adv_geo Василий Михайлович Песков Вблизи от Рейна

Возможностью странствовать я обязан газете, в которой работаю более тридцати лет. Я благодарен ей за доверие и за то, что на ее страницах всегда стремился к тому, чтобы читатель чувствовал себя участником путешествий. Видеть землю, узнавать, как живут на ней люди, наблюдать растения, птиц и зверей, плыть по реке, по морю, продираться по лесу и подниматься в горы — это все очень большая радость и изрядная доля того, что называется счастьем.

Странствия убедили: неинтересных мест на Земле нет и у каждого, даже маленького народа есть чему подивиться и поучиться. Ни разу ничто не убедило меня в обратном.

Все, что вы здесь прочтете, в разное время было опубликовано в «Комсомольской правде».

Вот, пожалуй, и все, что уместно сказать на первой странице.

Василий Песков.

1991 г.

ru
nikl FictionBook Editor Release 2.6 01 September 2012 nikl DBAC2A99-6ABC-4CF3-B963-D7FDD4728805 1.0

1.0 — создание файла

Странствия Мысль Москва 1991 5-244-00492-1

В 1984 году гамбургский журнал «Штерн» напечатал «Таежный тупик» и снимки Лыковых, взятые у «Комсомольской правды». В качестве гонорара мне предложили двухнедельное путешествие по ФРГ. Две недели — срок небольшой, но и не маленький для страны, которую из конца в конец на машине пересекаешь за несколько часов. Мы, побывав, где хотели, на ночлег поздно вечером возвращались в Бонн, а утром снова в дорогу. Кёльн, Гамбург, Бремен, Франкфурт-на-Майне, но были еще и маленькие городки вроде Герцогенаураха, где находится штаб «Адидас», или городок Боденвердер, где царствует дух барона Мюнхгаузена. Были мы также в Дахау и у сельских фермеров под Мюнхеном в знаменитом альпийском замке. Заметки эти не претендуют на сколько-нибудь глубокое исследование страны. В них рассказано о том, что задержало взгляд, остановило внимание. Путешествие, однако, было подчинено определенному плану, были у нас оговоренные заранее встречи, беседы и остановки в пути. Спутником моим был корреспондент «Комсомолки» в Бонне Виталий Соколов. Эти очерки — совместная наша работа.

Дорожный калейдоскоп

Автобан — слово, известное многим. Так немцы называют автомобильную скоростную дорогу. Все слова в превосходной степени будут уместны для этого лежащего на виду, возможно, главного богатства немцев. Кажется, самой природой по холмистой земле раскатаны бетонные холсты без стыков, щербин, без малейших изъянов, максимально приспособленные для резинового колеса. Машины летят по этой дороге в два, в три, а в напряженных местах в четыре ряда. И слева навстречу — такой же поток. ФРГ — единственная в мире страна, где скорость на магистральных дорогах неограниченна. Стрелка спидометра в нашей машине частенько подкрадывалась к цифре «220». Эта скорость — большая. Средняя — сто шестьдесят. К ней привыкаешь. И когда едешь сто двадцать, кажется, что плетешься…

Автобаны обслуживаются четкими, ясными указателями — надо быть очень большой разиней, чтобы тут заблудиться. Кроме того, специальная радиостанция работает на тех, кто мчится по автобану. Музыка. И каждые полчаса сообщение: «В районе Киля штормовой ветер… У Гамбурга туман… На автобане «8» близ Штутгарта — семикилометровая пробка из-за аварии. На встречной линии тоже затор из-за любителей посмотреть на пробку…» И опять музыка. Если она не по вкусу и ты включил свою кассетную запись, в нужное время автоматика ее выключит, и ты опять получишь известие о погоде и обстановке на автобане. Если ты очень уж нужен жене, друзьям, родственникам, шефу на службе, можешь услышать по радио: «Вниманию такого-то, едущего на «опеле» такого-то цвета, с таким-то номером. Срочно свяжитесь по телефону!»

Дисциплина и аккуратность немцев на дорогах повышенные. Пешеходы-немцы тоже исключительно дисциплинированные. Красный свет для всех — табу безусловное. Иностранцы менее аккуратны. И вот статистика: «В дорожных происшествиях иностранцы страдают в три раза чаще, чем немцы».

Автобаны проложены в обход городов и селений. Появление пешеходов на них исключается. Другое дело — животные. Во многих местах автобаны от леса отгорожены сеткой. И все же в год на дорогах страны погибает их сотни тысяч.

Авария на больших скоростях, как правило, авария очень тяжелая. Санитарная и скорая техпомощь при аварии приходят быстро. Их вызывают по телефону от частых столбиков, сопровождающих автобан. Взаимовыручка? Тоже, разумеется, есть. Но тут свои неписаные законы. Пострадавший «мерседес» остановится выручить «мерседес», а «фольксваген» поможет «фольксвагену». Се ля ви!

На дорогах преимущественно машины немецкого производства. Вторжение японских «тойет» тут умело и эффективно остановили, доказав, что они менее надежны и менее экономичны. Изредка встречаешь «ладу». «Чем руководствовались при покупке?» — спросили мы у бензоколонки немолодого усатого немца. Ответ: «Удобная, недорогая машина».

По автобану мы пролетели примерно восемь тысяч километров. С запада на восток страну пересекаешь за два часа. Из северного Гамбурга в южный Мюнхен (семьсот семьдесят километров) мы ехали с остановкой на обед шесть часов. Вспоминаю мосты на Везере и Дунае (он тут еще узенький, тощий), вспоминаю тоннель под Эльбой: три километра — труба, вспоминаю летящие мимо холмы то в зелени хвойных лесов, то в бурых одеждах из бука и дуба, вспоминаю плантации хмеля, свеклы, виноградники, пастбища, силуэты старинных замков, церкви, черепичные крыши городков и поселков. Все это видел как будто из взлетающего самолета.

Гораздо больше расскажет путнику нескоростная проселочная дорога. Она тоже обязательно бетонированная, часто обсаженная деревьями. Грунтовых дорог в стране практически нет. К любому поселку, хуторку, к ферме — дорога непременно с твердым покрытием. Такие дороги недешевы, но затраты на них окупаются.

* * *

Подобно тому, как приехавшему в Москву на вопрос «Что посмотреть?» советуют: метро, Кремль, Третьяковку… так и тут новичку перечислят: автобаны, Кёльнский собор, Рейн от Майнца до Кобленца…

Кёльнский собор… С ним встречаешься, как со старым знакомым, — много раз видел его на картинке. Но нет, не может картинка передать того, что чувствует человек у этой постройки, проткнувшей двумя резными шпилями шесть веков времени. Тесаный камень скреплен не известкой и не цементом — листами свинца. Камень, если чуть поскрести, — серый. Собор же весь черный, как будто обуглен. «Закопчен», — объясняет туристам экскурсовод.

Первый камень положен в 1248 году. По нашим российским часам, через шесть лет после встречи князя Александра Невского с пришельцами из этих мест, через одиннадцать лет после взятия Батыем Рязани. Сколько ж всего повидали резные закоптелые камни!

У врат собора чувствуешь себя муравьем, ползущим в пещеру. Вспоминаешь: где еще видел такую же высоту?.. Не можешь вспомнить. Цветные стеклянные витражи в готических стрельчатых окнах. Мягкий гул разговора вполголоса. Толпы туристов. Службы нет, но на скамейках — молящиеся. Молодая женщина на коленях перед распятием. О чем-то горячо просит. Служитель в красных одеждах, в черной шапочке, с ящичком на груди собирает на храм. Укоризненный жест двум беспечным американским солдатам-туристам: «Фуражки полагается снять». Торопливо снимают. «Орган — второй в мире по величине после органа в Пассау. Третий — в Риге, в Домском соборе», — вещает экскурсовод.

Винтовая лестница вверх. За плату можно подняться. Лезем. Как дети, считаем ступени.

— Не трудитесь. Их пятьсот девять, — дружелюбно сказал на площадке для отдыха щупленький старичок.

Познакомились. Старичок назвался Хейнцем Баумгертнером.

— Я врач. На пенсии. Тут подрабатываю — слежу за порядком. Между прочим, вы знаете, во время войнывсе в Кёльне было разрушено, все буквально смешано было с землей. И только собор остался.

— Бог?

Старик усмехнулся:

— По собору английские летчики ориентировались, легче выходили на цель.

— Теперь, если случится, может не устоять…

— Да, да, — горячо согласился старик. — Все идет каким-то нелепым, ужасным ходом…

* * *

Слышишь имена немцев — ни единого Фрица! В войну же казалось — все Фрицы. Сейчас: Хейнц, Вальтер… Пожалуй, чаще всего — Петер. А нарицательное для немцев, оказывается, — Михаэль.

* * *

Долина Рейна от Майнца до Кобленца и правда сказочно хороша. «Фатер Рейн» (отец Рейн) с обеих сторон тут стиснут горами. Золотая осенняя дымка висит в долине. Горы в бурых и желтых пятнах виноградников и лесов. И едва ль не на каждой вершине — старинный замок. Внизу у дороги, повторяющей все изгибы реки, продают виноград, груши, яблоки, вино в бутылках и бочках. В опустевших садах порхают дрозды и синицы.

Виноградники поднимаются вверх по террасам. Урожай уже собран. Но часть плантаций укрыта голубоватыми сетками — виноградник берегут от дроздов и скворцов в ожидании первых морозов. Из убитых морозом ягод получаются наилучшие сорта рейнских и мозельских вин.

Река в этом месте живописна и своенравна. Течение скорое, бурное. Именно тут, на скалах, сидела, со школьных лет нам знакомая, светловолосая Лорелея и песнями усыпляла бдительность плотогонов и рыбаков…

Два монумента соорудили немцы легендарной Лоре. И оба не удались. Один встречаешь далеко от воды, на горе, вблизи остановки туристских автобусов и ларька для продажи сосисок, — фигурка из белого камня мало чем отличается от парковых белых скульптур.

Новую Лору заказали женщине — скульптору из Стокгольма. Многолетний труд, завершенный совсем недавно, немцам опять не понравился. Может, капризничают? Спускаемся вниз с горы. Идем по длинной каменистой косе у реки в том самом месте, где чаще всего терпели аварию лодки и пароходы. И вот она, новая Лора, — обнаженная, в несколько неуклюжей позе девица. Много бронзы, поэзии — самая малость. Приговор изваянию был насмешливым — туристы забирались на постамент и дополняли фантазию скульптора мелом и краской. Пришлось поэтический образ опоясать железным кругом с шипами. «Автором бронзовой Лоры является Натали Юсупоф», — объяснил нам знающий человек. Наталья Юсупова — дочь того самого князя, что убил и бросил в невскую прорубь Распутина. Вот ведь какие завитушки бывают у жизни!

* * *

В поисках бумажки с записанным телефоном один из нас обнаружил в кармане счет зубного врача: «Уважаемый господин Соколоф! За мои усилия по лечению вашего зуба я позволю себе получить с вас сто четыре марки». Таков стиль немецких деловых объяснений. Между прочим, сто четыре марки — это две пары не самых модных, но добротных ботинок. Так ценит доктор зубную пломбу.

И кстати, о телефоне. У желтой разговорной кабины очереди не бывает — немцы на телефоне «не висят». Телефон для них — средство связи почти исключительно деловое. Занимая четвертое место в мире по количеству телефонов, они числятся, кажется, на сто девятом по числу разговоров. На первом — темпераментные бразильцы.

* * *

Зато с упоением немцы занимаются всяческой арифметикой. Карманные компьютеры облегчили этот процесс, и немцы простаивать им не дают. Наблюдали характерную сцену: три молодых немца сидят у стойки бара на табуретках, тянут питье из стаканов и увлеченно, словно сочиняют коллективно стихи, что-то считают: сначала — карандаш и бумажка, потом достали из карманов компьютеры.

Немецкий скрупулезный учет всего и вся, конечно, скучен, временами курьезен. Утверждают: «Из трех идущих впереди тебя немцев два непременно говорят о марках (о деньгах), а третий о них думает». В компаниях, в гостях любимая тема беседы — марки. Наблюдая это, можно и посмеяться. Но впечатляющие результаты от умения считать, учитывать, беречь, экономить заставляют насмешку спрятать.

* * *

В Гамбурге много кирпичных зданий. Вот даже в блокноте пометка: «Лицо у Гамбурга кирпично-красное». Построено все добротно и аккуратно. В одном месте остановили машину — понаблюдать специально за истоком этой добротности. Около новостройки разгружают кирпич. Можно было подумать, что разгружают фарфоровые сервизы Мейсенского завода — аккуратно пакет с кирпичами цепляет кран, аккуратно ставит его на тележку. Вышли из машины посмотреть: неужели ни одного разбитого кирпича? Ни единого! Каждый кирпич в пакете переложен шершавой бумагой — ни щербины, ни следа формовки, ни трещин торопливого обжига. Потому и стенка новой стройки выглядит так добротно и так нарядно, что не нуждается ни в какой облицовке.

