adv_geo Василий Михайлович Песков Сельская Венгрия

Возможностью странствовать я обязан газете, в которой работаю более тридцати лет. Я благодарен ей за доверие и за то, что на ее страницах всегда стремился к тому, чтобы читатель чувствовал себя участником путешествий. Видеть землю, узнавать, как живут на ней люди, наблюдать растения, птиц и зверей, плыть по реке, по морю, продираться по лесу и подниматься в горы — это все очень большая радость и изрядная доля того, что называется счастьем.

Странствия убедили: неинтересных мест на Земле нет и у каждого, даже маленького народа есть чему подивиться и поучиться. Ни разу ничто не убедило меня в обратном.

Все, что вы здесь прочтете, в разное время было опубликовано в «Комсомольской правде».

Вот, пожалуй, и все, что уместно сказать на первой странице.

Василий Песков.

1991 г.

ru
nikl FictionBook Editor Release 2.6 01 September 2012 nikl 711F6B75-545F-4755-AA01-205B7B51E120 1.0

1.0 — создание файла

Странствия Мысль Москва 1991 5-244-00492-1

Тысячу лет назад во время Великого переселения народов кочевники-венгры из Приуралья пришли на Дунай и, найдя тут земли «полные меда и молока», на них осели, сделавшись земледельцами. Благодатный климат, богатые почвы и трудолюбие вырастили здесь человека, преданного земле. И в наше время культура работ на полях, в огородах, в садах и на виноградниках тут очень высокая. Интересен уклад сельской жизни, хранящий традиции и в то же время открытый для самых передовых приемов хозяйствования. Все это хотелось увидеть. Хотелось увидеть также природные примечательности страны — озеро Балатон, Дунай, знаменитую степь Хартобадь, древние городки, старинные села и хутора, интересных людей. Тщательно спланированное трехнедельное путешествие подарило кое-что и сверх того, что хотелось увидеть. Обо всем вы прочтете в этих заметках. Поскольку жизнь скоротечна и многое меняется на глазах, будем помнить: путешествие по Венгрии было в 1986 году.

Дорожные узелки

Двадцать дней путешествия — это не много, но и не мало. Венгрия — страна небольшая. В 1961 году тут отменили внутренние воздушные линии — поездка в аэропорт, ожидание, посадка на нет сводили преимущество авиации. Автомобилем быстрее.

На карте страна похожа на бабочку, присевшую в самом центре Европы. Два крыла расправлены вправо и влево от текущего по меридиану Дуная. К голове бабочки — Будапешту — по крыльям тянутся жилки дорог. В столичном городе проживает пятая часть населения — два миллиона. Еще три миллиона венгров живут в городах. Самый крупный из них, Мишкольц, по населению в десять раз меньше Будапешта. Сельская Венгрия — пять миллионов людей — живет в селах и на хуторах.

Дорожную эту пометку в блокноте я делал на хуторе, куда завернули попить воды, но больше из любопытства… Старый дом, три сарайчика для скотины, колодец, сад, куры вперемежку с цесарками, сомлевший от жары пес в конуре. Воды из колодца достала бабушка Иштванней. Только речь отличает ее от русской или украинской пожилой женщины. Руки в муке: месила тесто для пирога — скоро старик придет с сенокоса… Уже когда прощались, узнали: старики Плангары живут на хуторе единоличниками. «Отчего же?» «Да дед у меня сильно упрямый, — сказала бабушка Иштванней. — Не расстанусь с землей, и все!»

* * *

В машине зашел разговор о венгерском характере. Какими видят себя сами венгры? Твердость, трудолюбие, юмор, гостеприимство, гордость… Трудолюбие было особо подчеркнуто: «Сельский житель в поле выходит не позже шести. Иначе дочку замуж не выдать».

* * *

По климату Венгрия — точно Молдавия и Кубань. Начало лета, а птицы сидят на проводах с раскрытыми от жары клювами.

Пейзаж — всхолмленная равнина. Виноградники, поля пшеницы, свеклы, подсолнухов, кукурузы. Островками — лески, лесные полосы, рощи и просто отдельные деревца на полях. Дорога стелется по увалам, открывая то дали в горячем мареве, то селения в низинах с бурыми черепичными крышами. Непременная часть пейзажа — колодезный журавль. Но чаще видишь серебристый шар водонапорной башни. Эта конструкция — изобретение венгров. В начале 70-х годов шары я видел повсюду в Соединенных Штатах — переняли! И у нас они появились в те годы, но почему-то не прижились. Жаль! Эта вышка не портит пейзаж. Она его украшает. Серебристые шары видишь повсюду, по ним определяешь: в гуще зелени спряталась ферма или село. Водонапорные вышки формой напоминают округлые кроны деревьев и потому, наверное, так срослись, так сроднились с пейзажем, что кажется, они не построены, а выращены на этой земле.

* * *

В Венгрии нет поражающих воображение горных хребтов, морских побережий, ярких природных диковин. И все-таки глаз нельзя оторвать от холмов с веночками леса, от маленьких речек в опушке ольхи и лозинок, от пшеничных полей, поражающих чистотой. Очарование земли, ухоженной человеком! Можно вздохнуть об исчезнувшей дикой природе — все распахано, разлинеено, обваловано. Но нигде не увидишь оскорбительной для земли нерадивости и небрежности. Не увидишь у пашни лежащего ржавого колеса, зачем-то вырытой и забытой канавы, мусора, плешины от удобрений… У венгров мало, почти нет полезных ископаемых (добывают бокситы, низкого качества уголь, минеральные воды, немного нефти и газ). Главное богатство — земля, почвы. И этим богатством пользуются рачительно, бережно.

* * *

Телефонная будка в придорожном селе. Трубка, как случается и у нас, на цепи — крадут. Но тут же в будке висят толстенные телефонные книги. Потрепаны, но на месте…

* * *

— Давай-ка вспомним, что самое-самое венгерское? Сидящий рядом со мною веселый Игнац начинает загибать пальцы:

— Гуляш, чардаш, токай, салями, паприка, кубик-рубик, «Икарус», ну и недавно писали: по производству лекарств мы — великая держава…

Хлебаем в опрятной дорожной столовке гуляш. Хлебаем! Венгерское всемирно известное блюдо не то, что всюду едят на второе. Гуляш — это суп с мясом, обильно приправленный перцем. Другое национальное блюдо — тоже суп, но рыбный — халасле. Исходный продукт — непременно сазан. Приготовление осталось для меня тайной. То, что подали в тарелке, назвать ухою было нельзя — нечто густое и от перца огненно-красное. Вкусно. Но после халасле подают что-то похожее на вареники с творогом. Я так понял: для тушения в желудке пожара.

* * *

Население Венгрии — почти сплошь венгры, девяносто семь процентов всех жителей. Три процента делят словаки, немцы, сербы, хорваты. Официальный язык — венгерский. Труден ли с непривычки? Неимоверно! Вот проехали город с названием Секешфехервар. Танк, стоящий на пьедестале, напоминает: за город шли трехмесячные бои. С тех пор сохранилась солдатская шутка: «Город легче взять, чем выговорить».

Язык Венгрии принесен на Дунай из Приуралья. Говорят, манси и ханты могли бы венгра пусть не понять, но уловить в его речи что-то родное. Странное дело, но и я в разговорах на сельские темы вдруг слышу слова не чужие для уха: рожь, борозда, косить… И вот уже выясняется, что много слов в современном чужом языке почти русских: лопата — «лапат», сито — «сита», сено — «сена», грабли — «гереблье», солома — «солма», слива — «сильва»… Откуда сие? Объяснение простое. Венгры-кочевники, придя на Дунай, навыки земледелия перенимали тут у славян. И все, что связано с огородом, полем, оседлым сельским хозяйством, осталось с тех пор в языке: копать — «капо», квас — «ковыс», печенье — «печес»… Манерой произносить и долгим временем слова маленько помяты, однако живы и могут кое-что рассказать…

Секешфехервар (Белый столичный город) с трех-четырех попыток выговаривать я научился. И увожу на память речение звучное, легкое: енаподкиванок, что означает «желаю вам доброго дня».

* * *

Намаявшись за день, прошу в гостинице в назначенный час разбудить меня телефонным звонком. Просыпаюсь, однако, от птичьего пения. Кто же там, за окном? Дрозд! Парочка черных дроздов. Желтый клюв оттеняет их оперение. Не боязливы, доверчивы. И какие певцы! Венгры не зря называют их черными соловьями. В Будапеште дрозды самая заметная птица. И нет совершенно ворон. Ни одной! И в поездках не видел ни разу. Догадываюсь: нет мусора, нет и ворон. Но потом мне сказали: ворон отстреливают. Считают — вредная птица.

Во всем мире слабое место свиноводческих комплексов — навоз. Жидкую эту органику не знают куда девать. Она накапливается, дождями смывается в речки, убивая в них всякую жизнь. Опыт утилизации навоза — в кооперативе «Красная гвоздика». Десять высоких башен около фермы заполняют соломой. Навозная жижа подается в них сверху. Башни раз в год очищают. Набухший соломенный фильтр — хорошее, поддающееся транспортировке удобрение. Половину органики, таким образом, удается пустить на поля. Самую жидкую часть навоза (есть опыт в другом хозяйстве) специальной машиной впрыскивают в толщу почвы. Две задачи решаются сразу: земля получает нужные ей органические удобрения и не загрязняются воды.

* * *

Главное дерево здешних лесов — акация, хотя издавна венгры любят и почитают дуб. Дубовые рощи когда-то росли тут повсюду, но были сведены хлебопашцами. Акацию в XVII веке завезли из Америки для закрепления песков. Неприхотливая, устойчивая к болезням акация быстро распространилась — растет громадными развесистыми деревьями в одиночку, рощицами и большими массивами леса. В начале лета эти леса покрыты снегом цветов. Цветы — прекрасные медоносы. Акациевый мед в Венгрии ценится так же, как и липовый.

* * *

Пасеки. Одна индустриальная — сорок ульев на платформе стоят друг к другу вплотную, как городские жилища. Диву даешься: как пчелы ухитряются не перепутать летки? Кончится медосбор — из леса платформу, прицепив к грузовику, переправят в другое место. И тут же рядом, на хуторе, вижу ульи, плетенные из соломы. Старик в черной крапленой каплями воска шляпе и латаном жилете с дымарем топчется возле ульев.

— Енаподкиванок, дедушка! Что-нибудь носят?

— Носят, носят! — улыбается пасечник беззубым ртом. Иная работа старику уже не по силам. А пчелы и кормят, и до последнего часа сохраняют в человеке интерес к жизни. Старика пчеловода зовут Игнац Ковач. А жену его, старушку с морщинистым, как печеное яблоко, ликом — Игнацней Ковач… У венгров, выходя замуж, женщина берет не только фамилию мужа, но также имя. К мужскому имени прибавляется только частица «ней», и всем ясно, что это жена Игнаца, Яноша или Ласло. В городах обычай этот не всегда соблюдают — женщины оставляют девичье имя: Юлия, Анна, Мария… Девичье имя бабушки Игнацней Ковач — Ленке.

* * *

Обед в маленьком придорожном ресторанчике. Около входа водой вращается мельничное колесо. Лучшей рекламы не надо. Даже если не наступило время обеда, именно тут колесо тебя остановит.

Чисто, уютно. На стенах предметы прошлого сельского быта: пастушья шапка, хомут, кнуты. Тут же стоит контрабас, на подоконнике в утюге (!) пышно цветет герань.

Цена за халасле, жареную свинину и кофе с молоком такая же, как и везде. Расплачиваясь с официантом, узнаем: ресторанчик отдан государством в аренду. Нельзя ли увидеться с арендатором?

— Ференц! — окликнул официант.

Молодой парень, считавший что-то в углу ресторанчика на портативном карманном компьютере, присел к столу. Двадцать минут беседы…

Ресторанчик, будучи государственным, давал примерно миллион форинтов прибыли в год. Дать прибыль в три миллиона — на таких условиях ресторанчик сдавался в аренду. По конкурсу право аренды получила семья Силади. «Отец ведет бухгалтерию. Мое дело — организация, закупка продуктов, идеи, привлечение посетителей». — «Получается?» — «Да, три миллиона в год за аренду мы вносим. Ну и себе, разумеется, остается».

В ресторанчике раньше в две смены работало тридцать человек. Ференц оставил двенадцать, удвоил зарплату, но работают в одну смену и «под завязку — пока есть посетители». Много дала продуманная закупка продуктов непосредственно у кооператива — «во-первых, все свежее, во-вторых, нет посредника, базы с накладными расходами».

Экономическая реформа в Венгрии часть промышленности, торговли и службы быта отдала в частные руки. «В корневой системе экономики сознательно дан рост мелким корешкам, чтобы наилучшим образом обеспечить питание дерева», — объяснил мне знающий этот процесс человек. «Мелкие корешки» — это ремонт часов (а также автомобилей), починка обуви и одежды, мелкая розничная торговля, такси (плата дороже, чем в такси государственных), производство и продажа сувениров, ремонт квартир и сантехники, мелкие рестораны, кустарный промысел, пекарни, сдача в наем жилья. По данным венгерской печати, в стране на 1985 год сто сорок тысяч мелких предпринимателей, кустарей и ремесленников. Нередко предпринимательством занят не один человек, а небольшой кооператив. Обслуживание населения от этих нововведений, бесспорно, выиграло. Но не станут ли «мелкие корешки» причиной социального расслоения, не возникнет ли в обществе напряжение? На этот вопрос, а я задавал его многим, ответ был таким: «Некоторые издержки и даже злоупотребления вероятны. Но все это возможно, как показала жизнь, и в государственном секторе экономики. В целом же положение контролируется надежно. Налог, прогрессивно растущий при росте прибыли, ставит пределы обогащению…» Такова ситуация. Копнуть поглубже — дело экономистов и социологов. С точки же зрения едока, заглянувшего в харчевню с мельничным колесом, ее арендатор Ференц Силади — фигура не страшная. Она вся почти на виду. Куда неприятнее и страшнее человек, получающий «сто пятьдесят» и строящий дачу на сотню тысяч…

* * *

С шофером посольства отправились на рыбалку. По нашим меркам, место — больше чем не ахти: озеро возле электростанции. Гудят турбины. Дымит труба. Вода подогретая. Но рыба есть. И клюет. Ловля — на моченую кукурузу. Плотвичка… Еще плотвичка… Подлещик… И вдруг леска у меня обрывается аж со звоном. «Карп…» — говорит мой напарник. Ставлю леску покрепче. И вот он, карп, да такой, что кричу: «Подсак! Скорее подсак!» Вынули. Но радость мою Володя унял: «Этого надо пустить…» Выясняется: карпа, если он ростом не вышел в тридцать два сантиметра, полагается отпустить. Страдая, пустил я добычу в теплую воду. Снова поклевка… И снова карп-недомерок. Отпускаю без консультации. Когда счет пойманным и отпущенным карпам возрос до двенадцати, иду к табличке — как следует ее изучить… Да, суровая правда жизни: карпа можно сажать на кукан при размере не меньше тридцати двух сантиметров; щуку, жереха, судака — не менее сорока сантиметров, амура — не меньше полуметра, карасей и линей ввиду малорослости разрешается брать пятнадцати сантиметров. Что касается плотвы, окуней, красноперок (и почему-то лещей!), то серьезной рыбой они не считаются — лови сколько сможешь и любого размера. Такие правила. В Венгрии их уважают и других уважать призывают — упомянутая табличка написана на венгерском и русском.

* * *

В Венгрии редко увидишь стадо коров. Все распахано, пастбищ здесь практически нет. Содержание стойловое. У границы с Чехословакией, близ Дуная, мы остановились полюбоваться долиной, по которой ходило стадо. Провожавший нас председатель кооператива сказал: «Всюду, где можно, от стойла отказываемся. Корова — не механизм. Ей надо и походить, и щипнуть какой захочется травки. При пастьбе здоровье скотины намного выше, качество молока — тоже».

* * *

Председатель колхоза близ Дьера похвалился чистотой пшеничных полей — ни единого сорняка. Химия! А потом в разговоре выяснилось: для села необходимо бурить глубокую скважину — верхние горизонты воды заражены нитратами. Я навел справку: много ли сел столкнулось с такой проблемой? Оказалось, уже четыреста.

* * *

Ночлег в лесной деревеньке Эрисентпетер. Земли у восточных берегов Альп небогатые. Население всегда чем-нибудь промышляло. Сейчас для туристов сдается «ночлег». Это тоже частная деятельность, государство ее контролирует, взимает с доходов налог…

Опрятная, чистая комната на втором этаже деревенского дома. Две кровати. Ванная с умывальником. Горячая вода. На завтрак омлет и кофе. Плата — сто двадцать форинтов. По-нашему — рублей семь. В городской же гостинице номер стоит раз в десять дороже.

Запомнилось утро. Подняли нас петухи. Выглянув на балкончик, я увидел туманом повитые горы, деревянные крыши по склону, петельку дороги, уходившей в туман. А под балконом у самого дома по грядкам укропа степенно расхаживал аист, ловил зазевавшихся лягушат.

* * *

На краю Кестхея, балатонского городка, есть дворец с прекрасным старинным парком. Жил тут на широкую ногу граф Фештетич Дьёрдь. Следы богатства его сохранились в утонченном убранстве дворца. Добрую память о себе оставил граф тем, что не скупился на просвещение народа — учил крестьян передовым приемам возделывания земли, организовал первую в Европе высшую сельскохозяйственную школу. Памятник графу перед дворцом — благодарность венгров «отцу агротехники».

Жилище графа сегодня — музей. Показывал нам его директор, молодой ученый Ласло Цома. Я заметил: в толпе посетителей его узнавали, как если бы он снимался в кино или был «звездой» телевидения. Оказалось, популярностью Ласло Цома обязан твердой своей позиции в споре о местном парке. По проекту город Кестхей должна была опоясать окружная дорога, и часть парка проект предусматривал вырубить. Дорога — вещь нужная. Но как бы мы посмотрели, если бы ради дороги кто-нибудь покусился на «клочок» Ясной Поляны? Директор музея сказал: только через мой труп! Умереть ему не пришлось: население Кестхея дружно стало на его сторону. Власти города и проектанты поджали хвост. А доктор Цома стал популярным, глубоко уважаемым человеком. Его выдвинули и единодушно избрали в парламент, забаллотировав кого-то из тех, кто решал: дорога — любой ценой.

* * *

На щите у входа в маленький заповедник — «Десять заповедей о природе». Две из них: «Чувствуй себя в природе как дома, но веди себя как в гостях», «Уноси только впечатления».

* * *

Лесное ведомство Венгрии каждое лето устраивает для школьников палаточные лагеря. Их примерно сто пятьдесят по стране. Ребятишки восьми — тринадцати лет («друзья леса») группами по двадцать пять — тридцать человек движутся от лагеря к лагерю. В день проходят столько, сколько могут пройти не спеша, общаясь с природой. Потом остановка на два-три дня. Все сами: рекогносцировка, приготовление пищи, ночлега, ремонт снаряжения и одежды. С группой — инструктор и кто-нибудь из родителей. Задача: оставить лагерь в чистоте и порядке для новой группы. За две недели ребятишки проходят примерно сто пятьдесят километров. Лесное ведомство опекает эти походы, приобщая юных граждан к пониманию и сохранению леса. Нетрудно увидеть преимущества кочевой жизни с ночлегами в палатках перед лагерями-санаториями, где дети на всем готовом и никак не могут себя проявить, испытать.

* * *

Шандор Хайтош. Возраст — восемьдесят пять. Пятьдесят лет служил сторожем у плотины и ловил рыбу. Платил за право «полупрофессионального» лова умеренный налог и продавал рыбу, обходя село по домам. Рапцу теперь спрямили, да еще у города Дьера «положили плотину». Рыбы почти не стало. Но старик по-прежнему ежедневно ходит к воде со своим «пауком».

— Ну, что там в садке, дедушка Хайтош?

— Да вот чука (щука)… — Старик поднял за хвост небольшую рыбешку.

От нечего делать старик с удовольствием перечислил с десяток рецептов приготовления рыбы. Один из них: «Взять чуку. Взять пиво и взять муку. В тесте, замешанном на пиве, надо чуку запечь». Старик приложил щепотку пальцев к губам и чмокнул. Достоинство блюда каждый может проверить. Дело за «чукой».

