать, и своей крестнице, Дженни, — все они были конечно же несчастны… в то время как он…

— Ладно, Грип, — продолжал Малыш, очнувшись от своих мыслей, — подумай-ка хорошенько, прежде чем ответить. Почему бы тебе не остаться на берегу?

— Уйти с «Вулкана»?…

— Ну да… и стать моим компаньоном… Ведь ты знаешь… «Литтл Бой энд К°»… Так вот, для «энд К°» одного Боба маловато… а вот если бы к нам присоединился и ты…

— О!… Грип, дорогой! — повторял Боб. — Как было бы здорово, если мы все были вместе!…

— Я тоже был бы счастлив, мои милые мальчуганы, — ответил Грип, до глубины души тронутый предложением. — Но знаете, что я вам скажу?…

— Говори, Грип.

— Так вот… я слишком большой!

— Слишком большой?…

— Да!… Если в вашей лавочке появится вдруг дылда вроде меня, это сразу же все испортит!… Это уже не будет «Литтл Бой энд К°»!… «Энд К°» обязательно должен быть маленьким, чтобы привлекать клиентов!… А я просто буду здесь не ко двору… Я буду совсем не к месту!… Дела у вас потому и идут хорошо, что вы еще маленькие…

— Может быть, ты и прав, Грип! — ответил Малыш. — Но мы вырастем…

— Мы и сейчас растем! — вмешался Боб, приподнимаясь на носки.

— Конечно, вырастете, однако лучше не спешить!

— С этим ничего не поделаешь! — огорченно заметил Боб.

— Конечно… это уж точно… Но все же постарайтесь заработать побольше, пока вы еще просто мальчишки… какого черта! Во мне добрых пять футов и шесть дюймов росту, а тому, кто выше пяти футов, в вашем магазине делать нечего! К тому же, Малыш… если твоим компаньоном я стать и не могу, помни, что все мои деньги в твоем распоряжении…

— Деньги мне не нужны.

— Ну, как хочешь! Но если вдруг ты задумаешь расширить дело…

— Вдвоем нам не справиться…

— Тогда… почему бы вам не нанять какую-нибудь женщину, чтобы вести хозяйство?…

— Я уже об этом подумывал, Грип, да и милейший мистер О'Брайен мне тоже советовал…

— И он прав, твой милейший мистер О'Брайен. У тебя случайно нет на примете какой-нибудь хорошей служанки, которой ты мог бы доверять?…

— Нет, Грип…

— Ничего… найти можно… если поискать…

— Постой-ка!… Я вдруг вспомнил… ну конечно же… старый друг… добрейшая Кэт!

Едва он произнес это имя, как раздался радостный визг. Бёк одобрял названную кандидатуру. Стоило псу услышать имя прачки из Трэлингер-Касла, как он совершил два-три совершенно немыслимых прыжка на всех четырех лапах. Хвост его закрутился со скоростью вхолостую работающего винта, а глаза зажглись радостным блеском.

— Ага, Бёк! Так ты помнишь Кэт! — сказал ему юный хозяин. — Нашу добрую Кэт!…

При этих словах Бёк бросился к двери и принялся царапать ее, словно ожидая команды немедленно мчаться к замку Трэлингер.

Грипа тут же ввели в курс дела. Лучше Кэт и быть никого не могло! Нужно немедленно вызвать Кэт… Кэт прирожденная хозяйка. А уж стряпать-то Кэт мастерица… Да ее никто и не увидит… Ее присутствие ни в коем случае не подорвет высоких социальных устоев компании «Литтл Бой энд K°».

Но живет ли прачка по-прежнему в Трэлингер-Касл?… И вообще, жива ли она?…

Малыш отправил письмо в замок Пайборнов с первой же оказией, а через день получил ответ, написанный крупным, немного угловатым почерком. Не прошло и сорока восьми часов, как Кэт появилась на Дублинском вокзале.

Бог ты мой, какой же радостной была встреча старых друзей после восемнадцатимесячной разлуки! Малыш бросился к Кэт в объятия, а Бёк все норовил лизнуть в лицо. Бедняжка Кэт совсем растерялась и не знала, кому первому отвечать на ласки… Она прослезилась, а когда увидела свою уютную кухоньку и познакомилась с Бобом, слезы хлынули ручьем.

В тот день Грип впервые удостоился чести разделить с друзьями первый обед, приготовленный добрейшей Кэт! И на следующий день «Вулкан» вышел в море, имея на борту кочегара, который никогда еще не был так доволен судьбой.

Читатель может спросить, получала ли Кэт жалованье, она, которая и так была на седьмом небе от счастья, обретя возможность жить под одной крышей со своим дорогим мальчуганом? Так вот, представьте себе, она получала такое жалованье, как и все служанки в квартале. А при условии, что она хорошо справится с хозяйством, ей еще была обещана прибавка! И можете поверить нам на слово, переход из замка Трэлингер в «Литтл Бой» ни в коей мере не был для Кэт понижением. К примеру, она категорически отказалась «тыкать» своего патрона. Ведь он был уже не грумом графа Эштона, а патроном известной фирмы «Для тощих кошельков». И даже Боба, состоявшего при фирме в качестве «энд К°», называла не иначе, как «мистер Боб». Единственный, к кому она по-прежнему обращалась на «ты», был Бёк, да и то потому, что официальной должности при фирме у него не было. Но как же они любили друг друга, Бёк и Кэт.

Какие разительные перемены произошли в доме с появлением этой славной женщины! В каком образцовом порядке она содержала все хозяйство, какой чистотой сверкали комнаты и магазин! Питаться в соседних ресторанчиках пристало скорее приказчикам, нежели хозяину. Приличия требуют, чтобы у него был дом, где его всегда ждет накрытый стол. Это поднимает его в глазах общества, да и полезнее для здоровья, особенно если имеешь хорошую кухарку, а Кэт стряпала ничуть не хуже, чем стирала, гладила, чинила белье и одежду. Словом, она была идеальной служанкой, экономной и бережливой, и такой честной, что это служило предметом насмешек всей челяди Трэлингер-Касла. Но к чему вспоминать недоброй памяти семейство Пайборн! Оставим маркиза и маркизу влачить их столь же роскошное, сколь и бесполезное существование и забудем о них.

Но вот о чем следует непременно упомянуть, так это о том, что 1883 год закончился чрезвычайно благоприятно для «Литтл Бой энд К°». В последнюю неделю магазин едва справлялся с рождественскими и новогодними заказами. Витрины отдела игрушек обновлялись раз двадцать. А уж сколько разных шлюпок, катеров, шхун, бригов, трехмачтовых суденышек и даже заводных пароходиков продал Боб, не говоря уже о других игрушках, просто уму непостижимо! Да и другие товары расходились не менее бойко! В высшем обществе стало признаком хорошего тона отовариваться именно в магазине «Для тощих кошельков». «Изысканным» считался только тот подарок, на котором стояла торговая марка фирмы «Литтл Бой энд К°»! Вот что значит мода, когда ее делают дети, а родители считают своим долгом потакать всем прихотям обожаемых чад!

Так что жаловаться на то, что он покинул Корк и распрощался с продажей газет, Малышу не приходилось. Явившись в столицу в поисках более широкого поля коммерческой деятельности, мальчуган не ошибся. Мистер О'Брайен полностью одобрил действия юного коммерсанта, видя, с какой энергией и вместе с тем осторожностью он ведет дела, постепенно расширяя сферу деятельности и рассчитывая лишь на свои сбережения. Старый, умудренный опытом торговец был просто поражен столь строгими принципами мальчугана, от которых тот никогда не отступал. И если его советы всегда принимались Малышом с благодарностью, то на неоднократные предложения денег, как, впрочем, и в случае с Грипом, юный негоциант отвечал решительным отказом.

Короче говоря, подведя в конце года итоги своей коммерческой деятельности, — а сделано это было, по признанию мистера О'Брайена, с исключительной скрупулезностью, — Малыш пришел к выводу, что у него есть все основания быть довольным: за те шесть месяцев, что он провел в Дублине, ему удалось утроить первоначальный капитал.

Глава XII

ВСТРЕЧА

«Лиц, располагающих какими-либо сведениями о семье Маккарти, бывших арендаторов фермы Кервен, графство Керри, Силтонский приход, настоятельно просят сообщить об этом в "Литтл Бой энд К°", Бэдфорд-стрит, Дублин».

Вот такое объявление прочел наш герой в «Дублинской газете» от 3 апреля 1884 года, а появилось оно там потому, что составил и отнес его в редакцию он сам, заплатив два шиллинга за строчку. На следующий день оно появится, за ту же плату, и в других столичных газетах. Лучшего применения этой полугинее найти, по мнению Малыша, было просто невозможно. Да разве мог приемный сын честного и несчастного семейства, Мартина и Мартины Маккарти, Мердока, Китти и их дочери, Пата и Сима, все забыть и поступить иначе? Он был просто обязан попытаться отыскать тех, кто его любил, и прийти на помощь. Какой радостью наполнилось бы его сердце, если бы он смог когда-нибудь отблагодарить их за горячую любовь, которой они когда-то его окружили!

Где же смогли приклонить голову эти славные люди после того, как их ферма была разрушена? Остались ли они в Ирландии, зарабатывая на кусок хлеба тяжким ежедневным трудом? А может быть, спасаясь от преследований, Мердоку удалось проскользнуть на корабль с толпой эмигрантов? И не последовали ли за ним в изгнание его отец, мать и двое братьев, найдя пристанище где-нибудь в Австралии или Америке? А как там Пат? Все так же бороздит моря и океаны? При одной лишь мысли о том, что семья Маккарти прозябает в нищете, Малыша охватывала глубокая печаль и он ощущал почти физическую боль.

Можно себе представить, с каким нетерпением ждал он отклика на объявление, которое дублинские газеты аккуратно печатали каждую субботу, в течение многих недель!… Увы! Никакого ответа. Конечно, если бы Мердок находился в одной из ирландских тюрем, об этом стало бы известно. Значит, скорее всего мистер Маккарти, покинув ферму Кервен, отправился в Австралию или Америку со всем семейством. Да, но вернутся ли они или, обретя за морем вторую родину, навсегда покинули отчий край?

Предположение об эмиграции Маккарти в Австралию вскоре подтвердилось благодаря сведениям, полученным мистером О'Брайеном через посредство своих бывших торговых партнеров. Одно из писем, пришедшее из Белфаста, развеяло все сомнения по поводу судьбы семейства Маккарти. Согласно записям в книгах одного из агентств по делам эмигрантов, именно в этом порту семья Маккарти в количестве шести человек (трое мужчин, две женщины и ребенок) два года назад села на пароход, направлявшийся в Мельбурн. Однако все попытки мистера О'Брайена отыскать их следы на этом обширном континенте, оказались безуспешными. Единственное, что оставалось Малышу, так это попытаться разыскать второго сына Маккарти, при условии, что он по-прежнему плавает на одном из судов, принадлежащих торговому дому Маркьюарт из Ливерпуля. Поэтому наш герой обратился к главе прославленной фирмы. Ответ гласил, что Пат оставил службу пятнадцать месяцев назад, но никакими сведениями о названии судна, на которое он мог бы наняться, фирма не располагала. И тем не менее один шанс оставался: возможно, Пат, зайдя в один из ирландских портов, случайно прочтет объявление, касающееся его семьи… Надежда слабая, разумеется, но, как говорится, утопающий хватается за соломинку.

Напрасно мистер О'Брайен пытался зажечь луч надежды в душе своего юного квартиранта. И вот однажды, когда разговор коснулся этого предмета, бывший торговец заявил:

— А знаешь, мой мальчик, я был бы удивлен, если бы ты рано или поздно не нашел бы семью Маккарти.

— Но они же… в Австралии… за тысячи миль отсюда, мистер О'Брайен!

— Зачем так говорить, мальчуган! Разве Австралия так далеко?… Разве она не у порога нашего дома?… Сегодня расстояния исчезают… Пар их просто уничтожил… Вот увидишь, господин Мартин, его жена и дети вернутся сюда, я уверен… Ирландцы не покидают так просто Ирландию, и если вдруг они там разбогатели…

— Разве есть на это надежда, мистер О'Брайен? — спросил Малыш, с сомнением качая головой.

— А почему нет? Судя по твоим словам, они люди работящие и благоразумные.

— Да, но этого не всегда достаточно, мистер О'Брайен. Нужна еще и удача, а семье Маккарти до сих пор ужасно не везло!

— Не везло раньше, так повезет теперь, мальчуган! Ты что же, думаешь, я всегда был счастливчиком?… Вот уж нет! Сколько я испытал неудач, превратностей судьбы, сколько допустил промахов в коммерции… до того дня, когда наконец почувствовал себя хозяином положения… А ты сам, разве у тебя было иначе?… Разве ты не был игрушкой в руках судьбы, не влачил жалкое существование… Зато теперь…

— Вы правы, мистер О'Брайен, и я себя часто спрашиваю, не сон ли это…

— Ну, нет, мой милый, все так и есть на самом деле. Конечно, то, чего тебе удалось добиться в твоем возрасте, — вещь небывалая, если учесть, что тебе едва исполнилось двенадцать. Но ум и смекалка от возраста не зависят, а ведь именно они вели тебя по жизни.

— Смекалка?… Да, пожалуй! И тем не менее, когда я задумываюсь над своим теперешним положением, мне кажется, что и случайности сыграли определенную роль…

— Случайностей в жизни гораздо меньше, чем ты думаешь, и все в ней связано железной логикой, о чем мы и не догадываемся! Ты еще убедишься, что недаром говорят: не было бы счастья, да несчастье помогло…

— Вы так считаете, мистер О'Брайен?…

— Конечно, тем более что передо мной твой пример, мальчуган. Я часто думаю об этом, обращаясь к твоей судьбе. Например, когда ты попал к мегере, это было несчастьем…

— Но счастьем было то, что там я познакомился с Сисси и впервые узнал, что такое любовь и ласка, и этого я никогда не забуду! Что с ней сталось, с моей бедной маленькой подружкой, и увижу ли я ее когда-нибудь?… Да! Это действительно было счастье…

— И счастье еще, что мегера была редкая и чудовищная гадина, иначе ты бы так и остался на этой самой ферме Риндок, пока тебя бы не отдали в донеголский приют. Но ты убежал… и попал к бродячему кукольнику!…

— О! Это были настоящее чудовище! — воскликнул Малыш.

— К счастью, он таким и был, иначе ты бы до сих пор мотался по дорогам, если и не в крутящейся клетке, то, во всяком случае, оставался бы в услужении у этой скотины Торнпайпа. Затем ты очутился в голуэйском сиротском приюте…

— А там я встретил Грипа… который был так добр ко мне и кому я обязан жизнью. Ведь он спас меня, рискуя погибнуть…

— И в результате ты попал к этой сумасбродной актрисе… Допускаю, что у тебя началась совсем другая жизнь, но из этого все равно не получилось бы ничего путного, и я считаю тоже счастьем, что, немного поиграв тобой, она просто бросила тебя на произвол судьбы…

— За это я на нее не в обиде, мистер О'Брайен. Ведь, в конце концов, она приютила меня, была добра ко мне… и потом, с тех пор… я многое понял! К тому же, по-вашему, получается, что благодаря тому, что она меня бросила, я и оказался в семье Маккарти, на Кервенской ферме…

— Вот именно, мой мальчик, а там опять…

— Ну нет, мистер О'Брайен! Вам нелегко будет убедить меня, что несчастье, приключившееся с этими славными людьми, было для меня счастливым обстоятельством…

— И да и нет, — ответил О'Брайен.

— Нет, мистер О'Брайен, нет! — горячо запротестовал Малыш. — И если я стану богатым, то всегда буду сожалеть, что путь к богатству начался с разорения Маккарти! С каким удовольствием я провел бы всю жизнь на ферме, был бы членом семьи… Я увидел бы, как подрастает моя крестница Дженни, и самым большим счастьем для меня было бы счастье моих приемных родителей!…

— Я прекрасно понимаю тебя, мой мальчик. Но тем не менее следует признать, что тот же ход событий позволит тебе однажды, как я надеюсь, отблагодарить этих славных людей за все, что они для тебя сделали…

— Ох, мистер О'Брайен, уж лучше бы им никогда не пришлось прибегать к чьей-то помощи!

— Не буду настаивать, поскольку уважаю твои чувства, которые делают тебе честь… Но продолжим, однако, наши рассуждения и отправимся в замок Трэлингер.

— О! Что за отвратительные люди этот маркиз с маркизой и их сынок Эштон!… Вот уж где я натерпелся!… Ничего хуже я, пожалуй, в жизни не испытывал…

— И прекрасно, что они были именно такими, это как раз отлично вписывается в ход наших рассуждений. Если бы в замке с тобой обращались хорошо, ты, наверное, там бы и остался…

— Нет, мистер О'Брайен! Остаться грумом?… Нет-нет!… Никогда… никогда!… Я там просто выжидал… и как только поднакопил бы денег…

— Да, но, во всяком случае, — заметил мистер О'Брайен, — для Кэт оказалось счастьем, что ты там появился.

— О! Кэт — замечательная женщина!

— А для кого-то, скажем для Боба, оказалось счастьем, что ты оттуда ушел, иначе вы никогда бы не встретились… и ты не спас бы его… и не привел бы в Корк, где вы оба так здорово потрудились и где снова встретили Грипа, и сейчас ты не был бы в Дублине…

— И не беседовал бы с лучшим из людей, который стал нашим другом! — закончил Малыш, с благодарностью пожимая руку старого негоцианта.

— И который никогда не откажет тебе в совете, если он тебе понадобится.

— Спасибо, мистер О'Брайен, спасибо!… Да! Вы правы! Ваш жизненный опыт вас не обманывает! Все в жизни взаимосвязано!… Господу угодно, чтобы я помог всем тем, кого люблю и кто полюбил меня!

Ну, а как же дела торгового дома «Литтл Бой»?… Они не оставляли желать лучшего, можете не сомневаться. Слава магазина не уменьшилась, совсем напротив. Да к тому же вскоре у юных коммерсантов появился новый источник доходов. По совету мистера О'Брайена в лавке открылась розничная торговля бакалейными товарами, а всем известно, сколько всякой всячины можно продавать под этой маркой. Вскоре магазин стал слишком тесен. Пришлось снять и вторую часть первого этажа. Ах! До чего же сговорчивым оказался домовладелец, мистер О'Брайен, и каким благодарным жильцом проявил себя Малыш! Все жители квартала словно сговорились и захотели покупать продукты только в «Литтл Бой». Пришлось за дело взяться Кэт, что она и сделала с большой охотой. И как же чистенько, аккуратно и аппетитно выглядели у нее все продукты! Но и забот у хозяев лавки было, как говорится, полон рот: закупить товары, продать их, обслужить многочисленных покупателей до и после полудня, вести бухгалтерские книги, оплатить счета, подсчитать выручку и т. д.! Им буквально не хватало дня, и одному Богу известно, сколько раз старому негоцианту пришлось спешить на подмогу перегруженному кораблю торгового дома «Литтл Бой энд К°».

