nonf_publicism sci_culture nonf_criticism Виталий Иванович Бугров 1000 ликов мечты, О фантастике всерьез и с улыбкой

В книгу уральского критика и литературоведа вошли очерки и этюды из истории фантастики, как новые, так и ранее публиковавшиеся.

Книга адресована юношеству.

ru ru
be_nt_all LibRusEc kit, FictionBook Editor Release 2.6.6 2007-06-12 97EE77B2-EC4F-472D-8829-EDF2AD5FB533 1.1

Форматирование fb2 (заголовки, ссылки), скрипты, обложка

1000 ликов мечты. О фантастике всерьез и с улыбкой. Очерки и этюды Средне-Уральское книжное издательство Свердловск 1988 5-7529-0075-1 84Р7 Б 90 Редактор М. П. Немченко 4803010102-087 Б-------61-88 М 158 (03)-88

Виталий Иванович Бугров

1000 ликов мечты. О фантастике всерьез и с улыбкой

Даже если вы прочли многие десятки произведений писателей-фантастов, думается, вы все равно узнаете из этой книги немало нового. О том, кто первый придумал слово «робот», и о неожиданном «продолжении», которое имела в Америке «Война миров» Г. Уэллса. О первом в России журнале фантастики и о том, как рождался знаменитый роман А. Беляева «Голова профессора Доуэля». Об истории НФ литературы на Урале и о последнем интервью создателя «Туманности Андромеды» Ивана Ефремова, которое он дал автору этой книги… «В поисках завтрашнего дня» — так называлась первая книга критика и литературоведа Виталия Бугрова, вышедшая в Свердловске в 1981 году. Ее составили популярно написанные очерки, эссе, этюды, посвященные истории и сегодняшним проблемам фантастики — зарубежной, русской дореволюционной и советской. После выхода книги В. Бугров — заведующий отделом фантастики журнала «Уральский следопыт» — продолжал работать над новыми очерками. Дополнив ими прежний текст, переработав ряд глав, автор предложил издательству новый, расширенный вариант рукописи. Так явилась на свет книга «1000 ликов мечты».

 Виталий Бугров

ОТ АВТОРА

Фантастику наших дней — и советскую, и зарубежную — можно сравнить с айсбергом, в отличие от природных непрерывно прирастающим сверху. Только в нашей стране десятки книг, сотни публикаций в журналах, альманахах и сборниках устилают ежегодно поверхность этого НФ айсберга. И он, понятное дело, тяжелеет, оседает, все более погружаясь в глубину, скрывая от наших глаз книги, еще вчера бывшие на виду, еще вчера общеизвестные и общедоступные. Уже и фантастика пятидесятых годов, родная и близкая читателям моего поколения, погребена под толстым слоем более поздних отложений. Что же говорить о фантастике довоенной? Или — о дореволюционной? Или — о совсем уж старой фантастике прошлого века?.. Мало кто из писателей-фантастов минувшего устоял под напором всесокрушающего времени; книги лишь очень немногих из них переиздаются и сегодня. Между тем сколько же интересного можно обнаружить, странствуя по лабиринтам вчерашней и позавчерашней фантастики! И не только интересного, а и поучительного, помогающего лучше понять сегодняшний день фантастики, тенденции и закономерности ее развития…Посверкивая причудливыми своими гранями в лучах не одного лишь земного, но и многих иных солнц, странствует воображаемый наш айсберг по просторам необъятного Книжного Моря. Странствует неторопливо, нередко окутанный туманом недоверия, непонимания. Немало людей лишь в общих чертах знают о его существовании: книги с грифом НФ случайны на их читательском пути, и многомерные миры фантастики так и остаются для них закрытыми. Немало и таких (это частенько — мамы, нередко — школьные учителя), кому в далеком сиянии нашего айсберга видится скрытая угроза времени, отведенному школьникам на выполнение домашних заданий… Впрочем, гораздо больше у фантастики искренних друзей, тех, кто, однажды с нею познакомившись, ищет все новых и новых встреч с удивительным миром НФ. Иные из них на свой страх и риск отправляются и в дальние экскурсии по владениям фантастики — благо, ныне к их услугам и первые, пусть неполные, но тем не менее внушительные библиографические работы, посвященные этому виду литературы. Однако фантастика сегодня поистине необозрима, в лабиринтах ее легко и заблудиться, потерять направление, утратить перспективу, если нет рядом опытного проводника. Нужда в таких проводниках ощущается все сильнее. Но скажем сразу: книжка, которую вы держите в руках, отнюдь не претендует на роль всеобъемлющего путеводителя. Цель ее куда скромнее: высветить лишь отдельные магистрали и перекрестки, провести читателя лишь по некоторым памятным местам огромного мира фантастики. В далеком уже от нас 1938 году Александр Беляев озаглавил свои заметки о фантастике выразительно и лаконично: «Золушка». Увы, заголовок этот довольно точно отражал то пренебрежительное отношение к НФ, которое бытовало тогда — да и в последующие годы — в нашей критике. Еще и сегодня положение фантастики в литературе далеко от идеального. Однако она уже перестала быть Золушкой. Есть теперь и у нее своя почетная литературная «свита» — исследователи, летописцы, популяризаторы. Наряду с монографиями, знакомящими с творчеством выдающихся писателей-фантастов, выходят и книги, рассматривающие общие проблемы и тенденции развития НФ литературы. Среди таких книг назову прежде всего работу А. Бритикова «Русский советский научно-фантастический роман» (1970) — богатейшую по охвату материала и к тому же содержащую в качестве приложения библиографию советской фантастики, составленную Б. Ляпуновым. Становление и развитие ряда ведущих тем в мировой НФ подробно исследует Ю. Кагарлицкий в книге «Что такое фантастика?» (1974). Темпераментно написана небольшая, но насыщенная интересными раздумьями книжка Ю. Смелкова «Фантастика — о чем она?» (1974). Увлекательно излагает историю кинопревращений ряда популярных фантастических сюжетов Ю. Ханютин («Реальность фантастического мира», 1977). Первую у нас книгу о дореволюционной русской фантастике — «Не быль, но и не выдумка» (1979) написал В. Ревич. Массу информации о современной англо-американской НФ содержат работы Вл. Гакова «Виток спирали» (1980) и «Четыре путешествия на машине времени» (1983). Много любопытного найдет читатель в книге документальных очерков Е. Брандиса «Рядом с Жюлем Верном» (1985). Автор большого количества статей о советской и зарубежной фантастике, о ее мастерах, ее истории и теории, Е. Брандис, к сожалению, так и не успел ни собрать эти статьи в единый сборник, ни написать «большую книгу о Фантастике», о которой мечтал. Но не устарели и давние его работы, написанные в соавторстве с В. Дмитревским, — «Мир будущего в научной фантастике» (1965) и «Зеркало тревог и сомнений» (1967). И наконец, книги, значение которых для любителей фантастики (особенно для начинающего ее читателя) переоценить попросту невозможно. Я имею в виду, во-первых, «Карту Страны Фантазий» (1967) и «Беседы о научной фантастике» (1983), автор которых, писатель Г. Гуревич, очень живо и популярно, с привлечением разнообразнейшего материала размышляет об особенностях фантастики, о специфике отдельных ее разновидностей, о ее сюжетах и героях. Третья книга — «В мире мечты» Б. Ляпунова (1970, переиздание под названием «В мире фантастики», 1975) — написана посуше, однако представляет собою тот самый тематический путеводитель, которым очень стоило бы запастись читателю, отправляющемуся в путешествие по стране НФ. Перечислив далеко не все книги и брошюры о фантастике (в кратком предисловии обо всем не скажешь), я тем не менее хотел бы еще упомянуть о трех публикациях Г. Альтова[1]. Будучи не только (и к сожалению, не столько…) писателем-фантастом, но и изобретателем, автором широко известного «Алгоритма изобретений». Альтов исследовал прогнозы и гипотезы, высказанные в книгах Жюля Верна, Герберта Уэллса и Александра Беляева. Интересны выводы, к которым пришел исследователь, крайне любопытны сами таблицы, им составленные. Вернемся, однако, к нашей книжке. На роль всеведущего проводника она, как уже говорилось, не претендует. Ее автор, и сам с детства принадлежа к племени любителей НФ, провел немало часов в захватывающих блужданиях по лабиринтам литературы мечты. Перед вами — некий итог этих странствий, описание ряда маршрутов и тех диковинок (фактов, идей, книг, нередко забытых, но достойных нашего внимания и сегодня), что встретились автору в его самодеятельных поначалу раскопках щедрого на сюрпризы и тайны мира. Не могу не сказать о том, что при работе над рукописью неоценимой оказалась помощь многих любителей НФ — людей увлеченных, неуемно любознательных и деятельных. Постоянные контакты с ними подсказали немало новых тем и направлений, частично реализованных в этой книге. В первую ее часть вынесены очерки о некоторых стержневых идеях и темах мировой НФ, взятых в их историческом развитии, о том, во что порою выливается идея фантаста, как подчас действительность превосходит самую, казалось бы, буйную выдумку. Во второй части собраны материалы, относящиеся к русской дореволюционной и советской фантастике. При этом к очеркам примыкают (в хронологическом либо тематическом плане) этюды и заметки, отражающие какие-то любопытные черты и грани многоликой НФ. Уже из названия третьей части ясно: речь в ней идет о фантастике Урала. Наконец, в четвертой части автор стремился осмыслить роль и место фантастики в жизни сегодняшнего мира. Имея дело с материалом, чаще всего малодоступным для широкого читателя, автор во многих случаях сознательно шел на обильное цитирование и пересказ содержания рассматриваемых произведений. Популярным характером книги продиктовано и почти полное отсутствие тяжеловесного — для издания подобного плана-справочного аппарата. Писать же о том или ином произведении, авторе или явлении, не учитывая уже существующей литературы, значило бы заново изобретать велосипед. Поскольку материал расположен в книге в основном по хронологическому принципу, приходилось неоднократно возвращаться к наиболее излюбленным фантастами темам (космические путешествия, пришельцы, роботы, перемещения во времени…). Автор не ставил себе задачей всестороннюю проработку каждой из этих тем в специальном очерке. Вероятно, сказались в книге и какие-то субъективные привязанности, перед вами вовсе не академически бесстрастное исследование. Однако же, привлекая, к примеру, особенно близкий его сердцу уральский материал, автор старался не преувеличивать значения вклада писателей-уральцев в общую сокровищницу НФ. И наконец, последнее. Будучи искренне признателен многочисленным своим заочным друзьям за помощь и советы, автор рассчитывает на них и впредь.

Там — чудеса…

Бесконечные Гулливеры

История эта началась в последней четверти семнадцатого века. Молодой англичанин, третий сын небогатого помещика, решает, подобно многим своим соотечественникам, попытать счастья в мореплавании. Однако он на редкость неудачлив! Ему, увы, так и не удается сколотить сколь-нибудь приличное состояние за первые пятнадцать лет самостоятельной жизни. 4 мая 1699 года (известна точная дата!) он отправляется в очередное путешествие — и оно заканчивается кораблекрушением. Добравшись вплавь до неизвестного острова, он в изнеможении засыпает на берегу, а проснувшись, обнаруживает себя пленником крохотных существ, чье государство расположено на этом затерянном в океане клочке суши… В следующем путешествии спутники бросают его на берегу другого острова, спасаясь от одного из великанов, которые там, оказывается, обитают и среди которых теперь предстоит жить — в качестве диковинного творения природы нашему герою. Четыре года спустя корабль, капитаном коего наш герой, захватывают пираты; они бросают экс-капитана одного в челноке на волю волн, снабдив провизией на восемь дней, и — его счастье, что успевает он доплыть до страны, у обитателей которой «головы были скошены направо или налево, один глаз смотрел внутрь, а другой прямо вверх к зениту». Еще через пять лет на другом корабле, им ведомом, вспыхивает бунт, и мятежники высаживают его… Впрочем, достаточно! Вы, разумеется, с первых же строк сообразили, о каком неудачнике идет речь. Конечно же, это давний ваш знакомый, известный вам еще по пересказам для самого юного возраста! Четверть тысячелетия назад, в октябре 1726 года, опубликовал лондонский издатель Бенджамен Мотт двухтомные «Путешествия в некоторые отдаленные страны света Лемюэля Гулливера». И началось поистине триумфальное шествие «сначала хирурга, а потом капитана нескольких кораблей» по читающему миру! Уже в следующем году книга Джонатана Свифта появилась на французском, немецком, голландском языках, еще через год — на итальянском. С задержкой (которую, впрочем, с лихвой компенсировало со временем количество изданий) вышли «Путешествия Гулливера» в 1772 году и на русском языке. Книга Свифта заняла в литературе особое положение-это одна из вершин мировой сатиры. Долгое время никому и в голову не приходило соотносить ее с научной фантастикой: да, в каждом своем путешествии Гулливер попадал в сугубо фантастическую страну, оказывался в совершеннейше фантастической ситуации, но… В изысканиях литературоведов всегда сквозило это подспудное «но», резко отграничивавшее Гулливера от НФ. Во-первых, Свифт всесторонне отразил эпоху (и в частности, ее прагматизм, тягу к путевой документалистике, к мемуарным свидетельствам прошедших «сквозь огонь, воду и медные трубы» очевидцев, отсюда столь точная датировка отплытии и возвращений Гулливера), Во-вторых, книга Свифта-это несомненный политический памфлет, обличение (на каждом шагу, в каждой строке!) порядков, при которых торжествует несправедливость и узаконена глупость. В-третьих… В-четвертых… И лишь в наше время, когда о фантастике — наконец-то! — заговорили всерьез, когда осознали немаловажную ее роль в формировании человеческих умов, когда, к слову сказать, и сама фантастика существенно изменилась, стала иной, чем, к примеру, лет двадцать-тридцать назад, книгу Свифта начали (не без оговорок, не без неизбежных книксенов перед мировой классикой) соотносить и с той отраслью литературы, которую мы привыкли называть научной фантастикой. «Был ли Свифт научным фантастом?» — задавал вопрос Ю. Кагарлицкий [2] (пожалуй, первым на этот вопрос отважившийся) и, естественно, констатировал: «…нам остается лишь согласиться с тем, что Свифт был научным фантастом. Великолепным. Достойным того, чтобы у него поучиться». И у него учились, ему следовали. Его учеником считал себя, например, Герберт Уэллс. И не только он… Прочтите вот эти два отрывка. «Читатель, несомненно, удивится, что вопреки печальному опыту и клятве никогда в жизни больше не путешествовать я тем не менее в июле 1914 года вновь расстался с женой и детьми, чтобы в качестве военного врача двинуться на корабле „Бульверк“ в воды Балтийского моря…» «На рассвете девятого числа месяца героев 541 года нашей эры, датирующейся Октябрьской революцией в России, я с пятью другими историками вылетел на стратоплане с лондонского стратодрома в направлении Мельбурна…» Лемюэль Гулливер только мечтал (да и то, если помните, лишь в самом начале, по неосведомленности!) принадлежать к «струльдбругам» бессмертным, возраст которых в отдельных случаях приближался к тысяче лет. А ведь он, герой Свифта, должен был бы стать истинным «струльдбругом», чтобы дожить даже до первой мировой войны, — о 541-м годе коммунистической эры мы уж и не говорим! Так что не будем делать тайны: герои процитированных сочинений хотя и носят имя Лемюэля Гулливера, однако вышли отнюдь не из-под пера Джонатана Свифта. Первый из них вызван к жизни Фридьешем Каринти. Венгерский юморист, снискавший себе славу искусным пародированием писательских стилей, выпустил в 1916 году «Путешествие в Фа-ре-ми-до» — фантастическую повесть о «со-ля-си», неорганических существах, населяющих будто бы одну из планет Солнечной системы. Гулливер в этой повести — современник Каринти, с болью размышляющий о нищете, страданиях, болезнях, убийствах, коварстве и лжи, которые царят в мире и кажутся тем отвратительнее, что сопоставляются-то они с чистотой прекрасного общества «со-ля-си». (Заметим, что, не довольствуясь «пятым путешествием Гулливера», Фридьеш Каринти обнародовал в 1921 году и «шестое» — сатирическую повесть «Капиллария», в той же «неподдельно свифтовской» манере бичевавшую пороки буржуазной семьи.) В более позднем «Гулливере у арийцев» (1936) немецкого писателя-антифашиста Георга Борна речь идет уже не о нравах буржуазного общества вообще, а о конкретном и самом мерзком в истории человечества проявлении расистского насилия — германском фашизме. Профессор Эдинбургского университета Гулливер в далеком будущем случайно попадает на уединенный островок, где некогда — после крушения нацистского режима укрылись восемьсот «лучших арийцев». Жалкое и смешное зрелище являет собой «великое арийское племя», в течение полутысячи лет последовательно проводившее в жизнь фашистские расовые теории. Физически выродившиеся, превратившиеся, по существу, в пещерных полудикарей, «арийцы» тем не менее с неувядающим жаром выкрикивают сакраментальное «хайль!», традиционно чтут свастику, плетут интриги в борьбе за власть, предавая при этом всех и вся, выслуживаясь перед более сильными, слабых обрекая на полуголодное прозябание. «Здесь прогресс был невозможен, — констатирует Гулливер, население острова было бесповоротно осуждено на вырождение и гибель». И уже не герой, а его устами автор-антифашист говорит об ужасе, охватившем его, когда он подумал о том, «какая судьба постигла бы человечество, если бы полем для этих преступных экспериментов явился не жалкий остров, а земной шар…». Судьба книг, получивших широкое признание читающей публики, универсальна: очень скоро им начинают подражать. Сказанное в полной мере относится и к «Гулливеру». По свидетельству исследователей, под именем свифтовского героя на одном только английском языке опубликовано до сотни сочинений-трактатов, фельетонов, утопических, сатирических и иных «продолжений», среди которых была даже «Лилипутская библиотечка, или Гулливеров музей: полная система знаний для юношества в десяти томах, составленная Лилипутиусом Гулливером» (1782)… Практически невозможно даже просто перечислить все «продолжения» свифтовской книги. Потому отметим лишь, что одно из первых таких сочинений вышло из-под пера аббата Дефонтена: вначале он перевел книгу Свифта на французский язык (кстати, перевод его оказался необычайно живуч, он выдержал во Франции свыше 170 изданий!), а тремя-четырьмя годами позже выпустил и собственное «продолжение», выдав его, как и следовало ожидать, за «перевод с английского манускрипта». Отметим также, что далеко не всегда у Свифта заимствовали центрального героя-рассказчика. Тот же Дефонтен героем своего произведения сделал не Гулливера, а… его сына. «Новый Гулливер, или Путешествия Жана Гулливера, сына капитана Гулливера» — так назывался этот типично французский «роман согласно правилам», где были и любовные приключения, и кровопролитные бои, и добродетельные дикари… Висенте Бласко Ибаньес, достаточно известный еще и сейчас испанский писатель начала нынешнего века, среди множества других книг написал в 1922 году роман «Женский рай». Действие романа развертывается в свифтовской Лилипутии, куда попадает пятнадцатый, по подсчетам аборигенов, Человек-Гора — молодой американский инженер. В миниатюрной стране этой произошли существенные изменения. Уже пятьдесят лет, как свершилась «Истинная Революция», в результате которой к власти пришли женщины. Лилипутия и Блефуску объединились, образовав Соединенные Штаты Счастья. Переименована и столица Лилипутии: Мильдендо называется отныне Городом-Раем женщин. Но, хотя республика и «управляется как домашнее хозяйство, в котором отсутствуют беспорядок и безалаберность», новому Куинбусу Флестрину от этого не легче — ведь его даже переименовывают из Человека-Горы в Раб-Гору… Не в Лилипутии, а совсем наоборот — в необъятной стране Людей-Гор происходят события повести советского автора Л. Бермана «Путешествие по стране Авто» (1961). Юному лилипуту попадают в руки древние бумаги о пребывании в его стране Куинбуса Флестрина. В техническом развитии Лилипутия представляет собой крайне отсталое государство, и отважный Мэлли по своей воле отправляется на поиски большого мира. Движимый любознательностью, он стремится разобраться в технике Людей-Гор, с тем чтобы, вернувшись на родину, облегчить жизнь своего народа. Собственно, уже из названия книги ясна ее утилитарно-познавательная сущность ненавязчиво объяснить «среднему возрасту» устройство автомобиля. Крошка Мэлли, без особых хлопот проникающий в самые мелкие узлы двигателя, помогает читателю увидеть все эти узлы изнутри. Живость изложения, обилие всевозможных приключений позволяют автору достичь поставленной цели, продемонстрировав вместе с тем, что Свифта можно продолжать не только на предмет сатирического обличения нравов… Однажды, правда, Лемюэль Гулливер был похоронен. Случилось это в 1911 году в рассказе Леонида Андреева, который так и назывался — «Смерть Гулливера»[3]. Печальное событие понадобилось русскому писателю, чтобы резко — вполне по-свифтовски! — высмеять обывателей. Сегодня они во всеуслышание превозносят тьму достоинств живого Гулливера, а назавтра, еще не успев захоронить погибшего, уже склонны видеть в нем всего лишь неуклюжего великана, ни к чему не пригодного и к тому же после смерти создавшего своим непомерно большим телом досадную помеху для транспорта… Впрочем, бессмертие не так-то легко упрятать в небытие. Гулливер жив по-прежнему. Одно из недавних по времени «продолжений» Свифта — вышедший в 1973 году «Новый Гулливер» Богумила Ржиги. Чешский писатель поднимает в своем романе остро злободневный (как это почти всегда бывало при серьезном обращении к наследию Свифта) вопрос о чрезмерной технизированности современной цивилизации, о тревожном ее отчуждении от матери-природы…Два с половиной века продолжаются странствия Лемюэля Гулливера по волнам книжного океана. В отличие от описанных им «струльдбругов» почтенный возраст едва ли сказался на неутомимом мореходе: он по-прежнему любознателен и, несмотря на многократные уверения в обратном, готов к новым путешествиям. Поскольку же жизнеописание Гулливера неотделимо теперь в наших глазах от фантастики, да и сам он, как мы убедились, прочно вписался отнюдь не только в ее историю, мы не особенно уже и удивляемся, обнаружив знаменитого капитана в очередной неведомой стране. Встретив на страницах НФ сборника (к примеру, в «Фантастике-78») очередное «Пятое путешествие Гулливера», мы уже не пытаемся припомнить: сколько же их было — пятых и даже шестых?.. Мы отлично понимаем: автор (на этот раз А. Аникин) «командировал» Гулливера в свою Эквигомию затем, чтобы, не размениваясь на отвлекающие частности, в форме фантастического памфлета «предостеречь людей от опасностей, которые таит превращение в нищих духом и телом…».