* * *

Немецкую аккуратность запечатлели пословицы. И вот к пословицам иллюстрация. В дорожной гостинице около Мюнхена на платяном шкафу находим приклеенную записку: «Уважаемый жилец, замок у шкафа не в полном порядке. Завтра починим. Просим войти в наше положение».

Тщательность, аккуратность, добротность всю страну помогают держать в порядке. За восемь тысяч километров дороги мы не увидели ни одной свалки, ни одной вырытой позабытой ямы, никаких обломков, бетона, ржавого металла, ничего забытого или брошенного у дороги. Все как будто только что вымыто, вычищено, проутюжено.

«Вот именно проутюжено и, кажется, одеколоном побрызгано, — засмеялся француз-кинооператор, с которым мы перекинулись словом за завтраком в сельской гостинице. — Живут как в корсете». Француз остроумно начал высмеивать разлинеенную, разложенную по полочкам «арифметическую» жизнь немцев. Будь какой-нибудь немец за нашим столом, он, несомненно, нашел бы, чем насмешнику возразить. Но вот что интересно: сами немцы чувствуют чрезмерность своей расчетливости и педантичности, «запоя» в работе. Им хотелось бы жить чуть раскованней, беззаботней. В ФРГ существуют тайные и открытые поклонения всему французскому. Характеризуя нам нового своего редактора, сотрудник журнала «Штерн» сказал: «Он у нас франкофил». И этим сказано много.

* * *

Язык немецкий — аккуратная кирпичная кладка. Его, наверное, проще других переводить на язык компьютерных знаков. Кажется, невозможно спеть на этом языке хорошую песню. Но в нашем дорожном багаже есть кассета с записью певца Александера. Когда нам надо встряхнуться, ставим ее и слышим песню «Греческое вино». В языке так много резких, угловатых согласных звуков, что, кажется, певцу положили за щеки горсть гальки. Но стоит голосу встретить гласные звуки, как песня обретает поразительную силу и красоту. «Греческое вино» стало нашей дорожной песней. А в Гамбурге мы встретили и певца.

В Музее восковых фигур, где стояли и сидели известные люди Земли: Наполеон, Гете, Бисмарк, Пикассо, Кеннеди, Черчилль, Сталин, стояла и восковая фигура Петера Александера, немецкого, ныне здравствующего певца, — немного курьезная форма признания, но в то же время почетная.

* * *

Яйца на завтрак в сельской гостинице нам принесли в вязаных шерстяных шапочках — каждое яйцо в шапочке, чтобы не остыли по пути с кухни к столу…

В каждой пивной можно заказать «хаксу» — свиную вареную ногу с кислой капустой. Гора еды! Но всего удивительней: «хаксу» заказывают все, и свиные ноги не переводятся. Кажется, у немецких свиней не четыре, а по крайней мере десятка четыре ног.

* * *

Маленькие хитрости торговли… Чего бы проще написать: ботинки стоят 110 марок. Нет, «109» (крупные цифры), а потом меленько — «90 пфеннигов». Практически разницы никакой, но тебе искусно внушают: все-таки чуть дешевле.

Покупателя стараются поощрить. В Гамбурге мы покупали к фотокамере объектив. Опуская покупку в пакет, продавец положил туда же две цветные пленки — «благодарность вам за покупку».

* * *

При обилии всяких новых товаров полная неожиданность — встретить в стране барахолку. «Блошиный рынок» — раз десять попалось нам на глаза объявление на яркого цвета бумаге о том, что в городке Веттер в ближайшую субботу имеет быть рынок с таким вот известным каждому немцу названием.

Часа два мы толкались на веттерской барахолке. Колорит московского Птичьего рынка! Есть тут завсегдатаи с тележками и автомобилями для привоза старья (они в курсе всех рынков в округе и кочуют по ним). Но есть и такие, что приехали сбыть отслужившую вещь. Множество любопытных. Для одних старые вещи — воспоминание о прошлом, для других — музей прошлого.

Небогатые люди покупают на рынке ношеные, но еще крепкие вещи. Любители всяких диковинок вглядываются в разложенные железки, стекляшки, деревяшки, бумажки, тряпки. Старик, продававший на барахолке старинные пуговицы и пряжки от старых солдатских ремней, рассказал нам, что день «блошиного рынка» повсюду ждут, что сам он на помятом «фольксвагене», прикинув стоимость бензина и возможную выручку, посещает многие рынки.

В «блошиных рынках» нетрудно усмотреть и житейский клуб, и продолжение бережливости, свойственной немцам, — ничто имеющее хоть какую-нибудь ценность не должно пропадать.

— Любая вещь — две марки! Две марки — и вещь уже ваша! Любая! — кричит рыжий малый, стоящий на деревянном ящике. У ног его разложено экзотическое богатство: кокосовый орех, старый металлический телефон, фарфоровый ангел с отбитым крылом, звезда американского шерифа, фотография обнаженной Мэрилин Монро, короткие кожаные штаны, пенсне времен Чехова, альпеншток, половина бинокля, замечательная чесалка для спины, потертый футляр для скрипки…

Толкучку среди прорвы новых, ждущих сбыта вещей сначала воспринимаешь как неожиданность. А потолкавшись на ней, понимаешь: у бережливых, расчетливых немцев «блошиный рынок» — закономерность.

* * *

Проезжая по автобану, часто не видишь поселков, лежащих рядом. От дорожного шума они отгорожены плотным аккуратным забором. Из поселков, как телескопы, на дорогу смотрят лишь колокольни церквей.

— Странное дело, на одних — крест, на других — петушок…

— С крестами — церкви католиков, петушок — это евангелисты…

В американском отеле, в мотеле, в любой конуре для ночлега непременно находишь Библию, часто никем даже и не раскрытую. У немцев такой назойливости нет. Но общество, как можно понять, небезразлично к твоей философии. В разговоре на эту тему один знаменитый независимый немец, хорошо известный и в нашей стране, сказал: «Я атеист. Но вы, пожалуйста, не пишите об этом. Иначе тут у меня появятся сложности».

* * *

Названия улиц… У нас в любом городе непременно найдешь: улица Ленина, улица Советская. Тут в каждом городе: улица Бисмарка и «улица немецких господ». Но в Мюнхене мы интереса ради проехали по улице Луи Спиридона. Название уникальное. Когда строили тут олимпийский комплекс, на пути у бульдозера оказалась православная церковь. «Будем сносить», — сказали священнику Луи Спиридону. Но Луи заупрямился: «Это как же сносить! Не дам!» И так и эдак подходили к Луи. Ни в какую! И все же нашелся способ уломать старика. «Твоим именем назовем улицу». «О!» — сказал Спиридон. И было увековечено его имя.

* * *

Есть и еще одна знаменитая в ФРГ улица, на весь мир известная гамбургская Рипербан. Нравы ее описаны Юрием Бондаревым в романе «Берег». Это улица публичных домов, притонов, порнографических кинотеатров. У входа в заведения Рипербана — липкие зазывалы, в витринах — обнаженный улыбающийся «товар». Гримаса нравов и времени — среди туристов видим вдруг женщину в парандже! Сначала подумали: мистификация все для тех же туристов и моряков. Оказалось другое. В ФРГ много турок-чернорабочих. К ним приезжают матери, жены. Эти двое, возможно, свекровь и невестка, прослышав о Рипербане, решили своими глазами взглянуть…

* * *

При въезде в Бремен у края тротуара «голосовала» дама с собачкой. Остановились. Просьба: подвезти — плохо с собачкой. Подвезли. Дама захотела рассчитаться за оказанную услугу. Когда отказались, достала из сумки визитную карточку. Оказалось — гадалка, госпожа Лора Ниппельбаум. «Ко мне очередь. Но вы зайдете — приму немедленно». Уже в Бонне, вспоминая этот забавный случай, навели справки, узнали: в ФРГ небедно живут несколько тысяч гадалок. Как говорят, удивительно, но факт.

* * *

И это тоже факт: газеты печатают гороскопы. Вот в «Бильд» за 24 октября 1983 года: «В личной жизни и в предприятиях — прекрасная для вас неделя. В понедельник — похвала шефа и новое поручение. Среда для вас — день плохой, остерегайтесь. В четверг — успех в любви. В субботу — хорошие известия по части денег». Так что компьютеры компьютерами, а магия магией.

* * *

О собаках. Их в ФРГ три с половиной миллиона. Немецкие овчарки? Нет, чаще всего тут видишь смешную безобидную таксу. Обязательно — поводок. За собаку — налог шестьдесят-сто двадцать марок в год. За вторую — в два раза больше. Покусы собакой людей — дело чрезвычайное. «Собаку с такими наклонностями никто не будет держать — слишком дорого может хозяину обойтись», — сказала нам в разговоре гадалка. Проблема в другом — нечистоты. Немец не плюнет на тротуар. И его, разумеется, не приводит в восторг привычка собак возле каждого камешка и столба оставлять метки. Журнал «Штерн» поместил большую статью — исследование этой проблемы. Перечисляются болезни, источниками которых являются собаки и кошки.

* * *

Много птиц. И все до единой наши знакомые — синицы, воробьи, в огромных стаях скворцы, стаи чибисов на осенних пролетах. Над пустеющим полем в одной точке трепещет крыльями пустельга. В южной части страны нередко видишь орлов. В одном месте остановились понаблюдать: высоко в небе парили два планера, и, словно соревнуясь с ними, на той же высоте летало семь или восемь орлов.

В баварском сосновом лесу раза четыре перебегали дорогу белки странной, почти черной окраски. И всюду в парках сновали дрозды, главным образом черные.

* * *

Бавария и баварцы — это все равно что Техас и техасцы, все равно что Габрово и габровцы, Одесса и одесситы. В каждой стране обязательно есть уголок особого колорита, где «все не так, как у всех». Легенды, анекдоты, шутки, насмешки лишь упрочняют гордость людей за свой уголок, за самобытный характер народа, за все, что в нынешний век стандартов умудряется сохранить нестандартность.

Ну как было не полюбоваться на пожилого баварца — в коротких, выше колен штанах, в огромных ботинках и в шляпе с пером он ехал на велосипеде в Мюнхен и вез на продажу в кошелке двух гусаков.

Это в Баварии в каждой деревне видели мы «майбаум» — высокую, увитую цветами мачту с гербами местного промысла: варим пиво, сеем пшеницу, портняжничаем, коптим свинину, делаем сыр и так далее. «Майбаум» ставят к майскому сельскому празднику. Дерево полагается охранять. И в то же время полагается непременно «майбаум» украсть, увезти и запросить потом выкуп — хорошую бочку пива. И если эта самая мачта не украдена местными молодцами — общее огорчение, вроде бы праздничный квас сварен был без изюминки.

Впрочем, какой там квас, Бавария — это пиво! «Четыре с половиной тысячи сортов! Честное слово, не вру!» — клялся нам престарелый баварец в пивнушке человек на пятьсот.

Спросите баварца, какой город на Земле главный. Ответит: Мюнхен! По Баварии протекает совсем еще молодой, не загрязненный Дунай. И Альпы припадают плечом к Баварии. Австрийский канцлер сказал, что любит бывать в Баварии: «Уже не Австрия, но еще и не ФРГ».

* * *

В южной, гористой части страны особенно часто видишь с дороги американские базы. Успело утвердиться что-то вроде «военно-базовской» архитектуры — бетонные черные башни в виде толстых грибов и между ними — колючая проволока. Такого рода грибов на этой не слишком просторной земле выросло много. Видишь то стрелой взлетающий самолет, то колонну черно-зеленых грузовиков с пулеметами над кабиной, то черные вертолеты со знаком армии США.

О хлебе

В булочной шварцвальдского городка Фрайбурга мы обратили внимание на висевшую на цепях старинную доску с резным изречением: «Когда мы думаем о еде, то первое, что приходит в голову, — хлеб».

В круговерти благополучной жизни, среди обилия всего, что потребляется человеком, простое — хлеб, соль, воздух, вода — принимается нами как нечто само собой разумеющееся, недорогое, доступное, неизбывное. Но сколько было крутых поворотов у жизни, когда хлеб и соль решали судьбу человека, когда все лукавые ценности отступали или даже летели в тартарары и обнажалось насущное: хлеб-соль. Опыт жизни заставляет помнить об этом, и мы говорим: «Хлеб всему голова» или вот так, по-немецки: «Первое, что приходит в голову, — хлеб».