* * *

Дорогу перебежал заяц. Сел, потрогал лапками нос, дал себя сфотографировать и неспешно, как в известной мультяшке, удалился с поляны в кусты. А из кустов с металлическим криком свечой поднялся и плавно спланировал в лесополосу празднично-яркий фазан. Картина эта для Венгрии характерная. Окультуренная земля и высокая плотность людских поселений для многих диких животных места не оставляют. В венгерских лесах вы не встретите глухаря, тетерева, волка, медведя. Самый крупный хищник — лиса. Но есть животные, которые рядом с людьми хорошо уживаются: утки, фазаны, олени, кабаны, зайцы. Их в Венгрии много. Они составляют основу охоты, дают немалую прибыль в валюте. Зайца, правда, бьет химия. Но там, где химизация ограничена или вовсе исключена, зайцев тьма. В кооперативе Вошкут в иные годы отлавливают на экспорт в своих угодьях шесть-семь тысяч. Всего же Венгрия в 1984 году поставила во Францию и Италию девяносто две тысячи живых зайцев. Сколько зайцев убито во время ружейной охоты, кажется, не сосчитано. Много добывают фазанов и кабанов. На охоту приезжают зарубежные любители пострелять. Не бедные, разумеется, — платить тут надо за все: за право охоты, за выстрел, за трофей (рога, например), за мясо, если пожелал взять. Рассказывают, один охотник из ФРГ так вошел в раж, что с одной вышки уложил сорок два (!) кабана. В другом случае при одном загоне подняли без малого две тысячи фазанов.

* * *

Алкоголь и в Венгрии — тоже проблема. Говорят, неизбежны какие-то меры. Пока что крупно рискует шофер, севший за руль нетрезвым. Штраф отрезвляющий — пять тысяч форинтов. (Без малого триста рубликов!) Кроме того, лишение водительских прав.

* * *

Шофер нашей «волги» Бела Шимонка подтянут и аккуратен. Скорость не превысит ни на один километр — таков характер. Но есть и причины особые для такой пунктуальности.

Моторное топливо Венгрия импортирует. И оно дорого. Чтобы бензин экономить, в 1984 году тут решились на эксперимент: шоферам государственного транспорта давать на бензин не талоны, а деньги. Определили средний, оптимальный расход горючего. Сжег лишнее — доплати, сэкономил — деньги в твоем кармане. Об этом у нас писали. И вот представился случай выяснить: привилось?

— Еще как! — улыбается Бела. — Аккуратнее стали ездить — большая скорость пожирает бензин. Экономия топлива по стране весьма ощутимая. Перестал налево идти бензин. И каждый следит за машиной — хорошо отрегулированная машина меньше съедает горючки, меньше загрязняет среду. А награда за все — вот она, у меня в кармане. Каждые пятьсот километров дают мне сто пятьдесят — двести форинтов автоматических премиальных.

* * *

Легковые автомобили Венгрия не выпускает. Все покупные — от «запорожца» до «мерседеса». На дорогах венгры дисциплинированны, предупредительны, вежливы. Нет честолюбивых обгонов. С готовностью потеснятся, если видят: ты в затруднении. Указательный палец в воспитательных целях к виску не подносят. Уважение к пешеходу: притормозят, давая ему пройти. И даже очень большого разиню ругнут лишь мысленно. Кодекс вежливости исповедуется без принуждения. И готовы перенять все достойное подражания. В машине я записал такой анекдот: «Окрестности Парижа. Воскресный вечер. Поток машин из-за города. У красного светофора немолодая дама положила голову на руль и на мгновение задремала. Красный глаз светофора потух. Зажегся зеленый. Машины тронулись с места. Поднимая брови, все объезжают стоящий автомобиль. Выяснить ситуацию пробирается сквозь поток полицейский. Заглянув в машину, он улыбнулся, тронул плечо задремавшей: «Мадам, зеленее не будет!»»

* * *

Без происшествий и приключений проехал я по Венгрии две тысячи километров. Это было хорошее путешествие — с остановками, где пожелалось, с хождением пешком, с беседами, интересными и откровенными.

Село

У встречного старика в Эбэше я спросил: кто в селе самый уважаемый человек? Старик серьезно отнесся к вопросу, приставил к забору велосипед, на котором вез доски, вытер тряпицей вспотевшее медного цвета лицо: «Я думаю, что Янош Портере, наш председатель…» Мы разыскали Яноша Портере и сказали, какими путями пришли к нему на порог. Янош понимающе улыбнулся, извинился, что не может побеседовать с нами сразу: «Спешу в родное село — у матери день рождения. Но завтра прямо с утра я — ваш».

В селах Венгрии поднимаются очень рано. В семь часов мы застали председателя сельсовета за поливкой огорода…

Есть люди, с которыми сходишься сразу, с первых же слов испытываешь к ним симпатию и расстаешься с чувством, что приобрел друга. Я рассказал Яношу о своих журналистских заботах, сказал, что ищу человека, который помог бы мне разобраться в том, что видел и что увижу:

— Начать хотел бы с вопроса о вашей жизни.

— Ну что же, — сказал председатель. — Янош Портере — это значит «Янош, трущий порох». Кого-то из предков так нарекли. Отец же мой — пахарь, и я свою жизнь начинал пахарем.

С шести лет Янош водил бороздой коров. Отец, ходивший за плугом, утешал мальчика: «Корова наступила на ногу… Ну и ты ей наступи».

— На четверых детей были одни сапоги… Отец хотел, чтобы я учился. От деревни до Дебрецена было сорок километров. Каждый день туда и обратно. На занятия в институт ходил босиком. Кто знает такую бедность, всегда поймет бедняка…

В Эбэш Янош Портере явился учителем. Тогда это был хутор.

— Я справил себе сапоги. Но грязь была тут такая, что временами заливалась за голенища. Сейчас в Эбэше тысяча сто дворов, асфальт, тротуары, телефонные будки, киоск с мороженым. Разбросанные в полях хуторки соединились в большое село. Живем, может быть, и не слишком богато, но и не бедно. Не бедно! С радостью думаю: в переменах есть и моя маленькая заслуга.

Фигура председателя в венгерском селе — фигура значительная. Это должен быть человек грамотный в деревенских делах, справедливый, мудрый, потому что каждый день приходится решать кучу самых разных житейских проблем, маленьких и больших. Идут к председателю, как ходили когда-то на исповедь. И всякому нужен мудрый совет, участие, помощь. Когда Яноша захотели назвать председателем, не обошлось без сомнений — учитель… Но учитель Янош Портере умел пахать, косить, ухаживать за скотиной, его огород возле дома был образцом, не было в сельской жизни дела ему непонятного, чуждого его сердцу. Не ошиблись селяне. И недавно в четвертый раз избрали Яноша председателем. Дело избрания — демократическое, баллотируются непременно два человека. В последний раз «конкурентом» Яноша был его друг, агроном Аттил Агои. «Я победил примерно со счетом 5:3. И это значит: не все болели за старого председателя. Жизнь… На весь мир не будешь мил», — улыбается Янош.

Мы идем с ним по Эбэшу. Каждый житель Яноша знает в лицо. С одними он только здоровается, с другими тут же возле калитки решает несложный вопрос, третьих по делу просит зайти в сельсовет. К нему обращение такое: «Товарищ председатель», «Янош». Школьницы в синих фартучках окликают: «Здравствуйте, дядя Яни!»

— Дедушка Лаош, клен-то опять желтеет, — окликает Янош старика, сидящего в саду на скамейке.

— Не знаю, Янош, — отзывается старичок, — поливаем как все. Должно быть, в земле какое-то нездоровье.

— Да, наверное, в земле, — соглашается Янош. — Надо будет проверить.

Председатель по ходу рассказывает мне, в каком году и как строились в селе поликлиника, школа, дом престарелых, стоматологический кабинет, магазин оптики, Дом культуры, библиотека, когда проводился водопровод, клались тротуары, разбивались газоны.

Село Эбэш, как, впрочем, и многие села в республике, с лица похоже на городок. И, лишь заглянув в любой из дворов, видишь — село: хрюкают поросята (а то и сразу целая сотня!), бродят куры, индюшки, цесарки. Копенки сена, кукуруза в решетчатых закромах… В селе на тысячу сто дворов шестьсот автомобилей. Но видишь чаще всего велосипедистов: едут на велосипедах с поля, какую-то тяжесть везет на колесах старик, старушка в широченной новенькой юбке, в старинном чепце поехала не иначе как в гости, «гарцуют» на велосипедах мальчишки…

Здание сельсовета очень опрятно, приветливо, на окнах цветы, занавески. И нет казенной унылости, свойственной учреждениям на всех широтах без исключения. Я говорю об этом Яношу. «Ну как же мог бы я говорить о порядке с односельчанами, если бы сам сельсовет не служил им примером. И потом не в церкви, а в сельсовете у нас в Эбэше сочетаются браком. Моя забота: люди в этот важный жизненный час должны видеть на окнах не дохлых мух, а цветы».

В кабинете Яноша — портрет Ленина. Ильич смотрит внимательно, настороженно. «Иногда мне кажется: этот взгляд направлен прямо в душу, — говорит Янош. — Признаюсь, высший судья для меня — этот взгляд».

Часов семь с небольшим перерывом говорили мы с председателем о сельских делах. О том, как получали крестьяне землю. О том, как негладко, с ошибками и перегибами шло вначале обобществление земли. О том, как наконец коллективное производство показало свои возможности, как люди крепко стали на ноги, как не стало в Эбэше «ни очень богатых людей, ни бедных». Не менее сотни вопросов задал я Яношу о нынешней жизни людей. Как женятся, как умирают? Что в жизни ценят, какие традиции берегут, а что безвозвратно уходит? Как относятся к старикам? На какие деньги строят дома? Велико ли самообложение налогом? Каковы коммунальные нужды села? Нет ли в воде, которую пьют, нитратов, уносимых с полей? Каковы отношения кооператива и сельсовета? Велика ли зарплата у председателя? Какие знаменитые люди вышли из Эбэша?

От Яноша я узнал (и он ни разу не заглянул в бумаги), сколько какого скота и птицы в селе — кооперативного и частного. Каков средний доход селян, как живется пенсионерам, как обстоят дела с алкоголем часто ли и куда уезжают на отдых из Эбэша, в город или из города движется молодежь, сколько надо заплатить за участок при постройке нового дома, какой язык, кроме венгерского, учат в школе, рано ли женятся, много ли в семьях детей, сколько лет старейшему человеку в селе, какие фильмы крутят в Доме культуры, что знают тут о боях, которые шли осенью 1944 года, каковы жирность молока у коров, название распространенного сорта яблок, как убирают свиной навоз со дворов и почему сам Янош в личном хозяйстве разводит не свиней, а гусей.

На все вопросы председатель ответил охотно и откровенно. Нет смысла приводить тут весь разговор. Но две-три цифры привести все же стоит. Они показывают: Эбэш твердо стоит на земле. За последние пять лет тут построено сто восемьдесят два новых дома и сыграно сто семьдесят девять свадеб. Разводов за это время — семнадцать…

Среди событий грустных Янош назвал мне недавнюю смерть старика Дьюлы Бакоци — повесился. Старик был стойким единоличником.

— Помню, уговаривал его вступить в кооператив. «Нет, Янош, — всегда отвечал, — я сам себе голова».

Таких в Эбэше к прошлому году оставалось двенадцать. И вот как окончился путь человека. Старик не мог уже сам обрабатывать землю. Сдал в аренду с условием: урожай пополам. Арендатор оказался человеком ленивым и нерадивым. Когда осенью Дьюла Бакоци взглянул на урожай, то сказал: «И это на моем поле?!»

Во время нашей беседы дверь приоткрыл пожилой человек. Янош вышел ему навстречу. Пожал руку.

— Дедушка Игнац, извини, что не могу сейчас с тобой поговорить — у меня гость из Москвы. Вечером сам к тебе загляну.

Старик понимающе закивал. Янош проводил его до порога. Еще извинился. Одной этой маленькой сцены было довольно, чтобы понять, за что любят в Эбэше председателя.

* * *

Венгерские села чем-то похожи. Одинаковая — серое с бурым — добротная штукатурка домов, черепичные крыши. Дома приземистые, похожие на наши в Ставрополье и на Кубани. Они сменили беленые домики хуторов и давние продолговатые дома в селах (сыновья, отделяясь, пристройками удлиняли отцовский дом). Старинные жилища сегодня редкость. Этнографы разыскивают их по всей Венгрии. Разобрав по кирпичику, перевозят и заново ставят в музее близ Будапешта.

Нынешнее строительство в селах в основном следует сложившейся в этом веке традиции. Но молодежь, отделяясь от стариков, строит дома не только по типовым современным проектам, но также и «по журналам». Нередко видишь прихотливую лестницу по-над стеной, особый шик — камышовая крыша «под старину». Такими домами-коттеджами застроено курортное побережье озера Балатон. И вот островками они появились и в селах. Глядя на такое жилище, трудно поверить, что еще в 1949 году восемьдесят процентов домов сельской Венгрии имели земляные полы.

Строят много. Социолог, с которым мы говорили на эту тему, сказал: «Никогда еще за всю тысячелетнюю историю сельская Венгрия так интенсивно не строилась». Это следствие хорошо налаженного хозяйства, быстрого, почти скачком возросшего материального благополучия сельского жителя, поворота в миграции населения: уходили когда-то из сел в города, сейчас обратный поток. Объясняется это тем, что молодежи в селах легче, чем в городе, обзаводиться жильем. Молодежь составляет сорок процентов населения сел. Это активная и мобильная сила, позволяющая кооперативам ставить смелые хозяйственные эксперименты. «Я человек сельский, — сказал председатель кооператива «7 ноября» Янош Бодо, — многое помню. Села сейчас как полнокровные ульи в погожее лето. И люди напоминают трудолюбивых пчел».

Янош Бодо не только хороший хозяин, но и дальновидный, мыслящий человек. Разговор с ним принял несколько неожиданное для меня продолжение. «Сельский житель сейчас в полтора, а то и в два раза зажиточнее городского. Он с деньгами, он активно покупает строительные материалы, автомобили, соответственно достатку обставляет свой быт. Волей-неволей он способствует повышению цен. А рабочий и служащий в городе имеют фиксированную зарплату. Хозяйственная реформа не дала в промышленности пока столь быстрых и впечатляющих результатов, как на селе. Понимаете ситуацию? Вагон начинает бежать впереди паровоза. Я опытный экономист и хорошо понимаю: стратегически судьба сельского хозяйства зависит от промышленного развития. Значит, паровозу необходимо поднять пары. Но слепо копировать сельский опыт, по-моему, неразумно».

Янош Бодо имеет в виду трудовые хозяйственные коллективы (ТХК), довольно широко распространившиеся в Венгрии в последнее время. Суть их в том, что группы рабочих на предприятиях, объединяясь в бригады, трудятся дополнительное время — три-четыре часа. Трудятся эффективно, заинтересованно, давая дополнительную продукцию, технологические разработки и повышая свой жизненный уровень. По поводу этих бригад в венгерской печати много дискуссий, Бодо считает этот путь неприемлемым: «Четыре часа дополнительного труда на селе при участии всей семьи — это не то же самое, что на заводе. На заводе предельно эффективным должен быть восьмичасовой рабочий день. На этом твердо надо стоять. ТХК можно принять лишь как временную переходную меру».

Кооператив, руководимый Яношем Бодо, — хозяйство высокоэффективное. Село Сабади, где расположен кооператив, зажиточное. Но и тут дальновидный Янош видит проблемы. «Нельзя допустить, чтобы, обрастая жирком, люди обособлялись, жили лишь интересами своего дома. На побуждать их общаться не только на работе. Надо отрыва их от хлева и телевизора, приобщать их к духовным и общественным интересам села». Это не только благие размышления умного председателя. В содружестве с уроженцем Сабади писателем Варгой Чаба Янош Бодо разработал «программу культурной жизни села». В соответствии с замыслом в Сабади строится центр («сливовая косточка» называют ее по рисунку на генеральном плане села). Тут будет Дом культуры, библиотека, танцевальный зал, магазины. Стройка уже идет. Движется и дело, задуманное сельскими интеллигентами. В селе уже действует народный университет. С беседами в нем выступают не только местные учите агрономы, экономисты, но также профессора из Будапештского университета, писатели, музыканты. Тут действуют кружки кройки и шитья, вязания, ткачества, хорового пения, изготовления игрушек из кукурузных початков (старинный промысел Сабади).

Янош Бодо попросил задержаться в селе до вечера, и я увидел, как много радости доставляют людям встречи в кружках. В одном из них я принял даже участие в пении — «Катюшу» тут знают и любят.

Варга Чаба познакомил меня также с группой сельских журналистов-общественников — выпускают восьмистраничную ежемесячную газету с сельскими новостями, советами по хозяйству, похвалой отличившимся, с критикой и дискуссиями…

К характеру жизни в селе Сабади присматривается вся Венгрия.

* * *

Во время поездки представился еще случай мимоходом заглянуть в Эбэш к Яношу Портере. Встретились мы друзьями. За кофе, бросая в чашечку сахар, Янош сказал:

— Восьми лет узнал вкус сахара. Рассказать, как?

В здешнем степном районе осенью 1944 года гремели танковые бои. Село Яноша оказалось как раз в полосе столкновения.

— Немцы спешно угнали скот. Но держались тут крепко. Нас пугали: «Русские вам покажут». Бой мы слышали, сидя в укрытии. А потом стихло. И вдруг дверь открылась — на пороге стоял офицер. Лицо закопчено, рука перевязана. Меня, стоявшего с краю, офицер потрепал по вихрам и сказал: «Идите все по домам». Меня офицер задержал. Достал из сумки что-то белое и положил мне в ладонь. Увидев растерянность, показал: в рот, в рот! Так я впервые в жизни попробовал сахар.

У Яноша две дочери, Агнеш и Рита. Учатся в университете и в гимназии. Неплохо знают русский язык, помогают нам в разговоре с отцом. Историю с сахаром они знают давно, с самого детства. А теперь понимают и символический ее смысл.

— Все, что было — голодное детство, бедность, хождение в институт босиком, — дочери знают по моим рассказам. Им трудно поверить, что все это было, так изменилась жизнь. Мой долг, наш долг — объяснить молодым истоки всех перемен.

Проводив дочерей, на крылечко, где мы сидим, Янош выносит из дома шкатулку и молча ее открывает. Я вижу три заржавевших патрона, ремень с позеленевшей пряжкой, пуговицы, алюминиевую ложку, почерневший значок с надписью «Гвардия»…

— Недавно сносили в селе постройку, и возле стены бульдозер поддел… Тут шли бои. Могу представить, как это было: бежал человек и скошен был пулей или осколком.

Привалило… Эти железки помогли опознать: советский солдат. Я как узнал — сразу же прибежал… Прах хранится вон там, в уголке сада, — сколотил деревянную урну, бережно прикопал. Теперь обдумываю, как лучше захоронить. Кладбища в Эбэше нет — хороним своих в Дебрецене, на городском кладбище. Но для этой могилы местечко найдем обязательно. Обязательно!

До сельсовета, где ожидала машина, с Яношем мы прошлись по селу пешком. У Дома культуры я обратил внимание на доску из мрамора в обрамлении аккуратных веночков.

— О чем-то память?

— Тут написано: «Слава Советской Армии — освободительнице».

В первый же год, когда Янош стал председателем, была установлена эта доска.

На этом месте я сделал снимок на память. На фотографии — Янош Портере, сельский человек, в судьбе которого отразилась судьба нынешней Венгрии.

Что может кооператив

Зеркало состояния сельского хозяйства — городской магазин. В этом смысле любой продовольственный магазин в Будапеште дает немалую пищу для размышлений. Слово «изобилие» наиболее точно выражает то, что ты видишь. Есть все, что только может растить земля и что искусно выращено, собрано, по-хозяйски переработано, любовно упаковано, расфасовано, вежливо продается. Восемнадцать сортов колбасы, сорок два сорта сыра. Фрукты, овощи — как будто они только сегодня с ветки и с грядки. Разумеется, никаких очередей. Никто не покупает продукты впрок, потому что завтра он может купить их свежими и в нужном количестве. Осторожно спрашиваю у венгерских друзей: были когда-нибудь очереди? Да, отвечают, в пятидесятых годах надо было рано вставать, чтобы купить хлеба и мяса. Это были, насколько помнится, годы коллективизации Венгрии? Да. То были годы «второй» разумной кооперации. И что же? Да вот результаты перед глазами…

Большая часть земли в Венгрии сегодня принадлежит кооперативам (семьдесят процентов) и госхозам (около двадцати пяти процентов). Остальное — приусадебные участки крестьян, рабочих, интеллигенции, земли единоличников. Изобилие продовольствия — результат умелого, эффективного хозяйствования на земле. Впечатляющи темпы развития производства. И понятен интерес во всем мире к венгерскому опыту.