Есть ли жизнь на Земле?

По вполне понятной причине мы более приучены к иной постановке вопроса. Есть ли жизнь… в первую очередь ну конечно же на Марсе? (Те, кто видел фильм «Карнавальная ночь», вероятно, улыбнутся, вспомнив артиста Филиппова в характерной роли незадачливого лектора, размышляющего публично на эту тему.) А кроме того, есть ли она на любой из прочих планет Солнечной системы и вообще во Вселенной? Сомнения в собственном существовании чужды нам, не так ли? Правда, в последние десятилетия стали появляться в фантастике и разнообразные — юмористические в основном — ситуации, когда, к примеру, венериане, изучая состав изрядно загазованной нашей атмосферы, крепко сомневаются в возможности жизни на Земле. Но это — в наши дни всеобщей озабоченности проблемами земной экологии. Речь же у нас пойдет… Впрочем, давайте обо всем по порядку.

5 июля 1737 года состоялось одно из самых, по-видимому, ранних посещений нашей скромной планеты представителями внеземных цивилизаций. Слово «скромной» употреблено здесь не в традиционном, чуточку уничижительном для нас смысле окраинности, периферийности нашего Солнца (и Земли вместе с ним) относительно центральных звездных улиц нашей Галактики. Ведь один из пришельцев не был даже инозвездным, поскольку происходил всего-навсего с Сатурна. Но вот размеры их!.. Сатурниец-то еще куда ни шло: рост его равен был «всего лишь» тысяче туазов — двум километрам, если перевести в метрическую систему эту старинную французскую меру длины. Зато Микромегас — гигант из окрестностей Сириуса, компанию которому в его космических странствиях охотно составил «кроха» с Сатурна, — имел от головы до пят сто двадцать тысяч футов, что равно тридцати шести километрам! Перепрыгивая с луны на луну, эта пара на попутной комете добралась до Юпитера и основательно — в течение года — его изучила. Остановиться же на Земле, показавшейся им после Юпитера поистине малюткой, они решили исключительно потому только, что на встретившемся ранее Марсе, впятеро, по данным XVIII века, меньшем нашей планеты, побоялись вообще не найти места для ночлега. К слову сказать, Марс… Ныне многим известна удивительная история Фобоса и Деймоса — его спутников. Официально они были открыты американцем Асафом Холлом в 1877 году. Неофициально же на полтора века раньше открыли их астрономы государства Лапуту, как о том поведал посетивший этот летающий остров Лемюэль Гулливер… Свифт, между прочим, приводит даже расчеты орбит этих малых небесных тел, разумеется отличающихся от тех, какие мы знаем сегодня. Но, по свидетельству Ю. Кагарлицкого, когда нынешние астрономы попробовали выполнить эти расчеты с помощью инструментов, которыми могли располагать современники великого англичанина, оказалось, что погрешности в его вычислениях продиктованы несовершенством самих инструментов… Так вот. Французский писатель Мари Франсуа Аруэ, известный всему миру под именем Вольтера, в своей философской повести «Микромегас», изданной в 1752 году (опять-таки за столетие с четвертью до «заявки» А. Холла), повторяет открытие Свифта! Космические пришельцы Вольтера, тоже заметили обращающиеся вокруг Марса две луны, которые «ускользнули от глаз наших астрономов». Эти последние, предвидит писатель, будут, конечно, иронизировать по поводу их существования, но… «я обращусь за защитой к здравому смыслу люден, привыкших судить по аналогии. Эти добрые философы поймут, как трудно было бы Марсу, столь удаленному от Солнца, обойтись менее чем двумя лунами…». Расчетов здесь, как видим, нет. Но тем не менее есть сами луны! Что же это, просто внимательное знакомство с книгой Свифта? Или же действительно отголоски какого-то древнего знания, если исходить из поговорки, утверждающей, будто все новое — это хорошо забытое старое? Кто решится однозначно ответить на этот вопрос? Впрочем, вернемся к нашей планете… Приземлившись в северной части Балтийского моря, пришельцы отдохнули немного, позавтракали и, двинувшись неспешным шагом (неспешным, естественно, для Микромегаса: спутник-то как раз едва поспевал за ним, поскольку на каждый шаг гиганта вынужден был делать по двенадцать своих!), обогнули в течение тридцати шести часов всю Землю. При этом они «почти не заметили то пройденное ими болотце, которое носит имя Средиземного моря, а равно и мелкий прудок, называемый океаном и окружающий материки…». Однако, к чести путешественников, с первых же минут пребывания в новом мире их горячо заинтересовал вопрос о его обитаемости. Но органы чувств их не были пригодны для изучения миниатюрных существ, населяющих Землю… и «карлик» с Сатурна поторопился заключить, что планета, безусловно, необитаема. «Вы только посмотрите, — рассуждает он, — как этот мир дурно устроен, как до смешного неправильна его форма! Здесь все пребывает в полном хаосе: взгляните хоть на эти ничтожные ручейки, из которых ни один не течет по прямой; на эти пруды, которые ни круглы, ни овальны, ни четырехугольны, — правильной формы не заметно ни в одном; на эти острые пупырышки (он имел в виду горы, — Гималаи им, к счастью, не встретились), которыми топорщится эта Земля и которые исцарапали мне все ноги!.. Никто, обладай он хоть тенью здравого смысла, не согласился бы жить в такой обстановке…» Как напоминают поспешные умозаключения сатурнийца рассуждения некоторых героев нынешней фантастики: они ведь тоже иной раз судят о встреченных ими мирах по весьма поверхностным признакам! Делают они это, разумеется, в полном согласии с авторским замыслом, предуготавливающим разнообразные испытания своим героям. То же и у Вольтера. Умудренный большим житейским опытом, почерпнутым в прежних путешествиях, Микромегас пытается внушить спутнику мысль об относительности самих свидетельств органов чувств. «Ведь не видите же вы своими маленькими глазками некоторых звезд пятидесятой величины, которые прекрасно различаю я, — так неужели заключите из того, будто эти звезды и не существуют?» Случай подтверждает правоту гиганта: им удастся-таки не только обнаружить, но даже и вступить в контакт с крохотными «инфузориями», какими предстают им обитатели Земли. В повести великого остроумца и обличителя немало саркастических выпадов в адрес социальных пороков его эпохи. Таково, к примеру, язвительнейшее рассуждение о существе, в чьей руке мог бы поместиться весь земной шар: что оно подумало бы о тех битвах, следствием которых бывает сдача противнику двух деревень? Между тем «очень может быть, что такие существа найдутся!» — замечает писатель вполне в духе наисовременнейшей нашей фантастики… Вольтер удивительно последователен в обличении любых форм «мирового зла», отнюдь не абстрактного в его представлении. Все, что только можно извлечь саркастического, извлекает он из каждого своего допущения! «Я уверен, — заканчивает он приведенную выше мысль, — что если эти строки будут прочтены каким-нибудь гренадерским капитаном, то он немедленно сделает головные уборы гренадеров своей роты по крайней мере на два фута выше…» Горек смех Вольтера по поводу несовершенств рода людского, — горек и удивительно злободневен даже и для нашего XX века. «Я сегодня убедился более, чем когда-либо, что о предметах никак нельзя судить по их наружной величине…» Это, увы, не единственное, в чем убеждается Микромегас в результате посещения Земли. Гигант не только телом, но — вполне под стать своему создателю — и духом, он убеждается еще и в том, что и на Земле нет-таки истинного счастья, что и у «разумных атомов» нашей планеты «плоти гораздо больше, чем нужно для того, чтобы делать зло, если считать, что зло происходит от плоти, и слишком много ума, если зло порождается им…». Заключая же наше знакомство с космическим путешественником Микромегасом, очень трудно перебороть искушение ответить утвердительным «да» на сакраментальное «был ли и Вольтер научным фантастом?».

Удачливый предок Кейвора

Удивительно, как прозорливо предугадывала порой старая фантастика идеи писателей последующих веков! Первооткрывателем «кейворита», возвестившего в фантастике эпоху антигравитационных кораблей и аппаратов, мы обычно считаем чудаковатого изобретателя Кейвора и родного его отца — Герберта Уэллса. Оно и понятно: испробуйте-ка назвать фантаста, который догадался бы «открыть» это заманчивое вещество до Уэллса?! А что, если и вправду попробовать?…Отважный Доминико Гонсалес попадает на Луну. В коллекции диковинок, которыми властитель лунного мира оделил предприимчивого искателя приключений, достойное место нашел себе камень эболюс. «Если приложить его к голому телу, он снимает все заботы и делает тело невесомым. Но если повернуть его другой стороной, он усиливает земное притяжение и придает телу вес вдвое больше прежнего…» Пусть вас не смущает излишне вольное толкование природы тяготения. Ведь это ничуть не помешало Гонсалесу в решительный момент, когда при возвращении на Землю его летательной машине грозит падение, прибегнуть к помощи чудодейственного камня. «Поразмыслив, я решил, что сейчас или никогда настало время воспользоваться моим эболюсом. Я приложил его к обнаженному телу и…» И приземление завершилось вполне благополучно. Так английский епископ и литератор Фрэнсис Годвин в книге «Человек да Луне», изданной в 1638 году, за двести шестьдесят лет до Уэллса предвосхитил знаменитое «открытие» Кейвора.

По следам Филеаса Фогга

Десятому роману Жюля Верна — «Вокруг света в восемьдесят дней» — с самого начала сопутствовал необыкновенный успех. Филеас Фогг, подгоняемый жесткими сроками, мчался из города в город, из страны в страну… и тираж парижской газеты «Ле Тан», где в ноябре-декабре 1872 года печатался этот роман, неудержимо рос 01 номера к номеру. Читателя, традиционно полагавшего, что на кругосветное путешествие требуются многие месяцы (если не годы), завораживало, властно брало в плен и название романа, и само намерение хладнокровного англичанина совершить такое путешествие в восемьдесят дней. Кроме того, действие романа очевидно, вовсе не случайно — развертывалось именно в последние месяцы этого же 1872 года, — роман читался как репортаж о действительных событиях! И как читался! Американские корреспонденты ежедневно сообщали по телеграфу в Нью-Йорк последние новости об этом сенсационном путешествии. И уже в ноябре роман Жюля Верна начал печататься в переводе на русский язык в журнале «Русский вестник» …Вот и Азия осталась позади, и Тихий океан. Не без приключений, но вполне успешно пересек Филеас Фогг американский континент. И тут читающая публика с волнением узнала, что пароход, на котором путешественник рассчитывал вернуться в Англию, покинул Нью-Йорк за сорок пять минут до того, как Филеас Фогг появился в порту. Опоздал!.. На помощь Филеасу Фоггу поспешила американская судоходная компания: она предложила Жюлю Верну крупное вознаграждение, если тот «перевезет» своего героя через Атлантику на лучшем из ее пароходов. Еще бы, такая реклама вполне окупала выделяемые на нее средства! Однако Филеас Фогг предпочел приобрести на собственные деньги «Генриетту» — пароход с железным корпусом, но деревянными надстройками. Как помнят читатели (а также и кинозрители, имевшие возможность познакомиться с эффектной экранизацией романа), эти деревянные надстройки очень пригодились путешественнику в его последнем морском переходе!.. Двадцать второго декабря «Ле Тан» известила своих читателей: Филеас Фогг, уже смирившийся было с неудачей, все-таки выиграл пари! Едва ли не насильно влекомый верным Паспарту, он появился в Реформ-клубе точно в срок — в минувшую субботу, двадцать первого декабря, ровно в восемь часов сорок пять минут вечера! Чудесный способ, при помощи которого Филеас Фогг приобрел «лишние» сутки и тем посрамил коварную судьбу, вызвал во французской печати оживленную дискуссию[4]. И эта дискуссия в свою очередь немало способствовала популярности романа. В начале 1873 года он вышел отдельным изданием, почти тотчас последовали переводы на многие европейские языки. В одной только России в том же 1873 году роман Жюля Верна был издан в трех разных переводах! И не улеглась еще первая волна споров, дискуссий, восторженных отзывов о романе, как в театре Порт-Сен-Мартен началась подготовка к премьере спектакля-феерии «Вокруг света в восемьдесят дней». Это было, по свидетельству парижского корреспондента «Отечественных записок», своеобразное «сценическое нововведение, ряд этнографических картин, что-то вроде волшебно-географической сказки, имеющей целью поучать, развлекая… На пьесу уже стали появляться пародии — несомненный признак успеха…». Пьеса выдержала 400 представлений подряд. В июле 1875 года ее посмотрел и русский писатель Н. С. Лесков, писавший сыну: «…это такое представление, что глаз не отведешь». Оно и не удивительно, ведь по сцене «проплывал» небольшой пароход, «проходил» поезд с локомотивом, перед зрителями появлялся живой индийский слон… 2250 раз была сыграна пьеса на парижской сцене в течение 1874–1938 годов! С неизменным успехом шла она десятилетиями и в театрах Петербурга и Москвы: картины жизни экзотических стран — даже если это очень беглые картины — всегда находили восторженных зрителей. Ведь тяга к необычайному всегда жива в каждом из нас. Чем иным объяснить повышенный (как об этом не раз писалось в газетах) расход электроэнергии в часы, когда по телевидению идет «Клуб путешественников»? Да и феноменальные кассовые сборы упоминавшегося уже фильма по роману Жюля Верна — их ведь тоже никак не спишешь на счет одних только кинозвезд, в этом фильме занятых…

Пьеса о «путешествии, проделанном с максимальной быстротой», ставилась в театрах, роман издавался и переиздавался, и название оставалось все то же: «Вокруг света в восемьдесят дней». А земной шар между тем продолжал «уменьшаться»: все быстроходнее становились пароходы и поезда, все гуще опутывали планету линии железных дорог и трассы регулярных морских рейсов, все налаженное и четче работал этот огромный механизм всепланетного транспорта. Уже в 1889 году молодая американка Нелли Блай, репортер нью-йоркской газеты «Солнце», объехала вокруг света за семьдесят два дня. «Я не сомневался в успехе мисс Нелли Блай. Ура в ее честь!» — приветствовал путешественницу верный себе фантаст, неоднократно писавший и заявлявший устно, что «все, что человек способен представить в воображении, другие сумеют претворить в жизнь». Два года спустя, в 1891 году, американская журналистка еще дважды совершила кругосветное путешествие — за шестьдесят семь и шестьдесят шесть дней. В 1901 году Гастон Стиглер, сотрудник парижской газеты «Эко де Пари», проделал то же самое в шестьдесят три дня. «Максимально быстрые» путешествия превращались в своеобразный спорт, причем достижения в этом «новом марафоне» всякий раз широко освещались прессой. В 1911 году новый рекорд во времени — 40 дней 5 часов 42 минуты установил еще один француз, Андрэ Джагер-Шмидт. Но и этот «сногсшибательный» рекорд продержался недолго: американец Джон Генри Мирс в 1914 году объехал земной шар всего лишь в 35 дней 21 час и 35 минут! Между тем «условия поездки Мирса были далеко не благоприятны», утверждал корреспондент старого «Вокруг света». Так, «около Екатеринбурга произошел размыв пути, задержавший поезд на 18 часов. Только благодаря содействию железнодорожных чинов путешественнику удалось наверстать утерянное время и подоспеть в Иокогаму к отходу почтового быстроходного парохода…». Счет времени уже, как видим, пошел с точностью до часов и минут: развивалась техника, росли скорости и путешествие все больше и больше превращалось в поездку. В 1959 году пятнадцатилетний Клод Ласс, правнук Жюля Верна, совершил авиационную «кругосветку» за восемьдесят часов. А еще через два года первый космонавт Земли Юрий Гагарин затратил на облет нашей планеты восемьдесят минут. После этого рекордсменам кругосветных путешествий не оставалось ничего иного, кроме как обратиться к заведомо устаревшим видам транспорта. Такие путешествия совершаются ныне на автомобилях, велосипедах, в дедовских фургонах, а то и самым примитивным способом: пешком…

На примере свифтовского «Гулливера» мы уже убедились в том, что литературные произведения, в силу тех или иных причин вызвавшие определенный общественный резонанс, как правило, становятся объектом для подражаний: иногда — неосознанных и потому сугубо «серьезных», чаще шутливых, пародийных. О пародиях на пьесу по роману Жюля Верна уже упоминалось в приведенной нами цитате из «Отечественных записок». Но давайте продолжим эту цитату. «На одном театре дают „Путешествие вокруг света в восемьдесят минут“, а на другом — „Путешествие вокруг света в восемьдесят ночей“…» — писал корреспондент журнала, ничуть не подозревая, конечно, о том, что по крайней мере название первой из этих пародий неожиданно окажется воистину пророческим. Не заставили себя ждать и подражания роману. Вскоре после путешествий Нелли Блай итальянец Улисс Гриффони написал роман «Вокруг света в тридцать дней». Некий американец, герой этого романа, более чем в два раза превышал рекорд Филеаса Фогга. И последний умирал от огорчения, узнав об этом… В 1908 году в петербургском журнале «Природа и люди» появилось — в переводе с французского — еще одно подражание Жюлю Верну: роман Поля д'Ивуа «Вокруг света с гривенником в кармане». На этот раз герою, журналисту Лавареду, по завещанию отходит многомиллионное наследство. Но… лишь в том случае, если он сумеет объехать вокруг света «зайцем», с пятью су в кармане. (Французское издание романа так и называлось: «Пять су Лавареда».) И вот журналисту приходится хитрить, изворачиваться, не брезговать даровыми обедами… А в 1911 году «Вокруг света» начал печатать с продолжением роман Роберта Крафта «На автомобиле вокруг света», тоже явно навеянный романом Жюля Верна… Впрочем, Жюль Верн, всегда склонный к иронии и шутке, и сам предвидел возможность появления «вариантов и вариаций» своего шумно знаменитого романа. Предвидел и в свою очередь иронизировал над ними. В его романе «Клодиус Бомбарнак», опубликованном в 1892 году, среди пассажиров экспресса «Россия — Пекин» есть незадачливый немецкий барон с «нескончаемой» фамилией Вейсшнитцердерфер, который мечтает посрамить всех прежних рекордсменов: объехать земной шар за тридцать девять дней. Честолюбивому соискателю рекордов объехать-то шар удается. Но путешествие, он заканчивает… на сто восемьдесят седьмой день! И наконец, еще один любопытный факт из «послужного списка» знаменитого романа, связанный на этот раз с именем… Льва Толстого. Из воспоминаний современников нам известен восторженный отзыв писателя о французском фантасте: «Романы Жюля Верна превосходны! Я их читал совсем взрослым, и все-таки, помню, они меня восхищали. В построении интригующей, захватывающей фабулы он удивительный мастер. А послушали бы вы, с каким восторгом отзывается о нем Тургенев!..» В середине семидесятых годов в семье Толстых были часты вечерние чтения. Наступал вечер, дети окружали Льва Николаевича, и тот прочитывал им одну-две главы из новой книги необычайно популярного в те годы Жюля Верна. Привезенный из Москвы новый роман — «Вокруг света в восемьдесят дней» оказался без иллюстраций, и это, очевидно, разочаровало юных слушателей. И тогда… «Тогда папа начал нам иллюстрировать его сам, — вспоминал И. Л. Толстой. — Каждый день он приготовлял к вечеру подходящие рисунки, и они были настолько интересны, что нравились нам гораздо больше, чем те иллюстрации, которые были в остальных книгах…» Рисунки были в основном выполнены пером, черными чернилами, на небольших листках бумаги и были, конечно, далеко не профессиональны. И все же герои жюльверновского романа на рисунках Льва Николаевича Толстого — живые люди, настроение которых в различные моменты различно. «…Мы с нетерпением ждали вечера и всей кучей лезли к нему через круглый стол, когда, дойдя до места, которое он иллюстрировал, он прерывал чтение и вытаскивал из-под книги свою картинку…» Часть этих рисунков со временем была, по-видимому, утрачена: в фондах музея Л. Н. Толстого сохранилось до наших дней лишь семнадцать набросков к роману Жюля Верна. Тринадцать из них, но свидетельству специалистов, выполнены самим Львом Николаевичем. Эта деталь, столь, казалось бы, «неожиданная» в наследии титана реалистической литературы, — вещественное доказательство той увлеченности, с какою читался — да и сегодня читается! — знаменитый роман.