Конечно, следовало бы взять в помощники опытного продавца. Да, но кому довериться? Малышу претила мысль взять к себе кого-нибудь чужого. А ведь можно было подыскать кого-нибудь честного, серьезного и расторопного. Например, хорошего бухгалтера, которого можно было бы устроить в кабинетике, в глубине второго магазина. Как бы это их разгрузило! Вот если бы Грип согласился… Пустая затея! Как его ни уговаривали, Грип несоглашался, хотя, казалось, он был просто создан для того, чтобы сидеть на высоком табурете, среди множества этих коробок с товарами, у крашеного черного стола, с пером за ухом и карандашом в руке, и вести расчеты с поставщиками… Уж, казалось бы, чего лучше, вместо того чтобы жариться у топки «Вулкана»! Так вот поди ж ты! Само собой, в перерыве между двумя плаваниями первый кочегар все свободное время проводил в магазине, с большой охотой помогая друзьям. Так продолжалось с неделю; затем «Вулкан» выходил в море, и через пару дней Грип оказывался уже за сотни миль от Изумрудного острова. Его отъезд всегда был грустным, а встреча — радостной. Он был словно старший брат, который то появляется, то опять исчезает… Ну же, Грип, дружище, останься же наконец на суше!

Кстати, большой старший брат по-прежнему оставался самым верным покупателем «Литтл Бой энд К°». Он неизменно появлялся со всем своим капиталом, спрятанным в поясе. Лишь совсем недавно, по совету мистера О'Брайена и Малыша, он решился расстаться со сбережениями. Только не подумайте, что владелец «Для тощих кошельков» согласился, чтобы Грип его «финансировал» или кредитовал. Ни в коем случае! Деньги Грипа были не нужны Малышу. У него уже были свои солидные вклады в Ирландском банке и даже чековая книжка. А накопления кочегара были положены в сберегательную кассу — весьма солидное учреждение, сумма вкладов которого достигала уже четырех миллионов. Грип мог спать спокойно. Там его капитал не только будет в безопасности, но и начнет ежегодно приносить приличные проценты. Клянусь всеми ирландскими святыми, сберегательная касса ничуть не хуже пояса!

Здесь необходимо сделать одно важное замечание: хотя упрямец Грип и отказывался сменить морскую робу на бухгалтерскую куртку с люстриновыми манжетами, он тем не менее во многом способствовал увеличению клиентуры торгового дома «Литтл Бой». Все его приятели с «Вулкана» со своими семьями приходили в магазин. Кроме того, он так горячо рекламировал «Для тощих кошельков» в порту, как если бы служил в фирме коммивояжером[232].

— Вот увидишь, — сказал он однажды Малышу, — скоро даже судовладельцы будут у тебя отовариваться! И тогда ты будешь продавать консервы и бакалейные товары целыми ящиками, поскольку именно в таких количествах они и необходимы для дальнего плавания… Ты станешь оптовым торговцем.

— Оптовым? — спросил Боб, принимавший участие в разговоре.

— Да-да… оптовым… и у него будет много магазинов, погребов, складов, не меньше, чем у мистера Роу или мистера Гинесса.

— Ну да! — воскликнул восхищенный Боб.

— Абсолютно точно, «энд К°», — ответил Грип, которому нравилось в шутку так называть Боба, — и попомните мои слова…

— В каждый твой приезд, — заметил Малыш, — ты говоришь одно и то же…

— Вот именно… в каждый приезд, — ответил Грип. — Ты станешь богатым, и очень богатым…

— Но почему, почему, Грип, ты не хочешь стать нашим компаньоном?…

— Но как же это… уйти с судна?

— А может быть, ты мечтаешь сделать карьеру и из первого кочегара стать механиком?…

— Механиком? О нет!… Это не для меня… Ведь нужно учиться… А теперь я уже и не смогу… Слишком поздно!… Мне хорошо и кочегаром…

— Но послушай, Грип, я настаиваю… Нам позарез нужен служащий, которому мы могли бы абсолютно доверять… Почему же ты не хочешь нам помочь?

— Но я же ничего не смыслю в бухгалтерии.

— Да ты разберешься в два счета! Ты ведь так много знаешь! Нужно все аккуратно заносить в книги, вести точный учет товарам и деньгам. Чего же тут сложного?

— Пожалуй, я уж досыта насмотрелся там, в сиротском приюте, глядя, как это проделывал мистер О'Бодкинз!… И все-таки нет, мальчуган, нет и нет!… Слишком несчастлив я был на суше, а море сделало меня счастливым!… Суша путает меня… Вот когда ты станешь крупным коммерсантом и у тебя будут свои корабли, вот уж тогда… я поплаваю для твоего торгового дома, это я тебе обещаю…

— Но послушай, Грип, давай говорить серьезно, ведь ты можешь почувствовать себя очень одиноким!… Предположим, что в один прекрасный день ты надумаешь жениться.

— Жениться?… Я… да ты что?…

— Конечно… именно ты!

— Это мне-то, такому недотепе… да вдруг заиметь жену… и детей?… Как делают все?…

— Именно… как и все, — подтвердил Боб таким тоном, как будто за плечами у него был огромный жизненный опыт.

— Все?…

— Конечно, Грип, и я тоже…

— Нет, вы только послушайте… и юнга туда же!

— Он прав, — сказал Малыш.

— И ты поешь ту же песню, тоже собираешься жениться?

— Может быть, и женюсь когда-нибудь.

— Ну и ну! Одному нет и тринадцати, другому вообще девять, а смотри-ка, уже рассуждают о женитьбе!

— Речь-то не о нас, Грип, а о тебе. Ведь тебе уже скоро стукнет двадцать пять!

— Да пошевели ты мозгами, наконец! Как же мне жениться… мне… кочегару… человеку, который две трети своей жизни чернее негра!

— Ага, вот оно что! Оказывается, Грип боится, что его детишки будут негритятами! — воскликнул Боб.

— Вполне возможно! — ответил Грип. — Мне в самый раз жениться на негритянке или на худой конец на какой-нибудь краснокожей… где-нибудь там, в дебрях Америки!

— Грип, — продолжал гнуть свою линию Малыш. — Зря ты все обращаешь в шутку… Мы ведь о тебе заботимся… Придет время, и ты пожалеешь, что не послушался меня…

— Ну что ты хочешь, мальчуган… я знаю… ты трижды прав. Было бы очень здорово жить всем вместе… Но мое ремесло кормило меня и будет кормить, и у меня просто не хватает сил бросить его!

— Ну что ж. Грип… как хочешь… Но помни, что здесь для тебя всегда найдется место. И я бы очень удивился, если бы однажды не увидел тебя сидящим за удобным письменным столом… в круглой шапочке, с пером за ухом… и имеющим свою долю в нашем деле…

— Да, для этого мне надо здорово перемениться…

— Э! Так и будет, Грип!… Все меняются… И это здорово… когда идет на пользу…

Однако, несмотря на настойчивые уговоры, Грип не сдавался. Истина же заключалась в том, что он любил свою работу, пользовался уважением владельцев «Вулкана», симпатией и дружеским расположением капитана и товарищей. Но, не желая огорчать Малыша, он обычно отговаривался: «Подожди… вот вернусь из плавания, тогда посмотрим!…»

Но, вернувшись, он лишь повторял снова и снова то, что говорил при расставании: «Там видно будет!…»

В конце концов торговому дому «Литтл Бой энд К°» пришлось нанять служащего для ведения счетов. Мистер О'Брайен отыскал одного старого бухгалтера, мистера Балфура, за которого он поручился и который знал дело как свои пять пальцев. Но ведь это был не Грип!…

Год закончился для юных коммерсантов просто блестяще. Годовой баланс, подведенный вышеупомянутым мистером Балфуром, принес им, с учетом стоимости наличных товаров и вложений в Ирландский банк, великолепный результат, выразившийся в сумме в тысячу фунтов.

Это наступил январь 1885 года, Малышу стукнуло четырнадцать, а Бобу — девять с половиной лет. Оба выглядели здоровыми, не по возрасту крепкими мальчуганами, на которых совершенно не отразились перенесенные ими лишения. Ведь в их жилах текла живительная благородная гэльская кровь, подобно тому как питают землю Ирландии ее реки Шаннон, Ли или Лиффи.

Торговля в магазине процветала. Малыш уверенно шел к богатству. На этот счет можно было не сомневаться, ибо его предприятие никоим образом не было связано с сомнительными операциями. Да, от разных авантюр нашего героя удерживала и врожденная осторожность, хотя он и не относился к числу тех «олухов» — да будет нам позволено употребить это слово, — кто может прошляпить подвернувшуюся возможность заработать.

Но судьба семейства Маккарти не переставала тревожить Малыша. По совету мистера О'Брайена он отправил письмо в Австралию, в Мельбурн. Ответ агента по эмиграции гласил, что все следы семьи потеряны, — что не редкость для этой огромной страны, центральные области которой по-прежнему остаются малоизученными. Учитывая, что денег у мистера Мартина и его сыновей не было, вероятнее всего, они смогли найти работу на одной из Богом забытых ферм, занимающихся разведением бесчисленного поголовья овец… Но в какой провинции, каком районе обширного континента они могли осесть?…

Да и о Пате, после того как он покинул торговый дом Маркьюарт, не было никаких известий, что, впрочем, не исключало того, что и он присоединился к родителям в Австралии.

Понятно, что из всех, с кем Малыша столкнула судьба, он помнил лишь о Маккарти да о Сисси, своей заступнице перед мегерой. Ни об этой ужасной ведьме с фермы Риндок, ни о свирепом Торнпайпе, ни о высокородной семейке Пайборн Малыш даже и не вспоминал. Что касается мисс Анны Вестон, то его удивляло, что она так и не появилась на сцене одного из дублинских театров. Захотелось бы ему с ней повидаться? И да и нет. В любом случае, решать эту проблему ему все равно бы не пришлось, поскольку после той злополучной сцены в Лимерике известная актриса решила покинуть Ирландию, да и вообще Великобританию, и отправиться в заграничное турне, надеясь, по-видимому, на такой же успех, какой имела Сара Бернар.

— А Каркера… уже вздернули?

Этот вопрос неизменно задавал Грип, появляясь в магазине «Для тощих кошельков» после очередного рейса «Вулкана». И так же неизменно получал ответ, что о Каркере пока ни слуху ни духу. Тогда Грип принимался листать старые газеты, в надежде найти что-нибудь «о самом знаменитом из приютских сорвиголов»! Но, увы!

— Подождем! — повторял тогда он. — Наберемся терпения!

— А вы не думаете, что Каркер мог исправиться и стать порядочным человеком? — спросил его как-то мистер О'Брайен.

— Это он-то, — воскликнул Грип, — он… этот негодяй?… Ну, нет! Тогда само слово «порядочность» стало бы ругательным!

Мнение Грипа разделяла и Кэт, которая прекрасно знала всю историю оборванцев из Голуэя. Вообще славная женщина и кочегар прекрасно ладили и понимали друг друга за исключением одного момента: Кэт уговаривала Грипа поскорее расстаться с морем, Грип же упорно отказывался пойти ей навстречу. Поэтому между ними иногда возникали «небольшие» споры, от которых дрожали стекла на кухне. К концу года дело не продвинулось ни на шаг, и упрямый кочегар вновь пустился в плавание на своем любимом «Вулкане», где пламя в топке, если его послушать, «начинало бушевать от одного его взгляда».

Было двадцать пятое ноября, самый канун зимы. Падали густые хлопья снега, и ветер кружил их у земли, как голубиные перья. Был один из тех морозных дней, когда так хорошо сидеть дома у камина, где жарко пылают толстые поленья.

Но тот день Малыш провел вне дома. Еще утром он получил письмо от одного из своих поставщиков в Белфасте. Там возникла какая-то неувязка с оформлением счетов, что могло стать причиной судебного разбирательства, а уж с судьями лучше не связываться — даже если они, как это делается в Великобритании, прячутся под напудренными париками. Таково, по крайней мере, было мнение мистера О'Брайена, а уж он-то в подобных вещах разбирался. Он настоятельно советовал юному патрону отправиться в Белфаст, дабы кончить дело полюбовно.

Малыш признал мудрость этого совета и решил немедленно ему последовать. Речь шла всего лишь о том, чтобы проехать сотню миль по железной дороге. Сев на девятичасовой поезд, он тем же утром прибудет в столицу графства Антрим. Целого дня ему вполне хватит, чтобы уладить все проблемы с поставщиком, и он вполне успеет на вечерний поезд, так что прибудет домой еще до полуночи.

Итак, Боб и Кэт остались сторожить магазин, а четырнадцатилетний патрон, расцеловав компаньонов на прощанье, отправился на вокзал, находившийся рядом с таможней, чтобы купить билет до Белфаста.

В такую погоду смотреть в вагонное окно — дело довольно скучное. К тому же поезд мчался на большой скорости, то следуя вдоль берега, то удаляясь в глубь острова. Проехав Дублинское графство, он пересек графство Мит и остановился на несколько минут в Дроэде, довольно большом порту, которого Малыш не увидел, — равно как и находившегося милей дальше Бойнского поля[233], где произошло сражение, положившее конец династии Стюартов. Затем проехали графство Лаут, сделав остановку в Дандолке, том самом городе, где на голову знаменитого Роберта Брюса была возложена корона[234]. Затем въехали на территорию провинции Ольстер, где находится графство Донегол, напомнившее нашему юному путешественнику о его далеких младенческих днях нищенского существования. И наконец, проехав через графства Арма и Даун, поезд пересек границу Антрима.

Почвы здесь вулканического происхождения, это дикий, изобилующий пещерами край, центром его является Белфаст, второй по значению торговый город Ирландии с портом, к которому приписан флот водоизмещением в три миллиона тонн, с населением почти в двести тысяч жителей. Белфаст служит также перевалочным пунктом сельскохозяйственной продукции, в основном — льна. Промышленность представлена ста шестьюдесятью прядильными фабриками, на которых занято не менее шестидесяти тысяч рабочих. Наконец, жители Белфаста славятся изысканным литературным вкусом, о чем свидетельствует знаменитый Королевский колледж. И вот что интересно! Как ни странно, город до сих пор принадлежит потомку одного из фаворитов Якова I. Да уж, пожалуй, только в Ирландии можно еще встретить подобный анахронизм.

Белфаст расположен в узком устье реки Лаган, откуда к морю прорыт судоходный канал, петляющий среди множества песчаных отмелей. Легко понять, что в столь крупном промышленном центре, где столкновение личных интересов разжигают политические страсти, не утихает яростная борьба между протестантами и католиками. Первые всегда выступали врагами независимости, за которую с пеной у рта ратуют вторые. Между ними нередко происходят уже ставшие традиционными потасовки, во время которых одни выступают с боевым призывом принца Оранского к воссоединению, а их противники прикрепляют желтый бант в качестве опознавательного знака. Главное сражение происходит седьмого июля, в годовщину знаменитой Бойнской битвы.

В день приезда Малыша в городе царило необычное возбуждение, хотя было вовсе не седьмое июля, а термометр показывал четыре градуса ниже нуля. Дело в том, что некоторые действия сторонников Парнелла, одного из создателей «Земельной лиги», грозили перейти в открытое столкновение между противниками и приверженцами крупного землевладения. У штаб-квартиры «Общества за развитие льноводства», с которым было тесно связано большинство городских фабрик, пришлось даже выставить охрану.

Однако Малыш, приехавший в Белфаст вовсе не затем, чтобы заниматься политикой, сразу направился к своему поставщику и, по счастью, застал его у себя.

Торговец был, конечно, несказанно удивлен, и не только юным возрастом партнера, но и совсем не детской сообразительностью, с которой тот отстаивал свои интересы. Наконец, дело было улажено к обоюдному удовлетворению, на что понадобилось всего два часа. Прежде чем сесть на вечерний поезд, Малыш решил поужинать и направился в один из ресторанчиков в районе вокзала. О поездке он ничуть не жалел, поскольку ему удалось избежать судебного процесса. Но в Белфасте, кроме того, нашего героя ждал еще и сюрприз.

Вечерело. Снег прекратился. Но из-за резких порывов студеного морского ветра, дувшего от устья реки Лаган, холод пробирал до костей.

Проходя мимо одной из городских фабрик, Малыш увидел скопление народа. Вся улица была запружена людьми. Ему пришлось пробиваться сквозь густую толпу возбужденных людей. Был день выплаты. Толпа, состоявшая из рабочих и работниц, была до крайности возмущена предстоящим со следующей недели уменьшением почасовой оплаты труда.

Следует сказать, что льноводство и льнопрядение были некогда завезены в Ирландию, и в частности в Белфаст, французскими протестантами, эмигрировавшими из Франции после подписания Нантского эдикта. Семьи осевших в Ирландии французов до сих пор имели значительные вклады в промышленных предприятиях. Данная фабрика, в частности, принадлежала Англиканскому обществу. Большинство рабочих были католиками, и потому понятна та особая ярость, с которой они защищали свои права.

Вскоре крики сменились прямыми угрозами. В окна и двери фабрики полетели камни. В этот момент на улицу ворвались полицейские отряды с целью разогнать толпу и схватить зачинщиков.

Боясь опоздать на поезд, Малыш попытался выбраться из толпы, но не тут-то было. Чтобы не быть опрокинутым, избитым и раздавленным атаковавшими толпу полицейскими, он поспешил укрыться в нише у какого-то подъезда и увидел, как под жестокими ударами стражей порядка вдоль стены свалилось пять-шесть рабочих.

Рядом с ним упала на землю какая-то девушка, одна из тех несчастных фабричных работниц, которых сразу можно узнать по жалкому, изможденному, болезненному виду. И хотя бедняжке было лет восемнадцать, выглядела она не старше двенадцати. Ее сбили с ног, и она закричала:

— На помощь… на помощь!

Малышу показалось, что этот нежный голосок как будто донесся из далекого прошлого… Но чей же это голос?… Сердце нашего героя бешено заколотилось…

И когда наконец под напором полицейских толпа рассеялась и улица опустела, мальчик склонился над несчастной девушкой… Она лежала без движения. Малыш приподнял золотистую головку и повернул так, чтобы свет от газового рожка упал на бледное лицо.

— Сисси… Сисси… — прошептал он.

Да, то была Сисси… Но она ничего и никого не слышала.

Тогда, не раздумывая, словно он имел все права на эту несчастную как брат на сестру, Малыш приподнял девушку и повел, вернее потащил, к вокзалу.

И когда поезд тронулся, Сисси была уложена на подушки в купе первого класса. Она по-прежнему была без сознания. Встав рядом с ней на колени, Малыш ласково звал ее… что-то говорил… сжимая в объятиях.

Разве он не имел права увезти Сисси, подругу горького детства?… Да и к кому еще она могла обратиться за помощью, если не к этому ребенку, которого она так часто защищала своим телом от побоев в отвратительной лачуге мегеры?