* * *

Не хлебом единым жив человек, однако все радости жизни идут во след хлебу. Венгерские продовольственные магазины я, признаюсь, рассматривал как музеи. А громадный Музей сельского хозяйства в Будапеште был как бы их продолжением. Поездив немало по миру, впервые я видел музей, в коем прослежено все — от истоков хозяйствования людей на земле до эволюции венгров-кочевников, ставших едва ли не лучшими в Европе полеводами, садоводами, животноводами, огородниками. Современная агрокультура тут рождалась не по счету «раз-два», у нее глубокие корни. Достаточно сказать, что первая в Европе Высшая сельскохозяйственная школа была открыта в 1797 году тут, в Венгрии. Трудолюбие венгра-земледельца, его страсть «копаться в земле» обращают на себя внимание каждого посетившего эту страну. Экспозицию музея в Будапеште венчает выставка рисунков деревенских детей: косят сено, стригут барашка, режут свинью, пасут гусей, собирают яблоки, доят корову, чинят на поле красный комбайн. Это не воспоминание о лете городских ребятишек, это жизнь, в которой сельские дети принимают участие с самых первых шагов. Она для них дорога и естественна. «Плавать учатся в детстве», — сказал мой спутник, имея в виду не ярко-синюю воду сельского пруда, изображенного на одном из рисунков, а океан жизни. Так в Венгрии было всегда. Однако в каждом доме тут знают хрестоматийный стих о том, как голодный мальчик просит у матери хлеба. «Хлебушек уже спит», — говорили сынишке вечером. «Хлебушек еще не проснулся…» — слышал он утром. Венгрия была страной богатых земельных магнатов и бедняков, едва сводивших концы с концами.

После освобождения от фашизма и провозглашения республики стал вопрос о социальной справедливости и создании высокотоварного сельского производства — несмотря на высокую агрокультуру, треть необходимого хлеба традиционно Венгрия покупала за рубежом. Опередив события, скажем: сегодня Венгрия половину своего урожая пшеницы продает за рубеж. И это только один показатель революции в сельском хозяйстве. Путь к успеху легким тут не был. Помнят в селах поражения и ошибки. Их поучительную сущность видно сегодня с холма успехов особенно явственно.

Коллективизация (кооперация) повсюду в странах Восточной Европы проходила не безболезненно. Не избежала шаблонов, прямолинейностей, грубого принуждения, перегибов и Венгрия. Крестьянин кооперативу вначале не очень верил. А те, кто его убеждал, и сами хорошо не представляли, чего хотели. В селе Эбэш, вспоминая то время, председатель кооператива мне рассказал:

— Пришли агитировать старика молодые ребята. «Ну что ты упрямишься, дед! Вон, видишь, у соседа пшеница. Так вот, в кооперативе она будет намного выше!» Старик вежливо кашлянул: «Господа, я не хочу вас обидеть, но у соседа не пшеница — камыш!» Эту байку уверенный в хозяйстве своем председатель кооператива рассказывал весело, как говорят о детской болезни, перенесенной здоровым и крепким теперь организмом. Между тем положение в то далекое теперь уже время было куда как нелегким.

Коллективизация 1949–1950 годов не решила, а лишь усложнила проблемы села. Середняки и зажиточные крестьяне не хотели расставаться с землей. Бедняки же, не имевшие земли ранее, толком хозяйствовать на ней не умели. Драматические события 1956 года усугубили дело. Молодые кооперативы в тот год либо ослабли до крайности, либо вовсе распались.

С большим уважением думаешь о людях, которые в тех тяжелых условиях нашли в себе мужество и решимость сказать: все-таки в кооперации единственно верный путь для: Венгрии! И все начать было надо сначала. Причем в условиях, когда соседи — Югославия, Польша — отступили, столкнувшись с трудностями коллективных хозяйств, когда тяжелым был груз недавних ошибок, когда молодежь покидала села и двигалась в города.

Вторая волна кооперации относится к 1957–1961 годам. Она дает пример мудрой, осмотрительной и вместе с тем целеустремленной работы. Единоличному хозяйству было открыто выражено недоверие как неспособному к высокотоварному производству. Но вступать в кооперативы не принуждался никто. Только добровольно! Никого не торопили, не побуждали налогами. Вносишь долю земли — получать будешь не только за труд, но и за пай земли. Таким образом, кооперировалась не только почти безземельная беднота, но и опытные, искушенные в пользовании землей люди. Их не «выкорчевывали», с ними нашли общий язык, и, таким образом, кооперативы, объединяя людей и землю, объединили и опыт хозяйствования на земле. На первых порах «зажиточным», правда, не разрешалось занимать командные должности, но эта мера оказалась излишней — талант хозяйствования начал работать на коллектив. Важным психологическим условием был гарантированный уставом свободный выход из кооператива с получением компенсации за землю. Это право действует и поныне.

— Значит, все без сучка и задоринки…

— Да нет, конечно, были и сложности, и трудности. Не просто было хорошему хозяину отвести корову на общий двор. Над стойлом вырезал свое имя, украдкой подкладывал лишний клок сена. Узором по фартуку вышивали женщины цифры земельной площади, «принесенной» в кооператив. Сейчас, вспоминая все это, люди смеются. И случись по какой-нибудь чрезвычайной причине исключить семью из хозяйства — несчастье! Будут слезы и просьбы оставить.

Эту краткую справку об истории кооперирования я составил, беседуя со множеством разных людей. И ее важно знать. Верный тон, взятый в нужное время, стал залогом успехов дальнейших.

* * *

Село Эбэш — близ города Дебрецена. Кооператив в селе называется «Вереш чиллаг» («Красная звезда»). Его председателя Шандора Сыча мы застали в хорошем расположении духа. «Как не радоваться! Целую ночь — дождь. Я проснулся, высунул в форточку руку — золото, золото падает с неба! Теперь уже можно уверенно прикидывать урожай». (Засуха в Венгрии — частая гостья, дождь — всегда урожай.)

Шандору — сорок два. Председательствует с 1982 года. Путь к этой должности во всех кооперативах одинаков. Это не привезенный откуда-то и назначенный человек. Это работник, выросший в кооперативе, прошедший много ступеней хозяйства, показавший, что может стоять на капитанском мостике. Выборы председателя — дело серьезное, обязательно с тайным голосованием. Ошибок в выборе, как правило, не бывает: необходимы две трети голосов «за».

— Главная ваша забота? Шандор теребит пальцем ус:

— Недавно по телевидению в Венгрии этот вопрос задали семнадцати председателям. Один сказал: «Сбыт продукции». А шестнадцать ответили: «Люди с их проблемами и заботами». Я с этим согласен. Главное — люди! Во всех звеньях хозяйства подобраны специалисты, мы им доверяем и строго с них спрашиваем. Я же обязан знать, как и чем живут, чем дышат члены кооператива. Одному человеку надо пойти навстречу, помочь, у другого, видишь, ослабли гайки, надо их подтянуть. Машины, удобрения, сроки сева, уборки — важное дело. Но главное все-таки — человек, он во всем — ключевое звено… Еще я обязан, как говорят теперь, генерировать идеи, думать, чем выгодно, чем невыгодно заниматься хозяйству. Я обязан быть в курсе государственной и международной конъюнктуры, должен уметь считать…

В беседе с Шандором Сычом мы уточнили кое-какие моменты общевенгерской статистики. Цифры стоят внимания. По производству птицы на душу населения Венгрия занимает первое место в мире. Средние годовые удои молока с 1243 литров в 1950 году выросли до 4400 литров и продолжают расти. Было время, Венгрия покупала мороженое мясо в Аргентине, сейчас в год на душу населения она производит около ста шестидесяти килограммов мяса (в Европе больше производит лишь Дания), почти половина произведенного мяса идет на экспорт. Основа всего сельскохозяйственного производства — хлеб. Восемь — двенадцать центнеров пшеницы с гектара собирала единоличная Венгрия. Кооперативная собирает в среднем пятьдесят. (Рекордный средний урожай по отдельным хозяйствам — семьдесят семь центнеров пшеницы, сто два — кукурузы.) Практически производство всех продуктов за двадцать лет увеличилось почти в три раза. Таких темпов не знало ни одно государство в мире. За рубеж Венгрия продает тысячу разных наименований продуктов — от пшеницы, мяса и битой птицы до гусиной печенки, зайчатины, замороженных фруктов, шампиньонов, птичьего пуха и однодневных цыплят. Венгрия кормит себя и примерно треть всей продукции, выращенной на земле, продает. Говоря статистическим языком, каждый третий гектар работает на экспорт.

Хозяйство «Вереш чиллаг» преимущественно зерновое — хорошие земли, выгоднее всего использовать их под пшеницу. Единоличник, дед Шандора Сыча Шандор Сыч (первого сына в Венгрии обычно называют именем деда), получал тут четырнадцать — пятнадцать центнеров пшеницы с гектара. Это было выше среднего урожая в целом по государству. Внук, руководящий кооперативным хозяйством, получает с трех с половиной тысяч гектаров урожай, тоже превышающий средний, — шестьдесят центнеров с гектара пшеницы и девяносто пять — кукурузы. (Рекорд — семьдесят центнеров среднего урожая пшеницы с гектара — держит Голландия.) Задорный Шандор говорит: «В союзе с богом — он поставляет дожди — цифра «семьдесят» для хозяйства вполне достижимая».

Каким же образом получаются столь высокие урожаи? Ну, как уже было сказано, первое — земли. Шандор бывал в Советском Союзе. Считает: по природным условиям с его хозяйством могут равняться только хозяйства Молдавии и Кубани. Но ведь та же земля была у деда Шандора, и дожди тогда «поставлялись» так же, как и сегодня. Шандор твердо говорит: кооператив! «Вторая волна коллективизации была успешной потому, что крестьяне увидели громадное преимущество машинной техники на полях. Машины в тот критический момент венгерским кооперативам послал Советский Союз. И это было решающим — хозяйства сразу же стали на ноги. Ну и следующий шаг — индустриальный метод на поле». Шандор подробно рассказал, что это значит. «Во-первых, семена. Самые лучшие, какие только существуют в мире, — суперэлитные, гибридные. Для каждого поля — свой сорт. На засушливых землях — ваша пшеница, «мироновская-808», на других полях — наши венгерские, французские, итальянские сорта. Удобрения… Кладем на гектар под пшеницу триста пятьдесят килограммов. Считаем: мало. Но удобрения — самое дорогое звено в производстве зерна. И пока что ноги протягиваем по одежке. Задача главная: ни в коем случае не огульно вносить удобрения! Вот посмотрите — на стенке пестрая карта почв. Мы точно знаем, на какое поле с учетом конкретного сорта пшеницы какие удобрения и сколько надо вносить — ни больше ни меньше. Ну и, конечно, никакой халтуры в обработке земли — точное соблюдение сроков и технологии. Хозяйство у нас небольшое, сеем быстро и убираем тоже в несколько дней. Отвечает за все агроном. Только он! Я не вмешиваюсь. И кому бы то ни было со стороны не позволяю вмешиваться. Во время поездок в Советский Союз я ко всему присматривался: вот это полезно перенять, а это — избави боже. Знаете, что меня более всего удивило? Приезжает на поле «уполномоченный» и дает указание агроному. Абсурд! Получается, дело решает человек, пусть даже очень неглупый, но всего один раз появившийся на этом поле. Агроном же обязан на поле жить, он каждым нервом должен чувствовать, чем поле дышит… Как видите, никаких особых секретов, объясняющих трехкратное увеличение урожая, не существует. Все просто и сложно, как сама жизнь». Шандор Сыч предложил проехаться по хозяйству. — У нас все под рукой. К укрупнению кооперативов мы в Венгрии не стремимся. Жизнь показала: эффективнее управляются небольшие и средних размеров хозяйства.

За три часа мы с председателем осмотрели поля. Кроме пшеницы тут сеют люцерну, горох, кукурузу, сахарную свеклу. На маленьком выгоне у ручья — кошара, полторы тысячи овец.

— Пять человек всего управляются с овцами круглогодично… Свиноферма — наиболее сложное производство хозяйства. Сугубо индустриальный метод, фабрика мяса. На откорме пять тысяч голов.

Маленькое путешествие в кооперативе закончилось на машинном дворе. Сорок грузовых и разных специальных автомобилей, тридцать три трактора, семь комбайнов. Все было пыльное от работы, но по различию марок походило на ярмарку. «Покупаем все самое лучшее и надежное». Рядом с трактором «Беларусь» стоял американский «Джон Дир». Председатель очень его хвалил (предложил даже слазить в кабину) — «дорогой, но надежный».

— И главное — запчасти. На этой неделе одна из деталей вышла из строя. Через четыре часа запасная часть была уже тут, на месте, а через шесть часов трактор уже работал.

Хорошо отозвался Шандор о «Беларуси» — «трудяга трактор».

— Но вот стоит, посмотрите, как ему сиротливо. Три месяца не можем дождаться запасных сальников. Скажите, ну почему?!

За чашкой чая мы с Шандором попрощались.

— Я хотел бы рассказать вам еще о важном современном этапе развития кооперативов, — сказал председатель. — Без этого невозможно было бы иметь все, о чем говорили. Но… — Шандор постучал по часам. — Вы услышите это и в любом другом месте.

* * *

Процессы, происходящие в хозяйстве республики, все мои собеседники приравнивали по значению к национализации промышленности и коллективизации сельского хозяйства. Отправная точка этих процессов — 1968 год, реформа управления экономикой. Принцип реформы сформулирован в трех словах: сознательность, ответственность, заинтересованность.

— Что же дала реформа селу?

— Если говорить образно, развязала кооперативам руки, — так говорит человек уже немолодой, занимавший до реформы ответственный пост в партии, а ныне председатель кооператива «Золотое поле» Ласло Гестеши. — Как было раньше? Кооперативу спускали директиву, когда начинать сев, когда убирать. Предписывалось, сколько кооператив должен посеять пшеницы, сколько свеклы, льна, петрушки, подсолнуха, табака, сколько иметь коров, свиней и так далее. Я намеренно чуть упрощаю. Но механизм управления сельским хозяйством был именно таким. Что происходило на практике? Кооператив, которому выгоднее всего было бы, например, сажать картошку и на ней специализироваться, выращивал пшеницу, лен. В другом месте пшеница, и только пшеница, была самой доходной культурой, а хозяйству спускались планы по табаку, по картошке. Это вот наше хозяйство было малорентабельным потому, что ему ежегодно спускался громадный план выращивать помидоры. И по одной только причине: рядом построен был консервный завод. Помидоры для хозяйства были непривычной, «чужой» культурой — земли неподходящие, рабочих рук для сбора продукции не хватало… Вот так и жили. Приезжали в хозяйства уполномоченные. Я сам не единожды выступал в этой роли. Видел нелепость, бесхозяйственность такой практики. Реформа все изменила.

Многоопытный Ласло Гестеши подробно рассказывает, как быстро каждый кооператив начал заниматься «своим делом». Характер земли, традиции, наличие рабочих рук, возможности сбыта, коммерческая выгода — все взвешивается. И только на основе полной хозяйственной выгоды выращивается пшеница или петрушка, кукуруза или табак, шампиньоны или овес. Хозяйственная инициатива обнаружила громадные скрытые возможности кооперативов.

— Хозяйственное творчество! Вот чувство, которое я испытываю как руководитель. И это, поговорите с людьми, характерное чувство.

— Да, но интересы всего государства в целом, как они совпадают…

— Не продолжайте. Вопрос законный. Он всех нас мучил. А ну как будут завалы пшеницы и не будет, скажем, картошки? Вдруг увлекутся все цветами и шампиньонами и забудут про молоко? Ответ на эти вопросы дала сама жизнь. Вы видели магазины. Есть ли нехватка чего-нибудь? По моим прикидкам, только это экономическое раскрепощение повысило рентабельность кооперативов процентов на восемнадцать-двадцать. У нас в хозяйстве, например, строгое правило: если какая-то отрасль, какое-то начинание нерентабельно, тщательно изучаем, просчитываем — почему? И либо исправляем ошибки, либо отказываемся от данного производства.

— И все же, как государство все регулирует? Нужна ведь продукция разнообразная.

— Рычаги эффективные. Плановики «наверху», собирая сведения у кооперативов, уясняют, чего и сколько они намерены получить в следующем году. Понижением или повышением закупочных цен на ту или другую продукцию либо поощряется производство чего-то, либо сдерживается. Ответственность, декларированная реформой, обязывает одинаково «верх» и «низ» строго соблюдать договоренности, а сознательность предполагает кое-где чем-нибудь поступиться во имя общих государственных интересов.

* * *

К разговору с председателем Ласло Гестеши мы еще вернемся. А сейчас я хотел бы сказать о том, как реформа побудила кооперативы к доходам не только с земли. В Венгрии больше тысячи сельских кооперативов. Почти все они занимаются, казалось бы, несвойственной им деятельностью — промышленным производством. Что делают? Перечислить все, что занес я в блокнот, возможности нет. Кооператив «Красная звезда», например, о котором шел разговор, имея столярный цех, делает рамы, двери, деревянные жалюзи на окна, контейнеры для перевозки мебели, заправляет огнетушители. Кооператив, где председателем Ласло Гестеши, имеет колбасный цех и выпускает двенадцать наименований первосортной продукции. Председатель кооператива «Дунай» Ласло Кишш, знакомя меня с хозяйством, перечислил свои подсобные отрасли: хлебопекарня, строительство (бригада ездит работать даже в Алжир), цех по выпуску консервированных и сушеных овощей, цех разливки пива, выращивание цветов. Занят кооператив и торговлей — имеет в черте Будапешта сорок торговых точек. Есть в кооперативах цеха швейные, кузнечные (производят, например, железные скобы, гайки, болты), трикотажные, макаронные. Один из кооперативов, расположенный на туристском маршруте, изрядный доход получает от продажи мороженого. Словом, кто во что горазд.

Особой новостью это не назовешь. Наше Нечерноземье, имея тощие земли и избыток рабочих рук, промышляло когда-то таким же путем — производило игрушки, расписные шкатулки, делало кадки, корыта, телеги, сани, жгло уголь, варило соль. Был и отхожий промысел — плотницкая артель с Рязанщины дошла с топорами аж до Австралии. Сегодня наше Нечерноземье избытком рабочих рук не страдает. Но вопрос о промыслах актуален. И конечно, решать его надо бы не на уровне производства только деревянных лопат и милых нашему сердцу шкатулок. Кто знаком хоть сколько-нибудь с экономикой Японии, знает: передовое в мире хозяйство имеет надомных рабочих и небольшие цеха в деревнях, выполняющие для промышленных гигантов какую-нибудь малость, идущую потом на сборочные конвейеры.

Так вот, венгры после реформы увидели в промыслах большое подспорье кооперативам. Первыми к ним обратились те, кто имеет плохие земли, страдает от засухи, у кого касса была тощевата. Подсобные производства этим кооперативам помогли стать на ноги. Но далее тем же путем пошли все, извлекая прибыли в меру инициативы и находчивости. Подсобные производства размещаются часто в приспособленных помещениях, однако продукцию они дают качественную, поставляя ее по договорам городским крупным предприятиям. В выгоде обе стороны. Завод рад снять со своих плеч изготовление какой-то детали. Оно потребовало бы расширения площадей, дополнительного числа рабочих рук, к тому же выпуск изделий малыми сериями не всегда выгоден. И кооператив тут как тут. Не только штампует, скажем, фонарные колпаки к автомобилям, но и производит запасные части к «икарусам».

Не следует думать, что, увлекаясь, кооператив забывает про землю. Нет, земля — дело святое! Но доходы с нее даже при самом грамотном хозяйствовании все же не безграничны. Лишний прибыток — а он иногда достигает половины бюджета хозяйства — совсем не мешает.