Проданный… аппетит

Эта «невыдуманная» история произошла лет через десять после того, как Филеас Фогг совершил свое рекордное путешествие. Эмиль Детуш, голодный и иззябший парижский безработный, стоя перед витриной, залитой светом, забитой дичью, рыбой и фруктами, твердо решил покончить с собой. И именно в этот момент отверженным бродягой вдруг заинтересовался «высокий тучный господин с черной бородкой и волосами, с одутловатым лицом, с огромным животом, еле помещавшимся в просторном, с трудом застегнутом пальто». То был мсье Ш. - король угля и железа, один из богатейших людей Франции. Нежданный филантроп накормил Эмиля Детуша изысканным обедом, во время которого не уставал «придерживать» аппетит своего подопечного. «Капельку терпения, друг мой, — мягко, но настойчиво убеждал он Эмиля. Поберегите ваш аппетит — это наиболее ценное из благ… Вы слишком набиваете себе желудок… Будьте умеренны… Довольно этого паштета из перепелок… Приберегите свои силы для пулярки… Не забудьте, что еще будет салат из морской капусты…». Когда Эмиль окончательно насытился, мьсе Ш. изложил ему свое не совсем обычное кредо. «Я живу только желудком и только для желудка! — заявил он. — Есть — это высший долг! Все религии сделали из этого священный обряд: самая торжественная церемония католицизма — причащение, вкушение бога, тайная вечеря; метафизики-индийцы впадают в мистический экстаз при созерцании пупка — центральной точки живота… Желудок — вот истинный бог человечества!». Посетовав затем на то обстоятельство, что «желудок человека ограничен, позорно ограничен и в довершение беды глаза у нас ненасытнее желудка…», мсье Ш. закончил сенсационным признанием: «Я знаю благодетельное искусство заставлять других переваривать то, что я ем!» И предложил ошеломленному Эмилю Детушу за две тысячи франков ежемесячного дохода продать ему, мсье Ш., свою пищеварительную энергию. Совершенно так же, как рабочие продают свою мускульную силу, инженеры — интеллектуальную, кассиры — честность, кормилицы — молоко и материнские заботы… (- Что это? — удивится искушенный читатель. — Малоизвестный рассказ фантаста-сатирика Ильи Варшавского? Нечто похожее, помнится, встречалось… Повременим с ответом на этот вопрос. Вернемся к содержанию рассказа.) Обрадованный Эмиль Детуш подписал контракт на пять лет. И началась новая жизнь! Увы, далеко не сладкая, как вскоре же выяснилось. Обретя Эмиля, мсье Ш., этот ужаснейший обжора, освободился от угрозы несварения желудка и теперь неистовствовал! А Детуш? Не различая ни запаха, ни вкуса, Детуш переваривал пищу, которую в неограниченных количествах поглощал его хозяин. Из дома Эмиль выходил только на прогулку, обусловленную одним из пунктов контракта, предусмотрительный мсье Ш. заранее позаботился о том, чтобы приобретенный им «мешок для провизии» поддерживал себя в «рабочем» состоянии. Большую же часть дня Эмиль проводил отныне в дремотной истоме. И отвращение пресыщенного и бессильного человека ко всему, что живет, движется, кричит, постепенно охватывало его душу. Детуш попытался было разорвать контракт. Однако нотариус разъяснил ему, что это невозможно. «В нашем цивилизованном обществе бедняк существует не для себя, а для других…» Отчаявшись, Детуш бросился в Сену. Но его спасли… и приставили к нему здоровенного верзилу-сторожа. Тот поднимал Эмиля с постели, едва начинало светать, и заставлял долго бегать по полям, чтобы «приготовить патрону утренний аппетит». Смирившийся, подавленный, изнемогший, почти вконец отупевший, Детуш жил без желаний, без конца переваривая пищу, которую не ел. Но в конце концов взбунтовался. Ускользнув от сторожа, Детуш с пистолетом в руке проник к мсье Ш., когда тот, сияющий и благодушный, с красным лицом и со спокойной совестью, как раз собирался сесть за стол. Выстрелом в живот Эмиль уложил его. После чего, явившись в полицию, без утайки поведал печальную свою историю. Врачи-психиатры признали Детуша сумасшедшим. Его заперли в Шарантоне, знаменитом парижском сумасшедшем доме, и подвергли насильственному лечению холодным душем и смирительной рубашкой. А мсье Ш., которому врачи спасли жизнь, спустя несколько недель возобновил свои чудовищные пиршества. Естественно, и в Шарантоне Детуш не был освобожден от неосмотрительно подписанного им контракта… Таково содержание коротенькой (на двадцать-тридцать страничек) фантастической повести, которая, хотя и напоминает рассказ «Индекс Е-81», не могла быть написана Ильей Варшавским. Просто потому, что появилась-то она поначалу на ненецком языке, причем еще в прошлом веке, в 1884 году. Автором «Проданного аппетита» был… Поль Лафарг. Близкий друг и ученик К. Маркса и Ф. Энгельса, «один из самых талантливых и глубоких распространителей идей марксизма», как назвал его В. И. Ленин. Приступая к «невыдуманной» истории бедолаги Детуша, Лафарг со скрытой улыбкой напоминает в предисловии, что «Шамиссо, Мэри Шелли, Гофман, Бальзак и недавно Безант и Рис сообщали аналогичные случаи». И дальше откровенно иронизирует: «Дело врачей собрать и сравнить эти исключительные факты, которые были установлены людьми, достойными доверия, изучить их и сопоставить с чудесами, о которых повествует религия и которые они (т. е. ученые-медики. — В. Б.) лишают их сверхъестественного характера…» Припомнив хотя бы не раз издававшуюся в нашей стране повесть Адельберта Шамиссо о Петере Шлемиле, продавшем свою тень, или «Шагреневую кожу» Бальзака, или знаменитого «Франкенштейна» Мэри Шелли, нетрудно заметить, чем качественно отличается «Проданный аппетит» от фантастических произведений упомянутых Лафаргом писателей. Все они трактовали беды и несчастья своих героев в плане сугубо абстрактной морали. И Шлемиль, и Франкенштейн, и герой Бальзака сами виноваты в своих бедах и несчастьях: это человеческая натура толкнула их на необдуманные поступки, повлекшие за собой гибельные последствия… Убежденный марксист Лафарг, конечно же, зорче своих «коллег по фантастике». Капиталистическое общество, социальная система, основанная на эксплуатации человека человеком, — вот где корень зла, вот в чём заключена истинная первопричина страданий Эмиля Детуша. И стало быть, бесплодны тут самые добрые пожелания абстрактных моралистов. Надо попросту изменить установившиеся общественные порядки, а справиться с этим может только революция… На заре современной социальной фантастики Поль Лафарг сумел разглядеть ее огромную разоблачительную силу. Талантливый памфлетист, он блестяще реализовал в «Проданном аппетите» возможности жанра. Не зря же лежащее сейчас передо мною дореволюционное русское издание этой фантастической повести, выпущенное прогрессивным петербургским книгоиздательством «Молот», приходится на грозный 1905 год…

Космическая одиссея профессора Осипова

«…Гром извержения и подземная пальба с каждою секундой все увеличивались. Вагон качался, словно утлая лодка на морских волнах. При каждом ударе наши путники ожидали, что вот-вот огненная лава и сжатые газы найдут себе проход и выбросят вагон в пространство или вдребезги разобьют его…» Что это за вагон? При чем тут извержение? Кто эти путники? И вообще где это происходит? Происходит все, естественно, на страницах фантастического романа. Старого, написанного еще в прошлом веке. Мне показалось любопытным познакомить с его содержанием сегодняшнего читателя, поскольку роман этот в известной степени является своеобразной энциклопедией астрономических и иных гипотез последней трети XIX столетия. Того самого периода, когда в науке, обогатившейся величайшими открытиями, остро назрел, по словам Ф. Энгельса, «конфликт между достигнутыми результатами и укоренившимся способом мышления…». Главный герой романа — петербургский профессор Михаил Васильевич Осипов. «Это был низенький старичок лет шестидесяти, весь седой, но чрезвычайно живой, бодрый и энергичный. Широкая лысина увеличивала и без того высокий лоб старичка, и только на затылке и висках оставались еще длинные седые волосы; умные, быстрые глаза пытливо глядели через стекла очков». Вся жизнь профессора отдана решению проблемы межпланетных сообщений. Луна, небесная соседка Земли, таинственная владычица ночного неба, — это о ней по-юношески пылко мечтает Осипов, к ней устремлены все его помыслы… В конце концов ученому удается изобрести необыкновенно сильное взрывчатое вещество, названное им — в честь дочери Елены — «еленитом». Чтобы читатель мог получить представление об этом веществе, заметим, что несколько фунтов «еленита» могут поднять в воздух большой город, а сотня пудов способна разнести на куски и весь земной шар… Изобретение «еленита» позволяет профессору осуществить давнюю его мечту. Вместе с дочерью, ее женихом — молодым французским дипломатом Гонтраном Фламмарионом, товарищем жениха — талантливым чешским инженером Вячеславом Сломкой и увязавшимся за ними незадачливым американским коммерсантом Фаренгейтом профессор Осипов готовится отбыть на Луну. Стараниями профессора и главным образом инженера Сломки построен замечательный вагон-граната — надежный космический корабль, в котором предусмотрено буквально все, вплоть до буферов с «весьма сильными пружинами», должных ослабить силу удара при падении на Луну. Правда, современный читатель не сможет не заметить и кое-каких излишеств, для этого достаточно прочитать хотя бы следующее описание: «Внутренность снаряда походила на футляр для драгоценностей. Обои из толстой шелковой, материи, пушистый ковер, покрывающий пол, поднятый на рессорах; мягкий диван кругом стены, изящная люстра в четыре лампы, привешенная к потолку, — все это делало вагон-гранату очень уютным…» Фигурирующая здесь люстра, как и следовало ожидать, конечно же, разбивается в момент прилунения… Но повременим с придирками. Тем более что в Южной Америке, близ Кито, нашими героями уже присмотрен вполне приличный вулкан Котопахи, извержение которого, согласно показаниям изобретенного Сломкой сейсмографа, должно произойти в очень удобный для путешественников момент наибольшего сближения Луны с Землей. И жерло вулкана уже соответствующим образом подготовлено: двадцати четырех дней оказалось вполне достаточно для сорока пяти вывезенных из Европы рабочих, чтобы превратить это жерло в гигантскую пушку и зарядить ее необыкновенным снарядом. Путешественники, заблаговременно отослав рабочих, уже забрались в свою «гранату». Нажатием кнопки взорваны заряды «еленита», которые должны открыть путь лаве и подземным газам. И… «Вдруг ужасающий удар чуть не разбил вагон-гранату. Слуха путешественников достиг глухой рев вулкана, сопровождаемый пронзительным свистом… Несколько миллионов кубических метров подземного газа разом ринулись через кратер. Под их напором вагон-граната в огненном облаке вылетел из жерла Котопахи и менее чем в пять секунд миновал пределы земной атмосферы. Оставив Землю, он понесся в абсолютной пустоте межпланетного пространства…» Таким-то вот оригинальным способом покидает профессор Осипов родную планету… А ведь поначалу проект ученого вовсе не предусматривал использования вулкана. Подобно Барбикену и К° из романа Жюля Верна «Из пушки на Луну», Михаил Васильевич Осипов возлагал все надежды на гигантскую пушку, в восьмидесятиметровом стволе которой последовательное воспламенение нескольких зарядов специально для этого-то и придуманного «еленита» должно было придать снаряду скорость, обеспечивающую путешественникам попадание на Луну. Но давний недруг Осипова, честолюбивый венский астроном Шарп, обманным путем завладевает чертежами нашего героя. Выдав их за свои собственные, он на средства американца Фаренгейта осуществляет выстраданный русским ученым проект. В последний момент коварному немцу удается обмануть и Фаренгейта, отправившись в путь без него и лишь по чистой случайности его не уничтожив. Потому-то американец и присоединяется к нашим друзьям — он жаждет мести, жаждет догнать, схватить ненавистного Шарпа, разделаться с ним, хотя бы для этого пришлось обшарить самую отдаленную лунную пустыню!.. Осипов потрясен случившимся. Да, конечно, он тоже может, самостоятельно построив свою «колумбиаду»[5], отправиться на Луну. Но запоздалое строительство неизбежно затянется, проклятый Шарп (сумевший помимо всего прочего на какое-то время изолировать Осипова, засадив его в… тюрьму!) успеет вернуться на Землю, где его непременно увенчают лаврами космического первопроходца. Теми лаврами, на которые, если быть откровенным, очень рассчитывал — вполне заслуженно, впрочем, — русский ученый. В этот критический момент на высоте оказывается Гонтран. Осипов, надо заметить, презирает людей, не имеющих никакого касательства к астрономии; подобный «невежа» никогда не войдет в его дом на правах зятя… поэтому Гонтран вынужден выдавать себя за родственника знаменитого астронома Камиля Фламмариона, причем за родственника, столь же (или почти столь же) знающего и многомудрого, как и его именитый однофамилец. Подавив в себе отвращение к естественным наукам, Гонтран овладевает кое-какими крохами конкретного знания. И вот он-то и подает профессору счастливую идею использовать вулкан в качестве природной пушки. Идею, которая показалась авторам романа значительно экономичнее и, главное, оригинальнее той, что уже была использована Жюлем Верном. Идею, которую они, авторы романа, столь блестяще — на наших глазах — реализовали… Вообще же каких только способов передвижения в межпланетном пространстве не испытали на себе наши герои! Попав на Луну, они окрашивают свою «гранату» загадочным лунным минералом, обладающим способностью притягиваться к Солнцу (вот и еще предтеча уэллсовского «кейворита», не правда ли?). Вот только воспользоваться модернизированным вагоном они не успевают: его у них, увы, похищает все тот же Шарп… Тем не менее путешественники покидают Луну. К Венере и оттуда на Меркурий они летят на корабле куда более реальном, чем фантастический минерал: этот корабль снабжен огромным параболическим зеркалом и движется за счет солнечных лучей… На обломке Меркурия, буквально оседлав комету, проносятся герои романа к Марсу, на один из спутников которого — Фобос — опускаются с помощью… аэростата. Марсианский электролет доставляет их на Марс. Здесь Сломка конструирует корабль, способный, подобно кальмару в воде, «плыть» в метеорном потоке. На этом корабле герои отправляются к Юпитеру и от него к Сатурну, где в нужный момент (на исходе электричество, возобновить его запасы негде) вновь попадают на комету, — она услужливо несет их к родной Земле… Космическая эпопея «В неведомых мирах», имеющая подзаголовок «Необыкновенные приключения русского ученого», состоит из четырех объемистых — до четырехсот и более страниц — романов. Правда, на русский язык переводились лишь два из них… Стоп, переводились?! Да, именно так, поскольку написаны-то они, что тоже любопытно, младшими современниками знаменитого Жюля Верна — французами Жоржем Ле Фором (драматургом по основному роду литературных занятии) и Анри де Графиньи (известным в свое время, отнюдь не бесталанным инженером). «Путешествие на Луну» и «Вокруг Солнца», первые части тетралогии, появились на французском языке в 1888–1889 годах, уже в 1890–1891 годах они идут с продолжением сквозь годовые комплекты популярного «тонкого» петербургского журнала «Природа и люди», затем их дважды: издает П. П. Сойкин; наконец, уже в советское время, в 1926 году еще раз выходит на русском языке роман «Вокруг Солнца». Выдумка, фантазия Ле Фора в Графиньи поистине неистощимы. Мы уже продемонстрировали, как изобретательно рисуются межпланетные полеты в их книгах. Крайне разнообразен здесь и, так сказать, «местный» транспорт. На Луне к услугам путешественников — «нечто вроде лодки на полозьях, которые бесшумно скользят по выемкам, высеченным в лаве». Вниз под уклон, набирая скорость, затем по инерции вверх, и снова вниз, и снова вверх мчатся такие лодки, из кратера в кратер, по туннелям, в которые превращены все мало-мальски для того пригодные естественные трещины. Более ста метров в секунду — такую вот скорость, по Ле Фору и Графиньи, обеспечивает на Луне использование езды на санках, известной на Западе под названием «русских гор»! Здесь же, на Луне, Осипов и его спутники встречают удивительный сигарообразный корабль с реактивным двигателем. В специальной камере этого корабля воспламеняется особое взрывчатое вещество; «образующиеся при сгорании газы вылетают в трубу, обращенную назад, и в силу отдачи толкают аэроплан». Подобно Жюлю Верну (припоминаете вспомогательные двигатели, установленные на корабле-ядре в упоминавшемся уже романе «Из пушки на Луну»?), Ле Фор и Графиньи, казалось бы, совсем вплотную подходят к кардинальнейшему способу преодоления межпланетных пространств. Но — как и у Жюля Верна! — дальше их фантазия не идет: принцип ракеты уместен, полагают они, лишь вот в таком, сугубо частном виде транспорта… По морям Венеры наши герои путешествуют на кораблях, могущих плавать и под водою, и по ее поверхности. Но странные это корабли. С одной стороны, свернув парус и накрыв палубу сводом, их хозяева способны погружаться в океанские глубины — тайное тайных для землян XIX века! А с другой — грубые и несовершенные машины «венузийцев» приводятся в движение не паром и не электричеством, а… мускульной силой рабов! И кстати, на сорокакилометровую (!) гору, откуда путешественники намерены лететь дальше, их доставляет больших размеров повозка, от которой к вершине горы тянется толстенная бронзовая цепь. Там, наверху, все те же бедолаги-рабы наматывают эту цепь на огромнейший ворот… Зато на Марсе, достигшем, как и Луна, поразительных успехов в машиностроении, герои романа находят и орнитоптеры, движимые тремя парами крыльев, и винтовые аппараты, рассекающие воздух с головокружительной быстротой — около семисот пятидесяти километров в час, и пневматические вагоны, несущиеся в подземных трубах с совершенно уже умопомрачительной для прошлого века скоростью — тридцать километров в минуту!.. Изображая инопланетные виды транспорта, авторы, между прочим, очень наглядно демонстрируют метафизическую ограниченность мышления, которую в науке последней трети XIX века отмечал Ф. Энгельс. За примером далеко ходить не надо. Вам говорит что-нибудь такая величина — 330 метров в секунду? Да, конечно же, это скорость распространения звука в воздушной среде. Так вот, герои Ле Фора и Графиньи не однажды превышают эту величину. Но превышение скорости звука для наших авторов — обычное количественное изменение, оно не переходит для них в новое качество. Фантасты прошлого века и не предполагают, что существует сверхзвуковой барьер, именно барьер, порог, с преодолением которого непременно связан целый ряд феноменов… Ведь чтобы предполагать это, надо быть диалектиком! Но пойдем далее. По-своему оригинально рисуют отважные авторы и мир планет, их природные условия, обитающих в этих условиях разумных существ. Возьмем для начала хотя бы инопланетные поселения. Селениты в основном живут в помещениях, вырытых в почве. Однако же и на Луне есть вполне приличные города, такова, скажем, лунная столица, в которой обитает несколько миллионов селенитов. Ощутимо сказывается местный климат на городских зданиях Венеры: дома здесь «походили на огромные металлические зонтики; их ручки, состоявшие из круглых башен, служили для жилья, а зонтикообразные крыши заключали в себе бассейны с водой, постоянное испарение которой предохраняло обитателей от излишнего жара». Что же до Марса, то на этой планете города имеют совершенно земной облик. «Путешественники могли сверху прекрасно разглядеть общую картину города, здания которого по своему стилю удивительно походили на средневековые готические постройки: те же высокие шпили, те же легкие, вытянутые в вышину формы, те же стрельчатые окна, те же остроконечные башни, горделиво поднимающиеся к небу». Ну, а инопланетяне, обитатели этих непохожих одно на другое поселений? Ведь не секрет, что сегодняшний читатель, на глазах которого человечество шаг за шагом углубляется в космос, с особенным интересом выискивает в фантастике конкретные описания иного разума: каков он, каково его обличье? Луна… «Остолбенев от изумления, старый ученый и его товарищи не без страха смотрели на этих гигантов, имевших по крайней мере двенадцать футов роста. Голова у них была удивительного объема, совершенно непропорционального туловищу: она качалась на длинной, тонкой шее, казалось, едва державшейся на узких, худых плечах; по бокам болтались костлявые, тощие руки, оканчивавшиеся широкими кистями; непомерно плоская грудь, словно не заключавшая в себе вовсе легких, переходила внизу в столь же плоский живот, а последний — в длинные, худые ноги с огромными ступнями». «Они именно таковы, какими я их себе представлял, — опомнившись, утверждает профессор Осипов. — Если у них громадный череп, значит, их мозг развитее нашего; грудь селенитов узка, так как их легкие функционируют под гораздо меньшим давлением, чем на Земле… Словом, что ни возьмите, все зависит от тех условий, в которых живет известное существо…» Эта последняя мысль очень верна, и мы постараемся запомнить ее, но… Впрочем, об этом чуть позже. На Венере у Ле Фора и Графиньи обитают две расы. Первая чрезвычайно напоминает землян. «Незнакомцы походили на обитателей страны пирамид: продолговатое лицо, обрамленное густой черной, тщательно завитой бородой, совершенно голый череп, черные огненные глаза. Одеты они были в короткие туники, обуты — в подобие древних котурн красного цвета». Если вспомнить о рабовладении, царящем на Венере, — чем, в самом деле, не древние египтяне?! Роль рабов на Венере выполняет народ Боос. «Эти существа вместо человеческой кожи были покрыты чем-то вроде тюленьей шкуры, ноги оканчивались круглыми плоскими ступнями, походившими на ланы уток, длинные мускулистые руки спускались почти до колен. На пальцах как рук, так и ног находились плавательные перепонки, на плечах сидела круглая голова с большими глазами, широким ртом, острыми белыми зубами и слуховыми перепонками вместо ушей». Что ж, учтем, что значительную часть времени люди Боос проводят в воде, тем самым мы легко поймем и их особенности… Поскольку Марс много легче Земли (его диаметр почти вдвое меньше земного), сильно отличаются от землян и обитатели «красной» планеты, «Высокого роста, тощие, худые, с огромными ушами и совершенно плешивыми головами, обитатели Марса казались какими-то карикатурными уродами. Но что было у них всего замечательнее, так это широкие кожистые крылья, походившие на крылья летучей мыши; эти крылья служили своим обладателям вместе с тем и одеждою, в которую они драпировались с большим достоинством. У некоторых, по-видимому, начальствующих лиц, перепонка крыльев была весьма искусно раскрашена в разные цвета и местами покрыта металлическими украшениями». Таковы у Ле Фора и Графиньи инопланетяне. При кажущейся оригинальности внешнего облика все они слишком похожи на землян, представляют собою ухудшенные или улучшенные, но всего только слепки с обитателей Земли, выглядят так, как выглядели бы, вероятно, проэволюционировавшие в их условиях земляне. А ведь самим авторам принадлежит мысль о том, что «все зависит от тех условий, в которых живет известное существо»! Почему же эта вполне здравая мысль так неожиданно узко преломилась в романе? И совсем уже земными оказываются в книгах Ле Фора и Графиньи инопланетные пейзажи. В самом деле, попробуйте догадаться, где еще, кроме родной нашей планеты, в каком уголке Солнечней системы могли бы встретиться земным космонавтам такие вот картинки? «Оглядевшись кругом, они заметили, что находятся у подножия высокой горы, на опушке густого леса, с той стороны, откуда слышалось журчание, сверкала серебристая лента ручья». Это, дорогой читатель, — Меркурий! «Они находились на берегу моря: вблизи раздавался гул прибоя; ветер доносил, до них брызги соленой влаги; под ногами хрустел прибрежный песок, смешанный с мелкими камешками… Словом, окружающая обстановка во всем напоминала им родную планету». Однако же местный пейзаж «резко отличался от пейзажа Земли». Чем же? Да тем, что «вместо зеленого цвета здесь все деревья, кустарники, травы были окрашены в красный цвет различных оттенков, начиная с оранжевого и кончая алым…». Только вот этот традиционный красный оттенок и подсказывает нам, что перед нами, ясное дело, — Марс!.. Но отчего же это так? Отчего при всем подчас отличии от земного все инопланетное сводится-таки у наших авторов к сугубо земному? Это, конечно, не случайно. Открой мы сейчас вместо рассматриваемых романов любое из многочисленных сочинений Камиля Фламмариона — французского астронома[6], который к концу прошлого века популярностью своих книг едва ли не затмевал даже Жюля Верна, — мы и там обнаружим в иных мирах чем-то отличные от земных и тем не менее изначально земные условия. Все дело в том, что конкретный земной опыт, метафизический способ мышления довлел в прошлом веке над самыми отчаянными фантазерами. Земные мерки и критерии переносились и в космос; они казались в целом единственно возможными, абсолютными. Нужны были серьезнейшие сдвиги в характере самой науки, чтобы вслед за уже достигнутыми результатами (которых в романах тех же Ле Фора и Графиньи отражено великое множество) пришло диалектическое осмысление их, в том числе и осмысление такого самоочевидного для нас факта, как проистекающее из разнообразия строения и свойств материи разнообразие ее форм. Лишь в результате этой, говоря ленинскими словами, «новейшей революции в естествознании» конкретный земной опыт потерял оттенок обязательности, абсолютности при сопоставлении его с бесконечностями Вселенной. Едва ли не символической предстает в этом плане такая деталь в «Необыкновенных приключениях русского ученого». Ле Фор и Графиньи снабжают своих героев отличными, с трехдневным запасом кислорода в баллонах, скафандрами. Но вот используются-то эти последние не так уж часто. Ибо и на Луне, и на Венере, и на Марсе, и даже на Меркурии (а позднее и на крохотном обломке Меркурия, увлеченном кометою) существует, оказывается, не просто атмосфера, но именно та самая смесь азота с кислородом, какою дышит человек Земли. Лишь на Фобосе, из-за разряженности атмосферы и для марсиан-то служащем чем-то вроде исправительной колонии, да на видимой стороне Луны (высочайшие горные цепи не пропускают сюда воздушные массы с другой половины нашего спутника) герои романа вынужденно облачаются в скафандры… Неосознанный геоцентризм в описании природных условий на иных планетах в разной, конечно, степени характерен для всей фантастики прошлого века. Космическая одиссея русского ученого в изложении Ле Фора и Графиньи наглядное тому подтверждение.