Глава XIII

ГРИП ОТКАЗЫВАЕТСЯ ОТ ЧЕРНОГО ЦВЕТА И… ОБЕТА БЕЗБРАЧИЯ

Шестнадцатого ноября 1885 года во всей Ирландии — да что там в Ирландии, — на всех Британских островах, во всей Европе и во всей вселенной, — не было места счастливее, чем магазин «Для тощих кошельков» торговой фирмы «Литтл Бой энд К°»… А если таковое и существовало, то не иначе, как в счастливейшем уголке рая.

Сисси разместили в лучшей комнате. У ее изголовья стоял Малыш. Девушка только что признала в своем спасителе того самого маленького мальчика, который сумел убежать через крысиный ход из лачуги мегеры, — и вот теперь он стоит перед ней, рослый, крепкий, возмужавший.

Когда они расстались, Сисси только-только исполнилось семь лет, а теперь ей уже восемнадцать. Измученная тяжелой работой, лишениями и нищетой, сможет ли она когда-нибудь стать той красивой девушкой, какой обещала стать когда-то? Если бы не эта страшная атмосфера изнурительного фабричного труда…

Друзья не виделись почти одиннадцать лет. И тем не менее Малыш сразу же узнал Сисси по голосу, хотя едва ли признал бы ее в лицо. И Сисси сохранила в сердце память о мальчугане, товарище по несчастью.

Об этом и говорили мальчик с девушкой, держа друг друга за руки, и перед их взорами оживали картины полного невзгод прошлого!

Глядя на них, Кэт не могла сдержать слез умиления. Что касается Боба, то он выражал свой восторг какими-то односложными восклицаниями, ему вторил Бёк не менее радостным тявканьем. Здесь же был и крайне растроганный мистер О'Брайен. Общее радостное волнение наверняка разделил бы и мистер Балфур, не сиди он сейчас за конторкой, погрузившись в счета торгового дома «Литтл Бой энд К°». Все они уже столько слышали о Сисси — как и о семье Маккарти, — что нужда в знакомстве просто отпала. Для всех она была старшей сестрой Малыша, вернувшейся домой после продолжительной отлучки.

Не хватало только Грипа, но тем не менее можно было утверждать, что он сразу бы признал в девушке подружку своего дорогого мальчугана, хотя никогда ее не видел. К тому же вскоре «Вулкан» уже должен был возвестить гудком о своем появлении в проливе Святого Георга. Вот тогда вся семья будет в сборе.

Что касается жизни Сисси в прошедший период, то она как две капли воды походила на существование других несчастных ирландских детей. Через полгода после побега Малыша мегера умерла от белой горячки, и Сисси вновь оказалась в донеголском приюте, где и прожила еще два года. Но держать бесконечно ее там не могли. Еще бы, ведь столько несчастных ждали своей очереди!… Девочке было в ту пору почти девять лет, а в этом возрасте пора уже зарабатывать на жизнь. Если не удастся поступить в услужение, получая нередко вместо платы кров и пищу, то ведь существуют фабрики, а там работы хватает! Вот так Сисси и очутилась в Белфасте, где на прядильных фабриках трудятся тысячи рабочих. Там она и жила, горбатясь за несколько пенсов в день, в удушливой атмосфере, наполненной отравляющей легкие льняной пылью, задерганная, затюканная, без поддержки, но неизменно добрая, приветливая, ласковая, привычная ко всяким жизненным невзгодам.

Жизнь представлялась Сисси беспросветной чередой мучений. Она катилась в пропасть, и, когда уже совсем отчаялась выбраться, чья-то рука вдруг подхватила ее… рука мальчугана, которого она когда-то приласкала и который превратился вдруг в главу торгового дома! Да! Он вытащил ее из кромешного ада, и вот она очутилась у него дома — в его доме! — и станет здесь хозяйкой — да-да! Хозяйкой! Никакого сомнения, именно так он говорил, — хозяйкой, а не служанкой…

Ей!… И быть служанкой?… Да разве Кэт допустила бы такое?… И разве Боб позволил бы ей даже прикоснуться к своей работе?… Да разве Малыш мог бы такое позволить?…

— Так ты хочешь, чтобы я осталась? — спросила она.

— Еще бы, Сисси!

— Но я, по крайней мере, смогу хоть что-то делать, чтобы не быть тебе обузой?

— Конечно, Сисси.

— И чем же мне заняться?…

— Ничем, Сисси.

Положение казалось просто безвыходным. Дело же кончилось тем, что неделю спустя — по настоятельной просьбе Сисси — она уже стояла за прилавком, предварительно ознакомившись с порядком торговли. И, ей-богу, эта красивая девушка притягивала покупателей как магнит. Она прямо расцвела от новой жизни, а личико у нее стало такое очаровательное, такое приветливое, словом, она как будто была рождена для того, чтобы стать хозяйкой торгового дома «Литтл Бой энд К°».

Одним из самых заветных желаний Сисси было увидеть на пороге магазина первого кочегара «Вулкана». Она уже была наслышана о поведении Грипа в сиротском приюте, о его роли защитника Малыша, после того как тому удалось вырваться из страшных лап мегеры и он попал в лапы Каркера и его банды. Да и вообще, если бы не этот преданный парень, бедный мальчуган вполне мог бы погибнуть во время пожара в приюте. Первый кочегар, таким образом, вполне мог рассчитывать на теплый прием. Однако на сей раз плавание затянулось из-за каких-то торговых дел, и уже закончился 1886 год, а «Вулкан» так и не появился в прибрежных водах Ирландского моря.

Впрочем, если уж человек попал в полосу везения, то это надолго. Годовой баланс, подведенный тридцать первого декабря, дал результаты выше прошлогодних. Капитал торгового дома «Литтл Бой энд К°» перевалил уже за две тысячи фунтов, причем без всякой задолженности, — что и было подтверждено мистером О'Брайеном. Достойному негоцианту оставалось лишь поздравить юного патрона и посоветовать и впредь действовать предельно осторожно.

— Зачастую бывает труднее сохранить богатство, нежели нажить, — заметил он, вручая Малышу составленный баланс.

— Вы правы, — ответил Малыш, — и поверьте, мистер О'Брайен, я не собираюсь пускаться в рискованные предприятия. И все же мне жаль, что я не смог пустить в оборот деньги, лежащие в Ирландском банке… Эти деньги, лежащие мертвым грузом, а значит, без всякой пользы, как бывает со спящим…

— Ну, нет, мой мальчик, в этом ты ошибаешься, сон дает отдых, а деньгам он нужен так же, как и человеку.

— И все же, мистер О'Брайен, если бы представился удобный случай…

— Он должен быть не просто удобным, а исключительным!

— Хорошо, и если нечто подобное произойдет, я уверен, вы первый посоветуете мне…

— Воспользоваться им?… Ну, конечно, мой мальчик, при условии, что это не будет выходить за рамки дел, которыми ты занимаешься.

— Я тоже так думаю, мистер О'Брайен. Я и не собираюсь рисковать, пускаясь очертя голову в дела, в которых ничего не смыслю. Но, действуя осторожно, можно попробовать расширить дело…

— Если так, я всегда готов тебя поддержать, мой мальчик. И если я вдруг услышу о каком-нибудь стоящем деле, абсолютно безопасном… тогда я… может быть… В общем, поживем — увидим!

И умудренный опытом бывший негоциант воздержался от дальнейших обещаний.

Здесь следует упомянуть одну дату, дату, которая вполне заслуживает того, чтобы быть отмеченной красным цветом в календаре магазина «Для тощих кошельков», — день двадцать третье февраля.

В тот день Боб, стоявший на самом верху приставной лестницы в отделе игрушек, чуть не свалился кубарем, услышав, как кто-то окликнул его:

— Эй, там! Попугай на жердочке… Эй!

— Грип! — воскликнул Боб, скатившись с лестницы, как мальчишки съезжают по перилам.

— Он самый, «энд К°»! Как там Малыш, юнга?… А мистер О'Брайен?… Вроде бы я никого не забыл?…

— Никого?… А меня, Грип?

Кто же это вдруг напомнил о себе?… Какая-то девушка, светясь от радости, вдруг подошла к первому кочегару «Вулкана» и, ничуть не смущаясь, крепко расцеловала в щеки.

— В чем дело? — воскликнул, совершенно растерявшись, Грип. — Мисс… Я вас не знаю… Что за дела?… Ну и ну!… Разве это годится — целовать совершенно незнакомых людей?…

— Тогда я, пожалуй, продолжу, пока мы не познакомимся…

— Но это же Сисси, Грип!… Сисси, Сисси!… — повторял Боб, заливаясь звонким смехом.

Тут как раз вошли Малыш и Кэт. А этот Грип — нет, вы только подумайте, что за хитрец! — и слушать ничего не хотел до тех пор, пока не вернул очаровательной мисс полученные от нее поцелуи. Пресвятой Патрик! Какой же милой, свежей, цветущей показалась ему Сисси! Из Америки Грип привез Малышу очень красивый мужской несессер, с рожком для обуви, бритвами и душистым туалетным мылом. Теперь же он громогласно объявил, что купил его именно для Сисси… он предчувствовал, что она как раз должна была объявиться в магазине «Для тощих кошельков»… и Сисси волей-неволей пришлось принять сей неожиданный подарок — тем более что тот, кому он предназначался, ничуть не обиделся.

Что за счастливые дни потекли теперь в магазине на Бэдфорд-стрит! Если у Грипа не было дел на борту, он, по его выражению, бросал якорь в любимом магазине. Очевидно, за прилавком «Для тощих кошельков» появился какой-то магнит, который притягивал его именно туда, где стояла Сисси. А что вы хотите? Законы природы неумолимы. Малыш, конечно, тотчас же понял, в чем дело.

— Она очень мила, не так ли, моя старшая сестренка? — невинным тоном спросил он однажды Грипа.

— Твоя старшая сестра, мальчуган! Да она была бы милой, если бы не была такой!… Да если бы она была некрасивой, она все равно была бы красивой… Да если бы она была злюкой…

— Злюкой… Сисси?… Да ты что, Грип!

— Да… вроде бы я болтаю чепуху!… Я, видишь ли, не умею выразить… Но вот если бы я мог…

А вот Кэт, например, считала, что кочегар очень красноречив. Не прошло и трех недель после возвращения Грипа, как бывшая прачка сказала Малышу:

— Наш Грип сейчас очень смахивает на зверя во время линьки… Был черным, а сейчас прямо на глазах приобретает естественный цвет… белый… Думаю, он недолго задержится на борту «Вулкана».

Мистер О'Брайен разделял мнение Кэт.

И тем не менее, когда пятнадцатого марта «Вулкан» отплывал в Америку, первый кочегар, которого провожала вся семья, был на своем посту. Неужели он действительно считал, что «Вулкан» без него не мог обойтись?…

Вернулся Грип тринадцатого мая, и за семь недель отсутствия, казалось, «полинял» еще больше. Встреча, как всегда, была восторженной. Малыш, Кэт, Боб поочередно сжимали парня в своих объятиях. Однако Грип встретил их ласки весьма сдержанно, ограничившись тем, что поцеловал Сисси в правую щеку, на что она ответила поцелуем в левую.

Что за перемена?… Вечером, когда все собирались вместе и Сисси оказывалась напротив Грипа, он вдруг напускал на себя ужасно важный вид, Сисси же вдруг становилась страшно серьезной, что вносило некоторую неловкость в вечерние беседы. А когда Грипу пора было возвращаться на борт и Малыш, как обычно, спрашивал: «Итак, до завтра, Грип?…» — тот чаще всего отвечал: «Да нет… завтра… есть кое-какая работенка… в котельной… Никак не смогу!»

Но наступало завтра, и Грип заявлялся, как обычно, а то и на час раньше, и — странное дело! — его кожа белела прямо на глазах.

Конечно, сейчас Грип пребывал в том душевном состоянии, когда он наверняка принял бы предложение расстаться со своим ремеслом кочегара и стать компаньоном торгового дома «Литтл Бой энд К°». Так считал Малыш. Но он решил не подгонять Грипа. Пусть лучше сам дозреет. Что и произошло в начале июня.

— Как у тебя дела… идут помаленьку?… — начал однажды Грип.

— Сам видишь, — ответил Малыш. — Народу хоть отбавляй!

— Да… народу хватает!…

— Полно, Грип… особенно с тех пор, как за прилавком появилась Сисси.

— И неудивительно, мальчуган! Я вообще не представляю, как можно, живя в Дублине, да и вообще в Ирландии, покупать что-нибудь не у нее, а у кого-то другого!

— Это точно, где еще найдешь такую привлекательную девушку…

— Да к тому же… еще и… — запнулся Грип в поисках подходящего для Сисси определения.

— А какая умная! — добавил Малыш.

— Так, значит… дела идут?… — снова спросил Грип.

— Я же тебе сказал!

— А как мистер Балфур?…

— С ним тоже все в порядке.

— Да я не о здоровье его спрашиваю! — заметил Грип с несколько излишней горячностью. — Какое мне дело до здоровья мистера Балфура?…

— Но мне есть до этого дело, Грип. Он нам очень полезен… Он отменный бухгалтер…

— И он справляется с работой?…

— Прекрасно.

— Мне кажется, он немного староват…

— Да нет… Он прекрасно выглядит!

— Хм!

И это «хм!» ясно давало понять, что мистер Балфур находится на грани глубокой старости. На этом разговор и закончился. И когда Малыш передал его содержание Кэт и мистеру О'Брайену, те не могли сдержать улыбки.

Даже шустрый пострел Боб, и тот решил вмешаться, чтобы поторопить события. Дней через пять-шесть он спросил Грипа:

— Так, значит, «Вулкан» скоро отплывает?

— Вроде бы так, — ответил Грип и нахмурился, помрачнев, как море под порывами юго-западного ветра.

— Значит, — продолжал «энд К°» самым невинным тоном, — ты опять отправишься разжигать топку взглядом?…

Следует заметить, что глаза первого кочегара действительно сверкали. Но причиной тому, несомненно, была Сисси, грациозно и непринужденно расхаживавшая по магазину с улыбкой на лице. Иногда она останавливалась, чтобы сказать:

— Грип, помогите мне, пожалуйста, достать вон ту коробку конфет. Я никак не могу дотянуться…

И Грип, конечно, доставал коробку.

Или:

— Не могли бы вы снять мне вон ту сахарную голову… У меня сил не хватает…

И Грип снимал сахарную голову.

— И надолго ты уплываешь? — спросил Боб, хитро прищурившись и едва удерживаясь от смеха. Можно было подумать, что он посмеивается над другом.

— Да, на этот раз надолго! — ответил кочегар, покачав головой. — Недель на пять, не меньше…

— Ба! Да пять недель пролетят как один день!… Я думал — месяцев на пять!

— Пять месяцев?… А почему бы тебе не сказать пять лет! — воскликнул Грип с таким несчастным видом, словно ему грозило пять лет тюрьмы.

— Ну и как, ты рад этому, Грип?

— Черт побери… а ты как думаешь?… Конечно, рад… до чертиков…

— Ну и дурак же ты, Грип!

И, выразив таким образом свое мнение по этому поводу, Боб удалился, напустив на себя многозначительный вид.

Все дело в том, что Грип, можно сказать, больше и не жил. Ведь биться головой о стену, как муха о ламповое стекло, не значит жить. А поскольку он никак не решался остаться со всеми, отплытие «Вулкана» пришлось как нельзя более кстати, и Грип отбыл двадцать второго июня.

Во время очередного отсутствия Грипа торговый дом «Литтл Бой» осуществил одну сделку, одобренную мистером О'Брайеном, которая обещала принести неплохой доход. Речь шла о новой игрушке, созданной одним изобретателем, на которую Малыш тут же купил патент.

Игрушка произвела подлинный фурор еще и потому, что продавалась она только в торговом доме «Литтл Бой энд К°», то есть у двух мальчуганов, вдруг ставших монополистами. Отправляясь на морские курорты, все юные джентльмены спешили обзавестись новой игрушкой, кстати, довольно дорогой. Боб, которому была поручена ее продажа, не справлялся с толпой покупателей. Пришлось и Сисси подключиться к делу, отчего торговля только выиграла. Даже в бакалейном отделе, где торговля по-прежнему шла довольно бойко, выручка оказалась меньше, чем в отделе игрушек. Но поскольку все деньги в конце концов попадали в общую кассу магазина «Для тощих кошельков», кассиру не на что было сетовать. Одна эта сделка принесла несколько сот гиней. Вполне вероятно, что, если дела пойдут так же и дальше, годовой баланс фирмы, с учетом обычной новогодней выручки, достигнет трех тысяч фунтов.

Так что юный хозяин «Для тощих кошельков» вполне мог себе позволить дать Сисси вполне приличное приданое, если ей вдруг вздумается выйти замуж! А зачем, собственно, скрывать, что Грип, парень хоть куда, был ей по нраву и мог стать превосходным мужем, хотя она об этом никому и никогда не говорила. Правда, все об этом и так знали. Теперь дело было за Грипом… Действительно, не развалится ли без него весь торговый флот?… И не остановятся ли паровые машины, если он вдруг покинет свой пост?… И разве не он так хохотал, что едва не потерял челюсть, когда Малыш заикнулся о том, что в один прекрасный день и он захочет жениться?

Короче говоря, все это привело к тому, что двадцать девятого июля, когда вернулся «Вулкан», первый кочегар выглядел еще более смущенным, печальным, мрачным — другими словами, совсем не в своей тарелке. Следующий рейс планировался на пятнадцатое сентября… Неужели он и на этот раз побежит к своим топкам?…

Вполне вероятно, так бы и случилось, поскольку Малыш — и откуда у него только такая жестокость? — твердо решил не торопить, пусть и неизбежное, событие, пока Грип сам не «созреет» для официального предложения. Ведь, в конце концов, речь шла о старшей сестре Малыша. Она зависела от него. Он просто обязан обеспечить ей счастливое будущее… Поэтому первое условие, которое Малыш выдвинет — и непременное условие! — Грип должен оставить морскую службу и согласиться стать компаньоном торгового дома… Иначе Малыш и не даст своего согласия! Ни за что!

На этот раз, однако, Грип оказался прижатым к стене. Он был вынужден объясниться и перестать бороться с собственной тенью.

Однажды, когда он крутился около Кэт — именно этой достойной женщине он скорее всего бы открылся, — она спросила его с самым невинным видом:

— А вы заметили, Грип, как похорошела Сисси?

— Нет… — ответил Грип, — не заметил… Да и с какой стати?… Я и не смотрю на нее…

— Ах, вот как! Так вы и не смотрите?… Ну так откройте наконец глаза и посмотрите, что творится у вас под носом! Что за прелесть стала наша Сисси. Знаете, а ведь ей скоро девятнадцать!…

— Как… уже? — поразился Грип, знавший возраст Сисси с точностью до часа. — Вы, наверное, ошиблись, Кэт…

— Ничуть… точно, девятнадцать лет… пора бы выдать ее замуж… Малыш должен подыскать ей хорошего парня лет двадцати шести — двадцати семи… Смотри-ка! Вашего ровесника… Но тут нужен, конечно, вполне надежный человек… и уж конечно не моряк. Нет-нет… избави Бог!… Только не это… Мореплаватели все одинаковы — заглянут, как ясно солнышко… и нет их!… Моряк… и муж! Нет, это никак не сочетается!… Но поскольку у Сисси прекрасное приданое…

— Оно ей не нужно… — вставил Грип.