Но это не все. Сельские промышленные предприятия (многие из них заняты переработкой и собственной продукции) занимают рабочие руки в межсезонье, удерживают на селе молодежь. С другой стороны, не разбухают чрезмерно города, заводам в них не надо строить дополнительное жилье. Таков эффект от сельских промыслов.

* * *

И еще о возможностях кооперации на селе. Ласло Гестеши, желая образно объяснить, что такое кооператив, показал мне громадную свою ладонь человека-работника:

— В отдельном пальце не много силы. А кооператив — это вот! — Ласло сжал кулак. — Это сила! Современное индустриальное производство, а именно на этот путь вступило венгерское сельское хозяйство, без этой силы невозможно, немыслимо. Машинная обработка полей, сбор урожая — все решает единение этих вот пальцев. Но посмотрите. Я человек уже немолодой, организм реагирует на изменение погоды — хочется иногда поскрести в ухе. Могу ли я сделать это кулаком? Нет, не могу. В ухе я тереблю пальцем. Нечто подобное и в хозяйстве.

Происходит в хозяйстве вот что. Есть культуры, которые требуют много ручной работы, причем внимательной, кропотливой и не терпящей промедления. Например, виноград, яблоки, малина, черешня. День-два — продукция может погибнуть или станет не сортовой, ее трудно будет продать даже за полцены. Кулаком ухо тут не почешешь, только пальчиком!

— Пробовали, — говорит Ласло, — нанимать горожан, солдат, школьников. Не выход из положения! Надо обеспечить приглашенных жильем, питанием, надо им и платить. А результат плачевный — продукция для приглашенных чужая. Как правило, половина ее не добирается…

А не разумнее ли поискать силы «у себя дома», в самом кооперативе? Во многих семьях есть ведь резервы рабочих рук. Почему бы их не использовать, скажем, на сборе черешни или малины? Так родилась идея сдавать в семейный подряд участки земли с культурами, требующими скрупулезной ручной работы. Кооператив производит на этих участках всю возможную машинную обработку, снабжает семью посадочным материалом, удобрениями, если нужны. Подрядчик платит за все это в кооперативную кассу. И на сезон участок становится как бы его собственным. Подрядчик заинтересован вырастить на нем урожай максимально большой и все без малейших потерь уберет. Все в работе — бабушка, дедушка, дети, внуки. Собранный урожай делится, где как договорятся с кооперативом. В «Золотом поле» у Ласло так: три четверти — кооперативу, четверть — семье-подрядчику. Обе стороны в выгоде. А главное, от земли берется все, что она может дать, и ничто не пропадает, не гниет, не остается на ветках. Своей частью семья-подрядчик вольна распоряжаться как пожелает. Может продать сама. Но это почти всегда невыгодно: кооператив платит лишь ненамного меньше, чем можно было бы выручить на рынке. Как правило, продукт продается кооперативу, а он уже ищет способ, как выгодней его продать или переработать. Таким способом в Венгрии сбор винограда был повышен почти в два раза. Малиновые, персиковые, черешневые компоты, яблоки качеством и количеством обязаны интеграции и разумному разделению труда в венгерских кооперативах.

Еще об одном виде интеграции личных и общественных усилий в кооперативе — выращивании скота и птицы на приусадебных участках — я расскажу особо. Но прежде чем поставить тут точку, хотел бы сказать: поиски новых возможностей в венгерских кооперативах продолжаются. Кооперативы не стремятся к объединению, укрупнению. Это считается экономически неоправданным. Но очень широко идет кооперация по отраслям, по выращиванию, например, птицы, по производству гибридных семян, переработке продукции. Идет, как было сказано, кооперация с промышленным производством.

Продается также и опыт хозяйствования. Например, кооператив, хорошо освоивший производство помидоров, берется наладить его на таком же уровне в другом хозяйстве. Как правило, все происходит успешно, потому как продавец технологии и опыта оговаривает себе три процента с грядущих доходов.

Кооперация и продажа опыта идут и на более высоких уровнях. В некоторые страны Венгрия поставляет восемнадцатинедельных несушек с гарантией: в год каждая даст двести семьдесят яиц. В Советский Союз по кооперации с нашими производственными комплексами самолетами поставляются однодневные цыплята… Кооперативы в Венгрии — крепко стоящие на ногах, высокопродуктивные хозяйства.

В кабинете у Ласло Гестеши висит в полстены фотография повозки с тройкой коней — Ласло с ветеринаром объезжают хозяйство. «Лошади — моя страсть. Держим полтора десятка для мелких работ и для спортивной школы… Но лошади, как единоличное хозяйство, — прошлое Венгрии…» Ласло помнит становление кооперативов с самых первых шагов. Услышав байку о старике, камыше и пшенице, он хохотал так, что в комнату заглянул с поднятыми бровями бухгалтер. «Точно! Все так и было… Тех стариков уже нет. А их дети и внуки даже просто не представляют теперь, как же можно было без кооператива?!»

Земля у дома

Ее немного — от шести до сорока «соток». Дом, гараж, сарай, амбар, палисадник, сад, огород — все на этих «сотках» у дома. Но удивительно много они дают! Статистика будет в конце заметок. Сначала посмотрим приусадебный участок Езефа Серенко, слесаря кооператива в селе Сабади.

Особого открытия я тут не сделал. У дома растет примерно то же, что росло у нас в селе под Воронежем и что помогло нам выжить во время войны. Картошка, капуста, огурцы, помидоры, лук, чеснок, фасоль, тыквы, дыни, щавель, укроп, горох. Растут еще виноград и клубника. Этого у нас не было. Ничего с огорода Ёзеф не продает. Но почти ничего из продуктов, кроме молока, хлеба, и не покупает. Во дворе его ходят утки, цесарки, в хлеву две свиньи. «Для нас двоих (жена Ёзефа работает в детском саду) всего хватает, и лишнего нам не надо». Слесарь Ёзеф — деревенский философ. Мудрость жизни он видит в том, чтобы кроме работы у него оставалось время на книги, музыку, телевизор, общественную работу и путешествия. (Несколько раз бывал в Советском Союзе, съездил в другие страны). Для села фигура Ёзефа нетипичная. Венгерские крестьяне умело и изощренно с клочка земли умеют взять максимум того, что может она дать. Работают на земле с восхода и до заката. На вопрос о главной радости жизни многие тут ответят: «Копаться на огороде». Обилие сельскохозяйственных продуктов в стране (а также широкий экспорт) в большой степени обеспечивают приусадебные участки. Они дают, например, половину всего сбора яблок, девяносто пять процентов редиски, половину свиного мяса… Успех обеспечивает прочная связь приусадебного хозяйства с кооперативным. Личная собственность становится продолжением собственности кооперативной. В этом сущность «венгерского метода», который в последние годы привлекает к себе повышенный интерес.

* * *

По-венгерски слово мясо означает свинину. Если в магазине или на рынке нет хорошего выбора свинины, хозяйка скажет, что нет мяса. Свиное мясо — главное блюдо на венгерском столе.

Когда-то свиней тут пасли, как коров. Свинопас в селах был фигурой заметной и уважаемой. Он знал секреты трав, повадки животных, умел врачевать. Ночуя под звездами, он проводил со стадом свиней все лето. Возвращались хавроньи в село лишь осенью.

«Поминки по свинье» поныне в Венгрии самый любимый предзимний праздник. Собираются сельские родственники, приезжает родня городская. Ритуал «прощание со свиньей» — одновременно и труд, и праздник. Колет свинью мастер, хорошо знающий свое дело, — его приглашают. Остальное — дело рук всей семьи. Женщины топят жир, солят и перчат сало. Мужчины готовят окорока и колбасы. Венчается праздник обедом, на котором главное блюдо — жареная печенка.

В одном месте я видел стадо свиней. Чумазые, счастливые от вольной жизни домашние кабаны хрумкали лопухи и всем своим видом напоминали диких сородичей, с которыми, как сказал нам пастух, они охотно общаются. Сокращение пастбищ и выгонов повсюду свиней загнало под крышу. Две-три свиньи в домашнем хозяйстве — норма. Но вот неожиданность. Сегодня в Венгрии часто видишь в домашнем свинарнике сотню, а то и триста свиней — добрая ферма. Возникает сразу много вопросов. И вот ответы на них.

Молодожены Габриэла и Дёрдь Юхасы строят в деревне Эбэш собственный дом. Оба работают. Дёрдь — в кооперативе шофером. Габриэла — на трикотажной фабрике в городе по соседству. Постройка дома — дело серьезное: помогают родители, государство дало кредит, но стройка есть стройка, деньги нужны. Есть способ их заработать.

Ранней весной во двор Юхаса кооператив доставил сто поросяток. Обрезав им сразу хвосты — «чтобы в тесноте не откусывали друг у друга», — Дёрдь поместил их в свинарник, который до этого построил сам. Под черепичной крышей — загон с кормушками и поилками шириной три и длиной десять метров. В стороне — закрытая бетонированная яма для слива навоза.

И вот поросята растут. При мне Дёрдь из шланга окатывает их водой, дает проделать эту приятную для свиней процедуру маленькому сынишке. Сыплет в кормушку из мешков комбикорм.

Поросята Дёрдю не принадлежат. Это собственность кооператива. Его дело только откармливать и следить за здоровьем животных. По требованию Дёрдя (достаточно телефонного звонка) из кооператива в мешках привезут и отгрузят корма, приедет, если нужно, ветеринар. Осенью «подбиваются бабки» — свиней взвесят и увезут, за каждый килограмм живого веса Дёрдь получит с кооператива оговоренную ранее сумму. В прошлом году она составила шестьдесят тысяч форинтов (примерно три с половиной тысячи рублей). Подспорье к зарплате не маленькое. Но с неба оно не свалилось. Это доход трудовой. Чтобы заключить контракт, Дёрдь должен быть на хорошем рабочем счету в кооперативе. Это условие непременное. Оно закрывает дверь перед теми, кто хотел бы преуспевать в обход хозяйства общественного. Вознаграждается только добавочный труд. Велик ли он после восьми часов работы в кооперативе? «Два часа утром, два — вечером. Жена помогает. Отец среди дня приходит взглянуть. Встаю в пять, ложусь в одиннадцать. В кино за два года были с женой один раз».

Труд напряженный. Но сельский житель — был бы прок — труда не жалеет. А прок есть. Кооператив селения Эбэш на промышленной ферме откармливает восемь тысяч свиней. Еще шесть тысяч откармливается в приусадебных хозяйствах. И это характерно для всей Венгрии: едва ли не каждое третье приусадебное хозяйство — продолжение кооператива. Это позволило поголовье свиней в целом по государству довести до десяти миллионов — «по свинье на каждого человека». Венгры в год потребляют на душу семьдесят пять килограммов свиного мяса, а производят сто пятьдесят. Половина идет на экспорт.

— Есть ли в приусадебном производстве свинины негативные стороны?

— Два момента лично меня беспокоят, — сказал, отвечая на этот вопрос, председатель сельсовета в Эбэше Янош Портере. — Первый: село чистое, асфальтированное, а свиным навозом попахивает — удалять и утилизировать его непросто. Но это беда небольшая, как говорится, что воняет во дворе, то пахнет на сковородке. Более серьезный вопрос — человеческий. Венгры от работы не бегают. Приусадебные участки без исключения всем помогли крепко стать на ноги. Но кое-кто меры не знает — работа, доходы становятся почти самоцелью. Я таким говорю: остановись, оглянись — солнце будит нас утром не только для работы, но и для радости…

На этом интересном для меня повороте беседа наша с председателем прервалась. Янош поглядел на часы.

— Извините, пора кормить гусей. Сегодня моя очередь.

* * *

Гусь свинье не товарищ… В самом деле — разные существа. Но на хозяйском дворе они соседствуют постоянно. А в Венгрии, мне показалось, гусь и свинья являют собой основу животноводства. Кур, по статистике, больше. Однако именно гуси стали важной статьей дохода.

В домашнем хозяйстве «для себя» венгры держат пятнадцать — двадцать гусей. Однако по общей численности этой птицы, как мне сказали, страна уступает только Китаю. И это притом, что гусятина тут не в очень большом почете. Все дело в перьях и в гусиной печенке. Государство всячески поощряет разведение гусей. На перья неограниченный экспортный спрос — человечество спит на подушках и на перинах, легкие теплые куртки шьются на гусином пуху. Что касается печени, то это деликатес, идущий вслед за икрой. В маленьких банках гусиная печень поступает на стол небедному едоку в ФРГ, Англии, Франции и других странах.

Гусей разводить выгодно, но не так уж просто, как кажется. Гусь сам кормит себя, когда становится взрослой птицей. Малыш гусенок нуждается в постоянном присмотре-уходе. Венгерская пословица говорит: «Гуся откармливает хозяйский глаз». Много ручного — и только ручного — труда требует щипка перьев и пуха. А откорм гусей на печенку требует «индивидуальной работы» с каждой птицей. Вот почему кооперативных гусиных ферм, при всей выгодности дела, не очень много — шестьдесят на всю Венгрию. При усадьбах в личных хозяйствах тоже много не вырастишь. Распространение получили «гусиные товарищества», сопряженные с кооперативами, поставляющими корма. Три-четыре сельских двора, объединяясь, где-нибудь на пустыре возле болотца строят примитивный гусятник. Не знаю уж почему, может быть, из представления, что «гусь свиньи благородней», «гусиные товарищества» чаще всего состоят из сельских интеллигентов — учителей, ветеринара, врача. Игра стоит свеч, если на каждого пайщика приходится не менее пятисот птиц. Один из пайщиков, как правило пенсионер, всегда при гусях. Остальные по очереди ездят гусей кормить. Две-три тысячи птиц, сбитых на малой площади, своим пометом способны сжечь всю растительность и отравить воду. И хотя стихия гуся — вода, фермы на озерах и речных берегах законом строить запрещено. Только на пустырях! Племенное хозяйство — в руках государства или кооператива. В степи Хортобадь я видел ферму, где три всего человека обслуживали шесть тысяч гусей — кормили и собирали снесенные яйца (сто шестьдесят тысяч яиц за сезон). У «гусиных товариществ» работы побольше. Побольше и риска: гусят могут скосить болезни и даже дождь с градом. Прежде чем браться за дело, все надо взвесить.

Янош Портере и трое его компаньонов выращивают две тысячи гусей на пух и перо. В дикой природе гуси летом в июне линяют — забиваются в камыш и не кажут оттуда носа, пока не обретут новое оперение. В хозяйстве человек «помогает» гусю линять — раздевает его донага, оставляя лишь перья хвоста и крыльев. «Процедура для гуся болезненная, но не смертельная. Через пять-шесть недель еще один ощип, а осенью, когда забиваем, щиплем гусей в третий раз».

Перья и пух окупают все затраты на ферме. Мясо остается как бы бесплатным. Гусятину, вычитая деньги за поставленный корм, покупают кооперативы.

Откорм гусей на печенку начинается осенью. Технология эта древняя, известная каждой венгерской старушке. Гусей перед осенью держат на грубом травяном корме — растянуть, разработать у них желудок. А в декабре сажают гусей в клетки или корзины, не дают двигаться и кормят, что называется, на убой: дают размолотую подсоленную кукурузу (можно ячмень, овес) и много воды. Работа трудоемкая, кропотливая. Корма дают понемногу, но часто — через каждые два часа, днем и ночью. «При звонке будильника гуси панически вдрагивают». Еда вызывает у них отвращение. И все-таки — ешь! Бабушки искусно проталкивали кукурузу в зоб гуся пальцами. Теперь придумали шланги с воронками и даже шприцы. За четыре недели гусь наливается жиром, но, самое главное, неимоверно вырастает у гуся печенка. Увидев ее в Будапеште на рынке, я даже не сразу понял, что за продукт продается. Размером в два очень больших кулака, вес — восемьсот пятьдесят граммов. Цена соответствующая достоинству продукта — семьсот форинтов за килограмм, в семь раз дороже, чем мясо. И главное, продукт экспортный — сколько ни предложи, берут, не торгуясь.

Гусиные печень и жир — самые ценные из всех сельскохозяйственных продуктов, с выгодой покрывающие все усилия и расходы. Печень полностью окупает расходы по содержанию гуся, мясо — чистая прибыль. Его тоже гонят на экспорт, и оно нам знакомо по московским, рязанским, смоленским и иным продовольственным магазинам. Между тем наш климат и наши просторы для гуся подходят как нельзя лучше. До появления стального, пера писали гусиными перьями. Эти перья Европе поставляла Россия.

* * *

Дёрдь Фаркиш доит корову. Доильный аппарат, похожий на пылесос, жужжит, и видно: по прозрачному шлангу в бачок бежит молоко.

Приусадебное хозяйство семьи Фаркишей — жена, сын и сам Дёрдь — специализировано на молоке. Это дело более трудное, более тонкое, чем свиноводство, и, если корма покупать, бездоходное. Все-таки двадцать восемь хозяйств из тысячи ста в селе Эбэш не захотели расстаться с коровами. У Дёрдя их шесть, плюс телята и лошадь.

Отец Дёрдя, имея десятерых детей, был батраком. Дети пасли кто гусей, кто свиней, кто коров. Дёрдь с коровами с детства и видит в этом немалый смысл — «привык, люблю животных, знаю тонкости экономики». Работает Фаркиш в кооперативе кладовщиком. А все свободное время — с коровами. Помогает жена. Но дойка и чистка стойла — лишь малая часть работы. Главное — корма. В кооперативе — большое дойное стадо. И всюду, где корм убирают машины, он поступает в кооператив. Дёрдь и еще двадцать семь владельцев коров «подчищают» места, куда с машинами не пробиться. Ни одна травинка в округе не пропадает. Края болотцев, канавы, полоса отчуждения у дороги, лесная опушка, маленькие лесные поляны — всюду Дёрдь поспевает с косой. Все-таки собранного так кропотливо сена на шесть коров не хватает. Дёрдь арендует полгектара земли и сеет на ней кукурузу. Маленькая лошадка Лепке (Бабочка) надежный ему помощник. «Она сама себя кормит — за двадцать тысяч форинтов продаю жеребенка, это как раз лошади на сено и кукурузу».

Корова стоит примерно тридцать пять тысяч форинтов. За шесть своих кормилиц Дёрдь мог бы купить «жигули». И он мечтает об этом: домашнее хозяйство — большая прибавка к зарплате в кооперативе. Но Дёрдь готовится перестроить обветшавший и неказистый сараишко, откладывает на дом для сына и довольствуется пока велосипедом и лошадью. На велосипеде Дёрдь объезжает окрестности и берет на учет каждый клочок земли, где можно появиться с косой. На велосипеде Фаркиши отвозят на приемный пункт молоко. Его принимают в урочные полчаса утром и вечером. Не прерывая разговора с гостем, Дёрдь сноровисто укрепляет на багажнике две фляги и через десять минут возвращается — молоко пошло «в государственный бидон».

Шесть коров, шесть телят, лошадь… Какие отношения у Фаркишей с государством? Самые лучшие! Молоко — важнейший продукт питания. Себестоимость его выше продажной цены потребителям. И эта разница компенсируется всякими способами — закупочными ценами, хозяйственными льготами. Так государство стимулирует кооперативное животноводство. Но немалую часть молока «в общий венгерский бидон» несут «ручейки», текущие из хозяйств приусадебных. Молочное животноводство не облагается никакими налогами. Больше того, за то, что человек держит корову, государство выплачивает ему премию в две с половиной тысячи форинтов в год. А если в хозяйстве более чем одна корова, премия за каждую возрастает до шести тысяч форинтов.

Владельцы коров — рачительные хозяева и неутомимые труженики. С их участием у земли берется все, что она уродила, все до последней былинки. Тщательным подбором скота, рациональным кормлением и уходом они достигают высоких удоев. Удои средние в Венгрии высоки — четыре тысячи четыреста литров. И я был свидетелем чествования рекордсмена. Им в Венгрии стал шестидесятипятилетний дедушка Жига Бона, надоивший в год от единственной своей кормилицы 11 842 литра.

* * *

Ну и немного статистики. Треть всей сельскохозяйственной продукции в Венгрии получают с приусадебных участков. По отдельным видам продукции эта треть превышается. На приусадебных участках производится половина свинины, семьдесят три процента птицы, шестьдесят два — овощей, пятьдесят восемь — винограда, шестьдесят процентов фруктов. Есть продукция, например индейки, кролики, мед, малина, смородина, производство которой рентабельно только в личных хозяйствах.