В царстве «разумных зарослей»

…Победив малосимпатичных Коренастых, отряд Гура-Занка — «людей, живущих в воздухе», — возвращается к родным становищам, где их поджидает с основными силами вождь рода — Уамма, Голубой Орел. В арьергарде, окруженные воинами, у которых наготове нефритовые топоры, дубины и дротики, движутся несколько десятков пленных, предназначенных для торжественного пиршества… Не правда ли, вполне может показаться, что речь идет об очередном романе из числа «доисторических»? Тех, едва ли не самым ярким образцом которых остается и по сей день знаменитая «Борьба за огонь» Ж. Рони-старшего. Кто прочел ее в детстве, уже не забудет, вероятно, ни отважного уламра Нао, отправившегося с друзьями добывать огонь для родного племени, ни встречающихся на их пути мстительных рыжих карликов или людей-без-плеч из страны вод… Что ж, Жозефа Рони-старшего мы вспомнили не случайно: речь идет именно о его романе «Удивительное путешествие Гертона Айронкестля». К «доисторическим» этот роман, впрочем, не относится. Жозеф Анри Рони-старший (1856–1940), хотя и известен в наши дни прежде всего своими книгами о первобытных людях, писал не только на эту тему. Младший современник Жюля Верна, за свою долгую жизнь он выпустил вместе с братом Жюстеном (с которым нередко выступал в соавторстве вплоть до 1909 года) свыше ста томов сочинений и снискал себе славу остросоциальными романами о современной ему французской действительности. Однако нас сейчас интересует иное направление в его творчестве, мало освещавшееся критикой, не отраженное почему-то и в энциклопедиях, — от «Брокгауза-Ефрона» до нашей «Краткой литературной». Дело в том, что Рони-старший писал и фантастические произведения. (Правда, почти неизвестные современному советскому читателю: лишь две-три его фантастические вещи переведены на русский язык за последние пятнадцать — двадцать лет.) Евг. Брандис, исследуя творчество Рони, пришел к выводу, что писатель этот наряду с Ж. Верном и Г. Уэллсом — один из предтеч современной фантастики. Звучит как будто бы слишком громко, не так ли? И тем не менее… Едва ли не самым первым Ж. Рони ввел в фантастику тему нечеловеческих, неантропоидных цивилизаций. Это не столь малый вклад, как может показаться на первый взгляд. Вспомним романы Ле Фора и Графиньи: на любой иной планете эти авторы находили заведомо человекообразных носителей разума. И такой подход был, как мы уже говорили, весьма типичен. Но не забудем: в том же девятнадцатом веке (правда, в самом конце его) закладывал основы современной, куда более широко смотрящей на вещи фантастики Герберт Уэллс. И в том же девятнадцатом веке утверждал эти основы (притом отчасти еще до первых романов Уэллса) и Жозеф Ронн-старший. Возьмем раннюю его повесть «Ксипехузы» (1887), вошедшую в изданный на русском языке сборник французской фантастики «Пришельцы ниоткуда» (1967). Древние земляне становятся здесь свидетелями и жертвами вторжения неких кристаллических структур, пытающихся завоевать нашу планету. Будущему предводителю могущественного союза земных племен удается высмотреть «ахиллесову пяту» пришельцев: они — не бессмертны! И землянам, пусть с немалым уроном для себя, удается-таки отстоять родную планету. Обратим внимание: мотив противостояния злонамеренным пришельцам возник у Жозефа Рони за одиннадцать лет до появления классической «Войны миров» Уэллса. Кроме того, Уэллс носителями зла делает в своем романе все-таки удивительно земноподобных существ — спрутов, если соотнести их с обитателями нашей планеты. У Рони — иное, значительно более смелое и, кстати, созвучное идеям многих сегодняшних фантастов допущение: мыслящие конусы, призмы, цилиндры… И наконец, даже не видя возможности мирного сосуществования с ксипехузами, герой Жозефа Рони тем не менее не ожесточился сердцем: когда пришельцы гибнут, он искренне скорбит о печальной судьбе этой иной, чужой, враждебной, но все-таки — жизни… По существу, о такой же кристаллической форме жизни — железомагнитах идет речь и в более позднем романе Ж. Рони «Гибель Земли» (1911). Эта иная жизнь появляется на свет как порождение безудержной и бесконтрольной «технологизации» людского бытия, в результате которой исчезло на Земле все разнообразие фауны, кроме разве что птиц, приобретших зачатки разума и даже научившихся человеческой речи. Чуждая жизнь пока еще не являет собою сформировавшуюся цивилизацию: лишь инстинкты, грозящие вот-вот перерасти в нечто большее, объединяют эти странные фиолетовые образования… Несомненным новатором выступает Рони в рассказе «Неведомый мир» (1898), в переводе на русский язык напечатанном в 1974 году в «Искателе». Герой этого рассказа — первый, очевидно, в истории мировой фантастики мутант человек с более быстрой, чем у обычных людей, реакцией, с большим объемом зрения, с ускоренной речью (окружающие не способны воспринять его «скороговорку»), с некоторыми другими чисто внешними отклонениями. И он передает эти свои изменения, оказавшиеся генетическими, по наследству… В одной из повестей («Нимфея», 1909) Ж. Рони изображает неведомое науке племя, приспособившееся к жизни в водной сфере едва ли не в большей степени, чем на суше. В другой («Чудесная страна пещер», 1896) рисует еще один — обусловленный исключительными обстоятельствами — вариант возможного развития «гомо сапиенс» — летающего человека… Собственно, и в «доисторических» его романах мы можем при желании обнаружить совершенно фантастические существа. Разве не таковы, к примеру, в его «Борьбе за огонь» (1911) голубые люди, обитающие в лесных дебрях, могучие, широкогрудые великаны, пока что предпочитающие передвигаться «по старинке» — на четвереньках? Или племя Ва — люди-без-плеч, которые зимой, подобно медведям, впадают иной раз в спячку? Тех и других кое в чем напоминают и Коренастые из романа о Гертоне Айронкестле, вышедшего вскоре после первой мировой войны. Они неумелы в обращении с огнем, им неизвестно употребление металлов, питаются они полусырым мясом и, в сущности, пока еще очень недалеко ушли от приматов. И тем не менее это вполне разумные существа, понаделавшие для себя уйму тайных убежищ и ходов-переходов под поверхностью земли. Любознательный главный герой романа, с несколькими друзьями отправившийся в глубь Африки на поиски неведомой страны, с помощью Гура-Заика благополучно минует территорию злонравных Коренастых. И вот уж там-то он попадает в поистине странный лес! Здесь преобладают голубой и фиолетовый цвета. Среди растительных форм господствуют папоротники и… гигантские мимозы, достигающие высоты деревьев и приобретшие в ходе тысячелетней эволюции совершенно необычайные свойства. Свойства эти заставляют героев романа впрямую говорить об интеллекте мимоз-гигантов, — ведь их растительное сообщество словно бы «задрапировалось» от окружающего мира, представителей которого чудо-мимозы допускают в свои владения лишь в тех пределах, в каких эти последние не вредят дальнейшему их развитию, не нарушают их экологической (переходя опять же на современный язык) обособленности. У мимоз нет враждебности по отношению к людям: соблюдая диктуемые сообществом законы и ограничения, те вправе существовать рядом — и действительно, здесь существуют. Эти местные «сапиенсы» — странные чешуйчатые люди с цилиндрообразными головами, увенчанными чем-то вроде мшистого конуса, с ртом в форме треугольника и тремя сплюснутыми дырами вместо носа — прекрасно осведомлены об особенностях «разумных зарослей» и вкупе с ними составляют идеально сбалансированную экосферу… Чем, право, не иллюстрация к наисовременному роману о какой-нибудь экзотической сверхдалекой планете? Но любопытна в романе Ж. Рони не только попытка нарисовать фантастический мир, в котором «верховодят» растения. Привлекают в этой книге и необычайно злободневные по нынешним нашим меркам размышления ее героев о взаимоотношениях человека и природы. Вот слова одного из персонажей: «Я не могу допустить мысли, чтоб все виды, до австралийских двуутробок и утконосов, могли сохраняться долгие века для того только, чтобы погибнуть от руки человека… А мы истребляли без пощады, без милосердия… Сколько поколений кишащих здесь животных люди истребят или покорят себе еще до исхода двадцатого века?!» До чего же неожиданна у старого автора и до чего же созвучна нашим временам эта горечь по поводу бездумно потребительского отношения ко всему живому, что нас окружает или могло бы окружать! Что ж, Жозеф Рони-старший и в самом деле по праву может быть назван в одном ряду с Жюлем Верном и Гербертом Уэллсом: не только «доисторические» его произведения, но и столь современно звучащую «биологическую» его фантастику рано предавать забвению. У этих книг будет еще немало благодарных читателей.

В Нью-Джерси приземлились марсиане…

В 1895 году в Лондоне появилась необычная книга. Безымянный ее герой изобретает машину, с помощью которой получает возможность странствовать по эпохам… Это позволило автору заглянуть в будущее. И не чудесная машина, а именно увиденное ее владельцем грядущее всерьез взволновало читателей и критиков: оно оказалось совсем не таким, каким представлялось современникам автора. Казалось аксиомой, что Эволюция работает на человека, автоматически делает для него мир все лучше и лучше. А здесь, в романе Герберта Уэллса, тридцатилетнего журналиста и преподавателя биологии, возникал страшный мир, в котором сосуществуют, по сути, две разных расы. Элои — изнеженные потомки тех, кто избавлен от необходимости собственным трудом добывать себе хлеб насущный. И морлоки — обитатели подземелий, выродившиеся в уродливых полудиких существ. Противоречие между трудом и капиталом, доведенное до логического конца, выражено было в романе Уэллса в виде жуткой впечатляющей метафоры… Читателям и критикам Уэллса пришлось привыкать к этой безжалостной жутковатости его книг, как правило, лишенных «розовых» иллюзий. Уже в следующем году вышел новый его роман — «Остров доктора Моро». На заброшенном островке означенный доктор хирургическим путем очеловечивает всевозможное зверье: собак, лисиц, медведей, быков… Те, что уже вышли из-под его скальпеля, — конечно же, все-таки не люди, но наполовину уже и не звери. Уже сами пытаются они стать людьми, старательно повторяя заповеди своего то ли стада, то ли общества: «Не ходить на четвереньках это Закон»; «Не лакать воду языком — это Закон»; «Не обдирать когтями кору с деревьев…»; «Не охотиться за другими людьми…». Но чисто внешнее, пусть даже очень старательное копирование человеческих правил еще и человека-то, если вдуматься, не делает человеком. И тем более бессильно оно само по себе сделать человеком вчерашнего зверя, в облике которого довольно прозрачно проглядывали низменные, стадные инстинкты обывателя, едва прикрытые тонкой «гуманоидной» пленкой… Прошел еще год — и появилась трагическая история Гриффина. Ученого, овладевшего секретом невидимости, но использовавшего свое открытие во вред окружающим. Измученного, озлобленного, сознающего и свое могущество, и свою беззащитность… В 1898 году Уэллс опубликовал знаменитую «Войну миров» с ее ужасами инопланетного нашествия; на следующий год — роман о Спящем, который, проснувшись, и через добрых два века обнаруживает все ту же социальную несправедливость, царящую в обществе; еще через год печатаются «Первые люди на Луне» — новая карикатура на буржуазное общество. А впереди, предваряя бойню первой мировой, был роман «Война в воздухе». «Я хотел показать, — писал Уэллс, — что летающие машины в корне изменят характер войны: она будет идти не на линии фронта, а на огромных территориях. Ни одна сторона — будь то победитель или побежденный — не будет застрахована от страшных разрушений… Поэтому „Война в воздухе“ кончается не победой одной из сторон, а гибелью социального строя». В отличие от современников Уэллса нам, увы, нетрудно представить себе такую войну… Пятью годами позже (но все еще за год до первой мировой) обнародовал Уэллс новый свой роман — «Освобожденный мир». А в нем — еще одну катастрофу. На этот раз атомную… Нет, в самом деле, не беспричинно закреплялась за Уэллсом с каждым его романом репутация пророка всевозможных глобальных бед! Крепла — и укрепилась настолько прочно, что не случайно именно с его именем связана поистине странная и страшная история.

Вопреки Уэллсу все началось в лучших традициях научно-фантастических романов-с полной неожиданности. Помните, как это происходило в книге? «Затем наступила ночь первой падающей звезды. Ее заметили на рассвете; она неслась над Винчестером к востоку, очень высоко, чертя огненную линию. Сотни людей видели ее и приняли за обыкновенную падающую звезду…» Мастер бытовой прозы, Герберт Уэллс и в фантастических романах придерживался своего излюбленного повествовательного метода: и тут обитали все те же средние, ничем не примечательные люди, и тут самые невероятные события происходили в самой заурядной обстановке, и тут вокруг этих событий обычно не возникало никакого преждевременного ажиотажа. Вот и марсиане в «Войне миров» приземлились в британской провинции тихо и почти незаметно: в первую ночь их пребывания на Земле никто и не поинтересовался упавшей с неба гигантской массой. Так оно, возможно, могло бы произойти и в действительности… Но вот случилось-то все совершенно иначе!…В тот день, в восемь часов вечера по нью-йоркскому времени, обычную музыкальную программу радиовещательной компании «Колумбия» («Томная музыка Южной Америки переносит вас в залитый лунным светом дансинг отеля „Астория“ в Бруклине…» — комментировал диктор мелодии, исполняемые оркестром Рамона Рамиреса) прервало краткое сообщение: «Странный предмет непонятной формы приземлился на ферме, недалеко от Гроверз Милз, штат Нью-Джерси. Полиция и войска выехали на место происшествия. Не выключайте радио и следите, как будут развиваться события…» После этого диктор пригласил радиослушателей вернуться «в дансинг, залитый лунным светом». За первым сообщением вскоре последовали другие. Из обсерватории в Принстоне. Из штата Нью-Джерси — с места падения необычного метеорита («Наш специальный корреспондент Джек Вексли расскажет вам о своих непосредственных впечатлениях…»). Из правительственных учреждений Вашингтона. С крыши нью-йоркского небоскреба… Привлекший всеобщее внимание «метеорит» оказался гигантским металлическим снарядом. А дальше?.. Если не считать сверхскоростных темпов развития событий, дальше уже все шло совсем так, как это было в романе Уэллса. Правда, кое с какими поправками, ибо марсианский корабль приземлился не в старой доброй Англии, а как-никак в штате Нью-Джерси, в непосредственной близости от Нью-Йорка, этого ультрасовременного супергорода. Из «метеорита» одно за другим полезли чудовища-марсиане. Ростом с нью-йоркский небоскреб каждое; с внешним обликом отвратительным и ужасным. Было при них и страшное, почти «уэллсовское» оружие — зеркала, излучавшие огонь и смерть. Буквально в первые же минуты этими лучами «был уничтожен семитысячный воинский отряд, разгромлены посланные против марсиан военно-воздушные силы». Марсиане двинулись к Нью-Йорку, умерщвляя и пожирая людей, разрушая здания, мосты, дороги. Ядовитым черным дымом вытравили они все живое на своем пути… Обо всех этих кошмарных событиях американцы узнавали из коротких сообщений радиокомпании «Колумбия», работавшей с оперативностью, удивительной даже для нашего двадцатого века. В первый же час космической агрессии по радио было зачитано заявление министра внутренних дел… Сообщения радиокомпании не несли в себе ничего утешительного, и рядового американца охватил страх. «Быть может, подобная волна ужаса еще никогда не катилась по стране с такой быстротой», — отметит впоследствии газета «Нью-Йорк Уорлд Телеграм»… Особенно крупных размеров паника, естественно, достигла в штате Нью-Джерси и соседнем с ним штате Нью-Йорк. Маленькие города здесь обезлюдели совершенно: население их бежало в поля и горы, бросив жилища, захватив с собой лишь детей да наиболее ценные вещи. Десятки тысяч людей обращались в полицейские участки, в правительственные учреждения с одними и теми же вопросами: где укрыться от вражеского нападения? куда бежать? где достать противогаз? Впрочем, полиция и местные власти, поначалу тоже поддавшиеся панике, мало чем могли помочь своим согражданам. Волна ужаса перед марсианами не ограничилась пределами двух штатов. На улицах Сент-Луиса группы людей возбужденно обсуждали последние радиосообщения. В Чикаго опустели рестораны. В Провиденсе обыватели требовали от местной электрокомпании немедленно выключить свет во всем городе, чтобы замаскироваться от нападения с воздуха. В Индианополисе какая-то женщина ворвалась в церковь во время богослужения, крича: «Нью-Йорк разрушен! Настал конец света! Я слышала это по радио… Расходитесь по домам — лучше умереть у себя дома!» Понятно, что церковь моментально опустела… Все эти события происходили в течение какого-то часа — с восьми до девяти часов вечера. А потом… Потом последовало завершающее сообщение радиокомпании: марсиане… погибли от земных микробов! Словом, и закончилось все вполне по Уэллсу…

О рассказанной здесь истории сегодня наслышаны многие. Нередко вспоминают о ней журналисты-международники. Оттого мне показалось вдвойне любопытным восстановить эту историю с возможно более полными подробностями, использовав для этого газетные материалы, появившиеся у нас свидетельства очевидцев… Да, марсиан на Земле не было: посети они наш мир-каждый житель планеты давным-давно знал бы об этом! И тем не менее все, о чем здесь рассказано, — истинная правда. Правда, что в один из вечеров 1938 года американская радиокомпания «Колумбия» начала передавать упомянутые здесь сообщения. Правда, что в стране разразилась невиданная паника. Лишь об одном я «забыл» упомянуть: в тот вечер радиокомпания «Колумбия» передавала инсценировку по знаменитому уэллсовскому роману «Война миров». Подготовил эту передачу двадцатитрехлетний Орсон Уэллс с артистической труппой организованного им на Бродвее театра «Меркурий». Будущий прославленный режиссер и актер кино, знаменитостью ставший уже на следующее утро после передачи, Орсон Уэллс «американизировал» своего английского однофамильца. Он перенес в США место действия, полностью «переписал» роман, приспособив текст к методам и формам современных режиссеру американских радиопередач… И столь гипнотическим оказался псевдодокументальный характер передачи (чего стоил один только призыв «оставаться сплоченными и не впадать в панику», с которым обратился к американцам «сам» Франклин Делано Рузвельт, — голос президента отлично имитировал один из актеров «Меркурия»…), что даже механизм полиции был на первых порах выведен из строя. Главным полицейским управлениям штатов Нью-Йорк и Нью-Джерси пришлось срочно давать своим подопечным обстоятельное разъяснение о смысле радиопередачи! Тем не менее служащим и добровольцам Общества Красного Креста потребовалось целых шесть недель, чтобы вернуть в города укрывшихся в горах сограждан. Всеобщий гипноз коснулся даже военно-морского флота США: в Нью-Йоркском порту тотчас после начала передачи были отменены все увольнения на берег… Между тем правительственная комиссия, изучавшая впоследствии материалы передачи, установила: не только перед началом и по окончании, но и дважды в ходе передачи диктор специально предупреждал слушателей, что передается инсценировка фантастического романа. Текст инсценировки был опубликован в газете «Нью-Йорк Тайме». И он в свою очередь свидетельствовал: диктор и артисты все время говорили о совершенно неправдоподобных, сугубо фантастических вещах — о «жителях Марса», «чудовищах». На чем же основывался столь зловещий успех мистификации Орсона Уэллса? Только ли на том, что передача была назначена на 30 октября? Этот день-канун Дня всех святых, и вечер его, по поверьям американского Среднего Запада, ознаменован тем, что вся нечисть выбирается из потайных своих убежищ, чтобы до наступления полуночи всласть попугать рядовых смертных. Ребятишки в этот вечер, укутавшись в простыни, рядятся привидениями и бродят под окнами; вовсю звонят колокола; выйдя из дома, вы рискуете столкнуться со страшным гостем — насаженной на шест выдолбленной тыквой с прорезями на месте глаз, носа и рта, зловеще освещенными спрятанной внутри свечкой… Канун Дня всех святых был выбран для передачи, конечно же, не без умысла. Однако не нужно забывать и о главной причине — о том, что шел 1938 год. В Европе поднимался в рост фашизм, и Гитлер вот-вот уже готов был начать серию своих «блицкригов», стремясь урвать для Третьего рейха изрядный кусок «жизненного пространства». Войной, большой войной ощутимо пахло в предгрозовой атмосфере Земли. Военный психоз и был почвой, взрастившей завидное легковерие американского обывателя. И разумеется, вовсе не случайно журнал «Нью Мессис», комментируя «высадку марсиан» в Нью-Джерси, писал: «Угроза войны глубоко проникла в сознание людей… Никакой ужас не представляется слишком большим, никакая катастрофа не кажется слишком сверхъестественной, чтоб быть невероятными…»

Эта и в самом деле страшная история, казалось бы, должна только укрепить за Уэллсом репутацию пророка-пессимиста. Тем более в наши дни, когда многочисленные писатели на Западе конструируют в своих книгах все новые и новые варианты космических и прочих ужасов, будто бы ожидающих рядового землянина в самом иной раз близком будущем; когда кино- и телекомпании, словно бы соревнуясь, проецируют на экран пришествия злонамеренных чудищ, пугающие картины грядущих войн (вплоть до звездных) и иные катастрофы экологические, генетические, политические; когда, наконец, и сама действительность при всех вселяющих надежду сдвигах таит в себе возможность взрывоопасных международных конфликтов… И однако, обращаясь к Уэллсу, воочию видишь, насколько его книги выше, человечней всей нынешней западной «литературы ужасов». Да, с именем Герберта Уэллса связываем мы появление романов-предупреждений — необычайно развитого ныне специального подвида фантастики. Это именно предупреждение, предостережение, своего рода знак опасности. Необходима осторожность (двумя этими словами не случайно назвал Уэллс поздний свой роман). «Смотрите, люди, вот чем может закончиться это!» — как бы восклицает автор романа-предупреждения в надежде, что люди прислушаются к его голосу, не пойдут по чреватому бедой пути, найдут путь иной, более безопасный… Чтобы вот так (причем на протяжении полустолетия: умер Уэллс в 1946 году) предупреждать людей — настойчиво, неутомимо, в полную силу своего таланта, надо по-настоящему верить в Человека, верить в его Разум, в его будущее. Герберт Уэллс — о том красноречиво свидетельствуют и его жизнь, и его книги — был подлинным гуманистом.