Как немцы относятся к хлебу? Бережно, все — от пахаря до едока. Хлеб повсеместно тут высокого качества. Но он сравнительно дорог, в восемь-десять раз дороже нашего. И немец не покупает хлеба больше, чем на день. Вопрос: «Свежий?» — в булочной неуместен. Хлеб всегда свежий. Зачерствевший продается отдельно. Он вдвое дешевле свежего. (В Кёльне продавщица при нас окликнула двух турчанок, видимо постоянных клиенток: «Есть хлеб вчерашний!» — и те благодарно кивнули.)

Обращение с хлебом аккуратное. Некоторые изделия опоясаны бумажной фирменной лентой пекарни. И любую покупку тебе положат в пакет. Обилие мелких пекарен помогает сохранить разнообразие хлеба, не позабыть «дедовские» рецепты.

Ушло время, когда сам пекарь трубил по утрам в рожок: «Идите, хлеб испечен!» Но до сих пор в маленьких городках булочная является продолжением, фасадом пекарни — хлеб для продажи в корзинах носят прямо от печи.

Преимущественно хлеб пшеничный, разных форм и размеров, нередко с добавками — луковый хлеб, хлеб с изюмом, с маком, с тмином, с яблоками («яблочный карман»). Любителям ржаного хлеба продается что-то похожее на наш бородинский.

Не лишенная интереса история. Как-то в наше посольство в Бонне явился пекарь: «Меня зовут Клаус Штендебах. Я был в плену. Знаю рецепты вашего хлеба. Моя пекарня тут, по соседству. Хотите, буду печь для вас специально». И вот печет уже многие годы, понимая: у каждого народа свои привычки, свои вкусы, причуды, традиции. Когда мы с Клаусом говорили об этом, он сказал: «О! Вам обязательно надо побывать в Ульме. Там есть музей хлеба».

Ульм лежал у нас на пути, и мы заглянули в музей, расположенный почти что на берегу неширокого тут Дуная.

Музей частный, не коммерческий. Плата за вход, а также доход от продажи книжек-проспектов идет на дальнейшее расширение музея, научную обработку поступающих экспонатов и просветительскую работу.

Идея создать музей ульчанину-антифашисту Вилли Айзелену пришла в последние годы войны, когда слово «хлеб» для многих немцев означало «жизнь». Это был первый в мире музей хлеба. Сейчас, как объяснила нам фрау Шаллер, экскурсовод, музеи хлеба созданы в Бельгии, Франции, в северной части Федеративной Республики. Но этот был первый!

Десять тысяч экспонатов музея рассказывают о древнем и важнейшем изобретении человека. Почти из каменного века дошли до нас обугленные зерна пшеницы. Пять тысяч лет окаменевшей краюхе хлеба, испеченной на территории нынешней Швейцарии. Историю хлеба представляют ступы и жернова, орудия труда земледельца (от серпа до комбайна), водяные и ветряные мельницы недалекого прошлого, печи древних шумеров и модели современной пекарни. У этой истории были свои этапы, была революция, когда на смену пресной лепешке пришел хлеб кислый, квашеный. И все же поражаешься: как немного на громадном отрезке времени претерпела технология получения из злаковых зерен чуда с названием хлеб.

Первобытные люди, утверждает музей, хлебали жидкое варево из размолотых зерен. Потом, уронив случайно на горячие камни костра свою кашу, узнали вкус неведомого продукта. Первый хлеб пекли, обмазывая тестом горячие камни. Потом догадались обмазку накрывать глиняным колпаком. А это уже прообраз подовой печи и азиатского тандыра, дошедших до наших дней.

Поразительно похожи у разных народов орудия труда земледельцев. В зале, где выставлены деревянные трехрожковые вилы, косы с крюками для ровной валки хлебов, серпы, цепы, макет ветряной мельницы, один из нас вдруг почувствовал себя мальчишкой воронежского села — все как будто оттуда привезли в Ульм.

Любопытный психический феномен деревенский автор этих заметок испытал и в зале, где был представлен сельский немецкий дом в день выпечки хлеба. Все было до удивления похоже на то, что видано было в детстве в русской деревне. Стоит у печки дежа, на столе — решето, стоит наготове скребок на шесте (выгребать угли из печи), стоят помело (подметать печь) и лопата, широкая, с длинной, чуть изогнутой ручкой (двигать на катке в печь хлеба). В зале явственно ощущался запах квашеного теста, и мы подумали: музейное дело дошло до того, что изредка тут показывают деревенскую выпечку хлеба. «Нет, — улыбнулась подошедшая фрау Шаллер. — Хлеба музей не печет. Но вы не первые говорите об этом. Такое уж свойство памяти — зрительные образы возбуждают и обоняние».

Среди экспонатов музея есть рецепты приготовления изысканных сдобных печений и рядом — хлебные карточки. Тут узнаешь, почему из белой ржаной муки хлеб получается темным, узнаешь, что шумеры и древние египтяне уже умели выпекать хлеб тридцати различных сортов, что германцы за убийство пекаря карали в три раза строже, чем за убийство любого другого ремесленника, а Тамерлан, отправляясь в походы, возил с собой хлебопеков из Самарканда.

Не было в музее одного важного экспоната — кусочка блокадного ленинградского хлеба. А тут он был бы очень уместен. Очень! Фрау Шаллер об этом хлебе не знает. И слушает наш короткий рассказ, с удивлением подняв брови…

На видном месте у входа в музей — изречения разных времен и народов: «Хлеб — основа нашей культуры и цивилизации», «Хлеб — мера всех общечеловеческих ценностей». Внизу доски белел прижатый лоскутком клейкой ленты листок из блокнота: «Поклонись пахарю!» — чей-то недавний и безымянный вклад в собрание мудрости.

* * *

Пахарей в конце октября на полях уже не было. Все было убрано. В буртах лежала сахарная свекла. Солома на пшеничных и ячменных пажитях повсюду была машинами скатана в аккуратные тугие «колбасы». На низинных лугах сонно паслись коровы.

Вблизи Мюнхена мы съехали с автобана на бетонный проселок в надежде перекинуться словом с кем-нибудь из крестьян-хлебопашцев. И вблизи деревеньки с названием Эссенбах дорога послала нам собеседников. Двое молодых мужчин у сарая выгружали привезенную с поля солому. Узнав, в чем дело, они засмеялись:

— А что интересного? Пашем, сеем, убираем и опять пашем…

Договорились о встрече вечером за кружкой пива.

В назначенный час, не зная куда деть от смущения руки, эссенбаховцы появились в гостиничном ресторанчике. «Первый раз в жизни даем интервью, и кому — сразу русским!»

Смущение за шутками улетучилось, а когда разговор пошел знакомой для двух крестьян бороздой, обе стороны почувствовали себя так, как будто знали друг друга с детства.

Иоган Обермаер и Йозеф Вольф в Эссенбахе живут по соседству. Поля их тоже рядом. Состояние дел, интересы и жизненный статус похожи — оба потомственные земледельцы.

— Сколько надо иметь земли, чтобы чувствовать себя прочно на ней?

— Те, кто имеют три-четыре гектара, разоряются и уходят с земли. Надел продают либо сдают в аренду. Концы с концами можно сводить, имея десять-двенадцать гектаров. Мы ходим в середняках: у Йозефа сорок четыре гектара, у меня — пятьдесят. Богатым считается человек с сотней и больше гектаров. Но эту площадь семье обработать уже не по силам, нанимаются батраки.

— Но и пятьдесят для семьи, по нашему представлению, немало.

— Да нет, справляемся, у Йозефа мать с отцом в силе, у меня сыновьям уже можно доверить трактор.

— А много ли тракторов?

— По три в хозяйстве, с набором приспособлений. И по два автомобиля — для грузов и для поездок.

— И все же полсотни гектаров…

— Крутимся. Мой отец всю жизнь вставал в пять тридцать утра и меня приучил. Зимой и летом — в пять тридцать! На земле иначе нельзя.

— Что же растет на здешней земле?

— Сеем пшеницу, ячмень, кукурузу и свеклу.

— Чему предпочтенье?

— Свекла могла бы озолотить, но трудоемка. Под свеклу оставляем по два гектара, не больше. Ну а далее так: пшеница — пятнадцать гектаров, ячмень — семь, кукуруза — одиннадцать, семь гектаров лугов, ну и усадьба, сад, огород. Примерно так же у Йозефа.

— Наибольший доход дает…

— Мне — молоко, Йозефу — мясные бычки. Кукурузу сеем на силос, ячмень продаем пивоварам.

— Ну а пшеница?

— С нею хлопот немного, но и прибыль невелика — дорого стоят удобрения и машины.

— Хлеб убираете, ясно же, не косой. По карману ли вам комбайн?

— Конечно, не по карману. В складчину покупаем. По очереди пользуемся.

— Зависит ли урожай от погоды?

— Почти не зависит. Но в наших районах выгодней лето сухое.

— Сколько ж дает пшеница с гектара?

— Пятьдесят центнеров — норма. Бывает выше, бывает чуть ниже.

— А молоко?

— Стабильно четыре-пять тысяч литров в год от коровы.

— Много ли коров?

— Двадцать. И четыре десятка бычков. У Йозефа коров поменьше, бычков побольше.

— Есть какая-нибудь скотина еще в хозяйстве?

— Йозеф держит кур и четырех свиней. А я предпочитаю у него покупать и яйца и сало — очень уж много хлопот с молочным хозяйством.

— Но так ведь даже и на день нельзя отлучиться?

— Никуда и не отлучаемся. Дом, двор, пашня, пивная, ремонтная мастерская — это наш мир.

— А не тянет съездить ну, скажем, в Гамбург, посмотреть, как другие живут?

— Служили в армии, посмотрели… А на земле свои радости. Немало знаем таких, что землю продали, а потом плачут.

— Сколько же стоит земля?

— Сто тысяч и более за гектар, а если на год в аренду — до тысячи марок.

— Хотели бы больше земли?

— Ну этого кто не желает!

— Но ведь рук не хватило б…

— Хе! Нанял бы.

— Есть желающие?

— Только помани пальцем. В городе — безработица. Прибегут и торговаться особо не будут.

Расстались мы с землепашцами Эссенбаха близко к полуночи.

Не так уж много о людях можно узнать в короткой беседе. Землю знают и любят. Много на ней работают. Оба, как бы у нас сказали, классные механизаторы. И вросли в деревенскую жизнь. Умеют делать колбасу, варят пиво. Болеют за футбольную команду «Бавария Мюнхен». Не бедные люди, но жена Йозефа, имея на руках двоих детей, три раза в неделю ездит подрабатывать в зубоврачебной клинике. На вопрос, какая в этом необходимость, Йозеф сказал по-крестьянски: «Лишняя марка кармана не трет».

* * *

В министерстве сельского хозяйства ФРГ нам сказали: да, человек с полсотней гектаров земли — твердо стоящий на ногах середняк. Есть батраки. Есть люди богатые. Всего в сельском хозяйстве страны занято 5,4 процента от общего числа населения. Урожай пшеницы у наших знакомых баварцев ниже средней урожайности по стране (54,2 центнера с гектара). Рекордные урожаи в благоприятных районах — 65 центнеров. Потери хлеба от пашни до стола — четыре процента…

Хлеб немцы едят главным образом утром. В обед хлеб зачастую заменяет картошка. Ее производят тут много и справедливо называют «вторым хлебом».

Вечер в Шварцвальде

Стороннему глазу с дороги беда незаметна. Земля, несмотря на густоту населения, ухожена, не видишь на ней оскорбляющих глаз случайных свалок, забытых карьеров и незарытых канав. Среди поля видишь вдруг дерево. Его оставили для украшения пейзажа, хотя пахоту этот дуб слегка осложняет.

Бегущая мимо земля на треть покрыта лесами. Они стоят молчаливые, по-осеннему темно-бурые, с островами хвойных деревьев. Иногда из машины видишь грибы. Их никто не сорвет — на скоростной дороге остановки запрещены, да и гриб, поди, окажется ядовитым, не по природе своей, а потому, что вырос в автомобильном чаду. Лес эти выдохи транспорта поглощает как будто без вреда для себя — ни валежины, ни сухостоя в этом лесу.

Но вот на бампере идущего впереди «опеля» видишь наклейку: «Лес умирает сегодня! Мы умрем завтра?» Вот такая же надпись и череп на плакате у въезда в город. Плакаты — в штабе «зеленых» в Бонне, на груди демонстрантов, на елке, растущей у входа в парк.

В городе Фрайбурге этот плакат мы увидели в кузове грузовика — перед зданием ратуши готовился митинг. За четверть часа центральная площадь древнего Фрайбурга была заполнена до краев. В кузов автомобиля, обрамленный тощими елками, поднимались ораторы в свитерах, поношенных куртках. В коротких взволнованных выступлениях речь шла о многом: о загрязненной воде, о ядовитых отходах заводов, о слишком больших скоростях, убивающих все живое на автобанах, о шуме. И все обязательно говорили о лесе — «Он умирает!».