В приусадебных хозяйствах Венгрии занята примерно половина населения — пять миллионов. Дополнительная (после основного производства) работа в каждом хозяйстве, а их полтора миллиона, отнимает четыре часа. По общему мнению, для деревенского человека такая занятость на земле, особенно в страдную пору, естественна. К тому же четыре часа дополнительного труда необязательно полностью ложатся на плечи основного работника. Возле дома посильно работают также дети и престарелые люди. С точки зрения социальной и нравственной, это благо — дети учатся хозяйствовать, естественным образом приобщаются к труду, «прирастают» к земле, а старики не чувствуют себя лишними.

И важно еще подчеркнуть: приусадебное хозяйство органично связано с кооперативом. Восемьдесят процентов кормов, удобрений, семян, высокопородный скот и птица в приусадебные хозяйства поставляются кооперативами и госхозами. А некоторые виды продукции производятся совместно. Приусадебные хозяйства в Венгрии дополняют кооперативы, расширяют их возможности и рентабельность. Общий итог: изобилие продуктов, резко возросшее благосостояние сельских жителей, превращение сельского хозяйства из потребляющего валюту в приносящее ее государству.

Рынок

«Непременно — рынок…» — было сказано, когда с друзьями обсуждалась программа этого путешествия.

Конечно! Рынок на всех широтах — зеркало экономики, нравов, проблем, обычаев. Тут видишь, что растет на земле, что особенно ценится, с какой приправой из красноречия продается.

Лучше всего я знаю Бутырский рынок в Москве — небольшое торговое место, куда дюжие бабы с Савеловской дороги привозят творог, а не менее дюжие мужики в громадных кавказских кепках торгуют петрушкой и помидорами по такой цене, как будто их выращивали на орбитальных космических станциях. Старухи с иконописными лицами стаканами продают тоже недешевую клюкву, чернику. Моя землячка из Черноземья привозит на рынок веники и продает их, воткнув в кипу товара картоночку с надписью: «Лучший пылесос!» Тут я знаю бабку, промышляющую грибами. В один засушливый год, когда грибами в лесах не пахло, она все-таки ухитрялась свое находить. И чтобы не докучали вопросами о цене, укрепила спичкой бумажку: «Один грип — один рупь». Много лет я вижу на рынке старушку грузинку, продающую диковинные съедобные «свечи» — на нитку нанизываются орехи, потом все это макается в виноградный сок, сушится, снова макается. Ценится эта штука, как и грибы, каждая «свечка» — рубль. Но покупают — из любопытства или в гостинец ребенку. Пробовал — вкус на любителя, но по добротности — пища для космонавтов и ходоков к полюсу. Старушка продает эти «свечи» уже лет двадцать… В последнее время на рынках столицы заметны отрадные перемены. И хочется верить, это коснется не только Москвы.

Поразил меня, помню, базар в Хиве. Горы из дынь. Лепешки, испеченные в глиняной печке — тандыре, всякие южные сладости, кипящее масло в громадном котле, куда кидали живую рыбу…

Помню рынок в поселке Ключи на Камчатке. На деревянном прилавке продавался единственный дар этой земли — пучки морковки…

Помню рыбный базар в Ростове. Его помнят все, кто постарше. Удивительный был базар. Исчез по причине исчезновения рыбы…

В позапрошлом году в ФРГ видел я знаменитые «блошиные рынки», на которых продается старье. ФРГ — государство не бедное. Однако расчетливый немец не спешит выкидывать на помойку послужившие, но еще годные вещи. Цена — по согласию. Часто она символическая, главное, что кому-то вещь еще может служить. Такие рынки — «толкучки» — у нас тоже были. Их родила военная и послевоенная бедность. Не призываю к этому возвратиться. И все же больно смотреть, как много уже послуживших, но еще годных для жизни вещей безжалостно мы выкидываем. Это не от богатства — от неумения быть бережливым…

Всем рынкам рынок, всем базарам базар — стамбульский. С ног валит это торжище своими размерами, пестротой, обилием всего, что тут продается и покупается, смешением Запада и Востока, Европы и Азии. Это несомненное чудо света, вровень с которым никакая другая торговая точка Земли сравниться не может. Вспоминаю стамбульский рынок, как сон…

И вот стою у ворот будапештского рынка. Он — европейская знаменитость. Туристы его посещают наравне с музеями и дворцами. Англичанка госпожа Тэтчер тут побывала и, говорят, даже купила чесноку и знаменитого перца.

Здание рынка внушительно и привлекательно-старомодно. Оно проектировалось инженерами фирмы Эйфеля и так же, как башня в Париже, как перроны многих вокзалов, не прячет железных замысловатых конструкций — они его плоть, красота, стиль. Открылся рынок в 1896 году, когда Венгрия праздновала тысячелетие государства. В те годы в Будапеште построено было поразительно много — дворцы, мосты, целые улицы добротных красивых домов. Рынок — детище юбилея.

* * *

Будапештский рынок — в первую очередь продовольственный. Начальное ощущение: ты попал на пир, который тут, под крышей, земля устраивает ежедневно, чтобы показать, какие чудеса, в каком обилии, разнообразии красок, форм и запахов она может производить с помощью солнца, дождей и человеческого пота, конечно.

Свиные туши, живая рыба, бахрома зелени, связки лука и чеснока, варенья, соленья и маринады в банках, аккуратные горки картошки, свеклы, гороха в стручках, капуста квашеная и свежая, кабачки, тыквы, орехи, фасоль, мак, клубника, черешня, грибы, яйца, сыры, колбасы, окорока, битая птица, мед, молоко, хлеб, кондитерские чудеса, цветы. Все это — исключительно все! — вы можете купить и в городских магазинах. И никто вам в них не предложит морковку, которую из-за вялости можно согнуть дугой, укроп и петрушку, напоминающие непогожее сено, — все хорошего качества. Но рынок… Рынок — это качество высшее! Все, что тут зеленеет, блещет красками, благоухает, еще вчера топорщило уши на грядках, кудахтало, хрюкало, плескалось в воде.

Венгрия — страна небольшая. Из самых дальних пограничных ее местечек до Будапешта в автомобиле три-четыре часа пути. Тут на центральном рынке страны, как в фокусе, сходятся силовые линии хозяйствования на земле, просматриваются трудолюбие, изобретательность, традиции, сложившийся способ торговли. Тут чувствуешь время года, географические широты, на которых ведется хозяйство, а также элементы социальной структуры. Но об этом попозже. Сначала как следует оглядимся.

Какой продукт доминирует? Конечно, паприка (красный стручковый перец)! Связки перца украшают почти любое торговое место. И продается он на каждом шагу. Венгерская кухня — от рыбного супа халасле до колбас и окороков — без перца немыслима. Он разной формы и разных размеров — тонкие небольшие стручки, плоды с кулак, шарики, похожие на бубенцы, и громадные, как помидоры. На вкус — широчайшая гамма: паприка сладкая, не очень сладкая, слабо-острая, острая, очень острая, огненная.

Традиции и обычаи рынка… Особенность главная и несколько непривычная — тут не принято торговаться. Цена обозначена на ярлычке. Никто лишнего не запрашивает, и никто не просит убавить цену. Это немного лишает торговлю базарного колорита, где продавец с покупателем вступают в обоюдно приятное словопрение. К товару тут не зовут ни остроумием, ни хорошим голосом. Товар должен сам себя рекламировать. Уложен он так, что в самом деле не хочется отходить. Яблоко к яблоку. Картошка без единого следа земли. (Есть уже и очищенная, в пластиковых мешочках.) Колбасы — гирляндами: тонкие, толстые, сухие, мягкие, копченые, с большим количеством перца и с малым. Сыры — на все вкусы, сортов двадцать пять — тридцать. Яйца продаются на штуки. Так и помечено на бумажке: штука — столько-то форинтов.

Битая птица — куры, гуси, индюшки — продается и целиком и разрубленной. Ты можешь купить себе грудку, или парочку ножек, или в пакете куриные потроха, или лапки для собаки и кошки.

Рыба продается живой. Морской мороженой рыбы венгры потребляют немного. Лучшее доказательство свежести рыбы — ее способность плавать в садке. Покупатель покажет, что ему надо, и вот уже карп или лещ отбивает чечетку хвостом на весах. Берут чаще не целую рыбу, а пару-тройку рыбных ломтей — каждый нередко размером со сковородку. Ритуал умерщвления карпа, амура или сома на глазах покупателей тоже способ рекламы свежести рыбы.

На рынке нет длинных рядов с бок о бок стоящими продавцами. Рынок напоминает продовольственный ГУМ с большим числом отделений. Этому есть причины, о которых скажем попозже.

Второй этаж рынка — цветы, инвентарь для сада и огорода. Тут продаются машины для стрижки травы, разные инструменты, сетки, шланги, прозрачный пластик для парников. Рядом — предметы сельских кустарных промыслов: глиняная посуда, корзины из прутьев, кружева, вышивка. Главные покупатели тут — иностранцы.

Читатель ждет главного — цены? Каковы цены? Сразу скажем: они не маленькие, но городской житель со средней зарплатой смело идет на рынок и не чувствует себя человеком, попавшим на пиратский корабль. Средняя зарплата рабочего — пять-шесть тысяч форинтов. Лучшее мясо — свиная вырезка — стоит сто десять форинтов килограмм. Свиные ножки для холодца — три форинта. Цена цыпленка — сорок форинтов, курицы — шестьдесят, индейки — пятьдесят. Куриные лапки (для кошек) — три форинта. Колбасы стоят примерно столько же, сколько берет за свои, признаем, неплохие изделия наш Коопторг. Самый дорогой продукт на рынке — гусиная печень — шестьсот — семьсот форинтов килограмм (примерно сорок с лишним рублей). Но это деликатес. Очередей на венгерском рынке за чем бы то ни было не случается. Мимо печенки же проходят так, как будто ее и нет. Дорого стоит венгерская фирменная колбаса «салями». Целую «палку» ее мало кто покупает, просят нарезать граммов двести — триста.

Колебание цен… Оно есть, но всегда небольшое. И в целом цены на рынке почти такие же, как во всех продовольственных магазинах, а бывают и ниже — например, продавец «затоварился» в связи с тем, что жители Будапешта в пятницу уезжают за город.

Важно сказать: на хлеб, мясо, молоко, масло и сахар цены в государстве фиксированные и не могут быть выше установленной нормы — магазин ли это, рынок или ларек. С хлебом, правда, дело обстоит так. Несколько лет назад развернулась дискуссия о качестве хлеба. Пришли к выводу: наряду с государственной, заводской выпечкой надо наладить кустарную. Образовались маленькие кооперативы из пяти-шести человек. И сейчас в Будапеште, в том числе и на рынке, ты волен выбирать: государственный хлеб стоит семь форинтов килограмм, частный — пятнадцать — двадцать. Я пробовал тот и другой, особой разницы не нашел, но, видно, разница все-таки есть — в два раза дороже, а покупают. Труд этих пекарей (двое пекут, трое торгуют) легким не назовешь. И «мерседесы» «испечь» себе, сколько бы ни старались, они не смогут.

Цены на все остальные продукты подвижны. Но есть предел, выше которого, сколько б выгодной ни была конъюнктура, продавать ты не можешь. Так охраняют возможности покупателя и ставят барьер для слишком высоких прибылей продавцов.

Наибольшее колебание — в цене овощей. Ранние овощи дороги. У одного и того же торговца, я записал, картошка прошлогодняя стоила семь форинтов килограмм, молодая — сто пятьдесят. Что касается насущных — петрушки, укропа, сельдерея, редиски, зеленого лука, — то тут и ранним урожаем не слишком много сорвешь. Причина: не один-два человека стоят на рынке с пучками в три-четыре былинки, как у нас, например, на Бутырском в феврале — марте. Продавцов много. И потому укроп и петрушка здесь «не кусаются».

* * *

Самое главное — кто на рынке торгует? К этому стоит присмотреться внимательно. В Москве на Бутырском рынке я вижу мужика с Брянщины возле мешков с картошкой, молдавских женщин с черешней, рязанскую молодуху у бочки с капустой. Это производители продукта, они его продают. На будапештском рынке такие продавцы тоже есть. Но я насчитал их в громадном торговом улье с десяток. Старушки главным образом. Одна торгует медом в розлив, другая продает диковинные цветы, у третьей — какие-то семена… Мне сказали: восемьдесят процентов всей продукции рынка выращено на приусадебных участках. Но самих производителей на рынке нет. Им тут невыгодно быть. Их дело — хлопоты на земле, и они от нее ни на час не хотят оторваться. Продукцию они продают дома, на месте. Кому? Государственным заготовителям, либо кооперативу, с которым они соседствуют, либо специальному кооперативу, который только торговлей и занимается. Цены приемки продуктов таковы, что крестьянину (интеллигенту, рабочему с огородом) выгодней сбыть продукты на месте, чем везти их на рынок. Кооперативы же и госторговля, продающие продукцию по магазинам, ларькам и лоткам в городах, имеют свои торговые точки и на базаре.

Особый случай — кооператив специально торговый. В Венгрии это крупное, мощное предприятие «Шкала», торгующее, как мне сказали, всем на свете — «от укропа и детских сосок до тканей, мебели и компьютеров». Торговый гигант умело управляется со скоропортящейся продукцией садов, плантаций и огородов. Она у него не гибнет, свежа, привлекательна, прибыльна. Некоторые кооперативы и госхозы предпочитают не открывать свои торговые точки — сбывают продукцию «Шкале».

Итак, на рынке: старушки с медом и семенами, госторговля (мясо, хлеб, молоко, сахар, сыры, кондитерские изделия), ларьки госхозов и сельскохозяйственных кооперативов и рядом с ними вездесущие торговые точки «Шкалы». Как видим, производитель продукта на рынке — лицо почти что отсутствующее. Торговля в целом — кооперативная, частник-производитель в ней преуспевает разве что с самым нежным продуктом — малиной, грибами, каким-то особо редкостным видом цветов.

Но есть на рынке фигура особая — частный торговец. Не спешите рисовать в воображении всепожирающую «акулу» или хотя бы жучка-перекупщика. Дело тут вот какое. Кое-кто из крестьян везет все-таки «свой огород» в город — не сошелся на месте в цене с закупщиком, припоздал или, напротив, вырастил что-то, опережая сезон. Но стоять на базаре крестьянину нет резона, невыгодно тратить время. И он направляет арендованный грузовик или свои «жигули» на рынок оптовый. Их в Будапеште два. Открываются ночью, в двенадцать часов, и закрываются утром, в восемь. Вездесущая «Шкала» и тут своего не упустит. Но основной покупатель на оптовом рынке — торговец-частник. Он забирает продукты, чтобы потом на рынке, разложив их, как подобает, тщательно перебрав, торговать в розницу.

Обводит, наверное, деревенщину вокруг пальца, успел подумать читатель. Отнюдь! Продавец на оптовом рынке прекрасно знает, что сегодня почем. И розничный торговец получает примерно тридцать процентов форы за продукт, который предстоит продавать за прилавком центрального рынка. Вроде бы очень немало. Однако в карман продавцу осядет лишь часть от этих процентов. И не за здорово живешь — мешки, ящики надо переправить на рынок, надо все рассортировать, помыть, разложить. Надо стоять у товара (это главным образом овощи, фрукты) двенадцать часов — с шести до шести. На рынке торговец платит за каждый квадратный метр площади, за воду, тепло, электричество. И главное, платит немалый налог государству с дохода. И торгует он рядом с кооперативами, которые ломятся от продуктов. Его выигрыш — только за счет особо высокого качества. Как ни крути, а кооперативу все-таки трудно протереть каждое яблочко, не может делать он на прилавке из овощей натюрморты под голландскую живопись, популярная паприка у кооператива усредненного качества — покупалась у разных хозяев. У торговца же частника все — экстра-класса. Цена с кооперативной различается, но вполне божески. И если ты ждешь гостей, готовишь семейный праздник или просто сегодня кошелек того позволяет, ты направляешься в уголок рынка, занимаемый частниками. Их тут человек шестьдесят. Как правило, это торговый семейный подряд: муж ворочает мешки на оптовом рынке, жена — за прилавком центрального рынка. Эта форма торговли легальна, законна. Торговец-частник вносит деньги на социальное страхование. Заболел — получает листок бюллетеня с оплатой, с возрастом полагается пенсия.

С торговкой Беланей Эккер мы душевно поговорили.

— Ну и откройте секрет, сколько же в месяц выходит?..

— Я не богатая, но и не бедная, — отшутилась Беланей. Уже серьезно сказала, что в месяц выходит примерно как у рабочего на заводе.

— Лукавит, — сказали мне в управлении рынка. — Ее доход — тысяч двенадцать — пятнадцать. Но это вполне справедливо — нелегкий физический труд, стояние за прилавком от шести до шести, без выходных, без отпусков…

Вот такая петрушка с продавцами на рынке. Кооперация тут царствует. А частник помогает держать высокую марку продуктов.

* * *

Хотелось увидеть директора рынка Петера Цомбора. Не получилось — слишком занятый человек. Зато часа два посидели мы с Тибором Кекеди — контролером продукции. Эта служба поставлена тут хорошо. Поскольку продается много мясных изделий кустарного производства — им внимание особое. Зелень проверяется на наличие химикатов. Опытный глаз контролеров уже по внешнему виду подозревает остатки ядов, к примеру, в салате. Все решает лабораторный экспресс-анализ. «Вот тут интересы торговца-частника иногда пролетают в трубу».

* * *

Я долго ходил у отделов, где продаются грибы и рыба. Интересно было понаблюдать, как в застекленном прилавке тесно плавали, били хвостами друг друга сомы, угри, карпы, лещи, амуры, форель. Ниже всех по цене шел лещ (тридцать форинтов), причина — костист. А дороже форели и даже угрей был сом — триста форинтов (около восемнадцати рублей) килограмм. Это потому, что сом не имеет костей и главное — «рыба вольная», по плану в Дунае и в Тисе ее не поймаешь, только по случаю. Что касается карпа, то его «убирают» в промышленных водоемах почти как картошку. Мне сказали: разведение карпов — одно из самых выгодных производств.

А грибы… По представлению венгров, самый вкусный гриб — шампиньон. На рынке и в магазинах шампиньонов навалом. Свежие и маринованные, в банках. Цена равна цене килограмма среднего качества мяса. Шампиньоны, так же как и карпов, производят промышленным способом. Гриб надежен, привычен. Что касается диких грибов, то венгры, как и большинство европейцев, их побаиваются. На рынке они все-таки продаются. Белые, подосиновики, подберезовики, лисички. Цена белых — двести пятьдесят форинтов килограмм — в три раза дороже, чем шампиньоны. И знатоки-ценители покупают. Но в этом случае между продавцом и покупателем непременно стоит «грибной контролер». На рынке их девять. Процедура контроля простая. Грибы раскладываются на столе в один слой. Контролер смотрит, выкидывая несъедобные. (Съедобных в рыночном списке — двадцать четыре.) Если же в корзине попался гриб ядовитый, например мухомор или бледная поганка, вся партия — в яму. Такое случается, правда, не часто, но все же случается. Грибной сезон был еще впереди. Но мы разыскали «аса по контролю грибов» Оттоней Душноки. Я спросил, какой гриб, по ее мнению, наилучший. Она улыбнулась: «Ну, конечно, соленый рыжик!»

* * *

На каждом рынке есть своя знаменитость. Тут таковой является продавец овощей мордастый балагур Агоштон Кметти. Лук, чеснок, фасоль, картошка, орехи у него разложены так аппетитно, что если и не купить, то хотя бы полюбоваться обязательно остановишься. Госпожа Тэтчер, пройдясь по рынку, именно тут, в уголке Агоштона, пожелала купить чесноку. Событие, разумеется, было увековечено. И сейчас над горкой фасоли висит фотография: Агоштон с английским премьер-министром за совершением рыночной сделки. Реклама — лучше не надо.

Я, улыбаясь, изучаю глазами маленький ежедневный мир продавца овощей. Столь же внимательно цыганским наметанным глазом Агоштон изучает мою персону.

— Я знаю, что вы купите у меня, — говорит он тоном человека, не привыкшего ошибаться.