Как стать невидимым?

Иные из романов Герберта Уэллса — знаменитая «Машина времени», например, — породили, как известно, тысячи подражаний. Но вот произведения о человеке-невидимке, похоже, довольно редки… Впрочем, так ли это? Попробуем разобраться. Одним из первых отреагировал на появление книги Уэллса старшин его современник — знаменитый Жюль Верн. В романе «Тайна Вильгельма Шторица» (издан в 1910 году, но написан заведомо раньше: ведь в 1905-м писатель скончался) он вывел злобного эгоиста-химика, сумевшего изготовить и препарат, делающий тело невидимым, и «лекарство» от этого. В 1906 году появился рассказ «Тень и блеск» Джека Лондона — американского писателя, имя которого мы не так уж часто связываем с фантастикой. А между тем любую библиотеку фантастики украсил бы двух- или даже трехтомник сочинений Лондона: писатель остро интересовался и прошлым, и особенно будущим человека и человечества, а значит, и наукой, той силой, что уже и на грани веков ощутимо влияла на жизнь мира. Заинтересовала Лондона и проблема невидимости. Помимо прозрачности, достигнутой с помощью химических реактивов, писатель предложил еще один способ — абсолютно черную краску, которая, поглощая все без исключения лучи, падающие на окрашенный ею предмет, тем самым тоже делала его невидимым. Автор сам оговорил в рассказе недостатки этого варианта отбрасываемую тень и неизбежное темное пятно на окружающем фоне. В 1911 году американец Хьюго Гернсбек опубликовал свой роман «Ральф 124C 41+». Невидимка в этом романе проходит третьим планом, но интересен тем, что прозрачности достигает с помощью особого ультракоротковолнового аппарата. Массу приключений пережил герои романов Боргуса Никольсена «Глориана» (1924) и «Массена» (1927): его прибор, используя невидимое для нас инфракрасное и ультрафиолетовое излучение, и человека делал столь же невидимым. Чуть позже, в 1928 году, становится невидимкой и персонаж фантастико-сатирической повести И. Ильфа и Е. Петрова «Светлая личность», неосмотрительно воспользовавшийся новейшим средством для выведения веснушек. Наконец в 1929 году в Праге вышел — переведенный у нас значительно позднее — роман Яна Вайсса «Дом в тысячу этажей». Герой романа использует полученную физическим путем («распылением») невидимость для борьбы с воплощением вселенского зла Агасфером Мюллером. После войны интерес к невидимкам в чистом виде заметно угасает. Вспоминается, правда, роман армянского фантаста Ашота Шайбона «Победители тьмы» (русский перевод-1952), где производство чуть фосфоресцирующих «белых теней» было поставлено на поток. Да еще один рассказ — «Прилежный мальчик и невидимка» Д. Биленкина. Герой его всю жизнь положил на достижение невидимости и в итоге, достигнув цели, не может придумать, где же ее, невидимость, использовать-то в коммунистическом обществе, разве что на пляже — для переодевания? В конце концов место для нее находится в театре — при изображении привидений. Возможно, именно ненужностью невидимок в гармоничном будущем и объясняется пренебрежение к ним со стороны фантастов? Д впрочем, уточним: речь идет о «чистокровных» невидимках типа Гриффина. Да, жизнеописаний невидимок, подробных рассказов о тернистых путях, приводящих героев к достижению недостижимого, мы в современной НФ литературе, пожалуй, и впрямь не обнаружим: за прошедшие десятилетия изменилась фантастика изменились и ее невидимки. Изменились, но не исчезли. Что ж, давайте посмотрим, каковы же они сегодня? Прежде всего отметим, что фантасты нет-нет да и совершенствуют аппаратуру, создающую эффект невидимости. Так, в повести С. Снегова «Посол без верительных грамот» мы обнаружим, к примеру, «защитные костюмы, создающие гравитационную, оптическую и электромагнитную прозрачность». Понятно, что даже в исключительных обстоятельствах далеко не всякий гражданин будущего может получить к ним допуск… Нередки в фантастике разнообразные «купола (щиты, колпаки, завесы, зоны, зеркала…) невидимости», экранирующие не единичного индивидуума, а малые или большие группы персонажей, иной же раз и целые поселения. Вспомним хотя бы невидимый остров Двид из повести В. Крапивина «Дети синего фламинго»… Подобные щиты, кстати, появились в фантастике отнюдь не в самые последние годы. Еще в романе «Большевики по Чемберлену», вышедшем в Москве в 1924 году под нераскрытым звучным псевдонимом Тов. Инкогнито, отряд комсомольцев отправлялся в Индию, вооружившись вполне наукообразными «натурографами», которые фотографировали окрестности спереди и сзади движущегося каравана и тут же завесой проецируемых пейзажей окружали отряд, надежно его маскируя. Иные персонажи в фантастике достигали невидимости с помощью гипноза («Невидимая схватка» или «Кто же он?» Г. Мартынова) либо благодаря психологически обоснованной автором «слепоте» окружающих (классический образец — почтальон из рассказа Г. Честертона «Невидимка»). В особую группу невидимок стоит выделить тех, кто получил необычайное это свойство в результате мутаций (семейство Хогбенов у американца Г. Каттнера, к примеру) или же в процессе длительной эволюции (таков, скажем, неуничтожимый герой в рассказе «Чудовище» А. Ван-Вогта). Ну, а инопланетяне? По самой природе своей, в силу сложившихся условий существования, они способны оказаться для землян и полупрозрачными Видящими Суть Вещей в «Балладе о звездах» Г. Альтова и В. Журавлевой, и совершеннейшими невидимками из «Вариантов выбора» Р. Шекли. Да и появление у них аппаратов, по желанию — на время — придающих чудесное свойство, кажется нам делом совершенно естественным, едва ли нуждающимся даже в поверхностных пояснениях — «научились», «умеют» (как умеют, к примеру, Гиг и его невидимки в трилогии «Люди как боги» С. Снегова), и все тут… Собственно, таковы и земляне на других планетах: всевозможные «таблетки невидимости», различные генераторы в виде поясов и т. п. всегда у них под рукой, нам, читателям, просто и на ум не приходит усомниться во всемогуществе наших отдаленных потомков. Ведь мы же приучены к мысли о возможности такого могущества, приучены с самого детства сказками! К слову сказать, современная фантастика, давно уже не ограничивая себя одними только научно-техническими прогнозами, охотно и многое черпает в сказках. Вот и шапку-невидимку мы обнаружим не только в устно-поэтическом творчестве всех времен и народов или, к примеру, у злокозненного колдуна из пушкинской поэмы «Руслан и Людмила», но и в книге К. Булычева о «девочке с Земли» Алисе Селезневой, и в дилогии узбекского писателя X. Тухтабаева «Волшебная шапка» и «Конец Желтого Дива», и — осовремененную, ставшую кепкой — в развеселой «сказке для научных работников младшего возраста» А. и Б. Стругацких «Понедельник начинается в субботу». Не приходится говорить о популярности волшебных колец, — припомним хотя бы мужественных «невысокликов» Бильбо и Фродо из книг англичанина Д. Толкьена «Хоббит» и «Хранители»… А иные предметы чародейства? Самое необычайное обличье подчас обретают они в фантастике, вплоть до… волшебной галоши (в повести М. Сергеева, которая так и называется «Волшебная галоша», в невидимок превратился целый класс!). А такой, например, способ? «Кто успеет сорвать цветок папоротника в полночь и положить его под язык, тот превратится в невидимку…» Не сказка ли чистейшей пробы?! Пожалуй, что и так. А процитировали мы начало повести татарского писателя А. Кутуя «Приключения Рустема», в дальнейшем вполне реалистически рассказывающей о похождениях юного героя… И, наконец, сверхъестественные существа вроде знаменитого старика Хоттабыча, — одноименная повесть Л. Лапша появилась еще в предвоенные годы. Подобных существ ныне в фантастике, сказочной и юмористической, поистине видимо-невидимо. Сотворить для своего любимца или повелителя маленькое чудо исчезновения из глаз людских — сущий пустяк для них! Это для них куда проще, чем, скажем, отладить собственное изобретение: вот уж триста лет бьется бакалавр черной магии М. Ф. Редькин над усовершенствованием портков-невидимок (превратившихся сначала в кюлоты, потом в штаны и в конце концов в брюки) — ан и во вполне современном НИИЧАВО братьев Стругацких не оставляют его неудачи… Но — стоп! Полагаем, мы уже в полной мере убедились: живучи, ох, многолики и живучи невидимки в современной фантастике…

Фантасты на Северном полюсе

Попробуйте, читатель, не сходя с места, вспомнить фантастический роман, повесть или даже рассказ, в которых действие развертывалось бы на Северном полюсе! Должен предупредить: задание не из легких. Любители фантастики в ответах на этот вопрос (он входил в одну из викторин «Уральского следопыта») нередко путались, вспоминали классическую «Землю Санникова» В. Обручева, «Повести о Ветлугине» Л. Платова, из сравнительно недавних — «Всадников ниоткуда» А. и С. Абрамовых, «Солнце доктора Бракка» Г. Фивега. Все это книги, действие которых полностью или частично происходит, правда, в Арктике, но даже в самом лучшем случае (роман Гейнца Фивега) — в целых восьми градусах от Северного полюса!.. Впрочем, я рискую показаться слишком придирчивым. Ведь кое-кем из отвечавших были названы и «Призраки белого континента» А. Шалимова, и «Внуки наших внуков» Ю. и С. Сафроновых, и «Звездоплаватели» Г. Мартынова. Произведения, так сказать, «с обратным знаком» в данной ситуации: их герои посещают не Арктику, а Антарктиду… Ну а вы, читатель? Успели вы что-нибудь вспомнить? Одно-два названия, от силы три, и уж, наверное, никак не больше? Неудивительно. Современная фантастика начисто утратила интерес к Северному полюсу. Так что готов ручаться: чем меньше вы знакомы с историей фантастики, тем скромнее, даже после длительной подготовки, окажется ваш ответ. А ведь когда-то все было иначе, — я имею в виду отношение фантастов к полюсу…

С завершением эпохи географических открытий на Земле почти не осталось белых пятен. Глубинные области Африки, джунгли Амазонки, Антарктида и, наконец, Северный полюс — пожалуй, только они еще таили в себе прелесть неизведанного, обещали больше, чем могли содержать на самом деле. Поскольку же писатели-фантасты всегда были неравнодушны к Неизведанному (а почему бы и нет, если рядом с Неизвестностью легче уживается самый буйный вымысел?!), не мог не волновать их и таинственный, загадочный Северный полюс, куда безуспешно пытались добраться реальные исследователи. Самая знаменитая из фантастических книг о полюсе, написанных в прошлом веке, — это, безусловно, «Путешествие и приключения капитана Гаттераса» Ж. Верна (1866). Впрочем, уж Гаттераса-то вы, конечно, помните! Помните, как, охваченный безудержным порывом, стремился он преодолеть последние десятки метров, которые отделяли его от умозрительной точки, венчающей северное полушарие; как потоки лавы с неотвратимостью судьбы преградили ему путь к этой точке, как, спасенный друзьями, он так навсегда и остался пленником Северного полюса: прогуливаясь по парковым аллеям, фанатик-англичанин неизменно пятился задом, если ему приходилось идти на юг… Между прочим, долгие годы самой большой ошибкой Жюля Верна в этом романе считалось то, что он поместил на Северном полюсе действующий вулкан. И право же, мне крайне приятно было увидеть в свое время в газетах заметку под названием «Жюль Верн прав!», в которой говорилось о том, что исследованиями в районе Северного полюса установлено наличие вулкана. Правда, подводного, но тем не менее самого настоящего вулкана! Писатели конца прошлого века (и начала нынешнего), шедшие по стопам Жюля Верна, как и он, подходили к «проблемам полюса» с чисто научной точки зрения. Оттого их прогнозы оказались недалеки от истины. Жюль Гро («Вулкан во льду»), В. Битнер («Как я отыскал Андрэ у полюса»), Пьер Жиффар («Адская война»), капитан Данри («Робинзоны воздуха»), Д. Рик («Царица Северного полюса») вместе со своими героями ничего, кроме льдов, на полюсе и близ него не находят. Неизмеримо больше повезло команде рыболовного судна в рассказе В. Ольдена «Предшественник Нансена», которая добрую неделю жила на полюсе у местных обитателей-потомков древних датчан, причем там, на полюсе, было вовсе не так холодно, как это предполагалось учеными. Неплохо, в общем, жилось на макушке Земли и герою романа венгерского писателя Мора Йокаи «20000 лет подо льдом», забытому очередной полярной экспедицией. Правда, питаться отважному моряку пришлось мясом мастодонтов и других древних животных, «законсервированных» во льду. Но зато здесь же, в обширных подземных кладовых Северного полюса, он нашел и, разумеется, успешно вернул к жизни первобытную красавицу Нагаму, чей сверхпродолжительный сон во льдах и дал название забавному этому роману… Иное в повести «Море Свободы» Жюля Кларети: его голландцы находят на полюсе, как и явствует из названия, чистое ото льдов море. В свою очередь и французы в романе Луи Буссенара «На Северном полюсе», перевалив через ледяные горы, обнаруживают на полюсе море-озеро чистой воды: оно разместилось в середине чудовищно гигантской льдины и вместе с этой льдиной подвигается к востоку. В романе, как это зачастую бывало у Буссенара, не обошлось без курьезной ситуации. Определив местоположение полюса и с радостью отметив наличие здесь скалы, выступающей из воды, герои устремляются к ней, дабы письменным сообщением увековечить свой подвиг. И вдруг выясняют, что это вовсе не скала, а всего-навсего замороженный мертвый кит!.. Шведский ученый Андрэ в рассказе Н. Жураковского «Тайна полярного моря» открывает на полюсе земли, населенные бежавшими из России чукчами. Неведомые земли со страшными чудовищами находят на полюсе герои Е. Лаумана («Вести из бутылки»). А у Курда Лассвица в романе «На двух планетах», готовясь к очередному завоеванию Земли, на Северном полюсе (как, впрочем, и на Южном) уже давно обосновались марсиане… Кстати, об Андрэ. Имя этого реально существовавшего смельчака летом и осенью 1897 года буквально не сходило со страниц европейских газет. Одна за другой преподносились читающей публике догадки о судьбе шведской экспедиции, на воздушном шаре «Орел» отправившейся к полюсу и бесследно исчезнувшей. Лишь в 1930 году экипаж норвежского судна на берегу острова Белого (восточнее Шпицбергена) обнаружил останки этой экспедиции. Интерес же, вызванный ею, породил и упомянутые уже рассказы Н. Жураковского и известного в прошлом русского популяризатора Вильгельма Битнера, и… «Дневник Андрэ», вышедший отнюдь не из-под пера погибшего исследователя. Под таким названием была издана в 1898 году в Петербурге брошюра, переведенная «с французского и шведского» и рассказывавшая о подготовке экспедиции, о том, как она отправилась в путь, о первых днях этого пути… Ленинградский исследователь А. Блюм, изучая кол лекцию рукописей, запрещенных С.-Петербургским цензурным комитетом, наткнулся на неиздававшийся второй выпуск «Дневника». Здесь говорилось уже о том, как шведские аэронавты достигли Северного полюса и обнаружили там обитаемый остров — счастливую республику «Северный полюс», общество будущего, каким оно могло рисоваться воображению передовых людей России конца прошлого века… Демократические убеждения «переводчика» А. Ва-ского (на деле неизвестного нам истинного автора этой литературной мистификации) были несомненны; это-то и побудило цензуру запретить издание второго выпуска «Дневника». Чтобы покончить с островами и материками, «обнаруживавшимися» в прошлом в районе Северного полюса, остановимся ненадолго на романе Н. Шелонского «В мире будущего» (1892). Герои русского фантаста, исследуя обширный гористый материк (в изобилии покрытый лесами, с бурными реками, с разветвленной системой глубоких пещер), в «точке пересечения земных линий» находят невесть кем сооруженную гранитную колонну, увенчанную высоким металлическим шпилем. Обелиску тысячи лет! Герои романа приходят к этому выводу на основании наблюдений, отметивших смещение полюса на целых две сажени к северу. (Заметим в скобках: этот факт не послужил бы им надежным аргументом, знай они, что только за 1968–1972 годы расхождение между положениями далекого, увы, от постоянства Северного полюса достигало добрых пятнадцати метров…) Между прочим, герои Шелонского попадают на полюс воздушным путем — с помощью специально сконструированного огромного летающего корабля. Они (мы в этом еще убедимся) не последние, кто добирается сюда по воздуху. Ну, а кто же был первым? Не в действительности (это-то нам как раз хорошо известно: в 1926 году над полюсом пролетели без посадки самолет американца Р. Бэрда и дирижабль «Норвегия» знаменитого Р. Амундсена), нет, все в той же фантастике? А первым, оказывается, был «некий Ганс Пфааль» в рассказе Эдгара По, написанном… еще в 1835 году! Отправлялся-то предприимчивый немец на Луну, однако «по пути» пронесся и над Северным полюсом. «Но увы! сообщает он нам (естественно, в передаче Эдгара По). — Я поднялся на такую высоту, что ничего не мог рассмотреть в подробностях…» Уловка Эдгара По понятна: кто его знает, что оно там, на полюсе? Щедрый на выдумку американец поостерегся на этот раз давать волю своей фантазии… Хронологически забегая вперед, заметим, что сто лет спустя, совершенно ничем не рискуя, Эдгар По вполне мог бы и приземлить своего героя на полюсе. Так, как это произошло с дирижаблем «Альфа» в романе Александра Беляева «Воздушный корабль», опубликованном ленинградским «Вокруг света» в 1934–1935 годах: совершая перелет от самой южной точки нашей страны до самой северной, герои советского фантаста в этой «нулевой точке» едва не разбиваются о ледяные торосы… Однако вернемся к истории «вопроса». В 1908 году американец Ф. Кук достиг полюса. Точнее, он объявил об этом, но поскольку не представил в подтверждение никаких доказательств, принято считать, что первым на собачьих упряжках достиг заветной точки Роберт Пири шестого апреля следующего, 1909 года. Этот факт поистине подрезал фантастике крылья. Конечно, еще можно было фантазировать по поводу технических средств достижения полюса, что и делали у нас М. Волохов («В стране полуночи», 1910), известный популяризатор идеи космических сообщений Н. А. Рынин («В воздушном океане», 1924), наши прославленные летчики Герои Советского Союза М. Водопьянов (повесть «Мечта пилота», 1936) и Г. Байдуков (рассказ «Через два полюса», 1937)… Однако реальные возможности добраться до полюса — благодаря развитию техники — постепенно все возрастали, и вскоре полюс окончательно покинул страницы фантастических романов, оставив писателям-фантастам в качестве до сих пор не исчерпанного поля действия обширные пространства Арктики. В заключение остается рассказать о попытках практического использования Северного полюса. Разумеется, предпринятых фантастикой: нам известны четыре таких попытки. Герои романа Жюля Верна «Вверх дном» (1889) в отличие от капитана Гаттераса отнюдь не углублялись лично в ледяные просторы Арктики. Тем не менее они создали Арктическую промышленную компанию для эксплуатации «областей вокруг Северного полюса, находящихся за 84° северной широты». Бравые артиллеристы вынашивали коварные планы: они рассчитывали, выстрелом из гигантского орудия изменив наклон земной оси, изменить и климат в районе полюса. И — стать всевластными владельцами всех приполярных земель… К счастью для человечества, гениальный математик Дж. Т. Мастон ошибся («всего» лишь на один нуль!) в исходных вычислениях. Орудие (а точнее, заменившая его специальная шахта, прорытая в толще знаменитой Килиманджаро) выстрелило, но «вверх дном» планета не перевернулась: земная ось осталась на месте. Прекрасный стеклянный дворец поместил на Северном полюсе А. Куприн в рассказе «Тост» (1906), герои рассказа встречают в этом дворце 2906 год и одновременно 200-ю годовщину всемирного союза свободных людей. Овладев магнитной силой планеты, наши потомки преобразили лик Земли: уже и здесь, на полюсе, зеленеют растения, даже в долгие полярные ночи залитые ярким солнечным светом, собранным в особых конденсаторах. Над Северным полюсом, на высоте ста метров, с помощью ракетных двигателей удерживается в неподвижном состоянии метеостанция «Арктания» в одноименном романе Г. Гребнева (1938), переработанном после войны в повесть «Тайна подводной скалы» (1955). И наконец, совсем наоборот: «под» Северным полюсом встречаются советские и американские монтажники, ведущие прокладку трансконтинентального подводного туннеля в романе А. Казанцева «Арктический мост» (1946)…