Менее всего мы ожидали это услышать в чинном чистом туристском Фрайбурге. Наверное, это «зеленые» охватывают «мероприятием» приальпийскую зону? Но вот молодых, ершистых ребят у микрофона сменил уже пожилой человек. Он был в мешковатом зеленом пальто, и мы приняли его за пастора. Но он сказал: «Я здешний лесопромышленник. И, поверьте, я знаю, о чем говорю. Лес действительно очень болен». В отличие от горячившихся молодых этот человек был спокоен, каждое слово было взвешено.

Мы протиснулись к говорившему, когда его, слегка взволнованного, поздравляли: «Гут, Гeopг! Гут!» Мы представились и задали Гeopгy три-четыре вопроса. Он поднял брови: «О, да вы, я вижу, серьезно интересуетесь. Тогда вот что, поедемте ко мне в горы. На месте подробно все расскажу. Встретимся здесь через час».

Площадка у ратуши опустела. Ребята-«зеленые» уносили ящики громкоговорителя, дворник подметал еловые иглы. Лишь прислоненный к стенке страшноватый плакат напоминал о кипевших здесь в полдень страстях. Гeopг с женой появились минута в минуту. На визитных карточках, нам врученных, два гнома пилили бревно.

— Моя фамилия Кох, Гeopг Кох. А рисунок все объясняет — владею лесом и небольшой лесопилкой… Сделаем так: я поеду вперед, а жена пересядет в вашу машину — по дороге будет вас занимать. Могу поручиться: лучшего гида по этим местам не найти.

Белый «мерседес» Коха замелькал впереди, и дорога повела нас в горы и в лес.

* * *

— Слово Шварцвальд вам, конечно, знакомо. Так вот это наши родные места — «Черный лес».

Фрау Кох оказалась на редкость общительным человеком, понимала, что может приезжих интересовать, угадывала почти все наши вопросы.

— Видели в городском магазине резные часы с кукушкой? Чудо, не правда ли? Промысел этот древний. Но существует поныне. Зимними вечерами что делать в здешних лесных деревнях? Кто часы мастерит, кто доски режет для украшения домов, кто ложки.

Через час пути мы уже знали, что снег в этих местах лежит «немыслимо долго» — с Рождества до апреля, что Дунай берет начало тут, в Шварцвальде, что водка — «Шварцвальдская вишневая водка» — имеет крепость сорок пять градусов и что все свиные окорока в мире уступают по вкусу шварцвальдским.

— В каждой деревне есть специалист по грибам. Это очень почетно — разбираться в грибах. Летом специалисты устраивают семинары. Плата — двадцать марок…

Фрау Кох сказала, что она имеет «грибной диплом», но, чтобы не рисковать, берет только лисички, белые и луговые опята. Мы узнали, что любимая птица в этих местах кукушка. Весной ее ждут и о сроках прилета так говорят:

«Восьмого апреля прилететь может, двенадцатого апреля должна, пятнадцатого апреля — обязана».

— Сказки, пословицы, поговорки, весь быт местного человека связан с лесами. Гномы? Здешние жители вас убедят, что они действительно существуют… А вот посмотрите — старинный дом. На такие постройки уходило триста кубометров леса. Зато все под крышей: сеновал, коровник, свинарник, кухня, коптильня, жилье…

Следом за «мерседесом» забираемся выше и выше в горы. Внизу, в дымно-туманных долинах, — деревни с маленькими церквами. На светлых луговых склонах, без пастухов, ходят коровы и свиньи. И царствует кругом лес, мрачноватый Шварцвальд — сосны и ели.

— Ну вот я привез вас в невероятную по германским понятиям глушь, — сказал Гeopг Кох, вылезая из «мерседеса». — Медведя не обещаю, а кабана и оленя увидеть вполне возможно.

Мы прошлись по ельникам столетнего примерно возраста. Все похоже было на наши леса. Тот же хруст хвои под ногами, тот же стук дятла. Синицы перед ночлегом попискивают. Большой муравейник. Малинник возле ручья…

— Я хозяин этого леса, — остановился наш провожатый. — Пятьдесят гектаров. Это не очень много. Это, если все сразу срубить, на неделю работы моей лесопилке. Но мы тут веками приучены лелеять каждое дерево.

Пятьдесят гектаров лесных угодий приобрел в прошлом веке Абрахам Кох — прадед нынешнего владельца.

— Он был плотогоном, по Рейну спускался в Голландию. Представляете путь — через всю Германию к морю?! Там строили корабли и знали настоящую цену лесу… Высокие стройные сосны зовутся у нас «голландками» — это мачтовые сосны.

На «мозольные» деньги были куплены эти пятьдесят гектаров леса. Ни дед, ни отец Георга Коха плотов уже не гоняли. Кормил их лес.

— В этих местах делом чести считается передать сыну лес в состоянии лучшем, чем унаследовал от отца. Это не у всех получается. У меня получится. Я рос с этим лесом. Знаю «лично» каждую елку и каждую сосну с детства, с одного взгляда могу сказать, сколько какое дерево даст древесины. Но лес для меня не просто кормилец — это вся моя жизнь. Иногда мне казалось даже: слышу, как он растет.

— Георг, ты уж слишком разволновался, — сказала фрау Кох.

— Да, я волнуюсь. Но все это надо было сказать, чтобы гости наши поняли причину большого и очень серьезного беспокойства.

С первого взгляда ничего особо заметного в лесу не было.

— А вы посмотрите на эту вот крайнюю ель — на фоне неба хорошо видно, как поредела ее хвоя… И у этой вот посмотрите… А вот пеньки. Пришлось спилить — прироста уже никакого. Из каждых двух елей одна нездорова. Особенно плохи дела на западных, обращенных к Франции склонах…

Быстро темнело, и было на высоте холодно. Супруги Кох предложили спуститься в деревню и уже там обо всем как следует побеседовать.

Дом Кохов и лесопилка расположены рядом. Но производство не захламило усадьбы. Аккуратными штабелями лежали доски и брус, собранные из кольев звенья решетчатой изгороди, ящичная дощечка, рукоятки для инструмента, заготовки для метел, лопат, граблей, громадных катушек для кабеля. Аккуратно был сложен привезенный сегодня свежесрубленный лес.

— Со всей округи везут — только работай! А радости нет. Это ведь как на бойне в годы бескормицы…

Чайный стол накрыли в комнате с охотничьими трофеями и книжками по лесоводству. Тут и продолжен был разговор.

* * *

Беда к германским лесам подкралась давно. Семь лет назад одному из нас довелось познакомиться с этой проблемой в Норвегии. Речь там шла, правда, больше о рыбе, погибавшей в озерах от «кислых» дождей. О лесах говорили предположительно, что они чахнут, и искали механизм повреждения деревьев.

Повреждали лес и озера дожди, приходившие в Норвегию с юга и юго-запада — из Англии и ФРГ. «Кислыми» дожди становились от сернистого газа, выходящего из труб заводов и теплостанций при сжигании угля и нефти. Сернистый газ (S02) плюс влага (Н2О) — и на землю выпадает уже кислота (H2S03). У рыб она нарушает солевой баланс, и они погибают. («Из ста пятидесяти обследованных озер сто сорок пять оказались уже без рыбы», — сокрушались норвежцы.) Что делает кислота с лесом, тогда еще было неясно. Но голова болела от этого главным образом у норвежцев. Немцы и англичане, желая как можно дальше отправить свой S02, построили очень высокие трубы (до четырехсот с лишним метров!). Но в космос эти выбросы не уходят, где-то выпасть они должны. Норвегия, таким образом, оказалась жертвой экспорта загрязнений.

Но теперь вот и немцы у себя дома узнали эту проблему. К своему сернистому газу тут прибавляется также и «импортный» — Франция тоже построила очень высокие трубы. И вдруг обнаружилось: лес в ФРГ повсеместно болеет. Причем лиственные породы деревьев оказались более стойкими к загрязнению. Умирают леса наиболее ценные — хвойные. В наихудшем положении — ель, в иных местах ФРГ на пять деревьев — одно больное, а тут, в Шварцвальде (близость французского промышленного Эльзаса), из двух елей одна умирает.

Теперь известен и механизм разрушения дерева кислотой. Георг Кох хорошо его знает:

— У каждой еловой иголки полтысячи мелких дыхательных пор, испаряющих воду. Кислота тончайший процесс нарушает — дерево начинает терять много воды. Чтобы восстановить равновесие, оно сбрасывает иглы. И все — прекратился прирост древесины, слабеют защитные силы… Гляньте на цифры — это убытки уже немалые, а сколько их впереди! И дело не в экономике только. Лес — это кислород. Это наше убежище от нечистого воздуха, это здоровье воды. А мы, германцы, ведь люди лесные. Треть территории ФРГ — лес. Лес — это наша история, наши предания, наша поэзия. Само представление о жизни у немца связано с лесом. Вот вам ответ — почему так много повсюду страшноватых плакатов. Вот почему горячатся «зеленые», вот почему я сегодня поехал во Фрайбург.

— А выход?

— Признаться, пока лишь шумим и бьем себя в грудь. Но что-то делать придется. Предупреждение «Лес умирает сегодня! Мы умрем завтра?», может быть, слишком уж драматично. Но звуки набата всегда резковаты. И этот колокол, я думаю, звучит не только для немцев. История с «кислыми» дождями — свидетельство очень наглядное: Земля не такая громадная, как казалось, наверное, моему прадеду-плотогону. Или чертовы эти ракеты — восемь минут полета! Солнце проходит расстояние это по-старому — за два часа, а тут — минуты. Все мы в одной лодке. И грести надо так, чтобы выжить. Иначе и забота о лесе бессмысленна.

* * *

У Кохов в деревеньке Фольфак мы просидели весь вечер. Хозяйка дома заставила нас перепробовать четыре сорта варенья из лесных ягод. Попробовали шварцвальдский окорок и маринованные лисички. Сфотографировались у висевшего на стене семейного герба с девизом «В лесу все свято!». Поднялись, когда кукушка на резных шварцвалъдских часах прокуковала десять. Фрау Кох и Гeopг вышли нас проводить.

— Минуточку… — вспомнил что-то хозяин. — Загляните сюда…

В гараже рядом с осанистым «мерседесом» стояла вишневого цвета «нива».

— Узнаете?.. Да, я доволен машиной. Но что за название — объясните…

Светила луна. Трава в шварцвалъдских горах белела от первого в эту осень мороза. Дорога часок покрутила нас в молчаливых темных горах и вывела к автобану. До Бонна было четыреста километров. И мы их махнули за три часа. Скоростная дорога в памяти мало что оставляет. Но где-то около Хайдельберга навстречу долго тянулась колонна черных военных грузовиков. На боку одного белел дерзко приклеенный кем-то знакомый плакат.

Сапожник для чемпионов

Много в мире разных столиц — столицы держав, республик. Париж иногда называют столицей искусств, Лейпциг считался столицей печатной продукции. Монте-Карло — игорных дел. У империи «Кока-кола» столица — город Атланта. А вот перед нами маленький Герцогенаурах около Нюрнберга. На высокой мачте над городом, словно корона, знакомый «трехлистник». А на серокаменной груди самого представительного здания светится: «Adidas». Маленький городок — столица громадной фирмы.

Коммерческий мир, прикидывая, кто чего стоит сегодня, определил: «Адидас» по известности в мире сравнялся с лидерами — «Кока-колой» и «Фольксвагеном».

Одна американская фирма в тридцатых годах свою продукцию рекламировала так: «Земля вращается на наших подшипниках!» В управлении «Адидаса» нам вручили проспект на слоновой бумаге. Контуры материков были собраны из «трехлистников».

Как назвать фирму или марку продукции? Вопрос не пустячный. Название «жигули» было коммерсантами забраковано: «Надо проще и благозвучней». «Лада» — вполне подошло. Не всем известно: Мэрилин Монро — псевдоним. Коммерсанты кино его придумали для актрисы — товар идет лучше, если название звучное, яркое. Представителя фирмы «Кодак» спросили: что значит «Кодак»? «А ничего! Когда ломали голову, как назвать фирму, я сказал: назовем «Кодак», просто и благозвучно». С «Адидасом» все было естественней. Главу фирмы звали Адольф Дасслер. Сотрудники, их было вначале всего сорок семь, звали хозяина Ади. Таковы истоки названия «Адидас».

* * *

У немцев много фамилий образовано от профессий. Шмидт — кузнец, Мюллер — мельник, Фишер — рыбак. Адольф Дасслер мог бы писаться Адольф Шумахер, то есть «сапожник». Он был сапожником. В конце жизни его именовали: «обувной профессор», «сапожник нации», «сапожник мира» — это когда карту Земли уже покрывали значки «Адидаса». Начинал же Дасслер самым обыкновенным сапожником.