— И то верно… Такое милое создание… Но в хозяйстве и приданое пригодится… Похоже, что наш юный хозяин вот-вот кого-то найдет…

— У него уже есть кто-нибудь на примете?…

— Похоже, что да.

— Кто-нибудь из тех, кто частенько заглядывает в магазин?…

— Ага, довольно часто.

— А я его знаю?

— Нет… Похоже, что вы его не знаете! — ответила Кэт, взглянув на Грипа, поспешившего опустить глаза.

— И… этот… ну, как его… он что же, нравится мисс Сисси? — пролепетал он прерывающимся голосом, как будто слова застревали у него в горле.

— Бог мой… трудно сказать… С этими типами, которые не решаются объясниться, разве поймешь, что к чему?

— Да, сколько же идиотов на свете! — проронил Грип.

— Да уж хватает! — охотно согласилась Кэт.

И, несмотря на более чем прозрачный намек, адресованный кочегару, через неделю, пятнадцатого сентября, он снова ушел в плавание. Когда же двадцать девятого октября Грип вновь появился в Дублине, по нему было видно, что он принял великое решение, но хранил его при себе.

Правда, времени у Грипа было хоть отбавляй. «Вулкану» предстояло провести, по крайней мере, два месяца в порту приписки. Предстоял серьезный ремонт: замена двигателя, котлов и т. п. Похоже, что во время последнего плавания глаза Грипа излучали слишком сильный жар, поскольку обшивка корабля в нескольких местах была повреждена.

Два месяца — вполне достаточный срок для созревания, тем более что произнести-то нужно было одно-единственное слово.

— Мадемуазель Сисси еще не вышла замуж? — спросил он у Кэт прямо с порога конторы.

— Пока нет… Но уже вот-вот… время подошло! — ответила добрая душа.

Понятно, что, поскольку «Вулкан» был не на плаву, кочегару там делать было нечего. Поэтому неудивительно, что он часто — вернее, постоянно — находился в магазине «Для тощих кошельков». Даже если бы он там жил, и то не смог бы проводить в нем больше времени. Так вот, за все это время дело так и не сдвинулось с мертвой точки.

Ремонт «Вулкана» был закончен в установленный срок, и через неделю намечалось отплытие. А несчастный простофиля Грип так и ходил, словно набрав в рот воды, — во всяком случае, в том, что касалось ожидаемых от него слов.

Но в первую неделю декабря случилось неожиданное событие.

В ответ на последний запрос, отправленный мистером О'Брайеном в Австралию, пришло письмо, в котором говорилось, что мистер и миссис Мартин Маккарти, Мердок с женой и дочерью, Сим и Пат, присоединившиеся к ним позже, сели на судно, отплывшее из Мельбурна в Ирландию. Фортуна им вновь не улыбнулась, и они возвращались на родину такими же нищими, какими ее и покинули. Отплыли они на судне, перевозящем эмигрантов, паруснике «Квинслэнд», а значит, путешествие будет долгим и трудным: в Куинстаун они прибудут не раньше, чем через три месяца.

Как же опечалило Малыша это известие! Бедные Маккарти, они все так же без работы, без средств к существованию!… Но зато он наконец-то увидит всю семью приемных родителей… Он им обязательно поможет… Ах! Ну почему он не вдесятеро богаче, он бы сумел тогда сделать для них в десять раз больше!

Попросив мистера О'Брайена отдать ему письмо, Малыш спрятал его в свой письменный стол и — удивительное дело — больше не вспоминал о нем. Казалось даже, что после получения письма он старательно избегал всяких разговоров о бывшей ферме Кервен.

Эта новость как бы рикошетом ударила по Грипу. Кто бы мог подумать? О, человеческое сердце, ты никогда не меняешься, даже если стучишь в груди первого кочегара! Скоро вернутся Маккарти, а там есть два брата, Пат и Сим, похоже, отличные парни, а Малыш их так любит… они ведь ему как братья… а вдруг он решит выдать замуж за одного из них ту, которую считает своей сестрой?… Короче говоря, Грип приревновал, довел себя до белого каления и окончательно решил подвести под всем этим черту, когда однажды утром, девятого декабря, Малыш отвел его в сторонку и сказал:

— Зайди ко мне в кабинет, Грип… Нам нужно поговорить.

Грип страшно побледнел — быть может, он почувствовал, что сейчас произойдет что-то важное? — и пошел следом за Малышом.

Как только они уселись друг против друга, хозяин «Для тощих кошельков» произнес очень сухо:

— У меня на примете есть одно крупное дело, и мне понадобятся твои деньги.

— Наконец-то, — ответил Грип, — долго же ты раздумывал! Сколько тебе нужно?…

— Все, что у тебя лежит в сберегательной кассе.

— Бери столько, сколько нужно.

— Вот твоя книжка… Поставь свою подпись, чтобы я уже сегодня мог получить деньги…

Грип открыл книжку и расписался.

— Что касается процентов, — продолжал Малыш, — то о них поговорим позже…

— Да это не важно…

— Дело в том, что, начиная с сегодняшнего дня, ты становишься членом торгового дома «Литтл Бой энд К°».

— В качестве кого?…

— Я же сказал, в качестве компаньона.

— А как же… мое судно?…

— Ты уволишься.

— Но… моя работа?…

— Ты ее бросишь.

— Почему же я должен ее бросать?…

— Потому что ты женишься на Сисси.

— Я женюсь… я… на… мисс Сисси? — лепетал Грип, плохо соображая, что, собственно, происходит.

— Да… так она хочет.

— А!… Так она… ну, да…

— Да. И поскольку и ты этого хочешь…

— Я?… Я хочу?…

Грип вообще уже не понимал, что говорит, и не воспринимал ни слова из того, что говорил ему Малыш. Он вдруг схватил свою шляпу, водрузил ее на голову, тут же снял, положил на стул, молча постоял и наконец плюхнулся на нее, даже не заметив.

— Придется, — обрадовал его Малыш, — покупать тебе на свадьбу новую.

Конечно, другую шляпу Грип купил, но, ей-богу, он так и не понял, как же все «это» произошло. Недели три он пребывал в состоянии легкого помешательства, из которого его не могла вывести даже Сисси. Ну да ничего! Пройдет… после свадьбы.

Достоверно известно лишь то, что в одно прекрасное утро в канун Рождества, а именно двадцать четвертого декабря, Грип надел черный костюм, как будто собирался на похороны, а Сисси — белое платье, словно собиралась на бал. И хотя была пятница, мистер О'Брайен, Малыш, Боб и Кэт нарядились по-праздничному. Затем к дверям «Для тощих кошельков» подкатили две коляски, чтобы отвезти всех в греко-католическую часовню на Бэдфорд-стрит. И когда спустя полчаса Грип и Сисси вышли оттуда, они оказались, как ни странно, уже мужем и женой!

За исключением этого, ничего не изменилось в компании «Литтл Бой энд К°». Вернувшись, все веселые компаньоны тут же дружно взялись за работу. Не мог же столь солидный торговый дом закрыть магазин перед носом толпы покупателей, да еще накануне Рождества!

Глава XIV

ВОЛНЫ С ТРЕХ СТОРОН

Пятнадцатого марта — примерно три месяца спустя после женитьбы Грипа — шхуна «Дорис» покинула порт Лондондерри и, подгоняемая легким северо-западным ветерком, вышла в открытое море.

Лондондерри является столицей одноименного графства, которое находится в северной части Ирландии и примыкает к графству Донегол. Названием своим оно обязано жителям Лондона, поскольку большая часть его земель принадлежит — вследствие прошлых конфискаций — корпорации Британских островов, а пришедший было в упадок Лондондерри был восстановлен на деньги лондонских богачей. Однако упрямые Пэдди, не имея другой возможности выразить протест, называют город просто «Дерри», и не нам осуждать их за это.

Столица графства — довольно большой город, раскинувшийся вдоль левого берега и в устье реки Фойл. Улицы широкие, светлые и ухоженные, но народу довольно мало, хотя в городе проживает пятнадцать тысяч жителей. На месте древних укреплений устроены аллеи для прогулок. На вершине холма красуется епископальный собор, а рядом — жалкие руины аббатства Святой Колумбы и кафедрального собора, великолепного памятника архитектуры XII века.

Порт здесь довольно оживленный, отсюда экспортируются различные товары — сланец, пиво, скот, — и, что необходимо отметить, здесь же прощается с родными берегами большое количество эмигрантов. И сколько же из них, этих несчастных, гонимых нищетой, вернется обратно?

Так что ничего примечательного в том, что какая-то шхуна покинула порт Лондондерри, конечно же не было. Сотни судов во всех направлениях то и дело бороздят воды узкого залива Лох-Фойл. Да и кому бы пришло в голову обращать особое внимание на отплытие шхуны «Дорис», когда эти воды ежегодно посещают суда общим водоизмещением в шестьсот тысяч тонн?

Все, конечно, так. Но если эта шхуна и привлекла наше внимание, то только потому, что на ее борту находился сам Цезарь[235]со своими сокровищами. Цезарь — это конечно же Малыш, а сокровища — груз, с которым шхуна направлялась в Дублин.

Но каким же образом юный патрон «Литтл Бой энд К°» оказался вдруг на борту «Дорис»?

А произошло следующее.

После женитьбы Грипа и Сисси дел у персонала магазина «Для тощих кошельков» было выше головы: тут и предновогодняя продажа, и подведение годового баланса, и обслуживание нескончаемого потока покупателей, и открытие новых секций и т. д. Грип засучив рукава включился в работу, хотя еще и не совсем пришел в себя после потрясения, вызванного изменением своего гражданского состояния. Неужели он действительно стал мужем несравненной Сисси? Да нет, это только сон, и все исчезнет, едва он проснется!

— Уверяю тебя, ты действительно женат, — твердил приятелю Боб.

— Да… мне тоже так кажется, Боб… и все же… как-то не верится!

Итак, 1887 год начался просто великолепно. В общем, Малыш мог лишь только пожелать, чтобы все продолжалось в том же духе, если бы не одна серьезная забота: обеспечить будущее семьи Маккарти, когда эти несчастные люди вернутся в Ирландию.

Что касается парусника «Квинсленд», то никаких известий о нем не поступало, как и о семье Маккарти, находящейся на его борту. Самое внимательное изучение газетных сообщений, посвященных передвижению судов, в течение двух первых месяцев никаких результатов не дало, когда четырнадцатого марта в «Шиппинг-газетт» появились следующие строки: «Третьего числа сего месяца пароход "Бернсайд" встретил на траверзе[236] острова Вознесения парусное судно "Квинсленд"».

Дело в том, что парусные суда, плывущие из Южных морей, не могут сократить путь, пройдя Суэцким каналом, поскольку пройти по Красному морю без помощи машины дело весьма непростое. Следовательно, чтобы попасть из Австралии в Европу, «Квинсленд» должен был взять курс на мыс Доброй Надежды, а сейчас он находился где-то в Атлантическом океане. При неблагоприятном ветре ему потребуется недели две-три, чтобы дойти до Кингстауна. Так что следовало запастись терпением.

И тем не менее сообщение о встрече «Квинсленда» с «Бернсайдом» несколько успокоило Малыша. И вообще, Малышу повезло, что ему попался на глаза этот номер «Шиппинг-газетт», поскольку, перелистывая страницы, он вдруг заметил следующее объявление:

«Лондондерри, 13 марта — Послезавтра, 15 числа сего месяца, будет выставлен на публичные торги груз шхуны "Дорис", пришедший из Гамбурга. На борту имеется пятнадцать тонн различных товаров, в том числе спирт в больших бочках, вино, мыло в ящиках, кофе, пряности в мешках. Распродажа производится по требованию кредиторов, компании "Братья Харрингтон" и т. д.».

Прочитав объявление, Малыш надолго задумался. Ему пришла в голову мысль, что здесь, пожалуй, можно провернуть выгодное дельце. Судя по обстоятельствам, при которых пойдет с молотка груз «Дорис», товар можно будет заполучить за бесценок. Ну разве не удобный случай подвернулся, чтобы приобрести все эти бочки и бочонки с вином и водкой, которые вполне можно было бы пустить в продажу в бакалейном отделе?… Эта мысль так засела у юного негоцианта в голове, что он решил обратиться к мистеру О'Брайену.

Старый негоциант в свой черед внимательно прочитал объявление, выслушал соображения мальчугана, долго раздумывал с видом человека, не привыкшего к поспешным решениям, и наконец изрек:

— Да… похоже, дело стоящее… Если купить товары задешево, то на этом можно будет неплохо заработать… Но при двух условиях: если они действительно превосходного качества и, кроме того, если обойдутся процентов на пятьдесят — шестьдесят дешевле рыночной стоимости.

— Совершенно с вами согласен, мистер О'Брайен, — ответил Малыш, — и думаю, что окончательное решение следует принять, только ознакомившись с грузом… Сегодня же вечером я поеду в Лондондерри.

— Прекрасно, я еду с тобой, мой мальчик, — добавил мистер О'Брайен.

— Вы окажете мне такую любезность?…

— Конечно… Я все хочу проверить сам. В этих товарах я кое-что смыслю. Всю жизнь я только тем и занимался, что покупал и продавал их…

— Благодарю вас, мистер О'Брайен, просто и не знаю, как выразить вам свою признательность.

— Попытаемся извлечь выгоду из этого дела, а большего мне и не надо.

— Времени терять нам нельзя… — продолжал Малыш. — Торги назначены на послезавтра, и без отсрочки…

— Э! Да я уже готов, мой мальчик. Собрать саквояж — дело простое. А уже завтра мы тщательно обследуем груз «Дорис»… Послезавтра мы купим его или откажемся от покупки, в зависимости от цены и качества товара, а вечером отправимся домой, в Дублин.

Малыш тут же предупредил Грипа и Сисси, что вечером уезжает в Лондондерри… Там, с одобрения мистера О'Брайена, ему предстоит заключить одну сделку… На это потребуется весь его капитал, но дело того стоит… На два дня он оставляет магазин на них.

Хотя разлука предстояла совсем короткая, но она была столь неожиданна, что Грип и Боб страшно расстроились… особенно мальчуган. Ведь впервые за четыре с половиной года друзьям предстояло расстаться. Их связывали узы более крепкие, чем те, что связывают родных братьев… И Сисси, отпуская своего дорогого мальчика, страшно волновалась. А ведь речь-то шла о каких то двух-трех днях, и причин для беспокойства просто не было… Что касается самой сделки, то было очевидно, что Малыш, да еще под бдительным оком мистера О'Брайена, не предпримет ничего, что могло бы повредить делу, и не бросится сломя голову в какую-нибудь рискованную операцию…

Итак, оба негоцианта, старый и молодой, сели в поезд в десять часов вечера. На этот раз Малыш ехал мимо Белфаста, столицы графства Даун, города, где он совсем недавно снова обрел свою дорогую Сисси. В восемь часов утра следующего дня наши путешественники вышли из поезда на вокзале Лондондерри.

До чего же удивительны бывают повороты судьбы! Здесь, в Лондондерри, где Малыш надеялся совершить одну из важнейших сделок в своей торговой карьере, он оказался всего в тридцати милях от затерянного в дебрях Донеголского графства местечка Риндок. Именно там в ужасающей нищете прошли его первые детские годы! С тех пор минуло двенадцать лет, он обошел всю Ирландию, пережив столько испытаний, изведав и горе и счастье!… Пришла ли ему на ум эта мысль?… Обратил ли он внимание на столь странное совпадение?…

Груз шхуны «Дорис» был самым тщательным образом обследован мистером О'Брайеном. По своему качеству и ассортименту все товары прекрасно подходили для магазина. Если бы удалось приобрести их по бросовой цене, неплохой доход был бы обеспечен и можно было бы увеличить капитал, по крайней мере, в четыре раза. Старый торговец посоветовал Малышу не доводить дело до распродажи, а попытаться «полюбовно» договориться с компанией «Братья Харрингтон».

Совет был хорош, и Малыш ему тут же последовал. Он сумел прекрасно поладить с кредиторами шхуны и приобрел груз даже по еще более сходной цене, поскольку платил наличными. Если кредиторов и удивил юный возраст покупателя, то сообразительность и упорство, с которыми он отстаивал свои интересы, их просто поразили. Когда же поручителем выступил мистер О'Брайен, дело сделалось в одну минуту и тут же был выписан чек на Ирландский банк.

Три тысячи пятьсот фунтов — почти все состояние Малыша — во столько обошелся ему груз шхуны «Дорис». И когда сделка состоялась, Малыш испытал некоторое волнение, которое и не пытался скрыть.

Что касается доставки груза в Дублин, то проще всего было использовать для этого «Дорис», дабы избежать лишних трат при перегрузке. Капитана это вполне устраивало, лишь бы фрахт[237]был оплачен. При попутном ветре переход должен был занять не больше двух дней.

Решив и этот вопрос, мистеру О'Брайену и его юному спутнику ничего не оставалось, как сесть в вечерний поезд. В этом случае вся операция заняла бы у них не более тридцати шести часов.

И тут Малыша осенила идея: он предложил мистеру О'Брайену вернуться в Дублин на шхуне «Дорис».

— Спасибо за предложение, мой мальчик, — ответил старый коммерсант. — Но должен признаться, что с морем я всегда был не в ладах, и в наших спорах оно обычно берет верх! Но уж если сердце тебе подсказывает…

— Мне так хочется совершить морскую прогулку, мистер О'Брайен… Переход совсем короткий, никакого риска, и я бы предпочел не расставаться с грузом!

В результате мистер О'Брайен отправился в Дублин один, куда и прибыл на следующий день на восходе солнца.

Как раз в этот момент «Дорис», пройдя фарватер реки Фойл, вышла в узкий канал, соединяющий гавань с Северным проливом[238].

Дул попутный северо-западный ветер. Если он не переменится, плавание пройдет отлично. Шхуна сможет плыть вдоль берега, где море, защищенное высоким берегом, почти всегда спокойно. Однако в этой части Ирландского моря в марте месяце, как раз накануне равноденствия, вообще невозможно угадать, какая будет погода.

Командовал «Дорис» Джон Клир, капитан каботажного плавания, у него в подчинении находился экипаж из восьми матросов. Вся команда была достаточно опытной и неоднократно ходила вдоль ирландских берегов. Переход из Лондондерри в Дублин она могла бы совершить с завязанными глазами.

«Дорис» вышла из бухты под всеми парусами. В открытом море Малыш разглядел на западе расположенный у входа в залив порт Иннисхейвен, защищенный мысом Донегол, а еще дальше — вытянутый полуостров, заканчивающийся мысом Малин, самой северной точкой Ирландии.