— ?

— Вот эту тыкву.

Овощной натюрморт Агоштона обрамляют гроздья паприки и странные живописные тыквы, похожие на музыкальные инструменты азиатских акынов, — кажется, сделай дырку, натяни на длинный отросток струны, и сухая, полая, невесомо-легкая тыковка запоет.

Я сознаюсь: да, тыкву, и именно эту, собрался купить на память.

— За откровенность — полсотни скидки, — улыбнулся Агоштон, заворачивая покупку в пластик с нарисованными на нем перцами.

…Сейчас сижу за столом. На стене приклеена карта Венгрии, и висит рядом легкое звонкое чудо — тыковка с полым метровой длины отростком. Стукнул карандашом — отзывается. В каком-то месте она вырастала, чьи-то руки ее поливали… Читаю названия городов и местечек знакомой теперь земли — умеют на ней хозяйствовать!

Степь

В середине холмистой, гористой Европы — степь? Не верилось. Земля германская, помню, вся в перевалах. В Швейцарии — сплошь горы. Чехословакия, Болгария, Югославия тоже далеко не равнинные. А тут обещают степь, да еще дикую, непаханую, с таинственным названием Хортобадь…

За Будапештом, от Дуная к востоку, не враз, а постепенно холмы, поросшие виноградом, вдруг начинают сменяться полями пшеницы, кукурузы, сахарной свеклы (ну все равно как ехал бы под Липецком или Воронежем). Близ Тисы равнины уже царствуют (впору вспомнить Кубань, Ставрополье). Лесные полосы из акации, нечастые поселения, небо без облаков, марево, размывающее границы степи и неба, нелюдные дороги.

Переселившись из Приуралья в междуречье Дуная и Тисы, мадьярские племена нашли «чащу, полную меда и молока». Но тут вот, в верховьях Тисы, переселенцы осели на землях суровых. Сохе тут нечего было делать. И будь мадьяры земледельцами изначально, эти земли они посчитали бы бросовыми. Летом палящий зной до тридцати пяти градусов без дождей. Зимой — морозы до двадцати пяти. В довершение всего Тиса после шумного пенного бега в горах тут обретала покой, лениво петляла и заполняла равнину во время весенне-летних разливов морем воды. Уходя, половодье оставляло озерки, бесчисленные болота, а на почти незаметных для глаза подъемах — солончаки, блестевшие в сушь бесплодным белым налетом.

Этот мир был суров, но для мадьяра-кочевника вполне приемлем. Лошади и коровы находили тут вволю корма. Воды кишели рыбой и дичью… За тысячу лет в Хортобади сложилась особая жизнь, хранившая быт, привычки, неприхотливую стойкость давних далеких предков.

* * *

Человек-скотовод на коне веками был тут главной фигурой. В истории этих мест значатся отзвуки великих потрясений Европы. В 1241 году сюда докатились орды татаро-монголов. Чем могли они тут поживиться? Скорее всего угоняли конские табуны. А семьсот лет спустя, осенью 1944 года, хортобадьская «пуста» стала местом громадного танкового сражения. После горного неудобства в Карпатах танки тут вырвались на равнину, появилась возможность маневра. Эту возможность постарались использовать обе стороны. Утверждают, что битва по числу танков, в нее втянутых, приближается к битве на равнинах под Курском. У дороги на въезд в Хортобадьскую степь стоят сейчас два примечательных памятника: отлитый из бронзы пастух и танк «тридцатьчетверка».

В XIX веке плуг начал тревожить сухие хортобадьские черноземы. Земледелию, однако, мешали разливы Тисы. Вода не только покрывала равнины в верховьях, но с разрушительной силой устремлялась в Дунай. В 1879 году Тиса смыла, превратила в руины южно-венгерский немаленький город Сегед. Восстанавливать его венграм помогали все европейские страны. Память об этом в нынешнем Сегеде есть: проспекты Московский, Венский, Парижский, Брюссельский, Лондонский, Римский…

Тису в прошлом веке взялись укрощать. На равнинах было прорыто много каналов, построены дамбы, мосты, регулирующие сток водохранилища. Однако без малого сто лет спустя после сегедской катастрофы, в 1970 году, Тиса снова показала разрушительный нрав.

И все же реку взяли в узду. Воды были не только укрощены, но и брошены на полив. Началась распашка сухих земель. Интенсивно велась она после войны и сулила осуществление честолюбивых замыслов: выращивать в жаркой «пусте» апельсины, лимоны, хлопок. Увы, против законов природы пойти нельзя. Сносно чувствуют себя тут лишь подсолнечник и пшеница. Центральную часть Хортобади вовсе решили не трогать — оставили ее пастбищем для скота, и был организован тут знаменитый на всю Европу национальный парк-заповедник Хортобадьская Степь.

Граница «дикой земли» и пашни нечеткая. Кое-где черноземы с посевом пшеницы языками углубляются в «пусту». Но канавы с водой у дороги, темные свечки рогоза, камыш, а главное, птицы выдают приближение чего-то непривычно нового. Вот поднялась и, неспешно махая, как веслами, широченными крыльями, согнув буквой «S» тощую шею, полетела серая цапля. Вот чибис («бибиц») стонет над пучками жесткой травы. Еще какой-то кулик семенит по голому с белесым верхом солончаку. Отара овец с курящим, трубочку пастухом. Приют пастухов — белая хатка под тростниковой крышей, колодезь с журавликом. Оставляя мокрый след на асфальте, как могла скоро пропутешествовала через дорогу некрупная черепаха. Жара — как возле Амударьи. Посевов уже не видно. Только дикие травы, где густо-зеленые с блеском воды, где тощие, уже успевшие пожелтеть. «Пуста»…

Усадьба национального парка. Заезжее место с рестораном под тростниковой крышей. Толпы туристов. Аист в гнезде с раскрытым от жары клювом. И вот он, танк, кончавший в этих местах войну, стоит на глыбе гранита. И на гранитном же постаменте — сидит, скрестив на коленях руки, пастух.

За обедом узнаем от встречавшего нас человека: земля Хортобади из хозяйственного оборота не выведена. Национальный парк и госхоз существуют как единое учреждение с тремя задачами: эксплуатировать землю, показывать ее туристам и в то же время охранять, оберегать ее неповторимость.

По краям «пусты» госхоз выращивает пшеницу, подсолнечник, люцерну, кукурузу, сахарную свеклу. Обязательные условия: современная технология с применением химикатов тут исключается. На непаханых землях — скот. Когда-то паслись тут громадные косяки лошадей для венгерских гусар и ходило примерно сорок тысяч коров. Лошадей осталось пять сотен. Коров — тысячи полторы. Наиболее подходящим остаток «пусты» оказался для овцеводства. А лучший доход дает прудовое рыбоводство.

Прошлое «пусты» посетителю предлагает увидеть музей. Все постройки в национальном парке выполнены добротно и с сохранением местных традиций — побеленные стены, тростниковая крыша.

Не такая уж давняя жизнь пастухов… Без большого труда, надо думать, собрали в музей все, что может поведать об этой жизни. Котлы, в которых варился халасле. Одежда, приспособленная для летней нестерпимой жары и спасавшая от морозов. Маленькое седло. Его табунщик кидал на спину лошади и, не укрепляя, смело в него взлетал. Лежит в музее непременная часть пастушьей одежды — шляпа с загнутыми сбоку полями и журавлиным пером. Лежит плетенка из хвороста для ловли рыбы, а рядом стоит тростниковый поджарый шалашик — спаситель от ветра. Под стеклом — рецепт приготовления птицы прямо в перьях на степном костерке. Ножницы для стрижки овец и палка с крюком для их ловли. Искусно разукрашенный кнут. Колокольца стоят — их носили коровы и лошади, размеры — от маленького, с кулак, до громадного, почти с ведро. Любопытно, что после войны некто Михалко Золтан наладил кустарное производство особо звонких больших колокольцев из латунных стреляных гильз — сырья после танкового сражения тут было повсюду немало…

Пастух в этом краю был фигурой весьма уважаемой. Романтика нелегкой жизни его, уходившей корнями в глубины времени, не раздута искусственно с помощью фильмов, как это стало в Америке. В народных песнях, в пословицах, поговорках, живописных полотнах, в музейных экспозициях все, что связано с пастухом, окружено почтительным уважением. Чабо (чабан) — зовут пастуха. Но есть тут ранги. Гусей пасти мог и мальчишка, приобщавшийся к жизни; потом шел овечий пастух; потом свинопас, с весны до осени живший со стадом в дубравах; за ним шел коровий пастух. Высший ранг — чикоши — имели табунщики. Виртуозная езда на лошади, неутомимость, подобающая одежда делали их героями жизни. И сегодня туристу покажут не только музейные атрибуты былого. В нарядных крытых возках, запряженных парой лошадей, посетителей Хортобади увозят в степь по маршруту, специально проложенному. Посетитель видит на уходящей к горизонту равнине колодезные журавли, беленые хатки пастушьих приютов, отары овец, стада больших длиннорогих коров старинной породы, тростниковые шалаши и громадные из тростника же плетеные кошары, где летом прохладно, а зимой тепло и уютно. Можно по пути подержать на руках ягненка, поболтать с пастухами. Гвоздь программы — встреча с табунщиками. С приближением возка туристов они трогают лошадей. Табун медленно, потом быстрее, быстрее и вот уже бешеной каруселью несется по кругу. Аттракцион. Но горожане, видавшие нечто подобное лишь в кино, визжат от восторга. Оставив облако пыли возле повозки, табун уносится в степь. А туристы возвращаются на усадьбу, к автобусам.

Конечно, это лишь имитация прежней жизни. Пастухи после бешеной скачки, покуривая, слегка иронично говорят о туристах и своей необычной работе. Они нарядно одеты — черные войлочные шляпы с пером, жилетки, сапоги и что-то среднее между юбкой и штанами. Пастухи напоминают мне в эту минуту актеров на студии между съемками, когда те, скажем, в средневековых костюмах слушают музыку из карманных приемников, рассказывают анекдоты, жуют или устало дремлют, экономя силы для съемки.

— Я вас где-то видел… — говорю старшему из табунщиков. Действительно, его загорелое, мужественное и красивое лицо мне знакомо.

— А вы загляните еще разок в рекламную книжку…

Все понятно. В книжке и на плакате видел я это лицо.

Лайош Гарай выглядит лет на сорок. Такие играют обычно в ковбойских фильмах и позируют для рекламы сигарет «Мальборо». При некоторой иронии к своей службе Лайош, как видно, ею не тяготится — «с детства люблю лошадей», да и не все время надо показывать горожанам умение ездить. Лошадей-то надо и просто пасти.

— Сколько же за день в седле?..

— Да километров семьдесят набегает.

Табунщиков тут четырнадцать. С осени, когда вместо туристов станут приезжать в Хортобадь охотники на фазанов, косуль и зайцев, обязанность конников — быть егерями.

Вдали пылит возок с новой группой туристов, и Лайош протягивает руку:

— Извините. Мы должны продолжать.

Не по туристскому маршруту, а по согласованному с дирекцией пути — «куда хочешь» — едем в возке по степи. Трепеща крыльями в одной точке, как на нитке, висит пустельга. Выше кругами летает коршун. В белесом мареве маячат колодезные журавли, белые домики, овчарни. По статусу национального парка ничего, кроме овчарен, тут строить не полагается, даже электрических линий.

Из-под ног лошади чибис уводит маленьких, подвижных, как ртуть, птенцов. Пролетел с болота к усадьбе аист. Без дороги, по кочкам, по хрустящей корочке соли едем неспешно степью. И приезжаем наконец к пастухам, стерегущим странных серых громадных размеров большерогих коров. Когда-то таких держали как молочный и как тягловый скот. На коровах пахали, волов запрягали в повозки. Теперь мотор. Молоко же получают не от этих, дающих четыре-пять литров гигантов, а от швейцарских коров с удоем до тридцати литров в сутки. Но чтобы не исчезла порода, тут, в Хортобади, держат стадо в четыре сотни голов. Как диковинку коров показывают туристам. Они и правда диковинные! Быкам, чтобы в схватках не повредили друг друга, на рога надевают медные шарики. Корова-вожак носит на шее гулкий, с картуз размером, колоколец из танковой гильзы. У каждой коровы — теленок. Продвигаюсь в стаде, слегка рискуя, — коровы почти одичали.

Двое пастухов — совсем молодые ребята. В этом году окончили после гимназии сельхозшколу и сменили тут стариков. Оба наслаждаются вольной жизнью, ловят рыбу, купаются, наблюдают в жару неприметную, на самом же деле богатую жизнь «пусты». «Вчера утром подбегала лисица и вот с того бугорка лаяла на собак».

В избушке у пастухов газовая плита, приемник, с десяток потрепанных книжек. По стене на гвоздях — уздечка, бинокль, фонарь «летучая мышь». Семь собак помогают ребятам управляться с одичавшим стадом коров. Единственная проблема: ухитриться надоить молока.

— Удается?

— Вон ему удается, — кивает старший на совсем юного Ласло Тойкиша.

— Могу угостить, — поднимается Ласло, идет к колодцу и достает из него на веревке бидончик холодного молока, ломает на части каравай пахучего, слегка зачерствевшего хлеба. После жаркого дня лучшей еды не надо. Сидим, о том о сем говорим. Смирно рядом сидят собаки. Ласло делает жест им — призвать к порядку трех подошедших близко быков. С какой же радостью выполняется эта команда! Быки удаляются нехотя, как древние существа, силуэтами выделяясь на красном закате.

Зажигаются звезды над степью. Просвистели крыльями полетевшие на кормежку утки. И стало вдруг зверски холодно.

— Да, тут, в Хортобади, так. Днем — в рубашке, а ночью — впору тулуп. Прикройтесь, — кидает Ласло в повозку суконное одеяло.

Без дороги, чуя свой старый след, лошади резво бегут туда, где мерцают огни ночлега.

* * *

На второй день после обеда в Хортобади нас встретил Михай Бондай — орнитолог национального парка. Он был с биноклем, в больших вездеходах-ботинках, в защитного цвета одежде.

— Зовите — Мишка… — сказал он, обнаруживая застенчивость, сердечность доброго человека.

Мишка в «пусте» недавно и является одним из тридцати пяти работников, изучающих и охраняющих дикую степь. На вопрос, велики ли конфликты с хозяйством, Мишка ответил:

— Бывают. Сейчас вот спорим из-за гусей и уток…

Хранители Хортобади против гусиных ферм. Гуси, сбитые в плотные массы — их тут около сорока тысяч голов, — оставляют после себя безжизненные плешины. С другой стороны, в претензии и хозяйственники: сто тысяч диких уток, отдыхающих на пролете, научились добывать со дна кукурузу, которой кормят тут карпов.

— Но подсчитали, и оказалось: прибыль от охоты на уток в несколько раз превышает убыток от потери кормов… А вообще-то для орнитолога Хортобадь — рай, — сказал Мишка, обращая наше внимание на двух кормившихся колпиц.

Мы не могли, к сожалению, весь этот рай увидеть. Была пора гнездовий, и беспокоить птиц не хотелось. Гнездится тут примерно четыреста дроф, ставших повсюду исключительно редкими. Есть большая колония колпиц, гнездятся цапли. Множество куликов, уток. Орлы на пролетах бывают, дикие гуси и журавли.

Днем в жару вся жизнь в Хортобади стихает. Шумит лишь ветер, качающий тростники. Все-таки опытным глазом Мишка то и дело что-нибудь замечает. Вот бинокли к самым глазам подают нам зайчишку, сомлевшего от жары и решившего искупаться. Вот коршун щиплет на отмели снулого карпа. Низко над камышами, сопротивляясь ветру, пролетела спугнутая нами сова. Гнездо иволги, как плетеную колыбельку, качает ветер на иве…

К вечеру ветер стихает. И сразу слышишь множество звуков: хоралы лягушек, почти непрерывная трель камышевки-сверчка. Ухнула выпь, шлепнулся в воду косячок уток.

Вода на закате становится красно-зеркальной.

— Вон, поглядите… — толкает Мишка.

Оставляя «бусы» на воде, совершенно нас не страшась, плывет выдра. Вспугнутую ею рыбешку сейчас же бьет «острогой» стоявшая неподвижно у стены камышей цапля.

Мишка хочет, чтобы гости увидели как можно больше:

— Вы понимаете, уникальное для Европы место! Где еще это можно увидеть…

Это действительно так. На осушенных, распаханных, разлинеенных, побрызганных химикатами землях места для какой-нибудь птицы, для дикого зверя, цветка уже не осталось. Все причесано, приглажено, чисто и молчаливо. Ни чибиса, ни перепелки, ни даже жаворонка — «культурная пустыня». И вот остров жизни, многоголосая «пуста». Ценность эта — не только венгерская. Земля, из-за способности человека проникнуть в любую ее самую потаенную точку, на глазах нынешних поколений как-то сжалась, кажется, уменьшилась даже в размерах. И все меньше и меньше на ней уголков, где еще может найти убежище дикая жизнь. Хортобадьская «пуста» как раз такой уголок.

Мишка рад, что гости вполне понимают ценность этих вот тростников, соленых пригорков, прогретой солнцем воды с вечерним концертом лягушек и уханьем выпи. Сам он целыми днями с биноклем и мятым блокнотом пропадает в этой горячей степи. Он недавно женился и живет в леске на кордоне. В стоянии у вечерней воды, в разговоре у костерка мы не заметили, как над «пустой» опустилась майская ночь. Ехали с час еще до кордона. И когда открывали калитку, увидели смутно белевшее в темноте платье.

— Мишка!.. — Далее шли незнакомые нам слова венгерского языка, в переводе, впрочем, совсем не нуждавшиеся. Все молодые женщины на Земле одинаково встречают припозднившихся спутников жизни.

Мишка тронул жену за ухо, где сверкнула сережка, сказал что-то ей ласковое. Мишка любит жену. Но он любит еще и цапель, орлов, куликов, диких гусей. И эту любовь полагается понимать, иначе какая же жизнь тут, в глуши, на кордоне…

Мы, не мешкая, попрощались, оставив супругов возле крылечка, где цвел жасмин и где в темноте зарослей задыхался от радости соловей.

До Будапешта отсюда было часа четыре ночного пути.

Балатон

«Балатон, Балатон…» — пульсирует в автомобильном приемнике звучное слово. Остальные слова непонятны. Но ясно, что песенка призывает на Балатон. «У нас в Венгрии все дороги ведут к Балатону», — улыбнулся шофер. Поворот. Еще поворот. И вот оно, озеро.

День тихий. Молочно-синяя гладь подернута легким туманцем. С камня на берегу видно не много. Одна к другой боками притиснуты лодки. На берегу повыше так же тесно автомобилям. Из воды сиротливо торчит куст камыша, и прямо почти от него в гору убегают белые столбики виноградника. Разуться бы, опустить в воду ноги. Не доберешься — озеро взято в камень, да и неловко было бы это сделать на глазах празднично разодетой разноязычной курортной толпы, в которой слышится и наш владимирский говорок.

На карте Балатон слегка похож на Байкал — так же вытянут синей жилкой. Есть на озере полуостров очертанием — маленький Крым. Это, как нам сказали, самая высокая точка — Тихань. Балатон — место ветреное. Возможно, в тени полуострова вода усмиряется, оттого и славянское слово Тихань. Балатон слово тоже славянское — топкое, низкое, болотистое место. С плеча Тихани видно, что так и есть: весь южный берег — плоская низменность. Видно в бинокль: купальщики ушли от берега с полверсты, а глубина — ниже пояса. Южный берег опушен кое-где камышом. И это свидетельство топкости, помешавшей сплошь облепить озеро дорогими затейливыми домами. Северный берег облеплен ими примерно так же, как берег Черного моря в Ялте. Потоки автомобилей, людей, запах жареного мяса, нагретого асфальта и опять же песенка «Балатон, Балатон…».

По месту, где стоит на привязи катерок, находим институт лимнологии — учреждение, созданное специально следить за жизнью «венгерского моря», как называют иногда Балатон.

* * *

Лимнолог доктор Ене Поньи Балатон знает, как мать знает свое дитя, — проработал тут более тридцати лет.