Мы были едва ли не первыми посетителями музея, открытого фирмой. Самым впечатляющим экспонатом этой выставки, состоящей сплошь из спортивной обувки, был стол сапожника: сапожный нож, молоток, дратва, колодки, сапожный вар, фартук. Все обшарпано, в пятнах смолы и клея. Сундучок, треногая табуретка, машина «зингер» — так начинал Дасслер в 1920 году. Преуспевшие люди такие реликвии ценят и берегут.

В чем секрет фантастического рывка от обшарпанной табуретки до трона «самой процветающей в мире фирмы»? Можно говорить об удаче, о сложившихся обстоятельствах, об умении себя подать и продать. Несомненно одно: двадцатилетний Дасслер, начав добывать свой хлеб древнейшим из всех ремесел, не был «холодным сапожником». Сидячая жизнь холодит кровь. Чаще всего сапожники всего мира согревают ее питьем. Дасслер гонял в футбол, в шестьдесят лет продолжал играть в теннис. И он присматривался: а как на спортсмене сидит обувка, легка ли, удобна ль? Он начал ее улучшать, подгонять — сначала для своих друзей спортсменов, потом появился с треногим стульчиком на соревнованиях. И этим путем дошел до олимпийских арен, приобретая в спорте благодарных друзей и заказчиков.

Дасслер филантропом, разумеется, не был. Этот преуспевший капиталист знал жестокие правила игры коммерческого мира — «богатея, оставлять конкурентов своих без штанов». Но коммерция Дасслера имела благородный оттенок — он помогал развитию спорта. А победы спортсменов были лучшей рекламой его продукции.

На стендах музея в пять минут можно проследить, например, эволюцию бутс — от тяжелых, громоздких ботинок до обуви, весящей всего двести сорок граммов (вес шиповок для скоростного бега он довел до ста сорока граммов).

Адольф Дасслер запатентовал пятьсот различных «сапожных изобретений». Сорок семь из них вошли в мировую практику производства обуви. Он сам был модельером, изготовителем и испытателем своей продукции. Это он догадался шипы на бутсах не прибивать, а привинчивать и менять их размер в зависимости от состояния поля. В 1954 году немецкая команда в финальной игре на первенство мира в Берне победила соперников, играя в бутсах с такими шипами. В ликовании качали футболистов, тренеров и сапожника Дасслера. Его имя с этого дня сделалось столь же известным, как имена победителей в спорте. Заказы на изделия его рук вырастают. Одному справиться уже невозможно. И тогда рождается фирма — сорок семь компаньонов во главе с Дасслером.

«Как показать, что именно в нашей обуви чаще всего побеждают?» Пришла идея снабжать обувь (а потом и одежду) тремя полосками и «трехлистником». Это торговый знак фирмы. Всеми средствами — от надписей на воздушных шарах до открывалок пива и почтовой бумаги — этот знак рекламируют. Но главной рекламой стал спорт, соревнования, сами спортсмены. Три полоски на одежде и обуви победителей делали свое дело лучше любого воздушного шара. Все хотят выступать теперь только в форме с «трехлистником» и с тремя полосами. На Олимпиаде в Мюнхене семьдесят восемь процентов спортсменов выступали в «адидасе». На Московской Олимпиаде — уже восемьдесят.

Всем знаменитым и подающим надежды спортсменам фирма предлагает экипировку бесплатно — тысячекратно все окупается. Для многих одежда и обувь шьются индивидуально и тщательно подгоняются — все для победы! Трудно вычислить, какую долю успеха на стадионе приносит обувь. Сами спортсмены считают: немалую. В музее много подарков Адольфу Дасслеру от победителей. Среди знаменитых имен видим и наше: «Ади Дасслеру — Валерий Борзов. 1976 год».

Адольф Дасслер умер недавно в возрасте семидесяти восьми лет. В спортивном мире имя этого человека известно наравне с олимпийскими чемпионами. Что касается его фирмы, то тут известность идет значительно дальше.

* * *

Мы беседуем с представителем фирмы по связи с прессой Клаусом Мюллером.

— Да, эта карта земного шара занятна, но что стоит за этой рекламой?

— Продукция «Адидас» сейчас производится в сорока странах, продается — в ста пятидесяти. Каждый день фирма изготовляет двести восемьдесят тысяч пар обуви. У фирмы пятнадцать тысяч рабочих. Наш лозунг: «Даже на самом маленьком острове земного шара должны знать продукцию «Адидас»».

— Как вы стали работником фирмы?

— Я футболист. С Адольфом Дасслером было много у нас бесед. Он сказал: «Большим футболистом ты можешь не стать, а у нас имеется место — как раз для тебя». Я не единственный, кто пришел в фирму из спорта. Можно назвать десятки известных спортсменов. Как правило, это люди, умеющие работать не только ногами, но также и головой. Есть у нас еще и совет консультантов. Что и как улучшать, совершенствовать… Вот если бы вы захотели посмотреть, что на завтра придумали наши дизайнеры, я бы ответил вам: пока это дело фирмы. Есть тайны коммерческие, технологические. Это все, как у всех.

— Ну а могли бы мы посмотреть сейчас производство? Как шьются, например, знаменитые ваши кроссовки?

— Ну, за этим так далеко вам ехать было не надо. В Советском Союзе по нашей лицензии как раз кроссовки и выпускаются.

Дом, в котором мы с Клаусом Мюллером говорим, — генеральный штаб фирмы. Сюда со всего света стекается все, что надо обмозговать, взвесить, тут принимают важнейшие решения, планируют производство, утверждают модели одежды и обуви. Выслушивают экспертов, подсчитывают прибыль.

Само производство находится далеко — в Гонконге, Ирландии, Японии, Южной Африке, Бразилии, на Тайване — там, где дешев человеческий труд. Не многие знают: наиболее сложная машинная техника — обувная. И при самой высокой механизации доля ручного труда в обувном производстве громадная. У «Адидас» она — восемьдесят два процента!

— Машинный парк, — продолжал Клаус Мюллер, — постоянно у нас обновляется, но доверить машинам большую долю труда не можем — снизится качество. А это главный наш козырь. Три слова постоянно мы повторяем: качество, качество, качество!

— А что значит выпуск по вашим лицензиям?

— Мы поставляем разработанную модель, технологию, оборудование. Получаем свою долю прибыли. И опять же следим за качеством. Это важнейший лицензионный пункт.

— Кто, кроме нашей страны, выпускает продукцию по лицензии?

— Англия, например.

— Бывали случаи, когда изделия из-за качества браковались?

— Бывали. И не обязательно там, где производят их по лицензиям. Безусловное качество, целесообразность, удобство, изящество — вот четыре краеугольных камня, на которых стоит «Адидас».

— Кто ж отвечает, например, за изящество?

— В Париже мы держим хорошо отлаженную команду дизайнеров, которая проектирует, я не оговорился, именно проектирует обувь…

Обувь — по-прежнему главное дело фирмы. Пятьдесят ее видов — для футболистов, хоккеистов, бегунов, борцов, теннисистов, регбистов, гимнастов и так далее, — претерпевая изменения, совершенствуясь, идет в спортивные магазины. На стендах музея хорошо видны этапы многочисленных реконструкций. Вот беговые туфли. С появлением на стадионах тартана от «шиповок» пришлось отказаться — на подошву стали ставить акулью кожу. Но где же набраться акул для огромного производства! Нашли заменитель. Потом появился скошенный сзади каблук, появились под пяткой амортизаторы, которые подбираются в соответствии с весом бегущего. Это все поиски и находки — продолжение традиций сапожника, основателя фирмы.

С 1960 года кроме обуви «Адидас» производит одежду, спортивные сумки, футбольные мячи и ракетки. Старые добрые принципы и тут принесли фирме лавры и, разумеется, прибыли. Но особо улыбнулась фортуна удачливому предприятию, когда городская часть человечества побежала трусцой. Сколько потенциальных покупателей сразу же появилось — дайте кроссовки, костюмы, шапочки! И фирма немедленно откликнулась на потребности. Три полосы и «трехлистник» замелькали уже не только на стадионах — на улицах, в городских парках. Того более — родилась мода «ходить в адидасе». А мода, известное дело, расширяет рынок до размеров необозримых. В коммерческом западном мире создалась нечастая ситуация: спрос намного превышает предложение. И фирма спешит. В ходу новый термин — «одежда свободного времени». И в эту обновку на рекламном плакате одета вся суша земного шара.

— Но мода — барышня капризная…

Замечание это наш собеседник принимает спокойно.

— Фирме капризы моды известны. Модой можно и управлять. У нас есть психологи, знатоки традиций и вкусов. Есть хорошие модельеры. И у нас прекрасный союзник — желание человека выглядеть бодрым, здоровым. Наша одежда этому помогает.

Из комнаты, где мы беседуем, виден обширный зал. Лежат горы рекламных брошюр, плакатов, анкет, сувениров. Стучат телетайпы, непрерывно звонят телефоны. С листом в руке появляется девушка-секретарь: «Господин Мюллер, хорошая новость. Грета Вайц сегодня стала чемпионом мира по марафону. И она стартовала в нашей одежде». Наш собеседник удовлетворенно кивнул. Механизм, отлаженный Адольфом Дасслером, действует безотказно.

Гржимек у себя дома

У калитки в кирпичную кладку, рядом со щелью почтового ящика, врезан бронзовый силуэт ежика. Старый знакомый! По этому силуэту одному из нас пятнадцать лет назад пришлось отыскивать машину Гржимека в африканской саванне. Изображение ежика сопровождает деловые бумаги профессора, украшает почтовые штемпеля и визитные карточки. Случаен ли выбор этого символа? «Очень люблю ежей! Ну и, если хотите, намек: человек я не злой, но иголки имею».

Гржимек открывает калитку — и мы в примыкающем к дому саду. Верещат воробьи. Взлетела ворона, клевавшая на дорожке грушевую мякоть. Не улетая, в кусты боярышника шмыгнула стайка черных дроздов.

Лестница на второй этаж добротного особняка с башенкой. Сегодня дом пуст. Семья профессора проводит конец недели «на мельнице». Так Гржимек называет загородное жилье, триста лет назад действительно бывшее водяной мельницей.

В доме много всего привезенного на память из путешествий по свету, из Африки в первую очередь, — маски, фигурки из дерева, предметы народного быта. Половину застекленного шкафа занимают ежи — из бронзы, стекла, хлебного мякиша, гвоздиков, спичек, иголок кактуса, из глины, еловых шишек, фарфора, мягких тряпиц — более ста фигурок.

Но главное в доме — книги. Все стены в книгах. «Эти вот помогают работать. А это мое. Начинал с этой…» Пожелтевшая книжечка с заголовком: «Как разводить кур». Книжка была замечена в свое время. С написавшим ее человеком приехали познакомиться животноводы. «Где автор?» «Автор в школе», — ответила мать. Первая книжка была написана Гржимеком в четырнадцать лет.

С того дебюта прошло еще шестьдесят. Сколько же книг написано за это время? Тридцать восемь! Вот все они на разных языках мира. Главная тема: животные, их место на Земле, взаимоотношения человека и животных. Ну и, конечно, судьба самого автора, тесно связанная с миром природы, судьба ветеринара, зоопсихолога, путешественника, фотографа, общественного деятеля.

«Главное мое дело — наука. Остальное все — производное от нее». Гржимек — доктор, профессор. В науке больше всего ученого занимает поведение животных. В его биографии есть любопытнейшая страница. Еще в молодости, проводя опыты с обезьянами, лошадьми, волками, тиграми, Гржимек почувствовал, что нашел ключ к умению «ладить с животными». Решил проверить себя. После всего лишь трехдневного знакомства с тиграми он предложил дирекции цирка выйти на манеж к зрителям вместо дрессировщика. И все получилось великолепно! Зрители даже не догадались, что перед ними не актер-дрессировщик, а ученый-зоопсихолог.

Что касается писательства, своеобразного, рассчитанного на широкую публику и научно достоверного, то оно поражает не только обилием знаний, увлекательной манерой письма, но и объемом — тридцать восемь книг!

Кажется: ни на что другое у человека времени не должно оставаться. Между тем вряд ли есть на Земле человек, повидавший больше, чем Гржимек. Только в 1983 году он был в Зимбабве, Танзании, Кении, Сенегале, Уганде. И вот уже стоит приготовленный чемодан — через неделю поездка в Канаду. И путешествует он не туристом. Из каждой поездки привозит идеи, наблюдения, фильмы. И сразу же — за работу. Режим молодого, сильного человека!

Между тем профессору — семьдесят пять. Возраст почтенный, но назвать стариком его невозможно. Хотя внешне, конечно, сдал. На африканской фотографии 1969 года — это «борзой» охотник с киноаппаратом. Сейчас к его облику — похудел, прихрамывает, голос стал с хрипотцой, волосы побелели — больше всего подходит слово «матерый». Матерый и есть.