Первый день плавания обещал быть удачным. Какую радость испытывал наш герой, несясь как на крыльях по бурному морю на послушной попутному ветру «Дорис». Никаких признаков морской болезни. Прирожденный моряк. Однако порой Малыша охватывало смутное беспокойство, когда он думал о лежащем в трюме шхуны грузе, о морской пучине, готовой разверзнуться в любую минуту и поглотить все его богатство…

Но откуда такие печальные мысли, если никаких причин для тревоги просто не было? «Дорис» казалась вполне надежным судном, прекрасно шла под парусами, великолепно слушалась руля и стойко переносила любую качку.

Какая жалость, что рядом не было Боба! Как бы радовался сейчас «энд К°», плывя по морю «по-всамделишнему», а не просто находясь на борту «Вулкана», стоящего на якоре в Корке или Дублине! Если бы Малыш только знал, что будет возвращаться морем, то уж конечно Боб составил бы ему компанию и оказался бы сейчас на седьмом небе от счастья!

Побережье графства Антрим чрезвычайно живописно: белеющие известняковые отвесные стены, огромные пещеры, способные укрыть всех персонажей гэльской мифологии, «каминные трубы», как называют здесь высокие скалы, о которые в пыль разбиваемся и возносится к небу, подобно дыму, пена морского прибоя, угрюмые зубчатые утесы, настолько напоминающие крепостные стены, что суда испанской Непобедимой Армады[239] палили по ним из пушек. Здесь же проходит знаменитая «Дорога гигантов», состоящая из вертикальных базальтовых колонн, о которые с ужасающим грохотом разбиваются волны прибоя; говорят, что досужие туристы насчитали сорок тысяч таких фантастических столбов. Короче, зрелище было действительно восхитительное. Но «Дорис» обошла стороной линию коварных рифов и к четырем часам пополудни, оставив на северо-востоке шотландский мыс Кинтайр, в виду Клайд-Бэй[240], и, пройдя между мысом Фэр[241] и островом Ратлин[242], вошла в Северный пролив.

Северо-западный бриз дул до трех часов пополудни и разогнал облака в верхних слоях атмосферы. Шхуна двигалась вдоль береговой линии на расстоянии двух-трех миль, испытывая лишь легкую бортовую качку при полном отсутствии килевой. Малыш все время находился на палубе, где он позавтракал и собирался пообедать, рассчитывая оставаться на ней, пока ночной холод не загонит его в каюту капитана. Решительно, первое морское путешествие оставит у нашего героя наилучшие воспоминания, и Малыш уже мог поздравить себя с тем, что ему пришла в голову счастливая мысль сопровождать драгоценный груз. Он уже представлял себе, с каким горделивым видом появится он в порту Дублина на борту «Дорис». Он не сомневался, что Грип и Сисси, Боб и Кэт, предупрежденные мистером О'Брайеном, будут встречать его на набережной, у Южной стенки, а возможно, и в конце мола, у подножия маяка Пулбег…

Между четырьмя и пятью часами вечера на востоке стали накапливаться тяжелые облака. Небо мгновенно потемнело. Встречный ветер быстро гнал навстречу шхуне мрачные многослойные тучи. Ни малейшего просвета, никакой надежды, что к ночи небо очистится.

«Смотри в оба!» — казалось, доносилось оттуда, с линии горизонта, где формировался грозовой фронт. И сигнал этот сразу понял Джон Клир, с озабоченным видом вглядывавшийся в небо, где все предвещало бурю.

— Ну как, капитан?… — спросил Малыш, от которого не укрылось беспокойство капитана и матросов.

— Не нравится мне все это! — ответил капитан, оглядываясь на запад.

И действительно, попутный ветер мгновенно утих, паруса опали и захлопали по мачтам. Шкоты[243] на фоке и бизани[244] обвисли, кливера тоже, а марсель[245] едва наполнялся ослабевшим западным ветром. Мгновенно потеряв скорость и став лагом к волнам, «Дорис» вдруг стала сильно раскачиваться с борта на борт и почти не слушалась руля.

Впрочем, Малыш не очень страдал от бортовой качки, особенно неприятной при отсутствии ветра, и отказался спуститься в каюту, несмотря на предложение капитана.

Тем временем порывы восточного ветра усилились, и над проливом в воздухе уже висела водяная пыль. Горизонт на две трети был затянут многоярусными черными тучами, казавшимися еще более зловещими под лучами заходящего солнца. Картина была мрачная и угрожающая.

Капитан Клир принял решение, продиктованное разумной осторожностью. Он приказал спустить марсель, оставив лишь стаксель[246] и бом-кливер[247], и дал команду экипажу установить на корме штормовой парус, придающий судну остойчивость при сильном ветре. К счастью, шхуна вовремя удалилась от береговой линии мили на две-три, чтобы шторм не выбросил ее на прибрежные камни.

Морякам хорошо известно, что в период равноденствия в атмосфере наблюдаются чрезвычайно бурные процессы, особенно в северных широтах. И вот еще до наступления полной темноты, буря обрушилась на «Дорис» с такой фантастической силой, которую даже вообразить себе не может человек, не попадавший в подобные переделки. Едва солнце скрылось за горизонтом, как небо почернело. Воздух наполнился пронзительным свистом, чайки испуганно понеслись к берегу. И тотчас вся шхуна завибрировала от киля до клотика[248], как больной лихорадкой. Волны обрушились на шхуну, как говорят моряки, «с трех сторон»: огромные валы с пенными гребнями, гонимыми встречным ветром, навалились на «Дорис» и с носа, и с обоих бортов, обдавая все судно ценными брызгами. Мгновенно управление было потеряно, удержаться на палубе стоило неимоверных усилий. Рулевой привязал себя толстым тросом к штурвалу, а матросы укрылись за фальшбортами[249].

— Спускайтесь в каюту, сударь! — закричал Джон Клир Малышу.

— Капитан, позвольте мне…

— Нет… быстро вниз, иначе вас смоет за борт!

Малыш подчинился. Он спустился в каюту, чрезвычайно обеспокоенный, но не столько за себя, сколько за груз. Все его состояние было на этом судне, терпящем бедствие… Если груз утонет, ему уже никогда не оправиться…

А дело между тем принимало совсем плохой оборот. Тщетно пытался капитан привести «Дорис» к ветру, то есть подставить волнам нос судна, чтобы хоть немного отойти от берега или, по крайней мере, удержаться от скал на прежнем расстоянии. К несчастью, около часу ночи ветром порвало и унесло в море бом-кливер и стаксель. Еще через час обломились и рухнули все мачты. Внезапно «Дорис» легла на правый борт и туда же переместился весь груз, находившийся в трюме, так что судно не могло уже выпрямиться, и возникла опасность перехлеста волн через фальшборт.

Малыша отбросило к переборке каюты, и он с трудом встал на ноги, шаря наугад руками в полной темноте.

Вдруг, в момент минутного затишья, до него донеслись крики. Там творилось что-то непонятное. Может быть, судно получило пробоину?…

Но нет! Это Джон Клир, отказавшись от попыток вернуть шхуне устойчивое положение и опасаясь, что «Дорис» в любой момент может пойти ко дну, готовился вместе с экипажем покинуть судно. Несмотря на огромные трудности, связанные с креном шхуны, команде удалось спустить шлюпку на воду. Теперь, нетеряя ни минуты, предстояло всем спуститься в утлое суденышко.Мальчик догадался об этом, когда услышал, как капитан зовет его через приоткрытый люк.

Покинуть шхуну с ценным грузом?… Ну нет… Невозможно!Пока остается хоть какой-то шанс спасти шхуну, Малыш попытается им воспользоваться, даже ценой собственной жизни… Он прекрасно знал старый морской закон: если судно, покинутое экипажем, держится на плаву, оно принадлежит первому, кто поднимется на борт… На этот счет британское морское право категорично: любое судно, обнаруженное в море без экипажа, принадлежит тому, кто его нашел…

Опять послышались крики. Капитан продолжал звать пассажира.

— Да где же он? — повторял Джон Клир.

— Мы все потонем! — кричали матросы.

— Мальчишку надо найти…

— Ждать больше нельзя!

— Нет! Я его отыщу!…

И капитан бросился вниз по трапу…

Но Малыша в каюте уже не было.

Действительно, почти не понимая, что он делает, повинуясь скорее инстинкту и твердо решив остаться на судне, Малыш пробрался в трюм через дыру, пробитую в обшивке каким-то тяжелым ящиком.

— Да где же он? Где? — продолжал громко звать капитан.

— Наверное, поднялся на палубу… — крикнул в ответ какой-то матрос.

— И его смыло в море… — подхватил другой.

— Мы тонем… тонем!…

Эти крики прозвучали среди всеобщего замешательства и паники. И было отчего: страшным ударом в борт «Дорис» накренило так, что, казалось, вот-вот шхуна перевернется килем вверх.

Ждать больше было нельзя. Раз пассажир не откликается, значит, он, никем не замеченный, в кромешной тьме поднялся на палубу и был смыт в море волной… Похоже, так оно и было!

Капитан Джон Клир появился на палубе как раз в тот момент, когда шхуна рухнула в бездну между двумя гигантскими валами. Капитан и матросы кинулись в шлюпку, которая тотчас же отчалила: хоть и мало оставалось надежды преодолеть бушующее море, то был единственный шанс на спасение. Гребцы навалились на весла, и шлюпка быстро отошла от шхуны, чтобы не оказаться затянутой в воронку, что образуется там, где судно уходит под воду…

«Дорис» осталась без капитана и без экипажа… Но это не было покинутое всеми и никому не принадлежащее теперь судно, ведь на борту оставался Малыш!

Один… совсем один… Среди бушующего моря, готового поглотить его в любую минуту! Но мальчуган не впал в отчаяние. Он чувствовал, что его поддерживает какая-то удивительная вера в спасение. Поднявшись на палубу, он приник к фальшборту с подветренной стороны, там, где волны скатывались с палубы через специальные отверстия — шпигаты. Мысли вихрем носились в его голове! Быть может, в последний раз в жизни он вспомнил всех, кого любил: семейство Маккарти, свою семью — Грипа, Сисси, Боба, Кэт, мистера О'Брайена… Он молил Господа о помощи, молил о спасении не только ради себя самого, но и ради близких…

Крен шхуны не увеличился, а значит, непосредственная опасность не угрожала нашему герою. К счастью, корпус судна выдержал напор волн, и течи в обшивке не было. И если шхуна встретится с каким-нибудь судном и спасатели заявят о своем праве собственности, Малыш окажется тут как тут, чтобы предъявить свои права на груз. Разбушевавшемуся морю не удалось добраться до товаров, и весь груз был в целости и сохранности.

Ночь близилась к концу. С первыми лучами солнца шторм стал стихать. Но бушующее море и не думало успокаиваться, содрогаясь от незатихающей зыби.

Малыш взглянул в противоположную от солнца сторону, туда, где должен был находиться берег.

Но там ничего не было видно, никаких признаков суши. Очевидно, «Дорис», гонимая порывами ночного ветра, вышла из Северного пролива и очутилась в открытом море — быть может, где-то на траверзе Дандолка или Дроэды. Но на каком расстоянии от них?…

На горизонте ни единого судна, ни единого рыбачьего баркаса! Впрочем, если бы даже какое-нибудь судно и появилось поблизости, заметить с него накренившийся корпус шхуны без мачт, то и дело исчезавший в волнах, было довольно трудно. И тем не менее спасти шхуну могла только встреча с каким-нибудь судном. Если «Дорис» по-прежнему будет дрейфовать в западном направлении, она погибнет вместе с грузом, разбившись о прибрежные скалы. А нельзя ли направить шхуну туда, где часто появляются рыбаки? Но тщетно пытался Малыш поднять с помощью шкотов хотя бы обрывок паруса на обломок мачты. Нет, одному ему не справиться… Оставалось надеяться лишь на Провидение…

День прошел, а положение не изменилось. Малыш уже не боялся, что «Дорис» затонет, поскольку крен на правый борт не увеличился. Единственное, что ему оставалось, — это смотреть на море в надежде, что появится какое-нибудь судно.

А пока наш юный герой перекусил, чтобы восстановить силы. Но ни на мгновенье — и это следует подчеркнуть особо, — ни на мгновенье он не позволил себе поддаться отчаянию и потерять голову. Наш герой помнил только одно: он обязан спасти свой груз.

В три часа дня на востоке показался дымок. А через полчаса Малыш уже ясно различил контуры большого парохода, шедшего в северном направлении на расстоянии пяти-шести миль от шхуны.

Малыш принялся подавать сигналы с помощью флага, привязанного к шесту, увы, безрезультатно.

Но какой же неукротимой энергией обладал этот мальчуган, если даже теперь он не впал в отчаяние! Наступил вечер, и надежды встретить сегодня какое-либо судно уже не оставалось. Никаких признаков близости суши. Небо вновь заволокли тяжелые облака, и безлунная ночь обещала быть темной. Однако ветер стих и море заметно успокоилось.

Было довольно холодно, и, пожалуй, следовало спуститься в каюту. Торчать наверху не имело смысла, поскольку разглядеть хоть что-нибудь даже на расстоянии полукабельтова[250] было невозможно. Вконец измотанный бесконечными тревожными часами, сломленный усталостью, Малыш уже не мог противиться сну. Он стянул одеяло с койки, лечь на которую уже не мог, поскольку она сильно накренилась, завернулся поплотнее, улегся около переборки и мгновенно заснул.

Малыш проспал большую часть ночи. Начинало светать, когда его разбудили доносившиеся сверху крики. Он встал и прислушался… Быть может, «Дорис» прибило к берегу?… Или на рассвете ее заметили с какого-то судна?…

— Наше… мы первые! — раздались мужские голоса.

— Нет… наше! — звучали в ответ другие.

Мальчик сразу догадался, в чем дело. Никаких сомнений в том, что «Дорис» заметили. К ней одновременно, видимо, причалили несколько судов, и теперь разгорелся спор о том, кому должна принадлежать добыча… Вот моряки или рыбаки уже взобрались на шхуну, заполонили палубу, и началась потасовка… Спасатели разошлись не на шутку!

Стоило Малышу появиться, и стороны пришли бы к согласию. Однако наш герой решил не спешить. Ведь покажись он на палубе, все эти люди набросились бы на него не задумываясь. Они без колебаний выбросят его за борт, чтобы разделаться с еще одним претендентом на право владения шхуной. Надо было немедленно спрятаться куда-нибудь, не теряя ни минуты. И юный коммерсант укрылся в самой глубине трюма, спрятавшись за ящиками с товаром.

Через несколько минут свара прекратилась — явное свидетельство того, что на борту воцарились мир и согласие. Враждующие стороны договорились поделить груз, как только приведут шхуну в порт.

Все так и случилось. Две рыбачьи фелюги[251], вышедшие на рассвете из Дублинского залива, заметили в море дрейфующую шхуну на расстоянии трех-четырех миль от берега. Обе тотчас направились к почти перевернутому вверх дном судну. Разумеется, соперники изо всех сил соревновались в скорости, поскольку, по укоренившейся традиции, покинутое судно принадлежит тому, кто первым взойдет на борт. Однако по иронии судьбы обе шлюпки подошли к «Дорис» одновременно. В результате началась ссора, обмен угрозами. Началась драка, и жестокое, кровопролитное сражение продолжалось до тех пор, пока наконец обе группы не достигли согласия в вопросе о разделе добычи. Да уж, неплохой «улов» достался лихим рыбачкам с побережья!

Едва Малыш успел спрятаться в трюме, как владельцы обеих шлюпок быстро спустились по трапу в каюту капитана. И как же радовался Малыш своей предусмотрительности, когда услышал следующий разговор:

— Здорово повезло, что на борту шхуны никого нет!…

— А если бы кто и был, на свою беду, то быстро бы отправился за борт!

Сомневаться в том, что эти пираты не остановились бы перед убийством, лишь бы завладеть грузом, конечно же не приходилось.

Через полчаса «Дорис» была взята на буксир; обе фелюги поставили паруса, гребцы навалились на весла, и вся флотилия направилась в Дублин.

В половине десятого рыбаки достигли входа в залив. Однако войти туда во время отлива, да еще с «Дорис» на буксире, они не смогли и двинулись к Кингстауну, где вскоре и ошвартовались у мола.

Там собралась толпа народу. Поскольку в газетах уже появилось сообщение о том, что шхуна обнаружена и должна быть отбуксирована в Кингстаун, на молу собралась вся семья Малыша — мистер О'Брайен, Грип, Сисси, Боб и Кэт, прибывшие поездом…

Представьте себе отчаяние родных и близких Малыша, когда они узнали, что рыбаки нашли лишь покинутое судно!… Малыша на нем нет… Малыш погиб… И все дружно залились горючими слезами…

В этот момент появился комендант порта, дабы провести расследование всех обстоятельств спасения шхуны и решить вопрос о том, кому будет принадлежать судно и груз… Да, спасателям крупно повезло!…

И вдруг из люка появился… мальчуган! И тут же радостные крики «своих» смешались с яростными протестующими воплями горе-спасателей!

В одно мгновенье Малыш очутился на причале и попал в объятия Сисси, Грипа, мистера О'Брайена… Немного оправившись от столь жаркой встречи, Малыш решительно подошел к коменданту порта и твердо заявил:

— «Дорис» не была покинута, и весь груз принадлежит мне!

Да, наш герой спас ценный груз одним своим присутствием на борту.

Любые споры стали бесполезны. Права Малыша были непреложны. Груз был признан его собственностью, а права на шхуну остались за капитаном Клиром и его матросами, которых подобрали в море накануне. Рыбаки были вынуждены довольствоваться премией, полагавшейся им по закону.

А теперь попробуйте представить себе, как счастливы были наши герои, когда через час все вновь встретились наконец в магазине «Литтл Бой энд К°»! Первое морское путешествие Малыша оказалось на редкость опасным! И тем не менее Боб тут же заявил во всеуслышание:

— Ах! Как бы мне хотелось оказаться там вместе с тобой!…

— Несмотря ни на что?…

— Несмотря ни на что!

Глава XV

ПОЧЕМУ БЫ И НЕТ?…

Решительно, с тех пор как Малыш покинул замок Трэлингер, его жизнь представляла собой цепь следовавших одна за другой удач: он спас Боба и стал ему братом, вновь обрел Грипа и Сисси, благополучно их поженил, не говоря уже о финансовых успехах в качестве владельца магазина «Для тощих кошельков». Он неуклонно и настойчиво двигался к процветанию и богатству благодаря своей сообразительности и уму и, следует добавить, большому мужеству, что подтверждает его поведение на борту «Дорис».

Но была одна вещь, которой нашему герою явно недоставало до полного счастья: он не мог отблагодарить членов семейства Маккарти за все, что они для него сделали.