«Крупнейшее озеро в Средней Европе. По площади — родня Женевскому, но мелкое — средняя глубина четыре-пять метров. Красот Женевского озера Балатон не имеет, однако есть преимущество: неглубокие воды прогреваются, и очень быстро, до двадцати пяти градусов. В Женевском температура выше восемнадцати не бывает. Европейский купальщик едет сюда. Постоянные сильные ветры влекут и яхтсменов. Сегодня вы видели озеро в редком спокойствии».

Происхождение Балатона, по всем источникам, тектоническое, связанное с древним разломом земной коры. Но доктор Поньи говорит, что ложе озера выдули, выскребли абразивом песка постоянные сильные ветры. Длина Балатона — семьдесят восемь километров, ширина — двенадцать, в самом узком месте, против Тихани, — шесть. С декабря по февраль озеро подо льдом, но бывают годы, когда вода холодам не сдается.

Питается озеро множеством небольших речек. Река Зала (запомним это название!) из них наиболее значительная. Избыток воды утекает из Балатона в Дунай речкой Шио и специально прорытым каналом.

Вода в Балатоне «мягкая», щелочная, «купальщик ее обожает, хотя непрозрачность воды поначалу может и отпугнуть».

Всегда озеро славилось рыбой. Рыба есть и сейчас. Ужение в Балатоне — важная часть туристского сервиса. Но рыба меняется. Требовательные к чистой воде судаки («достигали десяти килограммов!») исчезают. Их замещают неприхотливые карп и амур. Из выпускаемых регулярно мальков хорошо вырастают угри. У старожилов эта диковинная для здешних мест змееподобная рыба вызывает отвращение. Но слабость к угрям питают туристы-удильщики из ФРГ.

Надводной жизни на озере почти нет. Комаров (они когда-то помогали терпеливым аборигенам выдерживать осады завоевателей) в угоду курортникам и туристам травят химическим дождиком. А птицам, кишевшим на Балатоне, сегодня попросту негде и притулиться — весь берег занят людьми. (В счет не идет Кишбалатон — «маленький Балатон», которого на карте пока нет и о котором речь впереди.) Основную же водную гладь украшают лишь пестрые паруса, пассажирские теплоходы, весельные лодки, паромчик, челноком ходящий между Тиханью и южным берегом.

«Балатон — типичное, эталонное мелководное озеро, — говорит Ене Поньи. — Такие озера, постепенно заболачиваясь, умирают. Но Балатон живет уже двадцать две тысячи лет. И может жить еще долго, если, конечно, люди не помогут ему умереть».

* * *

Венгры пришли на Балатон примерно тысячу лет назад. (Монастырь на Тихани — первое поселение.) И до начала нашего века это было пристанище рыбаков, живших в небольших деревеньках. Людей тут было несколько тысяч. Я мечтал увидеть хотя бы одно такое селение. Увы, исчезли все. Щегольские, изысканно-дорогие особнячки окаймляют Балатон, а на горном северном берегу террасами поднимаются вверх. «Мумия» одной деревеньки — с сетями, лодками, бочками, острогами, котлами, коптильнями — оставлена для туристов.

Глядя на нынешний муравейник полуголых людей, оснащенных разноголосой японской техникой, усталых от тесноты, пресыщенных пищей и стандартными развлечениями, трудно представить, что не так уж давно Тихань, в которой сейчас ежедневно паркуется десять тысяч автомобилей, была действительно Тиханью — деревенька и монастырь.

Взрыв интереса к «венгерскому морю» понятен. Весь мир, сбитый в мешки городов, рвется где к Черному морю, где к морю Балтийскому, к океанскому побережью. Байкал, Балатон, Селигер, Мичиган, Женевское озеро влекут людей как магниты. Балатон, оказавшийся в гуще европейского муравейника, облеплен людьми особенно густо — «шесть миллионов за лето. Три миллиона в любой конкретный момент». Каждый венгр стремится непременно побывать на своем «море». Кто побогаче, строят дома, другие отдыхают в кооперативных и заводских санаториях, снимают углы.

И зарубежный курортник… Австрийцы и «федеральные немцы» поняли, что житье здесь дешевле отдыха дома, на родине, и валом валят на Балатон.

После беседы с учеными Тихани мы, с трудом найдя местечко поставить машину, смешались с потоком людей, оглядели музейную деревеньку, присмотрелись, что растет-цветет на горе, поснимали в зарослях черных дроздов и как-то нечаянно оказались у дома морщинисто-старого, но в котором, по всему судя, теплился осколок давнишней и не музейной Тихани — в окошке краснела герань, на колышке за забором сушился половичок, и вместо клумбы цветов во дворе дерзко произрастала редиска. Очень захотелось зайти. Но вдруг погонят? Сколько таких любопытных в текущей мимо реке туристов! Оказалось, нет. Турист ходит в шорах путеводителей, а за домишко глазом никто не цеплялся. Мы почувствовали даже некоторую человеческую благодарность за интерес.

В доме жили старик со старухой — Кароль Пете и Карольней Пете. Обоим было по семьдесят два. Старик двигался по двору в двухколесной инвалидной коляске.

— Нога-то, поди, на войне…

— На ней… — Старик смачно, не стесняясь жены, ругнулся.

— Под Воронежем?

— А вы откуда знаете? — встрепенулся в коляске Кароль Пете.

— Да я воронежский…

— Ну?!! Тогда, конечно, все помните. Наша мадьярская армия там и была. — Словами отборными с приправой из русского языка старик помянул Гитлера, Антонеску, адмирала Хорти, войну в целом. И с теплотой отозвался о каких-то стариках на Дону, не давших ему, тяжело раненному, «околеть на морозе».

Старик говорил со мной теперь уже как с дорогим земляком. И это не первый был случай, когда людей, знавших войну с двух разных сторон, какая-то географическая точка странным образом вдруг сближала.

От разговора о доме постепенно перешли к тихой беседе об озере.

— Жизнь была тут другая… — старик задумчиво помолчал, глядя поверх голов шедших мимо домишка людей. — Другая жизнь была. Небогатая, правда… Но не было в жизни вот этого громыхания, мельтешения. Тихо было. Наверху сеяли пшеницу, внизу ловили рыбу.

Терпимо принимая поправки жены, рассказал старик о том, как поймал он в Балатоне сома весом в сто девять килограммов. С подробностями, какие старики, вспоминая молодость, удивительным образом помнят, было рассказано, какой был день, чем занималась в тот день жена, как вел себя сом на крючке и что было потом в деревне.

— А сейчас, что же, такие сомы не клюют?

— Да нет, бывает. Недавно в газете вон написали — немец поймал… Другая жизнь была, — опять ругнулся старый рыбак.

Все старики на Земле чем-то похожи. Они, как дети, чувствуют человека и рады встретить благодарного слушателя.

— Дому этому сто пятьдесят лет. Отец в нем родился, я родился, сыновья мои родились. А он еще столько же простоит — дикий камень! — Старик костяшками пальцев стукнул по стенке и тоном хозяина дома распорядился показать гостям все, что они пожелают увидеть.

Дом представлял собой одно просторное помещение с земляным полом, с камином, с широкой кроватью — подушки до потолка. Заметив особый мой интерес к необычному отоплению дома, старик сказал:

— Камин и грел, и рыбу над ним коптили. А воду в те времена на питье брали из Балатона. В лодке, бывало, нагнешься над бортом и прямо губами, все равно как олень…

Мы хорошо простились со стариками. И, петляя в людском потоке по гористой Тихани, все старались увидеть окошко в серой каменной кладке с красным цветочком герани.

* * *

«Балатон, Балатон…» Прибытка от озера, конечно, в тысячу раз больше, чем в молодые годы умирающих теперь стариков. Светит солнце. Блестит вода. Скользят по озеру нарядные паруса. Люди купаются, загорают. Жарится мясо. Зреют клубника и виноград. Булькает музыка. Речь венгерская, немецкая, чешская, русская. Строятся новые терема, один миловидней другого. Все в порядке? Пожалуй, да. Хотя несколько лет назад ответ на этот вопрос был бы иным. Это касается самого Балатона. Воды. Ее здоровья. Основы всего, что собирает сюда людей.

Вода — наиболее уязвимая часть природы. Все, что вылито, выплеснуто, спущено в трубы, куда-нибудь утечет и в конечном счете попадет в речку, озеро, в море. А дряни всякой выливается нынче на землю волей-неволей много. Вот и бьем уже в колокол на Байкале. В большом непорядке Балхаш. Беда с водою Великих озер Америки. Стонет от загрязнений Средиземное море. На грани жизни и смерти — Балтийское. Что же говорить о Балатоне, озере сравнительно небольшом, мелком, расположенном в самой середине людского скопления!

Первые признаки заболевания озера появились лет тридцать назад. Буйно в рост пошли тростники… Потом тростник вдруг стал гибнуть — это была новая стадия неприятностей. Потом стала цвести вода. Гром грянул в 1965 году — погибла, задохлась рыба. И взрывоподобно тронулись в рост сине-зеленые водоросли. Что там пить — в воде неприятно стало купаться. У этой точки оглядеться бы и что-нибудь предпринять. Но в пользовании природой русское слово «авось» имеет эквиваленты у всех народов. В 1972 году принимается решение о дальнейшем и быстром развитии на Балатоне туризма. В дело вложили деньги. Они немедля сторицей в золотом варианте стали в казну возвращаться. Но и тогда на лекарства для Балатона не потратили даже маленькой доли. Между тем болезнь обострялась и в 1984 году достигла кризиса — летом вода зацвела. Сук, на котором сидела громадная индустрия отдыха и туризма, затрещал… Я говорил обо всем этом в венгерском Комитете по охране природы, в Лимнологическом институте, со стариками Пете в Тихани. «Даже на вид вода изменилась: из сине-зеленой в жаркое время делалась желтой».

Причину болезни установили скоро и без труда. Вода Балатона обильно «удобрялась» со всех сторон. Отходы жизнедеятельности людей — шесть миллионов каждое лето! — прямиком без очистки текли в Балатон. И второе — ручьи и реки несли с полей химикаты.

Проблема Балатона сделалась в Венгрии жгучей общественной и хозяйственной проблемой. Меры приняты были решительные. Для бытовых стоков прорыли канал к Дунаю. (Решение не самое лучшее. Дунаю-то тоже нечистоты не в радость. Но все же там текущие, не стоячие воды.) Одновременно с этим к югу от Балатона закрыли двадцать два крупных свиноводческих хозяйства и подступились к реке Зала, несшей в Балатон удобрения, собранные водой с обширной сельскохозяйственной площади. Тут столкнулись с проблемой: как очищать воду? Растворенные удобрения плохо улавливались. Вспомнили: река Зала прежде у впадения в Балатон разливалась болотом с названием Кишбалатон. В 1930 году болота эти были осушены, река спрямлена. Цель осушения — добыть дополнительные земли — ровным счетом ничего не дала. Земля оказалась непригодной для пашни, и пастбища были тоже крайне низкого качества.

А что, если землю опять заболотить — создать для Залы, стекающей в Балатон, зеленый, поглощающий удобрения фильтр? Идею тщательно обсудили, просчитали на электронных машинах. И приняли мудрое, мужественное решение: заболотить! Выяснилось: заболачивание, создание буферного Кишбалатона стоит столько же, сколько стоило осушение. Но делать было нечего.

Заболачивание идет. Построили для этого плотины, спрямленному руслу Залы вновь дали возможность прихотливо и длинно течь по низине. Очень поучительный случай. И пока, наверное, единственный в мировой практике, когда признана откровенно ранее допущенная ошибка. Природе возвращается ее веками проверенный механизм.

Вся программа оздоровления Балатона стоит пять миллиардов форинтов — в рамках бюджета сумма огромная. И эти затраты были главными в шестой пятилетке республики. Никто не решился их поджимать, сокращать. Наряду с работами генеральными были во имя здоровья озера приняты меры, не требовавшие больших затрат. Пущены в озеро были растительноядные рыбы, запрещено пользование моторными лодками и катерами — только весла и парус! Стали разумнее обходиться и с комарами. Тотальная их потрава лишала озеро рыбьего корма, знаменитого мотыля — комариных личинок. Но конечно, и с комарами какой же отдых! Закупили в Швейцарии химикат, выборочно убивающий лишь тех из пятисот разновидностей комаров, которые докучают укусами.

Превентивные меры оздоровления Балатона обошлись бы, конечно, дешевле «тушения пожара» в обстановке всеобщей тревоги и беспокойства. Но так уж устроены люди — крестимся, когда грянет…

— Процесс ухудшения вод Балатона остановлен и пошел уже вспять. Лет через семь-восемь ждем возвращения к приемлемым нормам, — говорит лимнолог Ене Поньи. Он посоветовал посмотреть, как живет и «работает» на картах пока не означенный буферный маленький Балатон.

* * *

О Кишбалатоне песни пока что сложили только птицы. Этим пернатым жильцам Европы места под солнцем почти не осталось — все осушено, перепахано. С поразительной быстротой птицы обнаружили райское для них место. За три года сделана лишь треть всех работ по заболачиванию. Но птицы — какой телеграф их об этом оповещает?! — уже, как прежде, считают озеро своей станцией на пролетах. И многие тут поселились.

С Элемером Футо мы проехали по дамбам болотного царства. В сотне метров от нашей машины стая черных, как монахи, бакланов загоном ловила рыбу. Тут же плавало множество уток, ходили по мелкой воде кулики-шилоклювки, летали луни, сверкнув смородинкой красного глаза, проплыла чомга, потом протоку вброд перешли голенастые колпицы.

— Ну как? — пощипал свою бороду влюбленный в птиц Элемер.

К деревянной вышке, похожей на сторожевую башню, можно будет, не беспокоя птиц, подвозить вагончик с туристами.

— Уже сейчас многие сюда рвутся. Но мы даем пока птицам обжиться, не беспокоим.

На Кишбалатоне уже поселились выдры, еноты, загнездились сто двадцать гусей, замечен филин. И совсем уже европейская редкость — поселился орлан-белохвост.

Все это будет тут охраняться. Идет, однако, дискуссия, чему тут быть — большому заповеднику или рыбхозу? Хозяйственники, известное дело, всюду видят в первую очередь источники для доходов. Но ученые резонно им возражают: рыбу в Венгрии разводят повсюду, даже в теплой воде электростанций. А это место уникальным будет не только для Венгрии — для всей Европы! Кишбалатон станет птичьей столицей всего континента.

— Да и доходы… — теребит бороду Элемер. — Система ценностей в мире меняется. Приезжающие туристы охотно заплатят, чтобы полюбоваться вот с этих вышек на белых цапель, на плывущую выдру…

Верное размышление. На Балатон будут ехать не только купаться, удить рыбу и загорать, но и также испытать радость свидания с дикой природой. Кто и где еще может увидеть сейчас на воле орлана-белохвоста!

* * *

До свиданья, Балатон! Теперь, глядя на карту, буду знать, что значат твои очертания. К синей полоске на карте скоро прибавят кружки громадных болот, спасителей главного Балатона. Воображению нетрудно будет представить пролетающих белых цапель, гусей, орланов…

Уже по дороге на Будапешт, у Балатона, — недавно поставленный монумент с полевыми цветами на плитах. Оказалось, памятник Кириллу и Мефодию — создателям славянской азбуки. Тут, на болотах, был монастырь. Отцы письменности провели в нем в трудах несколько месяцев. На бронзе — литая славянская вязь их мыслей: «Человек умом отсекает от истины зло». Какая-то птичка, залетевшая с Кишбалатона, села на памятник и у нас на глазах небоязливо стала перебирать, чистить перья.

Человеку семьдесят семь

Моросил теплый, мелкий, похожий на туман дождик. Предгорная местность — с лесками в долинах, с островами деревьев на взгорках, с домами на самых верхушках холмов — была совсем непохожа на равнинную Венгрию.

Река Зала на карте в этом месте касается хвостиком югославской границы. Натуральная Зала, еще почти ручеек, с большого холма у церкви казалась змейкой в обрамлении ивняков и ольшаников. Кисея дождика удаляла ее, делала таинственно-привлекательной.

Одинокие дома-хутора на холмах казались крепостями, сообщавшимися друг с другом желтыми глинистыми дорогами и тропинками. Казалось, нет на Земле места спокойнее этого. Однако церковь, сложенная тут в 1230 году, наподобие псковских церквей имеет окна-бойницы. Сюда докатился татаро-монгольский пожар, сильно ослабленный, правда, Русью и соседями венгров в Восточной Европе. Однако татарские конники стояли на этих холмах, поили в Зале своих коней. Сто лет примерно хозяйничали тут позже турки. Граница Австрии от холма, на котором стоим, — в десяти километрах, югославская — в четырех. Сейчас границы спокойны, но сотни лет эти вот однодворные хутора на холмах бедствовали от лесных бандитов и закордонных набегов. Чуть что — звучал колокол, и люди сбегались за стены крепости-церкви.

Сейчас тишина. Дождик так тонок, что не слышно шор ха по листве. Все звуки тонут в белесой дымке, за исключением одного. Прекрасный звук, знакомый сельскому человеку, — отбивают косу, готовят ее к работе в лугах. Тук-тук-тук… Осклизлой глинистой тропкой спускаемся к Зале, поднимаемся вверх, туда, где дробно бьют о железо железом.

Просторный двор. Ходят мокрые куры. Стоят под навесом трактор и мотоцикл. У ворот — «майское дерево». Такие знаки внимания в венгерских селах у дома невесты ставят влюбленные парни. Но могут поставить «майское дерево» и в знак почтения у дома хорошего человека.

Нам сказали: в доме невесты нет. А «уважаемый человек» был занят как раз тем, что отбивал под навесом косу. Это был старик в синей старой рубахе, резиновых сапогах, в помятой шляпе. Он сидел на скамейке, похожей на треногого козлика, и, ловко играя маленьким молоточком, делал нехитрое деревенское дело.

Познакомились. Объяснили, что слышали о хозяине дома много хорошего и заглянули поговорить. Старик слушал, чуть наклонив голову, с улыбкой человека, много всего повидавшего, отвыкшего удивляться, и все же с не стариковскими искорками в глазах.

— Меня зовут Имре, Имре Петэ. Живу на земле семьдесят восьмой год. Помирать еще не хочу… Присядьте, где захотите…

Старики, не потерявшие память, всегда интересны. Они откровенны. Не судят о жизни прямолинейно — знают, как жизнь сложна, что в ней подлинно ценно, а что лишь ценным казалось…

Вспоминая сейчас разговор под тихую майскую морось, я думаю: на кого-то похож Имре Петэ? И всплывает в памяти дед Брошка из толстовских «Казаков». Комплекция только иная. Не казак-богатырь, а щуплый жилистый человек. А все остальное похоже — трезвость мысли, чуткое понимание, где «фальч», а где здоровые зерна жизни, веселые искры в глазах, не угасшая с возрастом любознательность, страсть к охоте и покоряющая откровенность. Я спросил:

— Имре, за что уважают вас хуторяне?

— За что уважают… — Старик улыбнулся, поколупал ногтем мозоль на ладони: — За долгую жизнь я не только не сделал никому зла, но даже в мыслях этого не поимел. Люди, должно быть, чувствуют это…

Имре Петэ был в этих местах первым председателем кооператива. Потом десять лет — председателем сельсовета. Обе должности ставили человека в самом центре сельских страстей, разнообразных желаний и интересов. Он ни разу не уронил себя, был справедлив, когда надо — был строг, но всегда был сердечен. «Майское дерево» к его дому начали ставить в ту пору. И сегодня он — самый уважаемый на этих холмах человек.

— Наверное, припомните какие-то повороты судьбы, важные перемены?..

— Для вас, может быть, интересно будет узнать: вот тут, где сидим, стояли немецкие мотоциклы. А в доме жили фашистские офицеры. Мы с женой не могли при них громко разговаривать. И я всегда сжимался в комок, когда дети вдруг начинали плакать… Когда ваши были у Балатона, как раз вот тут, где ходят куры, разыгралась сцена, едва не стоившая мне жизни. Офицер кричал: «Русские рядом, а ты тут возишься с курами и коровой! Почему не на фронте?!» Я что-то сказал сгоряча. Помню, офицеры постарше схватили за руки этого малого в черном мундире, отняли у него пистолет… В тот же день немцы спешно куда-то делись. А я ушел в лес. В здешних лесах легко затеряться… Вернулся — в доме опять офицеры, теперь уже русские, два молодых парня. На ночь устроились вот тут, на сеновале, чтобы не тревожить спавших детей… Я многое тогда понял. Бои шли рядом. Я попросил дать мне автомат и сапоги, потому что ходил босым. И меня приняли в наступавшее войско. Не могу судить, велика ли была моя польза, но все, что было на войне, я испытал. Стрелял. Видел смерть. Был ранен. Дошел с советским полком до австрийского города Граца…

Старик вынес из дома карту, и мы вместе разыскали на ней точку с надписью Грац, где Имре был ранен.