Тогда в Африке, размышляя о человеческой жизни, о неизбежной кончине, он сказал: «Лучше всего — инфаркт. Мгновение — и все. Никому не в тягость, никакой агонии». И теперь он вряд ли желает другого конца. Но он его отодвинул. Старость его активна, полна интереса к жизни, дела его плодотворны, круг друзей, обычно суженный к этим годам, не убавился. У него хорошая память, молодая реакция — водит автомобиль, в сорок восемь лет научившись водить самолет, он и сегодня может подняться в воздух.

— Это что, особая милость природы или есть способ с нею поладить?

Улыбнувшись, Гржимек садится на закрепленный в кабинете велосипед.

— Каждое утро минут пятнадцать я непременно «еду» на нем. Непременно — тридцать приседаний, тридцать наклонов, тридцать прыжков. Слежу за диетой. В полдень — час сна. И ходьба! Три раза в неделю беру вот этот портфель и через весь город иду в зоопарк. Там девяносто четыре ступеньки в мой офис. В такую игру с природой, считаю, должен играть каждый. Если не ошибаюсь, это Толстой говорил: хорошо прожитая жизнь — долгая жизнь.

* * *

Последние тридцать лет у этого человека фактически два дома — тут, во Франкфурте-на-Майне, и в африканской Аруше. «Не люблю слякотную европейскую зиму. После Рождества уезжаю и возвращаюсь в марте». Не следует думать, что это поездки на лазурные берега отдыха. В Африке Гржимек много работает. Тот же строгий порядок, сидение за столом, экскурсии, путешествия.

Африканский континент прочно вошел в его жизнь. Он приехал сюда в ту пору, когда для всех нас Африка после книжек Хемингуэя была землею зеленых холмов, кишащих зверями. Мы считали, что путешествовать в Африке можно не иначе как с большого калибра винтовкой и что охота на африканских животных создает человеку ореол доблести.

Гржимек иначе взглянул на Африку. Он рассказал: удивительный мир животных тут действительно существует, но он очень скоро исчезнет, если мы не изменим к нему отношение.

Сейчас сюда со всего света едут многочисленные туристы. Их оружие — фото- и кинокамеры. Гржимек много сделал для организации этих поездок. «Африка — половина моей судьбы», — любит он говорить.

Тут же, во Франкфурте, кроме работы писательской у зоолога много дел и обязанностей. Он является шефом-редактором популярного в ФРГ иллюстрированного журнала о животных, ведет популярную передачу на телевидении, занят научной работой, возглавляет зоологическое общество, избран почетным профессором нескольких университетов (Московского в том числе).

Слово Гржимек так же, как и слово Брем, сделалось нарицательным. Сначала на немецком, а недавно и на английском языке вышло пятнадцатитомное издание о животном мире Земли. Это коллективный труд многих ученых, но все они настояли, чтобы обложки объемистых книг украшала фамилия Гржимека, современного продолжателя дела, начатого Бремом.

Пятнадцать лет Гржимек был директором Франкфуртского зоопарка. Сейчас это прекрасно организованное учреждение он передал молодым. Но непременно три раза в неделю он тут бывает. Сухощавую его фигуру и хрипловатый голос узнают и посетители парка, и животные.

В зоопарке у Гржимека есть рабочая комната — «здесь отвечаю на письма». Ему присылают не только слова привета и дарственных ежиков, частенько Гржимека просят надеть ежовые рукавицы. Для этого поводов на Земле много. Гржимек выдержал схватку с канадской пушной компанией, показав фильм, где шкуры снимали с живых тюленей. По телевидению Гржимек призвал бойкотировать продукцию компании, а возмущенные письма направлять прямо премьер-министру Канады. В возникшем судебном деле Гржимек доказал свою правоту, принудил меховщиков поджать хвост и даже внести крупную сумму в Фонд помощи диким животным.

— Много ли таких стычек?

— Они непрерывны, — улыбается наш собеседник. — Все даже и перечислить нельзя. Мои враги — часто могущественные люди: промышленники, члены правительства… Но за спиной я чувствую поддержку миллионов людей. И потому не боюсь обнажить шпагу.

Уколы этой шпаги однажды достались актрисе Джине Лоллобриджиде: «Пожалуйста, не носите ваше манто из леопардовых шкурок. Вам подражая, жены миллионеров заставят вконец истребить леопардов», — писал профессор в открытом письме актрисе.

* * *

Беседа за чашкой чая. (Точнее, продолжение беседы, начатой в Африке. Потом были еще встречи в Москве, на Волге.) Вот некоторые вопросы и ответы на них Бернгарда Гржимека.

— Слава, известность… Один из наших писателей говорил: «Популярность — забавная штука, думаешь, это конфета, а разжуешь — мыло». Что вы думаете об этом? Не мешает ли вам известность?

— Иногда мешает. И сильно. При ярком солнце всегда ищешь тень. Но не везде эту тень удается найти. За двенадцать дней пребывания в Соединенных Штатах меня, например, двадцать три раза заставляли говорить перед телевизионной камерой. Это и есть случай, когда конфета превращается в мыло. Но я всегда ухитрялся обращать известность на пользу делу. И это избавляло меня от солнечного удара, от перегрева известностью.

— Могли бы вы назвать наибольшую радость, пережитую вами?

— Я мог бы считать, что это были минуты, когда в лучах прожекторов в огромном нарядном зале я получал «Оскара». А вот сейчас почему-то сразу вспомнились детство, велосипед… Мне подарили велосипед. Это были прекрасные дни. Это были, возможно, лучшие дни жизни.

— А наибольшее горе?

— Сын. Гибель сына. Жить не хотелось…

— Ваша самая большая победа?

— Когда я первый раз публично и горячо сказал, что если человек ничего не сделает для сохранения диких животных, то он в конце концов растеряет в себе все человеческое. Меня многие посчитали тогда чудаком. Но я стоял на своем. И не зря. Сейчас это можно считать победой мысли. Если говорить о каких-то конкретных делах, то эти, пусть маленькие, победы одержаны главным образом в Африке. Когда на этом континенте началось освободительное движение, в Европе и Америке многие говорили: «Ну теперь черные все живое перестреляют». Но этого не случилось. Африканцы сумели понять, что их уникальный на Земле животный мир — величайшая ценность. Они не только не закрыли существовавшие национальные парки, они открыли новые. Многие государства Африки тратят сейчас на сохранение природы (в процентном отношении к национальному доходу) больше, чем любое самое богатое государство в мире… Я много беседовал с молодыми африканскими лидерами.

Старался помочь им советом, опытом. Мои усилия не были напрасными.

— Были и поражения?

— Главное поражение я потерпел у себя на родине, в ФРГ. Меня назначили консультантом при правительстве по делам охраны природы. Скоро я убедился, что служу в этом деле всего лишь красивой вывеской. Удавалось бороться с мелкими браконьерами, но я был бессилен что-либо сделать с крупными хозяйственниками, наносившими главный урон природе. Я попросил отставку…

— Вы ушли теперь и с должности директора зоопарка.

— Да, но тут другие причины. Я подготовил грамотных и знающих людей. И передал дело в надежные руки. Это естественная преемственность…

— Есть ли в вашей биографии какие-нибудь курьезы?

— У кого их нет! В сорок пятом году, после войны, два месяца я служил во Франкфурте начальником полиции. Представляете меня в полицейской форме с оружием?!

— А приходилось ли вам стрелять во время войны?

— Да. Один раз. Я служил ветеринаром в Польше, и пришлось однажды пристрелить больную лошадь…

— Помните Волгу? На каких реках вам пришлось побывать? И какие районы Земли вы хотели бы еще видеть?

— Для меня уже много воды утекло… Я видел Конго, Нил, Гудзон, Амазонку, Ганг, Миссисипи. Ну и реки поменьше — Рейн, Сену, Темзу… Желание видеть новое не притупилось. Но в мои годы планы приходится строить с оглядкой. Все же хочется побывать в Арктике и на юге Китая, в провинции Сычуань, — интересное для зоолога место…

— А житейская гавань… Куда вас тянет после дороги?

— У меня две такие пристани. Ферма в окрестностях Франкфурта-на-Майне. И домик в Аруше — это Восточная Африка.

— Еще в Африке, помню, собирался спросить о вашем понимании жизни и мироздания.

— Жизнь для меня существует только в этом реальном мире. В бога я никогда не верил. Я думаю, каждый естествоиспытатель, да и просто человек, хорошо понимающий механизмы природы, не ищет бога. Я страстно люблю природу. В меру сил стремился постичь ее тайны и уберечь от зла. Она питает мой ум и сердце.

— Обращаясь с животными, приходилось ли вам рисковать?

— Приходилось. Но, поверьте, когда мы едем в автомобиле, мы рискуем гораздо больше. Я знаю на память цифры статистики: каждый стопятидесятый из существующих автомобилей убивает человека, каждый шестидесятый — ранит. Леопард и лев — безобидные существа в сравнении с этим «зверем». Но конечно, постоянно общаясь с животными, иногда и рискуешь. Кинооператора, американку Маргарет Лайн, убил молодой слон, когда она попыталась получить уникальные кадры. У меня вот палец носит следы зубов: неосторожное обращение с шимпанзе. Зубы у этих бестий, как у леопарда, а ума больше. Леопарду протяни палку — он в нее вцепится, обезьяна же хорошо понимает: надо хватать за руку.

— Ваш фильм «Серенгети не должен умереть», если не ошибаюсь, был первой удачной попыткой показать красочную панораму животного мира Африки…

— Нет, первым тут был знаменитый Уолт Дисней. Он сделал животных полноправными героями экрана.

— Я слышал о большой популярности вашей телевизионной программы «Место для диких животных»…

— Да, она популярна, так же как популярна в Советском Союзе передача «В мире животных», как у американцев популярна программа «Неукрощенный мир». Всюду люди благодаря телевидению получили возможность видеть природу, ранее доступную лишь путешественнику.

— Велики ли, по-вашему, шансы сохранить на Земле уголки дикой жизни и диких животных?

— Не могу сказать, что эта проблема относится к числу легко разрешимых. Все зависит от нашего благоразумия, от нашей энергии, от нашей, наконец, веры, что сделать это возможно. Предпринятые усилия обнадеживают. Для примера вспомним хотя бы возрожденных в Советском Союзе соболя и сайгу.

— Есть у вас, наверное, любимое животное.

— Люблю лошадей. С них я начинал свои исследования. И сейчас вот на старости лет завел нескольких скакунов арабской породы… Есть у меня и еще одна слабость — обезьяны. И уж коль зашел разговор о любви, — смеется, — человек тоже симпатичное млекопитающее…

* * *

В доме Гржимека мы провели пять часов. Успели еще побывать в зоопарке, поговорили о том, чем занят профессор, когда не работает. «Не смейтесь, с удовольствием провожу время в обществе кур, собак, лошадей. В душе я человек деревенский».

Во время съемки для телевидения мы попросили Гржимека сказать перед камерой несколько слов его советским читателям и почитателям. Гржимек сказал. Это было сердечное, но, по условиям передачи, короткое слово. Его, однако, можно дополнить:

«Я очень полюбил Россию и русский народ. Почти двадцать лет прошло с тех пор, как я первый раз посетил Советский Союз, и теперь через короткие интервалы все вновь и вновь приезжаю в эту замечательную страну. Я изъездил ее вдоль и поперек: от Ленинграда до Иркутска и от Ростова до Алма-Аты и Ташкента… Как много друзей приобрел я в Советском Союзе и с каким гостеприимством меня всегда встречают! Я очень надеюсь, что происходящая сейчас гонка вооружений никогда не приведет к войне между немецким и советским народами, что никому не удастся столкнуть нас лбами. При нынешнем вооружении это означало бы конец жизни на Земле».

Так написал Бернгард Гржимек в предисловии к одной из своих книжек, переведенных на русский язык. Сильные, хорошие слова сильного, хорошего человека.

Уезжали мы из дома на улице Риденберг уже в сумерки. Вороны в саду расправлялись с упавшими грушами. На ночлег в боярышнике устраивались дрозды. Хозяин дома с непокрытой головой вышел нас проводить. «До свидания!» В свете фар блеснул у калитки силуэт бронзового ежа.

Увы, свидание во Франкфурте-на-Майне было последним. В марте 1987 года пришло известие: Гржимек скончался.

Умер он, как и хотел умереть, — без болезней и без агонии. Пошел вечером в цирк. В заключительной части программы выступал дрессировщик. Гржимек вспомнил, наверное, молодость, свои выступления с тиграми на арене. Разволновался. И сердце, стучавшее семьдесят семь лет, этого маленького волнения не выдержало…

Прах замечательного человека покоится в Африке, на краю кратера Нгоронгоро, рядом с могилой сына. Таким было желание Гржимека, высказанное задолго до кончины.