Поэтому можно себе представить, с каким нетерпением ожидал Малыш появления парусника «Квинсленд»! А судно запаздывало. Ничего удивительного — с парусниками, целиком зависящими от воли ветра, да еще в период равноденствия, всегда так. Впрочем, причины для беспокойства пока не было. Малыш позаботился отправить в Кингстаун письмо, и Беннеты, владельцы «Квинсленда», обещали известить Малыша телеграммой, как только будут получены новые сведения о шхуне.

А между тем жизнь в магазине компании «Литтл Бой» била ключом. Малыш стал героем — пятнадцатилетним героем. Опасные приключения на борту «Дорис», сила воли и редкое упорство, проявленные Малышом в столь сложных обстоятельствах, сослужили ему добрую службу. Юный коммерсант и раньше пользовался в городе большим уважением, теперь же оно переросло в подлинное восхищение. Груз, спасенный мальчиком с риском для жизни, поистине стал для него подарком судьбы. И он сумел воспользоваться этим даром Провидения, ибо поток покупателей осаждавших магазин «Для тощих кошельков», просто не иссякал. Мгновенно пустевшие полки тут же заполнялись новыми товарами. Стало прямо-таки писком моды покупать чай с «Дорис», сахар с «Дорис», пряности с «Дорис», вино с «Дорис». Наплыв в отдел игрушек несколько упал, и Бобу, с двумя новыми служащими, пришлось прийти на помощь Малышу и Грипу. Сидевшая за конторкой Сисси едва успевала выписывать счета. Мистер О'Брайен полагал, что через несколько месяцев капитал, вложенный в сделку с грузом «Дорис», должен возрасти вчетверо, а то и впятеро. Иначе говоря, три с половиной тысячи фунтов должны были превратиться по меньшей мере тысяч в пятнадцать. И в своих расчетах бывший негоциант не ошибся! Кроме того, он во всеуслышание заявлял, что вся заслуга в этом предприятии принадлежит лично Малышу. Он, старый лис, лишь одобрил саму идею! А осенила сия гениальная идея именно юного патрона, узревшего объявление в «Шиппинг-газетт» и с завидной энергией воплотившего в жизнь дерзкий план!

Ничего удивительного поэтому, что магазин «Литтл Бой» стал не только самым привлекательным, с точки зрения богатства выбора товаров, но и самым красивым не только на Бэдфорд-стрит, но и во всем квартале. Буквально во всем здесь чувствовалась женская рука. Кроме того, Грип сделался незаменимым помощником Сисси. Ей-богу! Он даже начал привыкать к мысли, что действительно стал ее мужем, особенно с тех пор, как у него появилась надежда, — ох уж это родительское тщеславие! — что его род на нем не закончится. И что за великолепный муж вышел из этого парня! Такой преданный, такой заботливый, такой нежный, такой… Короче говоря, мы желаем такого мужа всем женщинам, которые мечтают о том, чтобы их не просто обожали, а, можно сказать, боготворили!

И подумать только, что за детство было у наших героев: у Сисси оно прошло в лачуге мегеры, у Грипа — в сиротском приюте, у Боба — на большой дороге, да и у Бёка оно прошло далеко не лучшим образом на задворках Трэлингер-Касла! И как же они были счастливы теперь! И обязаны они были буквально всем пятнадцатилетнему мальчугану! Не удивляйтесь, что в числе всех этих высокочтимых персонажей мы упомянули и Бёка… Разве пес не числился среди персонала «Литтл Бой энд К°» и разве добрейшая Кэт не включала «славного парня» (как она говорила) в число компаньонов уважаемого торгового дома?

Что касается судеб всех, кого встретил Малыш на жизненном пути, то они были нашему герою глубоко безразличны. Торнпайп, несомненно, все так же бродит по городам и весям, демонстрируя желающим уже весьма потрепанных кукол — двойников королевской семьи; мистер О'Бодкинз по-прежнему изнемогает над грудами всевозможных отчетов; маркиз и маркиза Пайборн все так же блаженствуют в своей беспросветной тупости, столь блестяще унаследованной их сыном, графом Эштоном; мистер Скарлетт продолжает старательно, и не без выгоды для себя, управлять поместьем Трэлингер, а мисс Анна Вестон все еще каждый день умирает в пятом акте очередной трагедии! Короче, обо всех этих людях не было ни слуху ни духу, если не считать того, что лорд Пайборн, если верить «Тайме», вынужден был отказаться от произнесения речи в палате лордов, поскольку вставная челюсть его светлости мешала ему говорить. Что до Каркера, то, к великому удивлению Грипа, его пока так и не повесили, хотя он уверенно приближался к виселице, поскольку недавно был арестован в Лондоне за кражу вместе с компанией юных джентльменов подобного же сорта.

Мы не имеем больше никакого желания заниматься этими персонажами, независимо от их общественного положения.

Вернемся, однако, к Маккарти, которые по-прежнему занимали все мысли Малыша и возвращения которых он ждал с таким нетерпением! Никаких сообщений о плавании «Квинсленда» больше не поступало. Если парусник задержится еще на несколько недель, значит, с ним что-то случилось, и причин для беспокойства будет более чем достаточно!… Последнее время в Атлантике то и дело разыгрывались страшные бури… А между тем сообщения, обещанного судовладельцами из Кингстауна, все не было и не было…

И наконец утром пятого апреля служащий телеграфа доставил телеграмму. Принял ее Боб. И тут же по всему магазину разнеслись крики.

— Телеграмма из Кингстауна!… Сообщение из Кингстауна!… — повторял он на все лады.

Значит, скоро они увидят славную семью Маккарти… Приемные родители Малыша вот-вот будут в Ирландии… Единственные родные, какие у него вообще были!…

Малыш первым примчался на крики Боба. Вскоре к нему присоединились и все остальные: Сисси, Грип, Кэт, мистер О'Брайен.

Вот что было в телеграмме:

КИНГСТАУН, 5 АПР. 9 Ч. 25 МИН.

ДУБЛИН, БЭДФОРД-СТРИТ, «ЛИТТЛ БОЙ», МАЛЫШУ.

«СЕГОДНЯ УТРОМ "КВИНСЛЕНД" ВОШЕЛ В ДОК. СЕМЬЯ МАККАРТИ НА БОРТУ. ЖДЕМ ВАШИХ РАСПОРЯЖЕНИЙ.

БЕННЕТЫ».

Малыш вдруг почувствовал, что задыхается, сердце на мгновение остановилось. Затем из глаз потоком хлынули слезы, что принесло нашему герою некоторое облегчение. Он положил телеграмму в карман и произнес только одно слово: «Хорошо».

Больше к этой теме он не возвращался, к немалому удивлению миссис и мистера Грип, Боба, Кэт и мистера О'Брайена. Юный коммерсант тут же занялся повседневными делами. Лишь мистер Балфур, по просьбе юного патрона, выписал чек на сто фунтов, назначение которого ему было неизвестно.

Прошло еще четыре дня, четыре последних дня Святой недели[252], поскольку Пасха в этом году пришлась на десятое апреля.

В субботу утром Малыш собрал весь персонал фирмы и объявил: «Магазин закрывается до среды».

Мистеру Балфуру и двум служащим был предоставлен на эти дни отпуск. Боб, Грип и Сисси конечно же тоже собирались как-то получше провести это время, как вдруг Малыш спросил, не хотят ли они отправиться в путешествие.

— В путешествие? — воскликнул Боб. — Конечно, хочу… А куда мы отправимся?…

— В графство Керри… Мне вдруг захотелось вновь увидеть эти места, — ответил Малыш.

Сисси вопросительно и нежно взглянула на него.

— Ты хочешь, чтобы мы поехали с тобой? — спросила она.

— Мне было бы очень приятно.

— Значит, и я могу поехать?… — не удержался Грип.

— Конечно.

— А как же Бёк?… — забеспокоился Боб.

— Возьмем с собой и его. Непременно!

После чего было принято следующее решение: магазин остается на Кэт, а все остальные начинают готовиться к путешествию. Поедут они четырехчасовым экспрессом, к одиннадцати прибудут в Трали, там переночуют, а на следующий день… А на следующий день Малыш объявит, что будет дальше.

В четыре часа наши путешественники были на вокзале. Грип и Боб веселились вовсю, конечно, да почему бы, собственно, и не повеселиться? Сисси, более сдержанная, внимательно наблюдала за Малышом, но тот, казалось, был невозмутим.

«Трали, — размышляла молодая женщина, — находится совсем рядом с Кервенской фермой… Значит, он хочет поехать на ферму?»

Ответить ей мог бы, пожалуй, только Бёк, но, увы, собаки не умеют говорить, а потому Сисси к нему не обратилась.

Пес был устроен в лучшее отделение багажного вагона, а проводник получил от Боба немало ценных указаний относительно его содержания, подкрепленных неизменным шиллингом. После чего Малыш и его спутники удобно разместились в своем купе — первого класса, разумеется.

Сто семьдесят миль от Дублина до Трали они преодолели за семь часов. Название одной из станций, которое прокричал кондуктор на очередном перегоне, вызвало у Малыша глубокое волнение — Лимерик. Оно напомнило ему о его первых театральных опытах в драме «Страдания матери» и ту сцену, где он так отчаянно цеплялся за герцогиню Кендалльскую, чью роль исполняла мисс Анна Вестон… Теперь это были лишь смутные воспоминания, легкие и мимолетные, как обрывки сновидений.

Малыш хорошо знал Трали и повел друзей в лучшую гостиницу, где они отлично поужинали и превосходно выспались.

На следующий день была Пасха. Малыш встал на рассвете. И пока Сисси занималась своим туалетом, Грип, как и положено, был у нее на посылках, а Боб продирал глаза и пытался сбросить остатки сна, наш герой успел прогуляться по городку. Он узнал постоялый двор, куда его привез господин Мартин, рыночную площадь, где у него впервые пробудился интерес к коммерции, лавку аптекаря, в которой он потратил свою единственную гинею на лекарство для бабушки, а та так и умерла, не дождавшись его возвращения…

В семь часов к дверям гостиницы подкатила коляска. Хозяин позаботился о том, чтобы подыскать крепкую лошадь и умелого возницу, причем, разумеется, за точно обговоренную плату, как это принято в Ирландии: столько-то за коляску, столько-то за лошадь, столько-то для возницы, столько-то на чаевые и т. д.

Плотно позавтракав, друзья в половине восьмого двинулись в путь. Погода стояла прекрасная, солнце не очень припекало, дул легкий бриз, по небу плыли легкие кучевые облака. Пасхальное воскресенье, да без дождя, — вот уж поистине редкость для Изумрудного острова! Весна в этом году была ранняя, и природа готовилась к пробуждению. Вот-вот зазеленеют поля и распустятся почки на деревьях.

От Трали до Силтонского прихода было миль двенадцать. Сколько раз уже совершал Малыш этот путь в двуколке мистера Маккарти! А в последний раз он шел по пустынной дороге один, возвращался из Трали на ферму. Он спрятался тогда как раз вон за теми кустами, когда заметил констеблей. Сейчас целый рой воспоминаний нахлынул на нашего героя… Впрочем, дорога с тех пор ничуть не изменилась. Все те же невозделанные поля, редкие унылые постоялые дворы. Пэдди не любят перемен, и в Ирландии ничего не меняется — в том числе и нищета!…

В десять часов коляска остановилась в поселке Силтон. Было время мессы, звонили колокола. Все та же небольшая церквушка, неуклюжая, жалкая, с покосившимися стенами и покоробленной крышей. Здесь крестили Малыша и его крестницу. Оставив Бёка у паперти, Малыш вместе с Грипом, Сисси и Бобом вошли внутрь. Никто его не узнал — ни прихожане, ни старенький священник. Пока шла служба, все с удивлением разглядывали странное семейство, все члены которого столь разительно не походили друг на друга.

И пока Малыш, опустив глаза, погрузился в воспоминания о былых днях, счастливых и печальных, Сисси, Грип и Боб от всего сердца молились за того, кто подарил им счастье.

После завтрака в лучшем трактире Силтона коляска повезла друзей к Кервенской ферме, расположенной в трех милях от деревни.

Малыш ехал по дороге, по которой так часто ездил когда-то по воскресеньям вместе с Мартиной и Китти, а иногда и с бабушкой, если здоровье ей позволяло, и глаза его вновь наполнились слезами. Что за унылая картина! Как будто смерч пронесся по окрестностям: повсюду разрушенные дома — да и не дома вовсе, а груды камней, — ведь все делалось для того, чтобы лишить жителей крыши над головой! И всюду, куда ни бросишь взгляд, объявления о продаже или сдаче внаем фермы, лачуги, участка земли… Но у кого хватит смелости купить или арендовать здесь хоть что-нибудь, если, кроме нищеты, здесь ничто не родится?

Наконец в половине второго за поворотом дороги они увидели ферму Кервен. Малыш не мог сдержать рыданий.

— Это было здесь!… — едва прошептал он.

Но что за жалкое зрелище представляла собой ферма!… Изгороди разрушены, въездные ворота сорваны с петель, боковые хозяйственные пристройки полуразвалились, двор зарос крапивой и колючим кустарником… а дальше, в глубине, стоял когда-то жилой дом, без крыши, с сорванными дверями и выбитыми окнами! В течение целых пяти лет дождь, снег, ветер и солнце вели здесь свою разрушительную работу. Нет ничего более жалкого, чем вид пустых, голых, открытых всем ветрам комнат и среди них той, где когда-то рядом с бабушкой спал и Малыш…

— Да! Это Кервен! — повторял наш герой. Он, казалось, прирос к месту, не решаясь войти в дом.

Боб, Грип и Сисси молча стояли поодаль. Бёк же в волнении носился взад и вперед, принюхиваясь к чему-то, наверное, тоже вспоминал былые дни…

Вдруг пес замер, задрал морду, затем глаза его засверкали, и он бешено завилял хвостом…

К воротам фермы подошла группа людей — четверо мужчин, две женщины и девочка. Одеты они были очень бедно и, судя по всему, немало натерпелись в жизни. От группы отделился тот, что постарше, и подошел к Грипу, который, из-за возраста, показался ему главным среди незнакомцев.

— Мистер, — сказал он, — нам здесь назначили встречу… Это… не вы?…

— Я? — переспросил Грип, удивленно глядя на незнакомца.

— Да… когда мы сошли с корабля в Кингстауне, судовладелец вручил нам сто фунтов и сказал, что получил указание отправить нас в Трали…

В этот момент Бёк вдруг с радостным лаем кинулся к старшей из женщин, всячески проявляя самое дружеское расположение.

— Ах! — воскликнула она. — Это же Бёк… наша собака!… Я узнаю его…

— А меня вы не узнаете, матушка Мартина, — спросил Малыш, — меня вы не узнаете?…

— Это он!… Наш мальчик!…

Как выразить то, что выразить просто невозможно? Где взять слова, чтобы описать то, что последовало за этим? Мистер Мартин, Мердок, Пат, Сим кинулись обнимать Малыша… И он бросился целовать Мартину и Китти. Затем наш герой подхватил на руки девочку, поднял ее, горячо расцеловал и представил Сисси, Грипу, Бобу, радостно восклицая:

— Это же Дженни… моя крестница!

Несколько успокоившись, все уселись на валявшиеся в глубине двора валуны, чтобы всласть поговорить. Маккарти поведали свою печальную историю. После выселения их отправили в Лимерик, где Мердока приговорили к нескольким месяцам тюремного заключения. Отсидев срок, он соединился с семьей, и все переехали в Белфаст. Оттуда с группой эмигрантов они отправились в Австралию, в Мельбурн, где вскоре к ним присоединился и Пат, оставивший морскую службу. Там они долго пытались найти работу, но тщетно. И начались бесконечные хождения от фермы к ферме; иногда им удавалось поработать некоторое время, то вместе, то порознь, но в каких нечеловеческих условиях! И после целых пяти лет скитаний и лишений они были вынуждены в конце концов покинуть Австралию, оказавшуюся для них такой же мачехой, как и родная страна!

С глубоким волнением смотрел Малыш на несчастных, забитых, обиженных судьбой людей: на постаревшего мистера Мартина, на по-прежнему мрачного и насупленного Мердока, на осунувшихся и вымотанных Пата и Сима, на такую живую и веселую прежде, а теперь изможденную Мартину, на, казалось, страдавшую от какой-то лихорадки Китти, на исхудавшую, пожелтевшую от выпавших на ее долю страданий Дженни!… Сердце Малыша разрывалось от горя.

Сисси, сидевшая рядом с фермерами и девочкой, рыдала вместе с ними. Пытаясь их как-то утешить, она сказала:

— Но теперь все ваши несчастья позади, миссис Мартина… так же как и наши… благодаря вашему приемному сыну.

— Малышу?… — воскликнула Мартина. — Но что он может сделать?…

— Благодаря тебе… мой мальчик?… — удивленно подхватил мистер Мартин.

У Малыша перехватило дыхание, и он просто не мог говорить.

— Зачем ты позвал нас сюда, где все напоминает нам о былых несчастьях? — спросил Мердок. — Чего ради мы снова оказались на этой ферме, где все мы так долго страдали? Скажи, Малыш, зачем тебе понадобилось оживлять в нас печальные воспоминания?…

Тот же вопрос читался во взорах всех присутствующих — не только Маккарти, но и Грипа, Сисси и Боба. С какой целью Малыш собрал их всех здесь, на Кервенской ферме?

— Зачем? — переспросил он, как бы очнувшись ото сна и с трудом беря себя в руки. — Пойдемте со мной, отец, мать, братья, идемте!

Все пошли за Малышом в центр двора.

Там, среди кустов, сорняков и колючек зеленела маленькая елочка.

— Дженни, — сказал Малыш, обращаясь к девочке, — видишь это деревце?… Я посадил его в тот день, когда ты появилась на свет… Ему уже восемь лет, как и тебе!

При напоминании о тех днях, когда она была счастлива, Китти разразилась рыданиями.

— Дженни, дорогая моя, — продолжал Малыш, — видишь этот нож?…

И он показал ей нож, который достал из кожаных ножен.

— Это был первый подарок, полученный мной от бабушки… твоей прабабушки, которую ты почти не знала.

При этих словах, произнесенных здесь, среди развалин, мистер Мартин, его жена и дети почувствовали, как их сердца учащенно забились.

— Дженни, — продолжал Малыш среди всеобщего волненья, — возьми этот нож и разрой землю под деревом.

Не понимая, в чем дело, Дженни опустилась на колени и, раздвинув кусты, стала копать в указанном месте. Вскоре нож ударился обо что-то твердое.

То был глиняный горшок, прекрасно сохранившийся под толстым слоем земли.

— Вытащи горшок, Дженни, и открой его!

Девчушка подчинилась. Все, затаив дыхание, наблюдали за ней.

Когда она открыла горшок, там оказались камешки, вроде тех, что усеивают дно соседней речушки Кэшн.

— Мистер Мартин, — сказал Малыш, — вы помните?… Каждый вечер когда-то, если вы были довольны моей работой, вы давали мне камешек…

— Да, мой мальчик, и не было дня, чтобы ты его не заслужил…

— Их здесь ровно столько, сколько дней я провел на ферме. Пересчитай-ка их, Дженни… Ведь ты умеешь считать, не правда ли?…

— О да! — ответила девчушка.