Такова примечательная история взаимоотношений фантастики с Северным полюсом. Обилие произведений о нем, пока он неизвестен, скрыт за густой завесой неопределенности. И — прозаическая роль ничем особо не примечательного места, о котором разве что упомянут мимоходом, когда ореол таинственности бесследно развеялся. Если в Арктике, как временами «сообщают» фантасты, все-таки и в последние годы изредка «что-то происходит» (заняты в Гренландии малопонятной своей деятельностью пришельцы-«всадники» у А. и С. Абрамовых; зажигают искусственное солнце над приполярным островком герои Гейнца Фивега…), то полюс… о, Северный полюс надолго превратился в глухую провинцию! Скучно в этой провинции сегодняшним фантастам. Неинтересно, поскольку вроде бы нечего там делать, неуютно и — бр-р!.. — холодно. Настолько неинтересно, что, к примеру, герои рассказа Д. Родари «Принц-Пломбир» без какой-либо тени сожаления склонны подарить всю эту провинцию инопланетянам, изнемогающим от жары в наших средних широтах… Написав последние строчки, я задумался: а все-таки… и все-таки!.. «Северный полюс, борт атомного ледокола „Арктика“, 18 августа (спец. кор. ТАСС)…» Думаю, не я один поначалу опешил от неожиданности, встретив в августовских газетах 1977 года столь непривычное сочетание: Северный полюс и… ледокол! Как? Только-только, в мае — июне, прошли по газетам юбилейные материалы, посвященные сороковой годовщине того знаменательного дня, 21 мая 1937 года, когда воздушный десант академика Отто Юльевича Шмидта основал дрейфующую станцию «Северный полюс-1», на которой начала свою героическую вахту славная четверка папанинцев. То был именно воздушный десант. И вот теперь, взломав вековые льды Центрального полярного бассейна, гордо неся алый стяг Страны Советов, мощный атомный ледокол осуществил заветную мечту храбрецов прошлого, на утлых суденышках (как сегодня определить их иначе?) пробиравшихся к высоким широтам!.. И подумалось: а не рано ли разлучаем мы фантастов и Северный полюс? Да, он теперь уже окончательно перестал быть местом загадочным, неизведанным и недоступным. После похода к нему наших лыжников, организованного в 1979 году «Комсомольской правдой», а тем более после советско-канадской трансарктической экспедиции 1988 года Северный полюс даже в качестве экстраординарного места паломничества туристов не будет выглядеть чересчур фантастическим. Но поостережемся все-таки утверждать, что он навсегда покинут фантастами! Не появится ли он в фантастике уже завтра, скажем, в качестве экзотического суперсовременного научного центра по изучению… полярных сияний, как это было в рассказе В. Журавлевой «Летящие по Вселенной»? Впрочем, не будем упреждать вымысел книг, еще не изданных и даже, быть может, не написанных…

Капитан Немо в России

В России капитан Немо?! — удивитесь вы и, возможно, добавите, поразмыслив: — Ну, разве что в переносном смысле! Книга о его приключениях с давних пор популярна в нашей стране… Но мы говорим не о книге, а о ее герое. Вы будете абсолютно правы, утверждая, что капитан Немо не бывал в России. Жюль Верп неоднократно избирал нашу страну местом действия своих романов, однако никогда не приводил сюда героев знаменитой трилогии, которую составляют «Дети капитана Гранта», «20 000 лье под водой» и «Таинственный остров». И тем не менее…

…Из гамбургских газет капитан Немо узнает об удивительном человеке, поселившемся на русском Севере, где-то на Новой Земле, в окрестностях пролива Маточкин Шар. В газетах сообщалось, что этот ученый, по имени Фиц-Рой, устроил себе нечто вроде обсерватории, физический кабинет, химическую лабораторию, изобрел различные приборы и аппараты; что все, решительно все добывает он там своими личными средствами; что машины его исполняют обязанности чуть ли не пастухов и молочниц, доставляют ему всякую пищу и шьют платья; что фрукты созревают у него искусственно; что ураганы, проносящиеся над ним, дают ему энергию, гораздо большую, чем энергия Ниагарского водопада; что даже краткие северные сияния и те подвергаются «непосредственной концентрации» и развивают свою магнитную силу для службы Фиц-Рою, когда ему это нужно… Капитан Немо заинтригован, он рассчитывает увидеть в лине Фиц-Роя человека, по учености близкого себе, и поэтому, не имея каких-либо срочных дел, отправляется к северным берегам России. Путешествие среди льдов Северного океана не таит в себе особых сложностей для изумительного подводного корабля и. его создателя. Правда, некоторые неудобства капитан Немо все-таки испытывает: люк «Наутилуса» оказался… гм… узковат… для того теплого одеяния, какое капитан вынужден был навьючить на себя. Температура, несмотря на июнь месяц, не превышала семи градусов, а ветер держался пронизывающий и резкий. Немо, не привыкшему к этому, пришлось надеть даже шапку с наушниками и меховые рукавицы… Впрочем, не сущие ли это пустяки для опытного морского волка? В три дня пройдя от Кольского полуострова до Маточкина Шара, капитан оказывается в затруднении — на каком же из бесчисленных мысков и островков искать таинственного Фиц-Роя? Однако затруднение лишь кажущееся, ведь Немо давно уже имел все нужное для переговоров на дальние расстояния без посредства каких бы то ни было проводов! «Если Фиц-Рой человек действительно ученый, он должен будет ответить мне с помощью такого же аппарата», — рассуждает капитан. И не обманывается в своих ожиданиях. Более того, Фиц-Рой, оказывается, видит и всплывший «Наутилус», и — на его мостике — самого Немо. Видит, несмотря на солидное, в двадцать пять миль, расстояние! Видит, разумеется, при помощи новейшего прибора. «А разве у вас нет его?» — простодушно удивляется ученый-отшельник, ничуть не предполагая, что невинным своим восклицанием разбудит завистливые чувства в душе капитана. «Был у меня этот прибор, да потерял в пути», — совсем как хвастливый школьник вынужден ответить раздосадованный Немо… Но вот пройдены и последние двадцать пять миль, и уже автоматически управляемое Фиц-Роем с берега суденышко, на суше превратившееся в автомобиль, доставляет капитана Немо во владения северного волшебника. Чего только здесь и в самом деле нет! Оранжерея с кактусами и пальмами, с беседкой из плюща и небольшим фонтаном. Парники и теплицы в прибрежных скалах. Незримая электрическая изгородь, по желанию окружающая все хозяйство. Наконец, обширный и уютный жилой дом, который высечен в массивной — семьсот тонн весом! — скале, явно оторванной от вершины ближайшей горы. «Это мое первое обзаведение, — скромно поясняет приветливый хозяин. — Вся трудность состояла не в том, чтобы оторвать скалу, а в том, чтобы заставить ее упасть так, как мне хотелось…» Впрочем, пробудившийся в капитане Немо дух изобретательского соперничества мешает ему объективно оценить увиденное: любое достижение Фиц-Роя он теперь уже воспринимает едва ли не как личное оскорбление. К тому же пребывание в гостях тяготит его, — даже три дня трудно усидеть на одном месте легендарному скитальцу морей. Взамен чудесных очков, позволяющих отлично видеть не то что в тумане, но даже сквозь непрозрачные предметы (сквозь толщу скалы, к примеру), капитан Немо дарит Фиц-Рою аппарат, усиливающий звуки. Тот искренне рад ответному подарку: ведь благодаря ему, этому аппарату, вернется слух к полуглухому помору Бруту, находящемуся в услужении у Фиц-Роя. Жена ученого, Мэри, еще с восторгом рассказывает гостю о том, как это чудесно — нестись по бесконечной заснеженной тундре со скоростью вихря (по версте в полминуты!) на буере, оснащенном электрическим двигателем… а неуемная страсть к странствиям уже полностью овладевает капитаном. Торопливо распрощавшись с гостеприимными отшельниками, он возвращается в каюту родного «Наутилуса». Как известно, верный своей всегдашней привычке, Немо только в пути намечал себе ближайшую цель дальнейшего следования. На этот раз он почти не колеблясь решает плыть к Одессе, с тем чтобы познакомиться с этой удивительной Россией, и, с другой стороны… Этим многообещающим прогнозом и заканчивается «глава из Жюля Верна, никем и нигде не напечатанная». Кстати, она так и называется — «Капитан Немо в России». А обнародовал ее в 1898 году известный в прошлом русский писатель Константин Константинович Случевский, истинный ее автор. Впрочем, в том, что «глава» эта не что иное, как полушутливое подражание Жюлю Верну, вы уже, вероятно, и сами убедились из краткого ее пересказа. Жаль, конечно, что кудесником русского Севера К. К. Случевский сделал иностранца (Фиц-Рой у писателя — выходец из Австралии, которому стал вреден южный климат) да и русских своих героев — жену ученого и его слугу-помора — окрестил не по-русски. По-видимому, действительность помешала писателю оценить по достоинству могучие силы, что дремали в народе, скованные сословно-бюрократическими веригами русского царизма. Но, во всяком случае, слова Случевского о том, что едва ли может и на самом крайнем Севере существовать глушь для человека, что «от него самого зависит населить эту глушь всеми созданиями своего труда, знаний, опыта», оказались пророческими.

Обитаемая Луна

«…Исходя из того, что наша Земля обитаема, и сравнивая с ней Луну, мы убеждаемся, что наш спутник обеспечен светом и теплом, имеет почву, возможно даже более благоприятную для жизни, чем земная. Поэтому кто же может отрицать, что нет ничего слишком невероятного, более того, несомненно, что на Луне жизнь должна существовать в той или иной форме?» Эти слова принадлежат Уильяму Гершелю — знаменитому английскому астроному восемнадцатого века. Сегодня мы воспринимаем эти слова весьма иронически. Наивный восемнадцатый век! Ученые могли тогда во всеуслышание заявлять, что на Луне есть жизнь. «Кто же может отрицать!..» Ученые не боялись тогда, что многомудрые коллеги обвинят их в беспочвенном фантазерстве, в отрыве от реальных достижений науки. Или, может быть, с рыцарским достоинством презирали эту боязнь? Сегодня мы осмотрительнее в своих высказываниях. Говорить о жизни на Луне, о формах этой жизни мы предпочитаем сегодня в научно-фантастических повестях и рассказах… Впрочем, о том, как мы сегодня относимся к Луне Обитаемой, разговор впереди. Словоохотливое племя фантастов появилось на Земле не сегодня и не вчера; представители этого гораздого на выдумку племени давали знать о себе и во времена Гершеля, и даже раньше. Вот и посмотрим, что они говорили по интересующему нас вопросу? Мимоходом мы уже коснулись этой темы в своих заметках о странствиях профессора Осипова. Но ведь то было именно мимоходом…

Там — чудеса…

В 1638 году в Шотландии вышла книга епископа Фрэнсиса Годвина, полное название которой было: «Человек на Луне, или Необыкновенное путешествие, совершенное Доминико Гонсалесом, испанским искателем приключений, или Воздушный посол». Герой книги находит на Луне разнообразную растительность, о которой говорит, например, следующее: «Все здесь имеется в изобилии, особенно злаки и плоды всех сортов…» И встречает он там селенитов. «Едва и покончил с едой, как увидел, что меня окружает группа людей, наружность которых, рост и одежда показались мне совершенно необычайными. Большинство из них были вдвое выше земных людей, цвет лица у них был оливковый». Вы обратили внимание? Все чудесное, все «необычайное» в селенитах заключено, оказывается, лишь в росте, одежде и внешности; в остальном они, очевидно, заурядные копии землян. Да автор и не отказывает им в звании людей!.. Откроем еще одну фантазию о Луне, относящуюся на этот раз к седым временам античности, — «Правдивую историю» Лукиана Самосатского, жившего в Римской империи во втором веке нашей эры. Лукиан хитрит: назвав свое произведение «Правдивой историей», он тем не менее сразу предупреждает: «…я буду писать о том, чего не видел, не испытал и ни от кого не слышал». Насколько же ему верить? Ведь на его-то Луне происходят истинные чудеса! Так, дети там рождаются не от женщин, а от мужчин, которые вынашивают их в икрах. Когда селенит стареет, то он не умирает, а «растворяется, точно пар, становится воздухом». Обитатели Луны не едят, а только вдыхают пар поджаренных на углях летающих лягушек; питьем им служит сгущенный воздух, выжимаемый в чаши. Глаза у них вставные, при желании их можно вынуть и спрятать. «Живот служит лунным жителям вместо кармана. Он у них открывается и закрывается; печени в нем нет, зато он внутри оброс густыми волосами, так что их младенцы в холодные дни прячутся в него». На ногах у селенитов только по одному пальцу, а ногтей вообще нет. В довершение ко всему сморкаются селениты… медом. Да, вот уж чудеса так чудеса! Лукиан словно задался целью вывести из себя самого терпеливого читателя, настолько щедро преподносит он одну нелепицу за другой! Разница между сочинениями Годвина и Лукиана несомненна, она прямо-таки бросается в глаза. Но чем эта разница объясняется? Ответ прост. Во времена Римской империи даже на Земле — такой огромной и такой еще не исследованной! — можно было найти место для самых невероятных явлений. В том числе для людей с самым фантастическим строением тела. А что? Попробуй-ка выясни, действительно ли лжет лукавый римлянин из Самосаты! Попробуй отправься на поиски истины за тридевять земель — в прямом смысле: за тридевять Земель! Ибо современные нам фантасты уже напомнили читателю, что расстояние до Луны лишь «немногим» — все относительно — более двадцати семи (трижды девять!) земных диаметров… И на чем? На утлом деревянном суденышке?!. Но вот освоен север Европы, узнана в общих чертах Африка, более или менее известна Азия. И Колумб открыл уже для европейцев далекую Америку; выяснилось, что и там живут такие же, в общем, люди, как и в Старом Свете. И будь скрыто где-то за морями, за океанами еще пять или даже десять таких Америк — все равно уже трудно поверить, будто тамошние аборигены резко отличаются от представителей уже известных народов. Внешностью? Да. Одеждой? Как правило. Ростом? И это бывало. Но — не двумя головами, не шестью руками! И, добавим, не «пустыми» животами… А поскольку открытый для науки Галилеем телескоп поведал людям, что Луна во многом подобна Земле, последующие поколения вполне естественно считали Луну чем-то вроде заурядной земной территории. Отдаленной, неизвестной, даже недостижимой. Но едва ли в чем-то коренным образом отличной… Луна с ее селенитами нужна была Годвину просто как новое место действия. Посмотрите, говорил Годвин своим читателям, как тепло, как радушно встретили Доминико Гонсалеса лунные обитатели. «Народ лунного мира отличается исключительной чистотой и нравственностью… И стар и млад ненавидят порок так же, как уважают добродетель». Сравните же, мысленно продолжал Годвин, с их добротой и порядочностью несовершенство действительности, окружающей вас. Так отчего же, отчего вы-то, люди Земли, не такие добрые, приветливые и радушные?.. — вот что стояло за селенитами Годвина.

Великаны и монстры

К концу девятнадцатого века видимая сторона Луны была довольно хорошо исследована астрономами. Городов на ней, увы, замечено не было, и, что еще печальнее, не было отмечено присутствие воздуха. Но… У фантастов оставалась в запасе вторая, не видимая с Земли половина Луны! Рассказывая о «Необыкновенных приключениях русского ученого» Ж. Ле Фора и А. Графиньи, мы уже приводили взятое из этого романа описание селенитов, в котором явно преобладают эпитеты «худой», «костлявый», «тощий», «плоский»… Но если забыть о необыкновенной дистрофии селенитов Ле Фора и Графиньи, — до чего легко превращаются они в самых заурядных землян! Вот только рост… три с половиной метра! Пролистаем еще один роман, изданный на русском языке в 1900 году П. П. Сойкиным, — «Изгнанники Земли» А. Лори. Действие романа развертывается на Луне, и селениты Андрэ Лори — родные близнецы предыдущих. Новизна их лишь в том, что они, напротив, «прекрасны лицом» и достигают в высоту… девяти метров восьмидесяти сантиметров! Луна, как известно, меньше Земли. И сила тяжести там соответственно в шесть раз меньше, чем на Земле. Не этой ли уменьшенной силой тяжести и объясняется столь явное пристрастие фантастов к селенитам великанского роста? Впрочем, в фантастике первой четверти двадцатого века селениты отнюдь не исчерпывались великанами (и великаншами). Вот роман польского фантаста Георгия (Ежи) Жулавского «Победитель», на русском языке опубликованный в 1914 году. Любопытно здесь описание шернов — древней разумной расы, обитающей на Луне. «У них под крыльями, широкими крыльями из натянутой на костях перепонки, есть что-то вроде гибких змеиных рук с шестипалой кистью. Все тело покрыто черным коротким волосом, мягким, густым и блестящим, кроме лба и этих ладоней, которые обнажены и белы… И эти ладони… В этих ладонях их сила… Если они обеими ладонями вместе коснутся обнаженного человеческого тела, то человека потрясает дрожь, причиняющая боль, а иногда и смерть». Под стать внешнему уродству шернов и их внутренний облик. Для них«…нет ни зла, ни добра, выдуманных, слабыми людьми, нет справедливости и обид, заслуги и награды, наказания и греха, а есть одна лишь сила, заключенная в наивысшем творении света — во всемыслящем шерне!» Впечатляет? Что ж… В одном из номеров журнала «В мастерской природы» за 1929 год был опубликован рассказ А. Филиппов «Конец лунного мира». Лунная цивилизация гибнет, единственное спасение для нее — в эвакуации на Землю. И вот первая ракета готовится к старту. «Внизу кишели волнующиеся толпы селенитов. Они только тем были похожи на земных обитателей, что держались отвесно на двух конечностях. Всего этих конечностей было шесть, снабженных чем-то похожим на пальцы… Корпус их был покрыт твердым роговым веществом, голова — подобием шерсти, окаймляющей большие глаза и выдвинутые вперед роговые челюсти…» Это счастье, должен был подумать читатель рассказа, что разведочную ракету селенитов растоптал земной тираннозавр! И что они не решились (или не успели…) отправить следующую. Иначе веселенькое будущее приготовили бы нам эти волосатые, пучеглазые муравьи!.. В виде пустой «оболочки» (разумеется, достаточно солидной: в. две с половиной сотни миль толщиною!) представил Луну знаменитый Эдгар Райе Берроуз, который кроме 24 романов о Тарзане, 10-томной «марсианской» и 6-томной «венерианской» эпопей написал в двадцатых годах и лунную дилогию («Лунная девушка» и «Лунные люди»)…Там, внутри этой космической Плутонии, сохранилась атмосфера. Через жерла многочисленных гигантских кратеров внутрь Луны попадают солнечные лучи и, отражаясь от густых облаков, ровным сумеречным светом озаряют холмы и долины подлунного мира. И там, в этом не знающем яркого земного дня (но и земных ночей тоже!) мире, среди растительности розоватого цвета помимо всевозможных рептилий герои Берроуза встречают… кентавров! «Лица у них были необычайно широкими, гораздо шире любого человеческого лица… Тело этих существ было покрыто одеянием с короткими штанинами, доходившими до колен. Грудь каждого опоясывала подпруга, сзади к ней было присоединено ремнем нечто, напоминавшее упряжь земных лошадей…» Эти воинственные существа, пребывающие в полупервобытном состоянии, отлично владеют своим оружием — короткими мечами-кинжалами и необычного вида копьями — и доставляют землянам немало неприятных минут. Впрочем, как всегда у Берроуза, на иной планете очень скоро обнаруживают себя и стопроцентные гуманоиды — прекрасные и ликом, и сложением… Обозревая сегодня путь, пройденный мировой фантастикой, мы отчетливо видим в ней два потока. Один из них — фантастика развлекательная, «несерьезная». К сожалению, именно эта ветвь прежде всего бросается в глаза стороннему наблюдателю, по ней еще и сегодня нередко судят о фантастике в целом… К этой-то ветви и тяготеют произведения, рассмотренные в данном разделе. Влияние в изобилии переводившейся у нас западной беллетристики остро чувствовалось в двадцатые годы в только-только зарождавшейся советской фантастике. Вот каких селенитов увидим мы, к примеру, в романе Виктора Гончарова «Психомашина» (1924): «В машину влезли два странных широкоплечих существа — два слоненка на задних лапах… Верхние конечности, мускулистые и прикрытые пергаментной кожей с мелкими черными волосиками, заканчивались двумя длинными пальцами…» Это — «небезы». Представители эксплуатируемого большинства лунного общества. А вот и сами эксплуататоры, «везы»: «Тут я заметил сидящее в кресле в носу аппарата… еще более странное существо… Если небезы были на две головы ниже человека среднего роста, то это существо не доходило бы и до пояса. Большая голова, совсем не по туловищу, с таким же хоботом, только более нежным, тонкие ручки с двумя длинными пальчиками и совсем крохотные ножки…» Мыслящие слонята… Это было так изысканно, так необычно! Для определенной категории читателей, разумеется.