Три посещаемых места

В Мюнхене было у нас свободное воскресенье, и мы решили сделать его туристским. За завтраком в гостинице спросили у сидевшего рядом немца, что чаще всего посещают приезжие в этих местах. Немец отнесся к вопросу серьезно. Достал из портфеля путеводитель.

— Вы, конечно, видели где-нибудь этот снимок? Он не случаен и тут, на обложке. Это в республике самое посещаемое место. Замок отсюда — в часе езды.

В числе других особо посещаемых мест наш сотрапезник назвал городишко Дахау и Хофбрайхауз — «известная всему свету пивная, не посетите — никто не поверит, что были в Мюнхене».

* * *

Сколько в ФРГ замков? На этот вопрос ответ получить невозможно, как невозможно сказать, сколько в лесу грибов. «Много, их никто не считал», — отвечает путеводитель.

Замков действительно много. Проезжая над Рейном, их видишь всюду. Постройки кажутся проросшими прямо из камня, естественно продолжают вершины гор и холмов. Все они на виду, и каждая — крепость: отвесные скалы переходят в отвесные стены, рвы, мосты, кованые ворота, башни с бойницами. Феодальное средневековье оставило эти бесчисленные памятники — мрачновато-строгие и величественные. Вечером некоторые из них темнеют строгими силуэтами, другие освещаются прожекторами и от этого кажутся легкими, невесомыми, в третьих светятся окна.

Что сейчас в этих древних, разбросанных по лесам и горам крепостях? Оказалось — музеи, монастыри, винодельни, гостиницы. Есть замки, где и сегодня пахнет дымком каминов, — наследники прежних владельцев либо (если богатые) приезжают сюда с гостями, либо показывают старину любопытным туристам за деньги. Большинство замков — обиталища сов, летучих мышей, голубей и стрижей. Но в последнее время богатые люди поддались моде заводить в замках загородное жилье. Архитектурные фирмы покупают руины, отстраивают, оборудуют их нынешними удобствами и за громадные деньги продают либо очень богатой персоне, либо туристским фирмам, либо кооперативным соискателям престижной недвижимости. Замок Нойшванштайн («Новый лебедь из камня») расположен на самом юге Федеративной Республики, в Баварских Альпах, в четырнадцати километрах от австрийской границы. Король Баварии Людвиг II называл это место «раем на Земле». И можно с ним согласиться. Холмистые предгорья Альп тут повышаются. Вдали виднеются белые шапки вершин, а глянешь в обратную сторону — зелень чистых лугов, озера, островки леса. Бродят коровы и овцы, белеют церквушки, красной мозаикой по зеленому смотрятся черепичные крыши деревенек и городков.

Место для замка выбрано исключительное. Он венчает покрытую лесом скалу, встающую из ущелья. Первая мысль: как это можно было построить? Вторая: а ведь это я уже видел. Где? Ну конечно! В Америке, в «Диснейленде». Когда строили ярмарку развлечений, то, прикидывая, какие из чудес Европы могли бы ее украсить, остановились на этом замке. Там он построен, как и все, в 5/8 натуральной величины и воспринимается как сказочная игрушка.

Но вот он перед нами в натуральных размерах, в окружении гор, водопадов. Облака проплывают ниже его. Главная башня, слегка напоминающая стамбульские минареты, возвышается на семьдесят шесть метров. А вокруг нее причудливые грани башен, крыш, стен, каменных поясов. Все натурально; однако, глядя на замок со стороны, из ущелья, не можешь отделаться от ощущения все той же игрушечности. Постройка выглядит сказочно легкой, нет в ней суровости средневековой крепости.

Замок и не является таковой. Он возведен всего лишь сто лет назад в подражание средневековым рыцарским замкам. И получилась вот такая громадная сказочная игрушка…

Сейчас замок представляет собою богатый музей. Пройдя в тесной толпе туристов по дороге к нему, а потом по восьмидесяти его комнатам, залам, лестницам, переходам, мы записали кучу всяких сведений о строительстве замка, о том, в какую копеечку он влетел королю, сколько лет возводился, какие в нем росписи, сколько в замке свечей, печей, какую еду предпочитал король, какую из комнат больше любил, с кем обручался, но не женился… Спускались вниз мы позади группы нестарых монашек в причудливом одеянии. «Отчего же он не женился?» — вздохнула одна.

В многочисленных киосках, расположенных вдоль сбегающей вниз от замка дороги, продавалось неимоверное количество изображений знаменитой постройки: плакаты, открытки, тарелки, кружки, стаканы, брелоки, шкатулки, книги, буклеты… Самый знаменитый из замков приносит хороший доход.

* * *

Дахау… Название городка многих сейчас заставляет вздрогнуть. Оно стоит в ряду с названиями Бухенвальд Освенцим, Майданек. Живущим в Дахау неприятно, что название городка у всех теперь связано с лагерем смерти. На площади, где останавливаются автобусы, немолодой человек сует туристам листки, в которых сказано, что есть тут тоже старинный замок и что люди в Дахау совсем не плохие Листки читают, но идут осматривать не старую крепость, а огороженный бетонным забором участок земли, ставший в 1933 году первым фашистским лагерем смерти.

Надписи предупреждают: «Не смейтесь, не говорите громко, не включайте музыку». Да и кому захочется тут смеяться…

Все, что может сильно подействовать на эмоции, убрано. Нет вещественных памятников надругательства над людьми. Только слова и цифры.

Первыми жертвами были тут немцы. Лагерь вмещал пять тысяч людей. Потом узников так изощренно уплотняли, что в 45-м тут была уже тридцать одна тысяча заключенных. Немыслимо представить, как они умещались! Бараков нет, только контуры из бетона по щебню обозначают места, где стояли бараки. Всего этот ад испытали двести шесть тысяч людей. Вот через эти ворота, где мы вошли, их привозили.

Ров с водой, бетонные столбы с колючей проволокой под током, еще ров, еще проволока, и вся линия — под перекрестным прицелом охранников, сидевших на вышках. Уходили отсюда лишь через трубу крематория. Эта страшная печь стоит и сейчас.

Гравий похрустывает под ногами. Дрозд сел на проволоку, натянутую между столбами. Какими глазами глядели люди на птицу, способную взвиться и улететь? Двести шесть тысяч!

Сторож делает нам знаки, показывает на часы: пора закрывать ворота. Мы уходим. Качается лампочка на ветру. Поскрипывает жестяной кружок над светом. Длинные тени идут от столбов. У скольких людей хранится дома бумажка: «Пропал без вести». Пропавшего все-таки ждали: а вдруг объявится? Нет, он не мог объявиться — для попавших сюда был только один выход.

Можно представить смолисто-черный дым из трубы. А рядом, совсем рядом, жил городок Дахау, старинный немецкий город. Делали в нем бумагу из тряпок, станки, спортивное снаряжение, варили пиво. Сейчас городку неприятна дурная слава. «В названии ничего нет дурного!» — объяснял на площади патриот городка. И в самом деле, Бухенвальд — тоже всего лишь «Буковый лес». Но сколько поколений людей будут вздрагивать от этих слов! Дурная слава живуча так же, как и хорошая.

* * *

Кто знает московский Казанский вокзал, легко представит себе мюнхенскую пивную «Хофбрайхауз». Те же пространства под крышей, так же людно и тот же гул, с той лишь разницей, что тут он усилен выпитым пивом.

Тут нет гардероба. Раздеваются у столов. Столы, как школьные парты, изрезаны ножами — «здесь сидел Ганс». Запасы прочности у лавок и у столов таковы, что можно на них даже и поплясать. Громко, как на военном параде, играет оркестр. В воздухе смесь табачного дыма с запахом пива. Пиво носят в громадных кружках. Искусство официанта состоит в том, чтобы сразу нести не менее десяти кружек. Закуска — капуста и хакса (свиная нога). Гурманы приходят со своей закусью, но тут это не вобла, тут — редька. Вот рядом с нами сидит старичок, развернул аккуратный пакет — редька ломтями и сыр. После четырех кружек старичку захотелось сказать какую-то речь. Надев баварскую шляпу с пером, он привстал у стола и, обращаясь к гудевшему залу, спросил:

— Что главное в Мюнхене? И сам ответил:

— Пиво! С чем больше всего баварец не хотел бы расстаться? С пивом!

Сказав эту речь, старик подсел к нам и выдал тайну производства баварского пива: «Представляете, солод плюс хмель, плюс вода и все — получается пиво. Но надо его сварить!»

Это здешний завсегдатай. У таких тут своя постоянная кружка. Подает официанту жетон — и тот приносит.

— Сколько же лет ходите в «Хофбрайхауз»?

— О, начал еще до войны!

— Воевали?

— А как же, в пехоте! Был на Восточном фронте. Есть такой город Орел…

— В сорок первом были в Орле?

— Нет. В сорок третьем!

— Ну и как?

— О, пиво рекой, танков — не надо!

Старик пытался запеть любимую песню, но память его удержала лишь первые три слова.

— Пойду-ка узнаю, как дальше. — И он направился к оркестрантам.

В зале много туристов. Они сидят сравнительно тихо. Уходя, норовят украсть кружку на память. Но в дверях стоит внушительного роста отниматель кружек. Он делает это не зло, улыбаясь.

Полтысячи людей в зале. Пиво течет рекой. Больше всех тут, кажется, пьют оркестранты. Животы у них похожи на барабаны. Музыканты вытирают пот, бегают прогуляться и опять дуют в трубы и дуют пиво. Тут можно заказать мелодию по душе — достаточно бросить две марки в стоящую возле оркестра свинью из фарфора.

То в одном конце зала, то в другом вставшие за столом, раскачиваясь, подпевают оркестру.

— Вы, я вижу, не немцы, — появляется наш старичок. — Так вот, фюрер выступал тут… Нет, сам я не видел. Но, говорят, вон за тем столом он сидел.

Гром посуды, стук кружек, галдеж, выкрики, хохот, стук ладонями по столу, заменяющий аплодисменты. Пропахший капустой и пивом зал-великан кто-то назвал родильным домом нацизма. Легко представить, какие речи тут говорились.

Наш старичок опять пошел к фарфоровой свинке и опустил в ее спину монетку. Оркестр грянул то, что сам старик никак не мог вспомнить. Это была народная баварская песня. Старик встал на скамью, начал подвывать и вдруг прослезился.

— Вы знаете, сколько в Баварии сортов пива?.. Один человек за жизнь все сорта испробовать не может! Понимаете, не может — коротка жизнь…

В Мюнхене много всего интересного: старинная архитектура, музеи, опера, уличные певцы и артисты, шумный и пестрый рынок. Но почему-то все непременно советуют сходить в «Хофбрайхауз», «иначе не заикайтесь, что видели Мюнхен».

В долине Неандерталь

Надпись у въезда в маленький городок ошарашивала: «Неандертальцы приветствуют дисциплинированных водителей!» Мы почтительно сбавили скорость и, глянув на карту, уверились: да, едем долиной реки Неандер. Именно тут в 1856 году откопаны были останки древнего существа, уже ушедшего от обезьяны, но до облика Аполлона не дотянувшего, — неандертальца!

Дорожная надпись предполагала, что здешние потомки общего нашего предка — люди, юмора не лишенные, и мы решили это проверить. Сделать это было непросто. Неандертальцы еще не спали, но музейчик и все заведения, кроме ресторана «Неандертальский двор» и парикмахерской, были закрыты. Мы стали поджидать жертву. К ресторану подъехал черный, как ночь, «мерседес». Из него вышла дама в шуршащем платье до пят и почтенный мужчина, раза в два старше своей подруги. Эти шутку могли не понять. Но вот появился индивидуум попроще и стал поправлять меню, висевшее на двери.

— Скажите, не могли бы мы здесь увидеть кого-нибудь из неандертальцев?

Человек с улыбкой обернулся:

— Он перед вами. Чем могу служить? Мы посмеялись вместе и познакомились.

— Заходите, — сказал Манфред Штайнебах, — сегодня отличная заячья спинка.

Украдкой взглянув на цены в меню, мы честно сказали неандертальцу, что сегодня на ужин предпочитаем скушать не заячью спинку, а сосиски или яичницу. Неандерталец оценил откровенность и задержался с нами минут на десять, объяснив, что местечко живет туризмом, что все тут действительно дорого, рассказал, где именно были отрыты знаменитые кости и что мы могли бы увидеть в музее.

Перед музеем стояла скульптура из алебастра, окрашенная серебристой краской. Невысокого роста дебил держал в правой руке дубинку, а в левой — камень. Взгляд его был устремлен в будущее.

— Неужели при столь высокой стоимости заячьей спинки нельзя создать что-нибудь более приближенное к оригиналу?

— Вы правы. Это никуда не годится. Скульптуру поставили, когда сюда только-только начали ездить туристы. Изуродовали человека! Несомненно, он был не таким неприятным.