И она принялась считать камешки, раскладывая их на кучки, по сто штук в каждой.

— Одна тысяча пятьсот сорок, — сказала она наконец.

— Все правильно, — подтвердил Малыш. — Больше четырех лет я провел в твоей семье, Дженни… твоей семье, ставшей и моей!

— И эти камешки, — сказал мистер Мартин, опустив голову, — единственная плата, которую ты получил от меня… А я-то надеялся когда-нибудь заменить их шиллингами!

— И которые превратятся для вас, отец, в золотые монеты!

Ни мистер Мартин, ни все его семейство ничего не могли понять. Что происходит? О чем говорит их бедный мальчик? Такое богатство!… Не сошел ли он с ума?

Угадав, о чем они думают, Сисси поспешила сказать:

— Нет-нет, друзья мои, и сердце и разум у него в полном порядке!

— Да, все правильно, отец мой Мартин, матушка Мартина, братья мои Мердок, Пат и Сим, и ты, Китти, и ты, моя крестница, все верно!… Я так счастлив, что могу наконец отблагодарить вас хотя бы в малой степени, за то добро, что вы для меня сделали!… Эта земля продается… Вы купите ее. Восстановите ферму… О деньгах не беспокойтесь, у меня хватит на все… Никаких притеснений со стороны какого-то там Харберта вы терпеть уже не будете!… Здесь ваш дом… Вы здесь хозяева!…

Затем Малыш поведал приемным родителям свою историю, начиная с того самого дня, когда он покинул ферму Кервен, и до настоящего времени. Деньги, которые он предоставлял в распоряжение семьи Маккарти, в соответствии с количеством камешков, выразились в сумме в тысячу пятьсот сорок фунтов — целое состояние для нищих ирландцев!

И может быть, впервые на эту землю, обильно политую слезами горя и печали, упали слезы радости и благодарности!

Три пасхальных дня Малыш, Боб, Сисси и Грип провели с семьей Маккарти в Силтоне. После трогательного прощания они вернулись в Дублин, и утром тринадцатого апреля магазин вновь распахнул двери перед покупателями.

Прошел год. И этот, 1887 год по праву может считаться одним из счастливейших в жизни наших героев. Юному патрону исполнилось шестнадцать лет. Дела его процветали. Он достиг богатства и славы. Доход от сделки с «Дорис» превзошел даже самые смелые расчеты мистера О'Брайена, и капитал торгового дома «Литтл Бой энд К°» достиг двадцати тысяч фунтов. Конечно, часть денег принадлежала мистеру и миссис Грип, Бобу как компаньонам фирмы «Для тощих кошельков». Но ведь все они были членами одной семьи!

Что касается Маккарти, то, приобретя на самых льготных условиях две сотни акров земли, они восстановили разрушенную ферму, привели в порядок сельскохозяйственный инвентарь, закупили скот. Вместе с благополучием и счастьем к ним вернулись силы и здоровье. Подумать только! Простые ирландцы, бывшие арендаторы, десятилетиями гнувшие спину под кнутом управляющего, заимели собственный дом, хозяйство и работали на себя, а не на безжалостных и ненасытных хозяев!

А Малыш? Малыш не забывает и никогда не забудет, что он приемный сын Маккарти, и — как знать — возможно, когда-нибудь его свяжут с этой семьей еще более тесные узы. Ведь Дженни уже десять лет, и она обещает стать совершенно очаровательной девушкой… Но ведь она же его крестница, скажете вы!… Ну и что! Какое это имеет значение… а почему бы и нет?…

Во всяком случае, Бёк придерживается именно такого мнения.


[1] Акр — английская мера площади, равная примерно 0,4 гектара (4 тыс. м2). Площадь острова Ирландия составляет 84,4 тыс. км2, то есть меньше, нем указано в тексте.

[2] В 1922 году, когда Ирландия была провозглашена доминионом, самоуправляющейся колонией Великобритании, провинция Ольстер вошла в состав Соединенного Королевства Великобритании и Северной Ирландии; этот статус сохраняется за Ольстером и поныне.

[3] Эрин — происходит от Эриу, имени главной богини позднекельтского пантеона.

[4] Население Ирландии в начале XX века составляло 4,5 млн. человек; такова же численность ирландского населения и в наши дни, причем около 3 млн. человек живет в Республике Ирландии (Эйре) и около 1,5 млн. человек — в провинции Ольстер.

[5] Туаз — старинная французская мера длины, равная 1,949 м.

[6] Морбиан — департамент в Северно-Западной Франции, на полуострове Бретань.

[7] Мак-Магоны — этот ирландский род упомянут автором не случайно; переселившись во Францию, представители этого рода неплохо послужили новой родине, а один из них, маршал Патрис Морис Мак-Магон (1808 — 1893), был даже президентом Французской Республики (1873 — 1879).

[8] Кельты — индоевропейские племена, заселившие ко 2-му тысячелетию до н. э. огромные территории в Западной Европе: от севера Испании и Италии до Британских островов; часть из них была покорена римлянами и подверглась воздействию античной культуры.

[9] Автор имеет в виду гору Слив-Кар; ее высота — 722 м.

[10] «Карт» (англ. cart) — телега, подвода.

[11] Англосаксы — общее название германских племен, завоевавших Британию в V — VII веках (по преобладающим племенам англов и саксов); к X веку сложились в народность, которая после смешения с другими германскими народами положила начало английской нации.

[12] Лендлорд (англ.) — помещик, землевладелец.

[13] Коппер (англ.) — медная монета.

[14] Пенни — мелкая английская монета, 1/12 часть шиллинга; с конца XVII века чеканилась из меди, а с 1860 года — из бронзы.

[15] Пэдди (Падди) — уменьшительное от имени Патрик, одного из самых распространенных в Ирландии.

[16] Джон Булль — прозвище типичного англичанина (при этом само слово «Булль» означает в английском языке быка, а также биржевого спекулянта, играющего на повышение).

[17] О'Коннелл Даниэл (1775 — 1847) — адвокат по профессии, лидер либерального крыла в ирландском национально-освободительном движении, член палаты общин английского парламента, внесший очень большой вклад в улучшение положения своей родины. В 1841 году был инициатором создания Национальной ассоциации рипилеров, добивавшихся отмены англо-ирландской унии конституционным путем.

[18] «Акт Тройственного союза» — автор имеет в виду «Акт об унии», ликвидировавший парламентскую автономию Ирландии и упразднивший ирландский парламент; однако этот акт вступил в силу 1 января 1801 года.

[19] Билль (англ.) — законопроект, внесенный на рассмотрение парламента; иногда — название самого закона.

[20] Билль об освобождении 1829 года — принятый английским парламентом билль о равноправии католиков, по которому присягнувшие на верность английскому королю ирландские католики получали политические права.

[21] Католическая Ирландия — вся современная Ирландская Республика, а также южная часть Ольстера.

[22] Крона — английская серебряная монета, равная пяти шиллингам.

[23] Шиллинг — английская денежная единица, 1/20 часть фунта стерлингов (до введения метрической системы); в XIX веке шиллинги чеканились из серебра.

[24] Великобритания — здесь имеется в виду не государство, а одноименный остров.

[25] Пуританство — так стала называться в Англии и Шотландии проникшая туда в XVI — XVII веках протестантская религия (кальвинизм); первоначальной целью реформаторов было «очищение» церкви, откуда и название движения (англ. «purity» — «чистота»).

[26] Ригоризм — мелочно-строгое соблюдение каких-либо принципов или правил (преимущественно в вопросах нравственности).

[27] Англиканская церковь — протестантская церковь, возникшая в середине XVI века; в ее учении отдельные положения протестантизма сочетаются с католическими догмами.

[28] Бриг-шхуна — морское парусное двухмачтовое судно, на одной из мачт которого прямые, а на другой — косые паруса.

[29] Шхуна — парусное судно, имеющее от двух до семи мачт с косыми парусами, отличающееся хорошими мореходными качествами, маневренностью и высокой скоростью хода.

[30] Пакетбот — коммерческое судно, перевозящее пассажиров, грузы и почту.

[31] Месса — главное богослужение в католической церкви.

[32] Твид — плотная шерстяная ткань.

[33] Десятина — здесь: налог в размере десятой части дохода, уплачиваемый церкви.

[34] Стипль-чез (англ.) — здесь: скачки с препятствиями.

[35] Святой Престол — синонимичное название папского престола.

[36] Уайт — остров в Ла-Манше, у южного побережья Англии.

[37] Баронет — низший дворянский титул, учрежденный королем Яковом I, переходная ступень между низшим дворянством (джентри) и аристократией.

[38] Виктория — британская королева в 1837 — 1901 годах.

[39] Дюйм — английская мера длины, равная 2,54 см.

[40] Нептун — в римской мифологии бог морей; изображался с трезубцем в руках.

[41] Принц Уэльский — титул наследника британского престола; во время действия романа им был Эдуард VII, ставший впоследствии королем (1841 — 1910, правил с 1901 г.).

[42] Сент-джеймсский кабинет — по названию королевского дворца в Лондоне Сент-Джеймс, в 1697 году — официальная резиденция монарха; синоним слова «королевский».

[43] Гладстон Уильям Юарт (1809 — 1898) — британский государственный деятель, неоднократно возглавлявший кабинет министров, в том числе в 1868 — 1874 и 1880 — 1886 годах; правительство Гладстона подавляло национально-освободительное движение в Ирландии, но в то же время безуспешно добивалось принятия парламентом билля о гомруле (см. ниже); видимо, поэтому автор называет Гладстона «горячим поборником освобождения Ирландии».

[44] Парнелл Чарлз Стюарт (1846 — 1891) — протестантский помещик, убежденный борец за независимость Ирландии и лидер этого движения, основатель, а позднее и председатель Ирландской лиги гомруля.

[45] Лорд Веллингтон (Артур Уэлсли, 1769 — 1852) — выдающийся британский военачальник и политический деятель. В ходе войн с Наполеоном командовал английскими войсками на Пиренейском полуострове и союзными армиями в битве при Ватерлоо, позднее был военным министром и премьер-министром.

[46] Лорд Пальмерстон (Генри Джон Темпл, 1784 — 1865) — британский государственный деятель, неоднократно возглавлял кабинет министров.

[47] В английской истории было два выдающихся государственных деятеля по фамилии Питт: Уильям Питт Старший (1708 — 1768), лидер группировки вигов — сторонников колониальной экспансии, премьер-министр в 1766 — 1768 годах, и Уильям Питт Младший (1739 — 1806), бывший премьер-министром Великобритании в 1783 — 1801 и 1804 — 1806 годах; один из главных организаторов коалиции против революционной Франции, а потом — против Наполеона; в 1798 году его правительство подавило восстание в Ирландии. Видимо, имеется в виду именно У. Питт Младший.

[48] Апломб — излишняя самоуверенность в поведении или речи.

[49] Спитхед — внешний рейд порта Портсмут в Ла-Манше, расположенный между берегом и островом Уайт.

[50] Адмиралтейство — высший орган управления и командования морскими силами Великобритании.

[51] Лепта — здесь: взнос, вклад в какое-либо общее дело.

[52] Дефилировать — торжественно проходить, шествовать.

[53] Генрих VIII — английский король в 1509 — 1547 годах (из династии Тюдоров).

[54] «Боже, храни королеву» — британский государственный гимн, впервые исполненный в 1744 году; первые его строфы относятся еще к концу XVII века, окончательная редакция — 1946 год.

[55] «Правь, Британия» — английская патриотическая песня, написанная Джеймсом Томсоном на музыку Томаса Арне, впервые исполненная 1 августа 1740 года; припев этой песни начинается со слов: «Правь, Британия! Правь над волнами!»

[56] Мизансцена — расположение актеров на сцене в каждый отдельный момент действия театрального спектакля.

[57] Матрона — замужняя свободнорожденная женщина в Древнем Риме, однако в Европе нового времени этим словом стали обозначать женщину в летах со спокойным, уравновешенным характером.

[58] Метаморфоза — изменение, превращение, полная перемена.

[59] Донегол — самое северное графство Ирландии.

[60] Жига — в Ирландии: старинный парный танец кельтского происхождения, сохранившийся до наших дней.

[61] Готические буквы — разновидность латинского шрифта, характеризующаяся угловатыми и удлиненными формами.

[62] Дебет — левая сторона бухгалтерских счетов (в активных счетах означает увеличение учитываемых сумм, в пассивных — уменьшение).

[63] Кредит — правая сторона бухгалтерских счетов (в активных счетах показывает уменьшение, в пассивных — увеличение средств).

[64] Грип — в английском языке это слово имеет следующие значения: «сжатие, хватка», «власть», «способность понять суть дела», «умение овладеть положением, чьим-либо вниманием».

[65] «Не везет!» (фр.)

[66] Гроссбух — главная бухгалтерская книга.

[67] Негодяи, мошенники (англ.).

[68] Норфолк — остров в южной части Тихого океана, в полутора тысячах километров восточнее Австралии; открыт Дж. Куком в 1774 году; в настоящее время — владение Австралийского Союза.

[69] Стерилизация ума — лишение человека способности мыслить (по аналогии с медицинским термином, означающим лишение человека или животного способности к деторождению); произведено от слова «стерильный» — бесплодный.

[70] Жалюзи — многостворчатые оконные ставни и шторы, состоящие из наклонно укрепленных, неподвижных или поворачивающихся деревянных или металлических пластинок.

[71] Виго — залив в Галисии, на северо-западе Испании.

[72] Клэр — река на западе Ирландии.

[73] Валлийский — относящийся к Уэльсу или к его коренным жителям-кельтам.

[74] Сисси — уменьшительное от имени Сесилия.

[75] Катехизис — церковное учебное пособие, излагающее в форме вопросов и ответов основы христианской религии.

[76] Рента — всякий регулярно получаемый доход от какого-либо имущества, не требующий от своего получателя предпринимательской деятельности.

[77] Фут — английская мера длины, равная 30,48 см.

[78] Галлон — британская мера емкости; в Соединенном Королевстве равен примерно 4,5 л.

[79] Легион — множество.

[80] Вертеп — здесь: трущоба, притон.

[81] Гинея — английская золотая монета, впервые выпущенная в 1663 году из металла, привезенного с берегов Африканского континента, из Гвинеи, откуда и название монеты; выпускалась до 1813 года.

[82] Граулер — старинный четырехколесный извозчичий экипаж.

[83] Примадонна — первая актриса.

[84] Бернар Сара (Анриетт-Розин Бернар, 1844 — 1923) — великая французская драматическая актриса.

[85] Плаун — род травянистых споровых растений.

[86] Херувим — в христианском вероучении так называется ангел высшего чина.

[87] Ажери-джонкшн — лазурный перекресток (англ.).

[88] Речь идет об Ирландском национальном восстании 1642 — 1652 годов. Однако оно началось на севере страны, в Ольстере; создание независимого государства, Ирландской конфедерации католиков, было провозглашено генеральной ассамблеей ирландских графств в Килкенни, расположенном значительно восточнее Лимерика, в Ленстере.

[89] Якобитская династия — иное название династии Стюартов, первым королем которой был Яков (1603 — 1625).

[90] Кромвель Оливер (1599 — 1658) — крупнейший деятель Английской буржуазной революции XVII века, с 1653 года протектор (фактически — диктатор) Англии. В Ирландии высадился в августе 1649 года. Кровавое подавление им революционно-освободительного движения сопровождалось массовым сгоном ирландских крестьян с земли, переходившей к английским помещикам.

[91] Лимерик был взят английскими войсками 27 октября 1651 года.

[92] Вильгельм III Оранский (1650 — 1702) — штаттгальтер Нидерландов, получивший права на английский престол в результате династического брака, ставленник крупной буржуазии и земельной аристократии; возведен на престол в результате переворота 1685 — 1689 годов. Высадился в Ирландии в марте 1690 года, преследуя бежавшего туда свергнутого короля Якова II. Летом того же года якобиты были разбиты, а 3 октября 1691 года был подписан мирный договор, закончивший очередное ирландское восстание.

[93] Ош (раньше — Гош) Лазар (1768 — 1797) — один из самых талантливых генералов, выдвинувшихся в революционной Франции.

[94] Брауншвейгский дом — правящая по сей день в Великобритании королевская династия, начало которой положил Георг I (1714 — 1727), наследный курфюрст Ганноверский и герцог Брауншвейгский и Люнебургский; официально династия называется Ганноверской, поскольку город Ганновер был столицей Брауншвейг-Люнебургского (или Брауншвейг-Вольфенбюттельского) герцогства.

[95] Георг III — английский король с 1760 по 1820 год; однако большую часть своего царствования был отстранен от государственных дел по причине умопомешательства.

[96] Георг IV — английский король в 1820 — 1830 годы.

[97] Имеется в виду Вильгельм Оранский.

[98] Имеется в виду британская королева Виктория.

[99] Файер-моньюмент — колонна, воздвигнутая в память лондонского пожара 1666 года по проекту архитектора Кристофера Рена в 1671 — 1676 годах на Фиш-стрит-Хилл.

[100] Джентри (англ.) — нетитулованное мелкопоместное дворянство.

[101] Бедлам — дом умалишенных в Лондоне, название которого стало нарицательным для обозначения заведений подобного типа.

[102] Сиб — уменьшительное от женского имени Сибил.

[103] Кин Эдмунд (1787 — 1833) — великий английский актер-романтик, прославившийся в трагических ролях шекспировского репертуара.

[104] Макриди Уильям Чарлз (1793 — 1873) — знаменитый английский актер-трагик.

[105] Бомонд — высший свет, аристократическое общество.

[106] Колосники — верхняя, невидимая зрителю часть сцены, где устанавливаются блоки, разнообразные сценические механизмы и подвешиваются элементы декораций.

[107] Канапе — род дивана.

[108] Софит — ряд ламп, размещенный в верхней части сцены для ее освещения верхним светом.

[109] Готический стиль в архитектуре (готика) — художественный стиль, характерный для ряда западноевропейских стран в XII — XV веках. Строения, возведенные в этом стиле, характеризуются стрельчатыми завершениями, узкими длинными окнами, украшенными витражами, наружными связующими арками, наружными опорными столбами (контрфорсами), обилием украшений из скульптуры и ажурной каменной резьбы. В готическом стиле строились по преимуществу католические церкви и соборы.

[110] Святой Брендан, прозванный Мореплавателем — один из первых католических монахов, поселившихся в Ирландии; известен своим легендарным путешествием, совершенным в 551 году в Атлантику; некоторые факты свидетельствуют о том, что он достиг Гренландии и побережья Америки.

[111] Абсентеизм — уклонение от посещения собраний и т. п.

[112] Гомруль (англ. home rule) — буквально: «самоуправление, автономия»; борьба за осуществление программы автономии Ирландии (70-е гг. XIX в. — начало XX в.), предусматривавшей создание ирландского парламента и национальных органов управления страной при сохранении верховной власти Великобритании.