Специализированные селениты

Качественно иной поток фантастики составляют произведения, фантастический допуск в которых не самоцель, а средство. Средство показать безграничные возможности науки и приблизить их реализацию — в фантастике научно-технического плана. Средство привлечь общественное внимание к острым проблемам современной писателю жизни — в фантастике социальной. К этой последней принадлежит еще одна группа лунных монстров специализированные селениты Герберта Уэллса. В 1901 году знаменитый фантаст опубликовал свой новый роман — «Первые люди на Луне». Что же увидели на Луне уэллсовские Кейвор и Бедфорд? Первым из представителей лунного мира встретилась им странная громадина, рыхлая и почти бесформенная. Не без труда угадывалась в этом чудовище заурядная лунная «корова» — специально усовершенствованная порода, дающая максимум продукции. А затем… Затем они попадают в подземный мир селенитов. В целом селениты Уэллса напоминают муравьев. Но только — в целом! «Казалось, что в этой суетящейся толпе нельзя найти двух сходных меж собой существ. Они различались по форме, по размерам и представляли самые устрашающие вариации общего типа селенитов. Некоторые были как громадные пузыри, другие сновали под ногами у своих братьев. Все они казались каким-то гротеском, уродливой карикатурой на людей…» Селениты Уэллса не только лунных коров приспособили для максимальнейшего производства продукции, они и самих себя так же исчерпывающе усовершенствовали. «На Луне каждый гражданин знает свое место. Он рожден для этого места и благодаря искусной тренировке, воспитанию и соответствующим операциям о конце концов так хорошо приспосабливается к нему, что у него нет ни мыслей, ни органов для чего-нибудь другого». Если это пастух, то он снабжен длинными ремнеобразными щупальцами. Если это носильщик, то он представляет собою кривобокое существо с огромными плечами. Художник здесь — субъект с очень подвижной рукой и строгим взглядом, рисующий с невероятной быстротой. Ювелир — крохотное существо, могущее уместиться на ладони; у машинистов благодаря особым прививкам отрастают длинные «руки»; стеклодуву увеличивают легкие, превращая их попросту в легочный мех… Эта же приспособленность царит и среди селенитов-«интеллигентов»: администраторы здесь обладают большой инициативой и гибкостью ума, ученые хранят в своей памяти невообразимую массу сведений по узкоотраслевым вопросам, эксперты приучены распутывать самые сложные аналогии. И все они, представляя собою карликовые существа с уродливо гипертрофированным мозгом, разительно отличаются от селенитов-ремесленников или воинов. Возглавляет это удивительное общество Великий Лунарий. Вот как описывает Кейвор его внешность: «Сначала этот лунный мозг показался мне похожим на опаловый расплывчатый пузырь с неясными, пульсирующими, призрачными прожилками внутри. Затем и вдруг заметил под этим колоссальным мозгом над краем трона крошечные глазки. Никакого лица не было видно — только глаза, точно пустые отверстия. Потом я различил внизу маленькое карликовое тело с белесыми, скорченными, суставчатыми, как у насекомых, членами… Слабенькие ручки-щупальца поддерживали на троне эту фигуру…» Буржуазные экономисты сравнивали общество с человеческим организмом: рабочие — это руки общества, правящие классы — его мозг… Герберт Уэллс с предельной яркостью овеществил эту метафору. Его лунное общество действительно карикатура. Карикатура на специализированное, донельзя разобщенное капиталистическое общество, где человек — лишь винтик общественного механизма, превосходно притертый и максимально обезличенный.

«Дети Радия»

В лице селенитов Уэллса мы имели дело с фантастикой социальной. Заглянем теперь в фантастику научно-техническую. Ведь были же у фантастов попытки реально представить возможные — не отрицаемые наукой — формы разумной жизни на Луне! В двадцатых годах во Франции была учреждена премия Жюля Верна. Присуждалась она, естественно, за лучшее научно-фантастическое произведение года. В 1929 году эта премия была вручена Альберту Байи за роман «Эфир-Альфа». Изобретатель Монкальм и его невеста Минни летят на Луну. И этот лишенный атмосферы, холодный и неуютный мир оказывается-таки обитаемым!«…Перед ним плясали маленькие огоньки. Они взлетали, опускались, смешивались, прыгали по скалам. Синие, красные, зеленые и фиолетовые… Они имели форму звезды о шести лучах». Земляне находят общий язык с этими удивительными звездами — им оказывается… азбука Морзе. «Мы дети Радия, и наша жизнь электромагнетическая, — сообщают селениты-звезды. — Мы вечны…» Сгустки электрической энергии, они лишены всякой материальной оболочки, живут только колебаниями, через колебания воспринимают окружающее. Они могущественны, их разум безграничен, они способны даже оживить погибшую Минни («Мы захотели узнать причину смерти Минни, и мы нашли…»). Но это холодный, бесчувственный разум. Из опасения, что земляне захотят овладеть Луной («Разве мы знаем, где остановятся ваши открытия?»), радии стремятся уничтожить всякую жизнь на Земле. Космическое пространство открыто для них, и вот уже катятся по Земле электромагнитные бури, пожары, землетрясения, ужасные наводнения… В художественном отношении роман Байи бесконечно устарел сегодня. Но мысль об энергетических сгустках как возможной форме инопланетной жизни не кажется абсурдной и фантастам наших дней.

Всерьез, «по-научному»…

За прошедшие столетия человечество многому научилось, повзрослело и посерьезнело. На смену отроческим мечтам пришло точное знание. И это не могло не сказаться на научной фантастике. Она тоже посерьезнела. Лишь в юмористической ветви ее сохранились селениты человекообразные. Хотя, конечно, нет правил без исключений… В 1958 году, например, появилась в русском переводе отнюдь не юмористическая повесть украинского фантаста В. Бережного «В звездные миры». Искушенный чита-1ель уже не мог без юмора воспринимать такие «находки» автора, как, скажем, человеческий скелет, обнаруженный на Луне: длина его, сообщает фантаст, достигала семи-восьми метров… Нет, современный читатель не склонен довольствоваться бесконечными вариациями на темы Андрэ Лори или Г. Жулавского! Однако что же нынешние фантасты? Ищут ли они новые формы жизни, более приемлемые в наш эрудированный и потому неизбежно скептический век для Луны Обитаемой? В повести А. Шалимова «Пленник кратера Арзахель», опубликованной в середине шестидесятых годов, космонавт, исследуя лунную поверхность, встречает Гроздь. «Гроздь медленно приближалась. Когда расстояние сократилось до нескольких метров, ее движение замедлилось. Теперь я мог хорошо рассмотреть ее. Вблизи она напоминала кисть гигантских виноградин, каждая размером с большой арбуз. Зеленые полупрозрачные виноградины, круглые и удлиненные, плотно прилегали друг к другу и, казалось, чуть пульсировали». Космонавту не удается вступить в реальный контакт с «виноградинами». Но автор прозрачно намекает, что принадлежат они все-таки к категории мыслящих… Повесть Шалимова — едва ли не единственное произведение фантастики последнего двадцатилетия, где нам удалось обнаружить разумную лунную жизнь. Современные авторы порой встречают на Луне грибы, мхи, плесень. Изредка натыкаются на медуз или хотя бы многократно увеличенных, «лунных» микробов. Но в наличии высших форм жизни Луне сегодня, как правило, отказывают и фантасты. Самое большое, на что они решаются, — это многозначительно обронить по ходу дела: «Примерно в километре от него отчетливо виднелись голубоватые светящиеся пятна. Неровный, призрачный свет смешивался с алыми красками затмения, непрерывно меняя оттенки. Пятна медленно, но все же отчетливо перемещались…» (рассказ Ю. Шпакова «Вымпел» в его сборнике «Один процент риска»). Нетрудно понять, почему столь резко оскудел лунный мир в книгах фантастов. Луна сегодня слишком близка для нас. Мы знаем обратную сторону Луны, видели на экранах телевизоров лунную почву. Реальный земной человек уже ступил на поверхность вековечной нашей небесной соседки… Вспомните, что мы говорили, рассуждая о сочинениях Лукиана и Годвина. Очередное тридевятое царство перестало быть тридевятым царством… — и фантасты устремились дальше. А вместе с ними отправились к дальним планетам и звездам и бывшие лунные великаны и монстры. Приглядитесь внимательно к самым свежим новинкам фантастики: вы легко обнаружите в них не только человекообразных (гигантов и карликов, «прекрасных обликом и душою» и «морально и внешне уродливых»), но и наделенных разумом «летучих мышей», и — в изобилии — всевозможных кенгуру-, медузо-, спруто-, змее-, жуко-, пауко- и муравьеподобных. Что же касается Луны… Нынешние фантасты все чаще находят на ее поверхности следы пришельцев из иных миров. Развалины их баз. Поставленные ими памятники и обелиски. Покинутые ими корабли. Оброненные пуговицы и зажигалки. Наконец, специально приготовленные для землян контейнеры с подарками и сувенирами…

И все-таки — Обитаемая!

Выискивая в фантастике колоритные описания аборигенов Луны, мы, между прочим, совершенно упустили из виду еще одну категорию лунных жителей. Какую же? А вот — познакомьтесь, пожалуйста… «Глаза у нее были чуть раскосыми, как у большинства лунных девушек, но волосы цвета спелой пшеницы и крупноватый нос никак не вязались с традиционным представлением о восточных красавицах. Однако, несмотря на неправильные черты лица, она была очень привлекательна…» Представленная вам в этом отрывке Селена Линдстрем, не будучи, разумеется, аборигеном, тем не менее родилась и выросла именно здесь, на Луне. О них-то, лунных поселенцах, и должны мы сказать хотя бы вкратце, заканчивая свои заметки о Луне Обитаемой. История и этого вопроса могла бы, кстати, увести нас опять-таки в дебри «добрых старых времен». Лет пятнадцать назад, к примеру, был у нас переиздан роман Ежи Жулавского «На серебряной планете», впервые вышедший еще в 1903 году и составляющий вместе с упоминавшимся уже «Победителем» и «Старою Землей» довольно известную трилогию…Группа землян, попав на Луну, не может оттуда выбраться. Обнаружившаяся на «той стороне» атмосфера спасает их от гибели; неизбежно приспосабливаясь к лунным условиям, они с каждым новым поколением… уменьшаются в росте. Настолько, что герой второго романа, еще один выходец с Земли, кажется измельчавшим лунным колонистам настоящим гигантом, они даже принимают его за Мессию, призванного спасти их от всевозможных бед и несчастий (в том числе от преследования со стороны злокозненных шернов). Поначалу Победитель вполне оправдывает эти ожидания, но — лишь поначалу: роман заканчивается трагической гибелью героя. И в заключительной книге трилогии уже наиболее предприимчивые из «лунян» сами отправляются на старую Землю — проведать свою прародину… Ограничимся в своих «воспоминаниях» этой невеселой историей, которая на деле невозможна просто по причине отсутствия атмосферы и на «той стороне»; упомянем также, что трудно уповать и на вариант, предложенный Н. Мухановым в романе «Пылающие бездны» (1924): в результате войны двух миров «Луна, под влиянием беспощадного накаливания со стороны Марса, растопила свои тысячевековые льды и оделась плотной атмосферой». Земляне в космическом боевике Н. Муханова, понятное дело, возликовали, — невдомек им, недальновидным, что бессильна будет Луна удержать и эту новообретенную атмосферу… Что ж, констатируем: на естественную лунную атмосферу рассчитывать, увы, не приходится… И — вернемся вспять к новейшей (трезвой, сугубо научной!) фантастике. А здесь мы непременно, не очень-то даже углубляясь в поиски, обнаружим на Луне и отдаленного, и близкого будущего великое множество всевозможных научных и иных баз и станций. Притом отнюдь не пришельческих — наших, земных! Они есть, к примеру, в рассказах С. Лема «Условный рефлекс» и «Охота на Сэтавра», в повестях Д. Константиновского «Ошибка создателя», И. Дручина «Тени лунных кратеров». В рассказе В. Сапарина «Прораб вселенной» фигурирует и целый Лунный город, который, как и станции предыдущих авторов, надежно упрятан в лунную толщу, а отличается тем, что все в нем — не только температура или состав воздуха, но даже и притяжение, и абсолютно все вещи и предметы, словом, действительно все как на Земле («Остряки недаром говорили, что, если хочешь познакомиться с типовыми условиями существования человека на Земле, отправляйся на Луну…»). Впрочем, до сих пор — вы заметили? — речь шла, в сущности, не более чем о лунных сооружениях: ведь персонал всех этих баз и станций систематически обновляется, смена сменяет смену… Обитателей этих станций лишь очень условно можно именовать лунным населением. Но вот в повести Артура Кларка «Лунная пыль» мы имеем уже дело именно с населением Луны. В Клавии, первом ее городе, проживает целых двадцать пять тысяч человек! И хотя городу этому, по-видимому, всего лишь с полвека, за эти пятьдесят лет событий на Луне произошло, конечно же, «значительно больше, чем за предшествующие пять миллиардов». При городе создан даже первый лунный парк, пусть маленький, однако отнюдь не «оконный ящик, страдающий манией величия», как отозвался о нем «один болтун из телевидения». Во всяком случае, «на Земле ни в одном парке, в саду и огороде нет подсолнухов высотой в десять метров»!.. А поскольку межпланетная трасса Земля-Луна давно уже прочно освоена, надежна и стабильна, создано на Луне и специальное Управление лунного туризма: планете и помимо рослых подсолнухов есть с чем познакомить своих гостей!.. Туристов же, кстати, встречаем мы и на Луне Айзека Азимова (роман «Сами боги»). Здесь, однако ж, к ним относятся без того почтения, которое было ощутимо у администраторов кларковского «Лунтуриста». Совсем наоборот! Упомянутая нами Селена Линдстрем, как и другие коренные луняне, недолюбливает землян и даже пренебрежительно именует их «земляшками». Ведь на них так забавно смотреть, когда они, грузные и неловкие, пытаются держаться по-свойски в непривычных лунных условиях. И кроме того, они, «земляшки», по мнению определенной прослойки лунян, слишком закоснели в неоправданном своем отношении к Луне как к захудалой земной провинции… Вот мы и вернулись — на новом витке спирали — к тому, о чем шла речь в первой главке этих заметок: для персонажей современной фантастики Луна вновь превратилась в заурядную земную территорию. Пусть жизнь на ней вынуждена пока забиваться в подлунные пещеры и выработки, она — эта жизнь, привнесенная на Луну с Земли, — неотвратимо освоит негостеприимный лунный мир. «На Луне все, что необходимо человеку, создано самим человеком. Луна-мир, сотворенный человеком с начала и до конца. У него нет прошлого…» Фантасты (в данном случае А. Азимов), естественно, произносят эти слова в прошедшем времени: «создано», «сотворенный». Мы, их читатели, более склонны употреблять в данном контексте глагол-связку будущего времени: «будет создано», «будет сотворен». Но и мы, читатели, уже не склонны сомневаться в реальной категоричности этого «будет». Ведь в земных лабораториях — где-то совсем неподалеку от нас! — наши современники-ученые уже сегодня рассматривают под микроскопом кусочки лунного грунта. А на листах ватмана уже возникают вполне реальные проекты лунных городов…

Нереализованный патент

«На той стороне Луны, которая обращена к нам, жителей нет, — сокрушается герой рассказа Жюля Верна „В XXIX веке“. — Но, быть может, на противоположной стороне…» Да, какова она, обратная сторона Луны? Какие сюрпризы таит в себе, какие тайны скрывает? Люди и прежде задумывались над этим вопросом. Но, пожалуй, Жюль Верн первым попытался придумать способ, ведущий к разрешению наболевшего вопроса. Способ был радикален и прост: — Нужно повернуть Луну!.. «И с этого дня ученые погрузились в изучение механических приемов, с помощью которых можно будет добиться поворота нашего спутника…» Жюль Верн умалчивает о том, насколько же плодотворными оказались труды его героев. Впрочем, для нас давно уже отпала надобность в подобных мерах. Еще в 1959 году (задолго до XXIX века!) мы сумели увидеть дотоле неведомую часть Луны, и не поворачивая нашу соседку, — с помощью советской автоматической станции, передавшей на Землю снимки обратной стороны. Обитателей, к сожалению, не обнаружилось и там. Но не будем излишне строги к Жюлю Верну: ведь его рассказ был написан еще в 1889 году и, кроме того, заключал в себе изрядную дозу иронии…

Побывать на Луне!..

Эмиль Петере, герой рассказа Дж. Шлосселя «Лунный курьер», опубликованного в 1929 году журналом «В мастерской природы», мечтал побывать на Луне. «Попробуй что-нибудь другое, — уговаривали его друзья. — Самые смелые арктические исследователи, люди, которые приучили себя к тяжелым физическим испытаниям, люди, обладающие стальными мускулами и непреклонной волей, и те не отважились бы на такое страшное по своей дальности путешествие. А ведь ты без посторонней помощи не можешь двинуться с места…» Многие годы Эмиль был частично парализован, представить его в роли космопроходца было действительно трудно И все-таки, будучи талантливым радиотехником и обладая незаурядной силой воли, Эмиль находит выход: «стальные» мускулы, «стальные» нервы — он реализовал эту метафору, сконструировав своего «заместителя». «Этот „заместитель“, — поясняет он посетившему его другу, — благодаря радио одарен голосом и слухом. Дальновидение снабдило его зрением: я могу, сидя здесь, за этим столом, видеть через его искусственные глаза. Беспроволочной управление на расстоянии сообщает движение его ногам и рукам и придает ему какую угодно позу…» Стальной курьер на корабле попадает на Луну, выбравшись из корабля, путешествует по поверхности нашей небесной соседки, — и вместе с ним, не покидая своего земного кресла, путешествует по Луне и Эмиль Петере… Собственно, для нас в этом заочном путешествии по Луне нет ничего необычного: первый самоходный аппарат, управляемый с Земли, появился на поверхности Луны еще в ноябре 1970 года. Приучены мы и к тому, что рано или поздно сбываются самые смелые фантазии. И все-таки читать рассказ, содержание которого здесь вкратце пересказано, в журнале полувековой давности… Нет, право же, необъяснимое очарование таится подчас под невзрачными обложками этих старых-старых журналов!

Солярис и… К°

«…Второй том Хьюджеса и Эгла, который я перелистывал совершенно машинально, начинался с систематики, столь же оригинальной, сколь и забавной. Классификационная таблица представляла в порядке очереди: тип Политерия, класс — Метаморфа, отряд — Синциталия. Будто мы знали бог весть сколько экземпляров этого вида, тогда как на самом деле существовал лишь один, правда, весом в семнадцать биллионов тонн…» Вы уже догадались, конечно, что речь идет о знаменитом Солярисе. Но действительно ли он так одинок, неповторим и уникален, как это утверждает Крис Кельвин в романе Станислава Лема? Попробуем разобраться. И начнем, как говаривали древние, «ab ovo» — «с яйца», с самого начала… В многозвездном небе фантастики полным-полно самых разнообразных планет: трудно найти фантаста, который не внес бы хоть малой лепты в создание фантастической Вселенной! Одинока ли в этой Вселенной планета Солярис? Поймем этот вопрос — для начала — буквально и… поищем планеты именно с этим именем. Поищем… А поискав, наверняка обнаружим планету со сходным названием Солярия в романе А. Азимова «Обнаженное солнце» — мрачноватом романе о будущем людей, избалованных всевозможной кибертехникой и отвыкших от непосредственного общения с себе подобными. Если же хватит у нас для поисков и времени, и терпения, мы можем обнаружить и такой факт: не переводившийся у нас роман американского писателя Нормана Спинрада называется — представьте себе — не как-нибудь, а… «Жители планеты Солярис»!.. Впрочем, такое совпадение в названиях планет еще ни о чем, разумеется, не говорит. А потому обратимся к более существенным компонентам в характеристике Соляриса. Солярис — планета в системе двойной звезды, он вращается вокруг голубого и красного солнц. «Ах, так?!» — воскликнем мы и обрушим на читателя каскад подобных же — в системах двойных звезд-планет. Это и населенный вполне симпатичными кентаврами-ссвисами Теллус в «Робинзонах космоса» Ф. Карсака, и планета малоприятных своей призрачностью Видящих Суть Вещей в «Балладе о звездах» Г. Альтова и В. Журавлевой, и удивительное небесное тело в рассказе Ф. Брауна «Планетат — безумная планета», и не менее загадочная Малышка в «Ловушке для простаков» А. Азимова, и, наконец, Интеропия у самого С. Лема (именно на ней, между прочим, обитают в «Звездных дневниках» горообразные добродушные гиганты «курдли»). И массу других планет, опекаемых двойным светилом, встретим мы в книгах фантастов… Но — далее. Солярис — планета, покрытая океаном? А Аквация в «Советниках короля Гидропса» неистощимого на выдумку С. Лема и Пинта в его же «Тринадцатом путешествии Ийона Тихого»? А «Инфра Дракона» Г. Гуревича с ее подводными «куполами, шарами, плавающими башнями» и «какими-то странными существами»? А скажем, злополучный — с единственным крохотным островком, если не считать ледяных шапок у полюсов, — Трайдент в «Мятеже шлюпки» Р. Шекли или населенная полуразумными дельфиноидами Венера в «Сестре Земли» П. Андерсона?! Наконец, такова и Рубера в повести «Восстание супров» В. Назарова: «сплошной океан без намека на сушу, гигантский пузырь чудодейственного протовита». Того протовита, который «способен залечить рану, поднять из мертвых, оплодотворить и сделать плодоносной почвой тысячелетний гранит». Планета, покрытая Океаном — с большой буквы? Живым и, более того, мыслящим Океаном? Вот мы и добрались до самой сути нашего вопроса. Что ж… Оставим в стороне мимолетные упоминания фантастов о «живом океане загадочной планеты 926-Б-719» («Земля зовет» В. Рыбина), о «Говорящем Океане Проциона-четыре» («Обмен Разумов» Р. Шекли). Лишь вкратце упомянем и таких «микрородственников» Соляриса, как зловещее озеро протоплазмы, порождающее квазилюдей, — в схватке с ними едва не гибнут герои шумно знаменитых «Звездных королей» Э. Гамильтона. Или «Отец-Аккумулятор» планеты Арания — озеро, служащее своеобразным механизмом для выработки электроэнергии и питающее ею паукообразных обитателей того странного мира, который выведен в третьей книге романа-эпопеи С. Снегова «Люди как боги». Или, к примеру, живое Оранжевое море, которое обнаруживают на Оранжевой планете персонажи повести В. Михановского «Оранжевое сердце»… Но вот на рассказе одного из старейшин американской фантастики, Мюррея Лейнстера, стоит и задержаться. Героиня этого рассказа — живое существо Эйликс, бесформенная студенистая масса, распростершаяся от одного полюса открытой людьми новой планеты до другого. «Она заполняла собой то, что могло быть океанскими безднами, и гонким слоем покрывала высочайшие вершины планеты…» Земляне быстро узнают об удивительных ее свойствах: телепатически воспринимая пожелания людей, она создает из своего изменчивого тела любые мыслимые вещи — от простенького рычага до сложнейшего, в сущности, земного деревца! И… И начинается обычная для западной фантастики история — многовековая эксплуатация недр планеты. Необычно лишь то, что ведется-то она… с помощью самой Эйликс, послушно загружающей трюмы грузовых звездолетов ценнейшим минералом. Однако же сотни лет общения с людьми дали ей нечто большее, чем простое умение выполнять приказы: под влиянием впитываемых ею человеческих знаний и опыта разбуженное ее сознание преобразуется в разум. Этот суперинтеллект бесконечно доверчив к людям. Единственное, чего он прямо-таки жаждет в обмен на тысячетонные сгустки сокровищ своей планеты, — это общение. «Я привыкла к обществу людей. Без них я очень одинока…» А люди, коварные и недалекие люди будущего (они зачастую предстают таковыми в западной фантастике), уже заподозрили в бедной одинокой Эйликс… кого бы вы думали?!. Своего Врага Номер Один! Еще бы, ведь она поистине всемогуща по сравнению с землянами! Всемогуща, несмотря на все их хитроумнейшие машины! Им страшно подумать, даже представить страшно, что может произойти, сменись вдруг ее расположение к людям пусть всего только недоброжелательством. Невдомек им, коварным и недалеким, что Эйликс просто незачем враждовать с людьми, ей просто нечего делить с ними! Невдомек… и они уже затевают бессмысленные, заведомо обреченные на неуспех акции по уничтожению сверхопасной планеты. И Эйликс вынуждена защищаться от этих ставших слишком уж агрессивными землян, она изобретает все новые и новые способы экранировки и в конце концов совсем исчезает из поля их зрения перемещает свою планету в другую Галактику. А жажда общения с ними, людьми, остается, и Эйликс неподдельно счастлива, когда часть заблудившейся экспедиции землян (которую, кстати, она без всякой корысти выручает из весьма бедственного положения) добровольно поселяется среди истинно райских лесов и озер, предупредительно возникших на этой милой, доброй одинокой планете… Рассказ М. Лейнстера так и называется — «Одинокая планета». Что ж, она-то, Эйликс, и была уникальным в фантастической Вселенной разумным Океаном-планетой… пока не появился у нее «младший брат» — мыслящий Океан Соляриса: роман С. Лема был написан значительно позже этого рассказа. Естественно, между «родственниками», даже и близкими, нет никакого иного сходства, кроме чисто внешнего, да и в этом плане близнецами их никак не назовешь. Пожалуй, именно вот этой открытостью людям, неуемной своей общительностью, бесхитростной любознательностью бесконечно терпеливая Эйликс и отличается прежде всего от мрачноватого, замкнутого, трудного на контакт мудреца с планеты Станислава Лема.