Манфред Штайнебах заверил нас, что уже через год не только скульптура будет другая, но и весь музей — тоже. «Сорок миллионов будет затрачено. Вы понимаете — сорок!»

В новом музее неандертальца предполагают одеть в современный костюм — показать: он был совсем недалек от современных неандертальцев.

Мы прошлись по поселку. Было тепло и тихо. В кустах журчала речка Неандер. Лаяла где-то незлобно собака, и плакал, возражая что-то матери, неандерталец лет трех-четырех.

У крайней калитки белела записка: «Продается картофель». По запаху дыма чувствовалось: неандертальцы умеют делать хорошую колбасу. Все окна светились голубым светом — потомки древнего человека смотрели футбол.

В поисках впечатлений заглянули мы в почему-то открытую парикмахерскую. Цирюльник кинулся к нам, как бросается долго ждавший паук на муху, залетевшую в паутину. Плата за стрижку равнялась плате за спину зайчика в ресторане. Но мы покорились судьбе и, расставшись со скудным излишком волос, обогатились тремя историями, одна из которых к истории древнего человека отношения не имеет, но объясняет, почему одеколон называют одеколоном и почему немецкая знаменитая фирма душистых снадобий имеет цифровое название «47/11».

Так вот, «одеколон» по-французски означает «вода из Кёльна». А названием фирма обязана Наполеону. Это он, заняв Кёльн, приказал для порядка пронумеровать все дома. Постройка, где делали духовитую воду, получила номер 47/11.

— Чего только не было у людей со времен, когда жили неандертальцы! — сказал парикмахер.

Он с увлечением рассказал нам все, что написано о нашем предке в энциклопедии. А о здешних местах сказал так: «Да у нас, если только как следует покопать, этих неандертальцев не сосчитаешь!»

Улыбка города

«,Пойду-ка я в город Бремен и стану там уличным музыкантом, — подумал осел, когда хозяин выгнал его из дома».

При слове Бремен что каждый из нас вспоминает? Старинную сказку! Хорошо знаем географию или плохо, с детства мы помним, что есть где-то Бремен… Бремен лежал у нас на пути. Делать в городе было нечего. Но в путевой книжечке мы прочли: «…есть памятник сказочным музыкантам». И решили заехать.

В середине города хода машинам нет. Только пешком. И это делало древний немаленький Бремен уютным и привлекательным. На самом почетном месте, на людной площади, город дерзнул поставить монумент свинопасу — пастух с рожком, а рядом — собака и Десяток свиней с поросятами. Взрослые улыбались. Ребятишки визжали от удовольствия, залезая на бронзовых хрюшек.

В поисках сказочных музыкантов мы завернули за угол и вдруг увидели музыканта живого. У палаток, где продавались шары, открытки и сладости, играл шарманщик. Он был во фраке, в белых перчатках, с галстуком-бабочкой и в котелке. Одежда предупреждала: не принимайте музыканта за нищего — он на работе. Инструмент его, походивший на сундучок, поставленный на попа, внизу снабжен был колесами. И музыкант легко менял место на площади. Сбоку шарманки на стульчике сидела тряпичная обезьянка-«завхоз». Когда в железную кружку залетала монета, обезьянка салютовала.

Множество ребятишек желало увидеть это приветствие. Подходили и взрослые. Шарманщик всем кивал, улыбаясь, и, смотря по тому, какая группа туристов тут появлялась, играл то «Дунайские волны», то «Марсельезу». Был он очень уместен на этой старинной площади. Казалось, он тут и родился в какую-нибудь новогоднюю ночь сразу с усами, с бородкой клином, с озорной улыбкой.

Мы украдкой сняли его, не зная, как относится он к фотографии. Но он подмигнул: «Чего там, валяйте! У каждого свое дело». И мы подошли познакомиться.

— Я известен как «органист Франц». Но когда я снимаю этот наряд и надеваю свитер и джинсы, то становлюсь Бернтом Францем Фишером. Мне тридцать восемь… Вы, я вижу, газетчики, и наперед знаю все ваши вопросы. Инструмент у меня не старинный. Сделали по моему заказу. Исполняет тридцать разных мелодий.

— Среди них нет ли, скажем, «Катюши»?

— О, да вы из Москвы! Занятно…

В короткой дружелюбной беседе мы узнали, что органист Франц со своим инструментом побывал на фестивалях народной музыки во Флоренции, в Вене, в Берлине.

— Если я нужен в Москве, дайте сигнал — сейчас же появлюсь! Говорят, что бродягой-шарманщиком надо родиться. Скорее всего я им родился. Но двадцать лет потерял — служил коммивояжером, продавал знаменитый одеколон. Осточертело всем подносить к носу флакон: понюхайте, что за запах! Случалось, меня прогоняли взашей. А тут я нужен. Я это чувствую.

Мы подарили Францу московский гостинец и попросили: нельзя ли нам снять его возле скульптуры?

— А-а, с коллегами рядом… Конечно! Все газетчики обязательно просят об этом. Я даже могу угадать, как будет названа ваша заметка. «Улыбка города» — так ведь?

Мы засмеялись, потому что эти два слова уже подчеркнули в блокноте.

На ходу, передвигая тележку с шарманкой, Франц показал нам оправленные в целлофан вырезки из газет — парижской, лондонской, мюнхенской, пражской — целый альбом.

— Все про меня. И, обратите внимание, заголовок — как будто все сговорились.

Мы проводили Франца до «сцены» возле палатки с шарами.

— Вообще-то, — сказал он серьезно, — я в Бремене пришлый. Езжу из Кёльна…

Тут жил Мюнхгаузен

И еще одна строчка из детства: «Я выехал в Россию верхом на коне…» — так начинается старая книга, герою которой суждена вечная жизнь наряду с Робинзоном, Дон Кихотом и Гулливером. Помните, герой летал на ядре в неприятельский лагерь и потом еще лошадь его никак не могла напиться, потому что была разрублена пополам и вода из нее вытекала… Да, конечно, речь идет о бароне Мюнхгаузене! Но вот что занятно: барон, оказывается, был реальным лицом. Известно место, где жил Мюнхгаузен, даже дом сохранился. Мы стоим перед этим старинным немецким домом. В сквере напротив журчит вода. Э-э, да ведь это ж та самая лошадь, ставшая тут фонтаном!

Название городка — Боденвердер. Провинция — глуше некуда! На главной улице ребятишки играют в футбол. Местные ухажеры через окошко харчевни любезничают с буфетчицей. Завсегдатаи харчевни играют в карты. Один из них, рыжий и тучный, продолжает, как видно, лучшую из традиций Боденвердера — «заливает». Собеседники улыбаются: ну, меру-то надо же знать!

История города людьми великими небогата, и поэтому царствует тут Мюнхгаузен: дом Мюнхгаузена, кино «Мюнхгаузен», музей Мюнхгаузена, аптека имени Мюнхгаузена.

— Туристов много?

— Тем и живем, — отвечает хозяин харчевни, поджаривая нам сосиски.

В музее — старинные ружья, пистоли, шпаги, гравюры, охотничья сумка, рожок, пожелтевшие книги. Ну и, конечно, портрет знаменитости. На посетителей смотрит красивый осанистый человек лет тридцати. Кираса. На боку шпага.

Пудреный парик в духе времени. Иероним Карл Фридрих Мюнхгаузен. Родился тут, в Боденвердере, 11 мая 1720 года. Восемнадцати лет выехал в послепетровскую Россию на службу императрице Анне Иоанновне. Служил в гарнизонах Петербурга и Риги. В двадцать лет получил звание лейтенанта, а потом ротмистра. О последнем чине сохранилось свидетельство — указ императрицы Елизаветы. «Известно и ведомо будет каждому, что Еронимус Мюнхгаузен, который нам верно служил, для ево оказанной нашей ревности и прележности в наши ротмистры всемилостивейши произведен 20 февраля 1750 года».

В этом чине, женившись на некой Якобине, дочери обедневшего прибалтийского дворянина, барон Мюнхгаузен вернулся на родину, в свой маленький Боденвердер. Вел хозяйство, охотился. И от скуки рассказывал о службе и приключениях. Надо полагать, привирал, и, наверное, очень искусно — «не любо — не слушай, а врать не мешай». Боденвердерцы утверждают: «Послушать барона приезжали из разных мест».

Никому не известно, как далеко заходил в фантазиях сам Мюнхгаузен. Летал ли он за топориком на Луну, пас ли пчел при дворе у султана? Если так, то реальный Мюнхгаузен был пародистом, забавлявшим слушателей милой иронией над старейшей из человеческих слабостей. Но скорее всего служака барон всего лишь дал повод талантливым людям остроумно, изобретательно посмеяться и позабавиться. Говорят, в остроумии этом изощрялись многие из владевших пером. Но автором книги «Приключения барона Мюнхгаузена» является немец Эрих Распе. В недавно вышедшей у нас этой книжке иллюстратор Майофис сделал, по-моему, роковую ошибку: избрал для рисунков сказочный стиль. И все погибло: сказка есть сказка. Непревзойден в понимании жанра лукавой усмешки художник Доре. Его тщедушный старик Мюнхгаузен при всех фантазиях остается для нас как бы реальной фигурой. В этом магия вечной книги.

Вернемся, однако, ненадолго в Боденвердер. Покинув музей, заглянули мы и, в аптеку имени барона Мюнхгаузена. Аптекарь был один, и мы рискнули пошутить:

— Здравствуйте! Прямо из Москвы к вам, в Боденвердер, приехали за лекарством.

Аптекарь замешкался лишь на секунду.

— А, конечно! «Я выехал в Россию верхом на коне…»

Обе стороны засмеялись. Но когда аптекарь узнал, что мы действительно из Москвы, он вдруг забегал, полный большого расположения к гостям.

— Что вам угодно?

Мы честно сказали, зачем пришли.

— Понимаю. Но может быть, все-таки чем-то могу быть полезным и как аптекарь?

Мы, признаться, подумали, что полагается что-то купить, поскольку побеспокоили человека, и сказали: ну, может, от насморка что-нибудь…

Надо было видеть, с каким старанием провизор составлял носовой эликсир. В изящный флакончик он капал не менее чем из восьми, а может, и десяти коричневых сосудов со стеклянными пробками. Довольный работой, он вручил нам лекарство, рассказал, как надо им врачеваться, но отказался от платы.

—?

Вместо ответа аптекарь встал на лестницу, забрался в самый верхний из тысячи аккуратных ящиков и достал тюбик.

— Этим мажьте нос на ночь.

И опять отказался от денег.

— Понимаете… — сказал аптекарь. — Нет, это нельзя рассказывать так вот, сидя. Заходите сюда!

И мы услышали рассказ о том, как аптекарь из города Боденвердера Ганс Герт Дизинг выехал прошлым летом в Россию. Выехал, разумеется, не верхом на коне, а на машине, на желтом прекрасном «порше». Все было у него хорошо до окрестностей Новгорода. А там не поделил дорогу аптекарь с каким-то грузовиком. Сам — ничего: был привязан. А желтый «порше» путешествовать уже не годился. Десяток цветных фотографий, сделанных Гансом на месте и разложенных теперь перед нами, можно было для устрашения шоферов вывешивать на дорожных щитах. «Я подумал: ну все, пропал!» И можно представить, как испугался аптекарь из Боденвердера в то злосчастное утро под Новгородом: чужая страна, о которой чего он только не слышал!.. Но какой-то милиционер, какая-то медсестра, какой-то «начальник района» сердечно вошли в положение немца, ободрили, обогрели и приютили. «Я даже получил полную страховку за «порше»!»

Вернувшись домой, аптекарь Ганс Герт Дизинг рассказал землякам о своих приключениях. Качали головами и улыбались, мол, знаем мы этих рассказчиков. «Но я так же вот разложил фотографии — смотрите! Вот этот милиционер, вот медсестра, вот начальник… Поверили!»

Новгородцы, читая эти заметки, вспомнят, наверное, историю с немцем из Боденвердера. Как видим, их сердечная доброта и участие не забыты. По случайности теплый дождь благодарности пролился на наши головы. Ганс Герт Дизинг не знал, куда и как гостей посадить. Пригласил нас поужинать. Но мы спешили. Тогда он достал две изящные фарфоровые емкости с лечебным бальзамом из семнадцати трав — «обидите, если откажетесь». На сосудах была изображена эмблема аптеки: человек в треуголке, летящий на пушечном ядре. С такой же эмблемой были визитные карточки Ганса и календарики на 1984 год.

Покидали мы Боденвердер, когда городок уже спал. Тихо журчал фонтан-лошадь. Сонно тек Везер. В черте города на придорожной травке беззаботно играли два кролика. Никто бы не знал, что есть на земле Боденвердер, если бы не Иероним Карл Фридрих Мюнхгаузен.