[113] Общепринятое среди ирландцев убеждение, за исключением, впрочем, господина Парнелла, когда этот «некоронованный король Ирландии», как его называли, встал, несколькими годами позже (1879), во главе известной «Национальной земельной лиги», основанной с целью проведения аграрных реформ. (Примеч. автора.)

[114] Йомен — фермер средней руки, мелкий землевладелец.

[115] Мансарда — получердачное помещение, используемое для жилья или для хозяйственных целей.

[116] Падуб остролистный (Ilex aquifolium) — род растений семейства падубовых — декоративные деревья и кустарники, легко переносящие подрезку и применяющиеся в живых изгородях.

[117] Пармантье Антуан-Огюстен (1737 — 1813) — французский ботаник; селекционировал во Франции культуру картофеля.

[118] Грифон — длинношерстная легавая собака.

[119] Таким был голод 1740 — 1741 годов, унесший 400000 ирландцев; подобный же голод случился и в 1847 году, когда погибли полмиллиона жителей острова и столько же были вынуждены покинуть родину и отправиться в Новый Свет. (Примеч. автора.)

[120] Двухколесная коляска с четырьмя сиденьями, расположенными спинками друг к другу.

[121] Шотландка — хлопчатобумажная, полушерстяная ткань с рисунком в клетку из цветных нитей основы и утка (то есть поперечных нитей, расположенных перпендикулярно к нитям основы и переплетающихся с ними).

[122] Здесь имеется в виду морская миля, равная 1852 м.

[123] На самом деле этот архитектурный стиль носит название романского.

[124] Хижина (англ.).

[125] Ирландские торфяники, красные и черные «bogs» (трясины — англ.) занимают площадь более двенадцати тысяч квадратных километров, то есть седьмую часть острова, и при средней мощности в восемь метров могут дать девяносто шесть миллионов кубометров этого топлива. (Примеч. автора.)

[126] Xад — ведьма.

[127] Мегера — в греческой мифологии одна из эриний, богинь-мстительниц, олицетворение гнева и зависти; в переносном смысле — женщина со злым, неуживчивым характером.

[128] Гарпии — в греческой мифологии демоны бури, крылатые чудовища с женскими головами.

[129] Фурии — в римской мифологии богини-мстительницы; отождествлялись с древнегреческими эриниями.

[130] Портер — крепкое черное пиво.

[131] Здесь речь идет уже о сухопутной миле, равной 1609 м.

[132] Лишь начиная с 1870 года фермеров нельзя выгнать с арендуемой земли, не выплатив им компенсации за проведенное ими агротехническое улучшение возделываемых участков. (Примеч. автора.)

[133] Южные моря — повсеместное в Европе XVIII — XIX веков определение акваторий Тихого океана, включающих в себя межостровные моря Индонезийского и Филиппинского архипелагов, а также регион, занятый островами Океании.

[134] Марсовой — матрос палубной команды, отобранный для работы наверху, на мачтах и реях.

[135] Люцина (произв. от лат. «lux» — «свет») — эпитет верховной римской богини Юноны в качестве покровительницы браков и рождений.

[136] Эдит — объясняя появление женского имени, некоторые литературоведы связывают его с французским словом «editeur» (издатель — см. об этом в послесловии к тому).

[137] Пудинг с изюмом (англ.).

[138] Стаут — крепкий портер.

[139] Грог — напиток из рома или виски, смешанных с кипятком и сильно подслащенных.

[140] Перевод Светланы Соложенкиной.

[141] Фок — здесь: прямоугольный парус на мачте баркаса.

[142] Кливер — здесь: косой парус, который ставят перед мачтой баркаса.

[143] Зюйдвестка — головной убор моряков и рыбаков из непромокаемой ткани с широкими откидными полями, прикрывающими шею.

[144] Голгофа — холм на окраине Иерусалима, на котором был распят Иисус Христос; в переносном смысле — место мучений.

[145] Фок-мачта — ближняя к носу мачта на многомачтовых судах.

[146] Сто шиллингов составляют пять фунтов стерлингов.

[147] «Бедный стол» (англ.) — благотворительная столовая для бедных.

[148] Гинея с 1717 года была приравнена 21 шиллингу; однако, поскольку во время написания романа гинея уже не выпускалась, речь идет, вероятно, уже о другой золотой монете — соверене, который был приравнен 20 шиллингам.

[149] Таран, стенобитное орудие (англ.).

[150] Мезальянс — в дворянской и буржуазной среде так назывался брак с лицом низшего социального положения.

[151] Диккенс Чарлз (1812 — 1870) — великий английский писатель, виднейший представитель школы реалистического романа в Англии.

[152] Плантагенеты — английская королевская династия (1154 — 1393).

[153] Тори — английская консервативная политическая партия, выражавшая интересы земельной аристократии и высшего духовенства, однако как партия возникла в конце 1670-х годов, то есть уже после смерти О. Кромвеля.

[154] Грум — слуга, ухаживающий за лошадьми и помогающий хозяину в конных поездках (подсаживающий его в седло или в экипаж, сторожащий экипаж и т. д.).

[155] Остров Норфолк стал британской колонией в 1788 году. В числе первых поселенцев было 15 каторжников; позднее в течение 26 лет был уголовной колонией; последние заключенные были в 1814 году эвакуированы на остров Тасмания.

[156] Куинстаун — современное название этого города — Коб.

[157] Времена Стюартов — то есть XVII век, когда Великобританией правила династия Стюартов: с 1604 по 1649 и с 1660 по 1688 годы.

[158] Эдуард IV — английский король в 1461 — 1483 годах.

[159] Иоанн Безземельный — английский король (1199 — 1216); при нем в 1215 году была подписана Великая хартия вольностей, род конституционного акта, предоставлявшая большие имущественные и политические права аристократии.

[160] Вильгельм Завоеватель — герцог Нормандский. В 1066 году высадился в Англии и, разбив войско саксонского короля при Гастингсе, стал английским королем (1066 — 1087).

[161] Кабриолет — легкий двухколесный одноконный экипаж на высоком ходу.

[162] Омнибус — на самом деле так называлась многоместная карета с платными местами для пассажиров, которая курсировала по регулярному маршруту в городе между населенными пунктами.

[163] Имеется в виду гора Те-Папс (695 м).

[164] Францисканцы — монахи нищенствующего ордена, основанного св. Франциском Ассизским в начале XIII века (утвержден Папой Гонорием III в 1223 г.).

[165] Ландо — четырехместная карета с открытым верхом.

[166] Романский стиль — стиль средневекового европейского искусства X — XIII веков, отличавшийся суровостью и тяжеловесностью.

[167] Асфодель (асфодил) — род травянистых растений семейства лилейных с высокими стеблями, заканчивающимися кистями белых цветов.

[168] Тис — здесь имеется в виду обычный для европейских стран тис ягодный (Taxus baccata), дерево, достигающее высоты 20 — 27 м, с диаметром ствола до 1,5 м. Хотя тис относится к хвойным породам деревьев, принято по отношению к нему говорить об игольчатых (или линейно-ланцетовидных) листьях. Растение это ядовито, так как содержит сильнодействующий алкалоид таксин.

[169] По современным измерениям, высота горы Каррантуилл составляет 1041 м.

[170] Морена — отложения, образованные и накопленные деятельностью ледников и отличающиеся разнообразием состава: от валунов до глин.

[171] Эрратические валуны — громадные камни, перенесенные ледником на большие расстояния и состоящие из пород, отсутствующих в местах нахождения этих валунов.

[172] Роланд — франкский маркграф, погибший в 778 году в битве с басками в ущелье Ронсеваль, прикрывая отход армии Карла Великого. Герой французского эпоса «Песнь о Роланде».

[173] Килгобинет — современный город Киллорглин (см. дальше в гл. V).

[174] Триангуляция — метод определения положения геодезических пунктов построением на местности системы смежных треугольников; основной метод создания опорной геодезической сети и градусных измерений.

[175] Имеется в виду дуга параллели, то есть линии сечения поверхности земного шара плоскостью, параллельной плоскости экватора.

[176] Тильбюри — легкий открытый двухколесный экипаж.

[177] Догкарт — высокий двухколесный экипаж с поперечными сиденьями и местом для собак под ними.

[178] Аллюр (фр., букв.: «походка») — вид движения лошади; естественный аллюр — шаг, рысь, галоп и т. д.; искусственный аллюр — парадный шаг, пируэт и проч.

[179] Краги — здесь: накладные голенища с застежками.

[180] Клипер — быстроходное парусное судно, у которого в целях максимального использования ветра были установлены дополнительные мачты и паруса, а корпусу придавали удлиненную форму; корпус был уже обычного.

[181] Каботаж — плавание морских судов между портами одного государства; здесь имеется в виду малый каботаж, то есть плавание в пределах одного и того же моря.

[182] Кубрик — жилое помещение команды на морских судах, расположенное ниже главной палубы.

[183] Ялик — небольшая корабельная шлюпка с одной или двумя парами весел.

[184] Полуют — надстройка в кормовой части судна.

[185] Реи (ед. число — рей) — деревянные (а теперь и стальные) круглые балки, укрепляемые на мачтах и их продолжениях — стеньгах; на парусном флоте служили для привязывания прямых парусов.

[186] Эль — крепкое английское пиво.

[187] Негоциант — купец, ведущий оптовую торговлю, преимущественно за пределами родной страны.

[188] Эстуарий — широкое устье реки при впадении ее в море.

[189] Рэйли Уолтер (1552 — 1618) — английский государственный деятель, путешественник и писатель.

[190] Полубак — надстройка в носовой части судна; иногда так называют и прилегающую к носу судна часть верхней палубы.

[191] Святой Кевин (гэльск. Caemgen, лат. Coemgenus; умер в 618 году) — святой патрон города Дублина, основатель монастыря в Глэндалохе. Происходил из ирландского королевского рода; с детских лет был склонен к уединению в монастырских стенах; монахом стал в раннем возрасте; известен как покровитель животных.

[192] В метрической системе высота горы Лагнакиллия составляет 926 м.

[193] Брайтон — известный английский морской курорт на побережье Ла-Манша.

[194] Бенедиктинцы — один из старейших католических монашеских орденов; орден известен с VI века, причем одной из основных областей его первоначального распространения была именно земля, заселенная древними кельтами (Галлия).

[195] Автор допускает неточность: эта акватория принадлежит еще проливу Святого Георга.

[196] Рантье — лица, живущие на проценты от доходов с ценных бумаг, с отдаваемого в ссуду капитала.

[197] Теперь этот городок носит название Дан-Лэре.

[198] Собор Св. Патрика (Сент-Патрик) построен в 1190 году, перестроен после пожара в 1362 году.

[199] Церковь Крайст-чёрч выстроена в готическом стиле в 1038 году, перестроена в начале XIII века.

[200] Фартинг — четвертая часть пенни.

[201] Королевский канал (Ройал-канал) идет от Дублина сначала на запад, а потом, от города Баллимахона, на северо-запад, к верхнему течению реки Шаннон. Длина канала около 120 км.

[202] Большой канал (Гранд-канал) берет начало от нижнего течения реки Лиффи, потом пересекает эту реку и идет в западном направлении к реке Шаннон, подходя к ней близ города Банахер, у впадения в Шаннон реки Бросна. Длина канала около 125 км.

[203] Поплин — шелковая, полушерстяная или хлопчатобумажная ткань с мелким поперечным рубчиком, который образуется в результате применения более толстой нити в утке.

[204] Нантский эдикт — королевский юридический акт, подписанный в 1598 году Генрихом IV Французским и уравнивавший в правах, гражданских и прежде всего религиозных, католиков и протестантов. Отменен Людовиком XIV в 1685 году.

[205] Этот замок был построен англо-норманнами, захватившими в конце XII века Дублин.

[206] Елизавета I — королева Англии в 1558 — 1604 годах.

[207] Монумент Георгу I был поставлен скульптором ван Ностом в 1711 году.

[208] Коринфский ордер — один из трех ордеров классической античной архитектуры. (Ордером в архитектуре называется определенная структура и художественная обработка несущих и несомых элементов стоечно-балочных конструкций.) Это был самый пышный ордер, отличающийся обилием декоративных украшений; база и ствол колонны были прорезаны желобками; колонну венчала пышная капитель, состоявшая из расширявшихся кверху листьев аканфа и небольших закруглений.

[209] Дорический ордер — значительно проще предыдущего, отличался минимальным декором; колонны этого ордера не имели базы, а капитель состояла из толстой подушки (эхина) и толстой квадратной плиты (абаки).

[210] Портландский известняк — превосходный строительный камень, получивший известность прежде всего в окрестностях города Портланда (Портленда), на берегу Ла-Манша. Отложения этого вида известняка происходили примерно 140 миллионов лет назад (в портландский век юрского периода).

[211] Фронтон — часть здания (обычно — треугольная плоскость), венчающая стену или колоннаду; часто украшается скульптурой.

[212] Пилястр — плоский, обработанный как колонна вертикальный выступ на поверхности стены.

[213] Аттик — стенка, возведенная над венчающим архитектурное сооружение карнизом; часто украшается надписями и скульптурными рельефами.

[214] Существующий ансамбль колледжа Св. Троицы сложился в 1759 — 1798 годах.

[215] В английских городах Кембридже и Оксфорде расположены самые известные и престижные британские университеты.

[216] Карлайлский мост был построен Дж. Гэндоном в 1791 — 1794 годах; теперь он носит имя Д. О'Коннела.

[217] Сэквилл-стрит теперь называется О'Коннел-стрит.

[218] Здание таможни было построено Дж. Гэндоном в 1781 — 1791 годах; после разрушений во время Ирландского национального восстания начала XX века было восстановлено.

[219] Патрон — здесь: хозяин.

[220] Имеется в виду Национальная земельная лига.

[221] Ионический ордер — один из трех главных архитектурных стилей античности; по характеру и интенсивности декора занимает как бы промежуточное место между коринфским и дорическим ордерами (см. выше).

[222] Сажень (или фатом) — английская мера длины, равная 1,83 м.

[223] Здание Ирландского банка первоначально было возведено в 1729 году, но впоследствии существенно перестраивалось в 1785 — 1790 (архитектор Дж. Гэндон) и 1804 — 1805 годах.

[224] О'Брайен Смит — один из руководителей основанной в 1846 году Ирландской конфедерации.

[225] Бёрк Эдмунд (1729 — 1797) — британский государственный деятель и политический мыслитель консервативного толка, уроженец Дублина.

[226] Голдсмит Оливер (1728 — 1774) — английский поэт и драматург, уроженец Ирландии.

[227] Мор Томас (1478 — 1535) — английский гуманист, государственный деятель и писатель, один из основоположников утопического социализма.

[228] Нельсон Горацио (1758 — 1805) — знаменитый английский флотоводец; под его руководством английский флот одержал ряд блестящих побед над французским, в том числе при Трафальгаре, где адмирал был смертельно ранен. Памятник Нельсону был возведен в 1808 году У. Уилкинсом; эта колонна в античном стиле стояла на Сэквилл-стрит, но в XX веке она была взорвана ирландскими патриотами.

[229] Ирландская церковь — независимая англиканская (протестантская) церковь, общая для Республики Ирландии и Ольстера; религиозные общины этой конфессии появились в Ирландии во второй половине XVI века, но как тогда, так и сейчас большинство приверженцев Ирландской церкви составляют выходцы из Англии и Шотландии. Общее число ее последователей в настоящее время оценивается в полмиллиона человек; в богослужении с 1634 года разрешено применение ирландского языка; Ирландская церковь признает духовное наследие ирландских дореформаторских епископов.

[230] Поло — традиционная английская игра в мяч на лошадях.

[231] Бостон, Балтимор — города и крупные порты на атлантическом побережье США.

[232] Коммивояжер — разъездной агент по сбыту товаров, действующий от имени капиталистического предприятия.

[233] Бойнское поле — в сражении на реке Бойн 7 июня 1600 года 36-тысячная английская армия под командованием Вильгельма Оранского разбила уступавшие по численности примерно в два раза войска свергнутого короля Якова II Стюарта; после этого поражения Яков бежал во Францию.

[234] Роберт Брюс — шотландский король начала XIV века. В 1316 году он высадился в Ирландии, придя на помощь своему брату Эдуарду, начавшему годом раньше завоевание Ирландии, однако соединенные силы братьев встретили ожесточенное сопротивление и отступили в Ольстер. Роберт вскоре отправился на родину, а Эдуард в 1318 году был разбит англичанами под Дандолком, взят в плен и казнен. Однако Ж. Берн допускает неточность: ард-риагом (верховным королем) Ирландии был коронован не Роберт Брюс, а Эдуард.

[235] Очевидно, автор имеет в виду Гая Юлия Цезаря (100 — 44 до н. э.), знаменитого древнеримского государственного деятеля, военачальника и писателя.

[236] Траверз (траверс) — направление, перпендикулярное курсу судна (или его диаметральной плоскости).

[237] Фрахт — плата за перевозку груза, иногда так же называют и сам принятый к перевозке груз.

[238] Северный пролив отделяет Ирландию от соседнего острова, Великобритания, а одновременно соединяет Ирландское море с Атлантическим океаном.

[239] Непобедимая Армада — испано-португальский флот в составе 124 кораблей, который в мае 1588 года отправился для разгрома английских военно-морских сил и высадки десанта в Англию. Умелые действия английского флота под общим командованием Ч. Хоуарда, Ф. Дрейка и Дж. Хокинса воспрепятствовали выполнению стоящей перед Армадой задачи. На обратном пути сильно потрепанная англичанами эскадра попала близ ирландского побережья в сильнейший шторм, который стал губительным для 40 испанских кораблей.

[240] Точное название этого залива Фёрт-оф-Клайд.

[241] Мыс Фер-Хэд — крайняя северо-восточная точка Ирландии.

[242] Ратлин — остров у северного побережья Ирландии.

[243] Шкот — снасть для управления парусом; ее привязывают к нижнему свободному концу паруса, не закрепленному за рей или мачту.

[244] Бизань — нижний парус на ближней к корме мачте многомачтовых парусных судов (бизань-мачте).

[245] Марсель — прямой четырехугольный парус, второй снизу.

[246] Стаксель — косой парус треугольной формы, который поднимается впереди фок-мачты или между мачтами.

[247] Бом-кливер — косой парус треугольной формы, который поднимается впереди фок-мачты, на бушприте (перед стакселем и кливером).

[248] Клотик — деревянный или металлический набалдашник закругленной формы, который насаживается на верхушку мачты.

[249] Фальшборт — продолжение борта судна над его верхней палубой, служащее ограждением последней.

[250] Кабельтов — десятая часть морской мили; 185,2 м.

[251] Фелюга (фелука) — небольшое парусное судно; характерно для Черного и Средиземного морей.

[252] Святая неделя — название праздничной для христианской церкви недели, следующей за главным праздником — Воскресением Христовым (Пасхой).