— Вся жизнь в этом доме?

— Нет, родился в соседней деревне. Этот дом перестроил сразу после войны. Видите: весь из глины, как ласточкино гнездо…

Имре и его жена Имреней живут с семьей сына. Хозяйство — две коровы, шесть свиней, куры, пасека.

— На мне забота: добывать корм. Созревают травы, и я вот готовлю косу. Кошу, сушу сено, на этом тракторишке перевожу вот сюда. Ну и хлопоты во дворе со скотиной…

— Здоровье?..

— Ни разу в жизни не пожаловался. Думаю, потому, что все время в движении, на ногах. До сих пор езжу на мотоцикле, без боязни сажусь на трактор. Без промаха и стреляю. На охотах по лесам за день прохожу пятьдесят — шестьдесят километров. Молодые ворчат: «Дед Имре, ну куда ты спешишь?» Две недели назад ходили на кабанов. У меня двустволка вашего ижевского завода. Ни разу не подвела…

— Были в жизни несчастья, драмы?

Старик вздохнул:

— Редкая жизнь — без них… Вы ведь знаете, что у нас было в пятьдесят шестом. Меня грозились убить — я был тогда председателем кооператива. Угрозы я не боялся. Драма была в другом. Старший сын, тогда еще сопливый мальчишка, оказался не на моей стороне. После событий он сбежал в Швейцарию… Недавно я был у него — семья, работает маляром на военном заводе, красит пушки. Спрашиваю: как живешь, счастлив? Молчит. Какое счастье без родины.

— Ну а вы как понимаете счастье? Что нужно для этого человеку?

Старик разглядывает свою мятую шляпу, выбирает из-под линялой, пропитанной потом ленты соринки.

— Человеку для счастья надо и много, и мало. Но одно условие, по-моему, обязательно: не быть завистливым. Завистливые счастливыми никогда не бывают… Я понимал счастье в разное время по-разному. Построил, помню, вот этот дом. Всё своими руками — стены, крыша, двери, погреб, шкафы, скамейки. Был счастлив: умею! Ни к кому по мелочи не надо идти на поклон… В сельсовете работал — чувствовал: нужен людям. Теперь вот главная радость — внуки да еще лес, охота. Сейчас я вам похвалюсь…

Имре выносит из дома и приставляет под навесом у бочки огромных размеров оленьи рога.

— Двадцать лет назад это было. Долго ходили, выслеживали. И вот выбежал на меня. Туманный был вечер. Но вижу: рога небывалые. От волнения сердце под курткой курицей прыгало. Не промахнулся… Один заезжий турист из Австрии пристал — продай! Новый «фольксваген» за эти рога предлагал. А я говорю: ну зачем мне «фольксваген», мне дорога память… Туманный был вечер, помню, как в молоке, по брюхо стоял он в тумане.

— И не жалко было стрелять?

— Отчего же жалко. Такая смерть для оленя красна. Разве лучше — загнали бы волки или от старости падшего расклевали бы вороны… В охоте, если соблюдать правила и быть благородным, плохого ничего нет. В позапрошлом году сюда, во двор, к корыту забежал из леса кабан. Никакого внимания на собаку. Мы сидели с соседом как раз за столом! «Стреляй! — кричит. — Стреляй!» Ну как же мог я стрелять, когда голод зверя загнал аж во двор. Понаблюдали, как он, растолкав моих двух свиней, орудовал у корыта. Случай — приятно вспомнить…

Добрую половину жизни Имре Петэ провел в здешних лесах. Валил сосны на шпалы, охотился, знает все тропы — звериные и людские, знает травы, грибы. Его дом — справочная служба для всей округи. Сюда заходят проверить: не попал ли в корзину случайно опасный гриб. Старик никому не откажет. Внимательно все рассмотрит: «Это хорошие, а эти два выбрось».

И нет деревенского дела, которое было бы незнакомо старому Имре. Под навесом стоят точило, верстак, наковальня. Хозяин дома не просто ездит на мотоцикле и тракторе — он может их починить. Он знает, как ощипать гуся, как заколоть свинью, подоить корову, починить обувь, отремонтировать кадку, вставить в ведерко дно. Его руками сложена печь…

Внимание мое остановили необычные ульи, рядком стоявшие под вишнями на широкой сосновой плахе. Ульи были плетенные из орешника и соломы. Приложив ухо к пузатому боку одного из ульев, я услышал сдержанный гул утомленных ненастьем пчел. Увидев интерес гостя к необычной поделке из орешника и соломы, пасечник вынес под навес из кладовки и еще кое-что, искусно сделанное из тех же материалов. Я увидел громадные кувшины. Плошки, корзины. И сразу вспомнил псковский музей, где стоит точно такая же посуда для хранения гороха, фасоли, мака, зерна. Мне сказали в музее: все это — давнее прошлое, сегодня никто уже не умеет делать эти чудо-сосуды… Но вот мастер стоит рядом со мной. Он вынес недавно начатое изделие. И можно увидеть, как вьется ровный соломенный жгут, как ладно, спиралью, образует он нужную форму посуды.

— Лет тридцать — сорок назад было еще немало людей, умевших все это делать. В нашем краю их было особенно много. Земли неважные, промышляли кто чем. Теперь же не только в нашей округе, возможно, и на всю Венгрию я — единственный мастер…

Зимой, когда работы во дворе убывает, старый Имре берется за древнее ремесло.

— Туристы из Австрии и ФРГ, не торгуясь, забирают все, что за зиму наготовлю.

В прошлом году дед Имре пришел в местную школу: «Умру — со мною вместе уйдет и уменье. Давайте буду учить ребятишек. Может, кто-то займется». В неделю раз теперь дед Имре приходит в школу. Учит острым ножом полотнить прутья орешника, вить солому.

— Четверо, знаю, займутся серьезно. Золотые руки для этого дела не нужны, но интерес, усидчивость и желание — необходимы. Для меня зимой такая работа — праздник…

Беседа наша прервалась необходимостью отвезти на сборный пункт молоко. Старик извинился. Укрепил сзади сиденья мотоцикла большую флягу и по мокрой дорожке затарахтел под гору.

Уже вечером, уезжая из деревни Эрисентпетер, мы заехали попрощаться с Имре Петэ и застали его за прерванной утром работой — отбивал косу. Уточняя пометки в блокноте, я спросил:

— Значит, семьдесят семь…

— Да, да, ошибки нет, закругляю восьмой десяток. Вся жизнь — как на лошади проскакал. И, удивительное дело, еще не потеряна радость. Завтра, если будет погода, самое время в луга…

Колокольных дел мастер

«И есть у нас место, где льют колокола…» Эту фразу я записал в первый день пребывания в Венгрии, когда обсуждался план путешествия. Я посчитал: «колокольное дело» — подсобное производство какого-нибудь из заводов, некое подобие ширпотреба. Оказалось, нет. Увидел небольшое, но серьезное кустарное производство, со своими тайнами, с технологией, известной человечеству уже несколько тысяч лет и не претерпевшей сколько-нибудь значительных изменений до наших дней.

* * *

Село Эрботтян расположено от Будапешта в часе езды. Село как село. Приземистые дома с огородами. Черепичные крыши. Добротная черепица! Ее производят тут же, в селе, на двух кирпичных заводах, сырье для которых — превосходная глина — находится рядом. «К глине поближе» тридцать лет назад перебрался со своим производством из Будапешта и колокольных дел мастер Лайош Гомбош.

Он ждал появления гостя и встретил нас с переводчиком в воротах своего небольшого хозяйства.

Куча глины. Под навесом — древесный уголь. У забора — бронзовый лом — свое отслужившие, треснувшие колокола. Посреди двора колокол новый. Он лежит на боку, покрытый сизой окалиной. Помощник мастера абразивным кругом счищает все лишнее, выявляет орнамент, литые слова изречений и фамилию мастера: «Отлито Миклошем Гомбошем в Эрботтяне. 1986 год».

— Наверное, сын? — спрашиваю у мастера.

— Да, это работа сына. Счастлив парень, как на Луну слетал. Первый блин — и не комом. Впрочем, пора, давно пора — тридцать три года… Я свой первый колокол отлил восемнадцати лет.

Сейчас Лайошу Гомбошу пятьдесят восемь. По виду он похож на аптекаря и никак — на литейщика. Белая куртка. Очки с толстыми стеклами. Размеренные движения, тихий, вкрадчивый голос.

— Признаться, я ожидал увидеть человека в фартуке, с закопченным потным лицом.

— Я тут бываю и в фартуке…

Мастер перенес операцию и лишь неделю назад появился тут, во дворе. Чувствовалось: удаче сына он очень рад. У него же за плечами уже более тысячи колоколов. «Но самый памятный — все-таки первый».

Гомбоши — мастера потомственные. Лил колокола дед Ференц. Знатным мастером был отец — Ласло. Его колокола до сего времени звонят не только в Венгрии, но и в Китае, в Африке, в Палестине. Англичане, сами литейщики знаменитые, слали заказы Гомбошу. На Всемирной парижской выставке ударом колокола знаменитого мастера открывался павильон Венгрии. Мастер удостоен был на выставке почестей и получил золотую медаль.

Самые большие колокола в Венгрии отливал Ласло Гомбош. Сын его помнит, как в Будапеште на колокольню Святого Иштвана поднимали девятитонное отцовское чудо. Играла музыка. Мастеру дали первому ударить в колокол — такова традиция. «Это было событие в жизни отца. И можно понять, что пережил он, когда немцы в 1944 году сняли колокол на переплавку».

У Лайоша Гомбоша самый большой — в две тонны — колокол висит на башне в городе Мишкольце.

А знает ли мастер наиболее знаменитый из всех известных колоколов?

Лайош понимающе улыбается, достает из стола фотографию.

— Как не знать, этого великана все знают. Двести тонн… Моторины лили… Имя мастера, отлитое в бронзе, — вечно, как вечен сам колокол…

Сидя в конторке Лайоша Гомбоша, вспоминаем историю. В былые времена отливка колокола была событием, равным спуску на воду большого современного корабля или даже пуску корабля космического. Колоколам давали собственные имена. В Ростове Великом поныне висят «Полиелейный», «Баран», «Голодарь». В Москве стоит «Царь-колокол»…

Колокола изнашиваются от боя. Подвержены, из-за металла, их образующего, страстям человеческим — колокола нередко переплавляли на пушки. И все же это литье из бронзы долговечнее всех инструментов, исторгающих звук. В Венгрии на одном из дунайских островов продолжает жить колокол, которому тысяча двести лет.

— Сегодня колокола заказывают небольшие, для церквей, для башенных часов, для памятников… А знаете, сколько всего по Европе осталось нас — мастеров? — Лайош Гомбош сощурил глаза. — Семь! В Испании, ФРГ, Италии, Голландии, Югославии, Австрии, ну и я вот в селе Эрботтян.

Конечно, знаем друг друга по именам. Недавно съехались на «конгресс» в Кёльне. Посидели, поговорили.

— Какая ж проблема колокольного дела наиболее актуальна, о чем говорили?

— Главное: нет продолжателей дела! Некому передавать опыт. Не хочет молодежь при нынешнем быстротекущем времени возиться с делом, требующим терпения, любви и, чего уж там говорить, мастерства. Из троих сыновей у меня только Миклош держится под рукой. Два других сказали: «Нет, отец, слишком тягучее это дело». Один работает слесарем, другой собирается стать ученым… Но есть потребность в колоколах. Миклош, чувствую, мастером будет, и, может, из внуков кого приспособлю. Вот он держится за веревку. Я ведь тоже с этого начинал.

* * *

«На своем дворишке лью колоколишки, дивятся людишки», — писал в XVII веке из Ростова Великого своим друзьям Иона Сысоевич. Писал, явно поигрывая словами, явно гордясь, что дело движется ладно и складно. Целы те колокола на звоннице Ростова. Цела и оплывшая, похожая на воронку от бомбы, большая колокольная яма… И вот такую же яму, но «живую» я вижу тут, в селе Эрботтян.

— С чего начинается отливка колокола?

Мастер протирает очки, кладет руку на стопку зеленых папок.

— С заказа. Получив заказ, я еду на место. Лезу на колокольню или на башню. Смотрю: крепка ли? Оглядываю окрестности. На равнине звук от хорошего колокола слышен километров на двадцать. Если холмы — другое распространение звука…

При одном колоколе этого и довольно, чтобы вычислить силу нужного звука. Но бывает, что один или даже несколько колоколов уже есть. Требуется колокол особого тона, способного «вписаться» в оркестр. Тут расчет должен быть особенно точным. На колокольню мастер поднимается, имея при себе большой набор камертонов. Пробует, примеряется…

Приехав домой, он делает «проект колокола». Не улыбайтесь, именно так: проект. На плотной бумаге в определенном масштабе вычерчивается поперечный разрез. Высота, диаметр, толщина стенок, кривизна боковых спусков — верное сочетание всего этого даст колокол нужного тона.

— Ни разу не промахнулись?

— Был случай — до сих пор не могу разобраться, в чем дело. Поднес, помню, звучащий камертон, а колокол молчит, не отзывается. Должно же всегда получаться в согласии с замыслом.

Ну хорошо, это чертеж, а далее?

Далее мы спускаемся с мастером вниз из конторки и видим такую картину. Помощник его шаблоном из очень широкой доски обвел, обточил контуры глиняной болванки, в точности повторяющей внутреннюю пустоту будущего колокола. Внутри болванка из глины — полая, и туда заложен древесный уголь. Когда глина провялится до состояния кирпича-сырца, уголь зажгут и будут эту «печку» топить, чуть-чуть повышая температуру. Отполированная шаблоном до блеска глина превращается в большой с обвислой шляпкой грибок без ножки.

После этого наступает второй этап. Болванку мажут горячим жиром с графитом. И затем маслянисто-черный гриб начинают слой за слоем покрывать сырой глиной. И уже по другому шаблону формуют ее. Получилась «рубашка», надетая на болванку. Ее опять же медленно, по строгому тепловому графику («секрет мастера») сушат. Эта «рубашка» по очертаниям, толщине, по орнаменту и буквам из воска, над ней укрепленным, в точности соответствует форме и массе будущего колокола. Теперь сооружение надо одеть в глиняную «шинель». «Рубашку» тоже промасливают и вровень с высотой восковых выпуклостей щеткой набивают на нее особую огнеупорную смесь из молока, яиц, волос, чего-то еще («секрет мастера»). Эта сантиметровой толщины корка, естественным образом высохшая и спрятавшая в себя восковые накладки, должна будет прилипнуть к «шинели», стать подкладкой ее. Глиняную «шинель» набрасывают слой за слоем, уже не заботясь о внешней форме. Получившийся трехслойный кокон сушат все той же «печкой», спрятанной в изначальной болванке. Соблюдение технологии и терпение необходимы. Если что-нибудь треснет при сушке — начинай сначала.

Но мастер дело хорошо знает. Брака в этом процессе, длящемся много дней, почти не бывает.

— Итак, трехслойный кокон…

— Ну вы догадались, наверное, что будет дальше. Краном высохшую «шинель» осторожно мы поднимаем, снимаем с «рубашки»…

— А «рубашку» осторожно раскалываете, убираете и потом болванку накрываете «шинелью»…

— Абсолютно верно. Пустое пространство, которое занимала «рубашка», — это и есть будущий колокол. Надо только пустоту залить расплавленной бронзой.

Кокон с пустотой в середине тщательно пеленают железными обручами, свинчивают железо. И ставят краном в обширную яму.

— Обычно для каждой разливки готовим сразу три-четыре таких кокона. В яме они засыпаются землей. Собравшись все вместе, наш маленький кооператив состоит из шести человек, тщательно топчем, утрамбовываем землю. Из нее торчат теперь только горлышки, в которые будет заливаться металл. Бронзу получаем либо из колокольного лома, либо смешиваем в нужной пропорции чистые медь и олово, добавляя к ним «специи» («секрет мастера»), предохраняющие колокол от зеленого окисления.

Момент отливки самый короткий — одна-две минуты — во всем долгом процессе изготовления колокола. Но момент этот — самый ответственный. Чутье, интуиция, опыт мастера в эти минуты собраны воедино, обострены. Бронзу начинают плавить в полночь, чтобы была готова к восьми утра, когда температура, чистота, давление и движение воздуха благоприятствуют делу.

— Открывают леток — и жидкая, как вода, бело-розовая, сверкающая серебром бронза по желобкам устремляется в нужное место. Температуру я чувствую по цвету расплава и регулирую скорость литья. За две минуты выпускается более тонны металла…

Затем семьдесят два часа отливка затвердевает. Жидкая бронза, заполнив место «рубашки», в подкладке «шинели» растопила гнездышки воска. Пустоты от букв и орнаментов четко заполнил металл. Так хитро рождаются узоры и надписи на колоколах.

— Вы думаете, древние пользовались такой же технологией?

— Думаю, что да. У каждого мастера были свои секреты. Но в принципе все происходит, как и тысячу лет назад.

Сидя в конторке, заваленной чертежами и фотографиями колоколов, вспоминаем самую интересную часть из фильма «Андрей Рублев» — отливку колокола.

— Да, да, именно так, я думаю, в старые времена все протекало. Не быстро! И волнение мастера верно показано. Кранов не было — помосты, веревки, блоки. Ну и, конечно, масса людей, молитвы, напряженное ожидание — получилось, не получилось?

— Вы тоже волнуетесь, когда разрываете яму?

— А как же! Всегда волнуюсь.

Колокол, освобожденный от глиняной формы, еще неказист. Вот он лежит во дворе, как новорожденный, но еще не издавший ни звука. Сбивают окалину, полируют песком. И наступит день, когда колокол подвесят на перекладине, укрепят внутри его зева язык. Еще не потемневшая бронза в это время сияет, колокол кажется золотым. Кто-нибудь самый нетерпеливый хватает веревку — бом! бом! бом!.. По этим звукам жители Эрботтяна знают: у Лайоша Гомбоша праздник.

— Сколько же длится изготовление?

— От поездки на место до первых ударов — в среднем четыре месяца. Меньше нельзя. Беременность тоже ведь, знаете, девять месяцев — не поторопишь…

В процессе изготовления у Лайоша сразу несколько колоколов. В год получается двадцать-тридцать. Высока ли цена работы?

— Да. Стоимость колокола такого, как этот, равняется примерно стоимости «жигулей». Металл не в счет. Металл либо дает заказчик, либо платит за него примерно столько же, сколько и за работу.

— Вы свои колокола можете по звуку узнать?

— Некоторые узнаю…

На карте, висящей в конторке, флажками отмечены села и города — места, где ждут заказанные у Гомбоша колокола.

Пять часов интересной беседы с мастером пролетели, как пять минут.

— Можно мне на прощание попробовать звук?

— Конечно.

Подходим к перекладине, где играют на солнце боками пять разных колоколов.

— Минутку… — говорит мастер и неторопливо раскладывает на траве длинный матерчатый футляр с камертонами. Их много. Каждый — в отдельном кармашке. Лайош выбирает нужный, показывает продолговатую дужку металла, и я становлюсь свидетелем чуда. Положив на дерево лоскуток ткани, Лайош ударяет в этом месте камертоном и быстро подносит его к колоколу. Невероятно… Колокол загудел! Масса металла весом более тонны отозвалась на звучание пластинок весом в сто граммов.

— Две струны, одинаково настроенные, зазвучат в лад, если тронуть одну. То же самое здесь.

Потом Лайош показывает мне, как надо звонить. Большой колокол… малые… оркестровое сочетание звуков.

— Селяне не против такого концерта?

— Не стесняйтесь. К этим звукам в Эрботтяне привыкли. Иногда даже просят позвонить специально, в день чьей-нибудь свадьбы, к примеру. Сейчас они думают: это заказчик приехал забирать колокол. Вон уже, видите, идут любопытные.

1986 г.