Чтобы исчерпать до конца заданный себе вопрос, если не перечислим (слишком их много), то хотя бы разобьем на группы другие фантастические планеты, чем-либо близкие Солярису. Это, во-первых, планеты, покрытые вместо Океана иной мыслящей — или хотя бы чувствующей — однородной субстанцией: цветами («Вы, вероятно, назвали бы нас единым организмом. Наши корни сплетены в единую сеть, она охватывает всю планету, — возможно, вы скажете, что это наша нервная система. На равных расстояниях расположены большие массы того же вещества… должно быть, вы назовете это мозгом. Не один мозг, а многое множество, и все они связаны общей нервной системой…» — мы процитировали роман К. Саймака «Все живое…»), «сиреневыми песками» («Аналогия» М. Емцева и Е. Парнова), «первичным илом» («Последняя великая охота» А. Якубовского)… Это, во-вторых, планеты, заселенные сообществами с жестко сбалансированной экологией, — все живое составляет в подобном мире единое целое. Таков, к примеру, Пирр в романе Г. Гаррисона «Неукротимая планета». То же и в романе Р. Маккены «Охотник, вернись домой» и, скажем, в рассказе Д. Шмица, который так и называется: «Сбалансированная экология». Еще один пример — «У каждого дерева своя птица» С. Другаля. В-третьих, это планеты, на которых, как и на Солярисе, землян подстерегают псевдореальные образы, извлеченные из памяти людей, двойники или всевозможные иные вполне ощутимые «фантомы»; на поверку такие планеты могут оказаться «искусственницами» — чудесным творением высокоразвитых братьев по Разуму («Третья экспедиция» Р. Брэдбери, «Вечный эрзац» Э. Ван Фогта, «Цветы Альбароссы» М. Грешнова, «Планета для контакта» Е. Гуляковского, «Запрещенная планета» В. Стюарта, «Звездные берега» С. Слепынина и многие другие произведения). В-четвертых, это… живые планеты, список которых, будем считать, открыл еще А. Конан Дойл в своей повести «Когда Земля вскрикнула». Планету, которая «хотела, чтобы ее любили ради нее самой, а не ради богатства», мы найдем, к примеру, у того же Р. Брэдбери («Здесь могут водиться тигры»)… И наконец, каким-то боком примыкают сюда — в силу собственной необычности — разнообразные планеты-механизмы («Фактор ограничения» К. Саймака, «Запретная зона» Р. Шекли, «Порт Каменных Бурь» Г. Альтова). Они действительно необычны, эти планеты, особенно же, пожалуй, та, которую придумал Р. Шекли. Обнаружив ее, земляне поначалу теряются в догадках, никак не могут понять назначение увенчивающего ее огромного столба с кольцом на конце. Этот столб оказывается… ключом, которым заводят «планету-игрушку»; попробуйте-ка представить себе размеры детишек, этой игрушкой забавляющихся?!.

Подытожим. Не так уж, как видим, и одинок Солярис: в бескрайних просторах фантастической Вселенной есть у него и дальние, и близкие «родственники», есть даже и «старшая сестра»… Так, впрочем, очень часто случается в фантастике: у самой заманчиво оригинальной идеи вдруг обнаруживаются разнообразнейшие соответствия и параллели! А свидетельствует это лишний раз вот о чем. Фантастика — прежде всего литература. Художественная литература. И сколь бы важную роль ни играли в ней научно-технические идеи, главный секрет обаяния лучших ее произведений в другом. В их художественной полнокровности. Ведь и «Солярис» Лема завораживает нас отнюдь не подробнейшими обоснованиями самой возможности существования разумного океана, хотя и они, эти обоснования, безусловно, для нас интересны. Роман Лема берет другим. Трудные пути человечества к звездам, встреча с Неизвестным на этих путях, проблематичность взаимопознаваемости участников Контакта, наконец, поведение и судьбы людей, уносящих к звездам весь свои земной «багаж», ведь именно это привлекает нас в первую очередь в «Солярисе», не так ли?!

Кто первым сказал слово «робот»?

Робот… С каждым годом все увереннее оперируем мы этим словом. Оно еще отсутствовало во втором издании БСЭ (соответствующий том был подписан к печати в сентябре 1955 года), но, как и следовало ожидать, вызвало подробную статью в новом, третьем ее издании (т. 22, 1975). Ну а само это слово — кто все-таки его придумал? Впрочем, не будем мудрить: установить истину несложно, хотя бы при помощи той же БСЭ. В общепринятом ныне смысле это слово впервые прозвучало в пьесе чешского писателя Карела Чапека «R. U. R.», написанной в 1920 году. Однако назвать пьесу Чапека — это только половина ответа. Вот что рассказывает (и весьма колоритно!) сам писатель: «…В один прекрасный момент… автору пришел в голову сюжет… пьесы. И пока железо было горячо, он прибежал с новой идеей к своему брату Иозефу, художнику, который в это время стоял у мольберта и размахивал кистью так, что холст под ней трещал. — Эй, Иозеф, — начал автор, — у меня вроде бы появилась идея пьесы. — Какой? — пробурчал художник (он в полном смысле слова бурчал, потому что вторая кисточка была у него во рту). Автор изложил сюжет так коротко, как только мог. — Ну так пиши, — проронил художник, даже не вынимая изо рта кисти и не прекращая грунтовать холст. Это было просто оскорбительное равнодушие. — Но я не знаю, — сказал автор, — как мне этих искусственных рабочих назвать. Я бы назвал их лаборжи, но мне кажется, что это слишком книжно. — Так назови их роботами, — пробормотал художник, не выпуская изо рта кисточки и продолжая грунтовать…» Так с легкой руки Иозефа Чапека и вошло в мировую литературу новое слово, означающее, по характеристике Бернарда Шоу, «существо, лишенное оригинальности и инициативы, которое должно делать то, что ему прикажут…»

«Клянусь святым Айзеком!..»

«Разумеется, кристаллийцы не единственная во Вселенной форма кристаллической жизни. Подобные им существа давно известны землянам. В этой области особую ценность представляют исследования Владимира Савченко. Благодаря его работам было доказано, что тела, которые раньше принимали за ракеты неизвестного нам образца, на самом деле являются живыми организмами, обладающими разумом…» Отнюдь не из критической монографии (на тему «Облик инопланетян в фантастике») взяты приведенные нами строки: на советского фантаста ссылается в своем рассказе «Планета иллюзии» другой фантаст — японец Фудзио Исихара… Что ж, вполне естественно: фантасты не могут не читать произведений друг друга. И право же, приятно, что они при этом охотно воздают должное интересным идеям своих коллег. Пожалуй, из наших современников более всего повезло в этом плане Айзеку Азимову, имя которого и фигурирует в названии. Но кто, где и почему причисляет американского фантаста к лику святых? Чтобы ответить на вопрос, нам придется заглянуть в повесть Фрица Лейбера «Серебряные яйцеглавы». «- Как тебе известно, Первый закон робототехники запрещает роботу причинять вред человеку, но, клянусь святым Айзеком, Гомер Дос-Пассос под это определение никак не подходит…» В этой тираде темпераментного робота-писателя Зейна Горта, одного из центральных героев повести, налицо и разгадка столь благоговейного отношения к Азимову. Тому причиной — созданный им «древний научно-фантастический эпос, с такой точностью и таким сочувствием живописавший развитие роботов и их психологии», и, конечно же, его знаменитые «законы робототехники». К слову сказать, в ходу у Зейна Горта и другие «святые» — Жюль, Герберт, Карел, Рэй, Станислав, Норберт; вероятно, нет нужды расшифровывать, кто они, эти реально существовавшие (и существующие) люди, много сделавшие для развития фантастики, для утверждения в ней темы роботов и, наконец, для реального становления кибернетики. Что же до Айзека Азимова… В качестве революционера писатель предстает (в облике, очевидно, далекого своего потомка) в рассказе Гарри Гаррисона «Безработный робот»: «…Шофер пошарил за приборной доской и вытащил тонкую пластиковую брошюрку. Он протянул ее Джону, и тот быстро прочел заглавие: „Роботы-рабы мировой экономической системы“. Автор — Филпот Азимов-второй. — Если у вас найдут эту штуку, вам крышка. Спрячьте-ка се за изоляцию вашего генератора: если вас схватят, вы успеете ее сжечь. Прочтите, когда рядом никого не будет. И узнаете… что роботы не единственные, кого считали гражданами второго сорта. Было время, когда люди обходились с другими людьми так, как теперь обходятся с роботами…» Реальный А. Азимов-«первый» и впрямь немало сделал для того, чтобы из загадочных, грозно непостижимых созданий всемогущие роботы будущего превратились для нас в некое подобие человека. Следует заметить тем не менее, что порою Азимову изрядно-таки «достается» от собратьев по перу и их героев. Но происходит это обычно в тех произведениях, где так или иначе обыгрываются узаконившиеся в фантастике азимовские «законы робототехники». «- Это все легенды. Законы эти вымышленные. Так же, как вымышлен фантастами и сам Азимов…» — утверждает, к примеру, персонаж рассказа Светозара Златарова «Случай „Протей“». Злополучные «роботы известной фирмы „Азим“, действующие по жесткой, раз и навсегда строго определенной логической схеме», фигурируют в повести советского фантаста Давида Константиновского «Ошибка создателя». Наконец, агрессивно настроен и герой рассказа «Конфликт между законами» француза Клода Шейнисов. Раздосадованный «тупостью» робота, во всем следующего вложенной в него программе, он заклинает этого последнего: «Брось свою дурацкую логику! Перестань, наконец, понимать все буквально! Ух, добраться бы мне до этого Азимова!» И естественно, робот, побуждаемый любовью к точности, вынужден «вступиться» за духовного своего отца: «Добраться до Азимова невозможно. Он умер двести двадцать семь лет назад…» Впрочем, слово «достается» не случайно взято нами в кавычки. Уважительное отношение к Азимову, несомненно, просвечивает и в приведенных примерах. Еще более явственно оно в рассказе «Елка для всех» болгарина Васила Димитрова. Доктор Сьюзен Келвин — знаменитая героиня азимовского цикла «Я, робот» встречает с суперинтеллектуальными позитронными роботами новый, 2063 год. Уже заказана и привезена елка, и игрушки уже развешаны на ней «снизу вверх в уменьшающейся арифметической прогрессии». И вдруг является в эту компанию добрый Дед Мороз, который за правильные ответы вручает одному из роботов миниатюрную модель расширяющейся Вселенной, другому искусственного морского змея с бассейном, третьему — модель субзвездолета… Большие роговые очки скрывают у Деда Мороза почти треть лица, и все-таки… Сьюзен узнает его: это писатель Азимов-сам, собственной персоной! — пришел к потомкам своих литературных питомцев, чтобы поздравить их с Новым годом…

Зов иных миров

Издревле глядели в небо обитатели Земли. Что они видели там? Бесконечную россыпь далеких мерцающих огоньков? Да, но не только это. Еще Лукреций, знаменитый римский философ-эпикуреец, за добрую сотню лет до нашей эры утверждал, что «наш видимый мир не является единственным и мы должны верить, что в пространстве существуют другие земли, другие существа и другие люди». Живыми существами населяли звезды, планеты и Луну древние египтяне. Древние китайцы полагали, что их предки появились на Земле, упав с Луны. А пришествие с неба всевозможных богов и родоначальников? Не счесть подобных легенд у самых разных народов! Уже в древности предпринимались и попытки вычислить «процент обитаемости» Вселенной. Сицилианец Петроний Химера утверждал, к примеру, что существует 183 населенных мира. Весь мир образует треугольник, полагал он, и на каждой стороне этой невообразимо огромной геометрической фигуры размещается по 60 миров. Да еще три мира — в ее углах!.. А в 1837 году (всего-то полтора столетия назад!) англичанин Томас Дик ухитрился подсчитать даже число разумных обитателей Солнечной системы Земли с Луною, планет, их спутников и, наконец, самого Солнца. Цифра у него получилась, прямо скажем, немалая: 703079774404000 разумян! Из них подавляющая часть — 681 триллион 184 миллиарда — приходилась на Солнце. За основу подсчетов Томас Дик принял тогдашнюю заселенность Англии. При этом на самой Земле у него расположилось лишь 800 миллионов… В наш скептический XX век мы стали много строже в своих прогнозах. Да и как не поостепениться — даже в фантастике, даже в самых безудержных, самых, казалось бы, безоглядных выдумках, — если, скажем, на Венере (где у Томаса Дика размещалось — ни много ни мало — 53,3 миллиарда обитателей!), по современным научным данным, температура на поверхности — до пятисот градусов выше нуля… Но тем не менее и в нас жив зов иных миров — древняя, как мир, как человечество, мечта о братьях по Разуму, о сестрах Земли — цветущих и населенных планетах иных солнц. Яркое выражение нашла эта мечта не только в литературе, но и в фантастической живописи, широко распространившейся ныне, почти немыслимой как самостоятельный жанр еще каких-нибудь четверть века назад. Да, конечно, отдельные картины — или даже циклы картин — посвящались «его величеству Космосу» и художниками прошлого. Самому мне, к примеру, запала в память картина, встретившаяся когда-то на обложке старого журнала. Огромным холодным шаром нависал над зыбкой твердью малой планетки величественный Сатурн, озаряемый странным сиянием могучего разнополосного кольца… Наткнувшись позже еще раз на тот журнал (им оказался номер сойкинского «Природа и люди» начала века), я запомнил из редакционного объяснения, что репродукция изображает ночь на Мимасе ближайшем (по научным данным того времени) спутнике Сатурна, а принадлежит эта картина кисти ученого аббата Моро, художника-астронома, постаравшегося учесть и относительные размеры Сатурна, и наклон его кольца, и положение тени, — все это было скрупулезно рассчитано им теоретически… Были и другие картины. Целая подборка космических пейзажей («Вид Земли с Луны», «Марс с его лунами», Венера, Меркурий, Юпитер, тот же Сатурн и даже «Пейзаж планеты другой системы, освещенной четырьмя солнцами и четырьмя лунами») приведена во втором выпуске ставших ныне библиографической редкостью «Межпланетных сообщений» Н. А. Рынина (1928). Однако в то время подобные публикации интересовали, по-видимому, лишь узкий круг энтузиастов, самозабвенно занимавшихся проблемами межпланетных сообщений. Сейчас, когда сами эти проблемы по-новому высвечены современной наукой (и уже не только наукой, но и практикой!), по-новому воспринимается и космическая живопись. Со страниц специальных изданий она проникла в самые популярные, самые общедоступные, такие как, скажем, журнал «Огонек». В течение многих лет репродукции полотен художников-фантастов публикуются из номера в номер в «Технике-молодежи». У космической живописи есть уже и свои признанные лидеры, она демонстрируется ныне на конгрессах ученых и в выставочных залах, вызывая всякий раз интерес у самой разнообразной и широкой аудитории. Уже не игру холодного ума, увлекшегося магией астрономических вычислений, а прежде всего эмоциональное начало ищем и находим мы в фантастических экскурсах наших живописцев. И тут хотелось бы особо сказать о картинах сочинского художника Георгия Курнина. В отличие от полотен большинства его собратьев по жанру на них нет земной техники — пусть даже техники отдаленнейшего будущего. Почти не встречаются на них и сами земляне. Полотна Курнина — это именно пейзажи. Ландшафты далеких миров, живущие в воображении художника, выплеснутые на холст и, возможно, — а почему бы и нет?! — взаправду поджидающие где-нибудь в безвестном далеком далеке, когда же наконец их увидят воочию звездопроходцы — наши праправнуки. А что, разве так уж исключена возможность будущей переделки климата той самой Венеры, где сейчас под плюс пятьсот? И ни за что не примет растительность, занесенная землянами на укрощенную планету, вот такой, как на картине Курнина, необычайный вид — способность к самосвечению, спиралевидные безлистые ветви, свертывающиеся с приближением бури? Разве никогда не бывать посланцам Земли свидетелями рождения новой планеты, на которой уже проглядывают кое-где скальные образования, правда, в любой момент могущие погрузиться в раскаленную магму? И не встречать чужезвездных ночей, чей мрак развеян светом не одной, как на Земле, а сразу трех лун? И во всех своих космических странствиях так и не найти инопланетную жизнь, пусть даже в облике гигантских насекомых? Право, не хотелось бы иметь дела с человеком, который на все эти вопросы ответит безоговорочно отрицающим «да»: слишком скучен должен быть мир будущего в глазах столь закоренелого скептика… Скептикам противопоказано многое, в том числе и картины Георгия Курнина, яркий, взволнованный мир этих полотен, о котором так отозвался, впервые представляя художника широкому читателю, летчик-космонавт В. И. Севастьянов: «Человек, прилетевший на неизведанную планету, о которой столько мечталось, поначалу будет жадно осматриваться. Георгий Иванович очень точно передает настроение этих волнующих первых минут…» Видимо, именно эта взволнованность и яркость полотен Г. Курнина побудила жюри международного конкурса «Мир 2000 года» присудить художнику первую премию. А ведь в конкурсе участвовало 1400 живописцев из разных стран, представлено было свыше 4000 работ. Первые свои космические картины Курнин написал еще в середине пятидесятых, когда человечество только готовилось к штурму космоса. Как пришел художник к этой теме? — В нашей домашней библиотеке, — вспоминал Георгий Иванович, — было очень много сказок, их любила вся наша семья. А для меня они были как бы второй реальностью: я нисколько не сомневался, что все, о чем рассказывалось, происходило на самом деле… Потому, наверно, встретившись в юности с книгами гениального Жюля Верна, я сразу увлекся фантастической литературой и с упоением читал все, что мог достать… Живопись, фантастика, музыка стали главными увлечениями моей жизни. Вполне логично и естественно, что свое творчество я посвятил космосу. Я стоял перед этой темой, как стоит путешественник перед Терра Инкогнита — Страной Неизведанной. Меня неодолимо влекло как можно скорее начать путешествие в эту таинственную страну, но в то же время я хорошо понимал: нужна большая подготовка, чтобы сделать даже первый шаг… В основном нужно было решить две задачи. Во-первых, основательно проштудировать точные науки. Особенно астрономию и все, что с ней связано. Во-вторых, нужно было научиться картину, рожденную воображением, видеть ясно, как реальную. Решение первой задачи требовало только времени. Но как решить вторую?.. Я начал тренировку воображения: писал картины на земную тему по памяти, впечатлению и настроению, без этюдов и эскизов. Только через пять лет такой подготовки я решился написать первую картину о другой планете… Что ж, столь тщательно продуманная подготовка принесла свои плоды: в наследии недавно умершего художника помимо многих сугубо земных картин десятки космических полотен. Десятки окон в иные миры!.. Нынешнему подростку, чье зрительное восприятие мира сызмала избаловано разнообразнейшей информацией, непрекращающимся потоком изливающейся сквозь экран телевизора, многое из того, что поражало воображение отцов, кажется обыденным, самоочевидным, слишком простым, чтобы вызывать удивление. Вот и космические пейзажи… Они уже въявь шагнули к людям с экранов телевидения, комментирующего присущими ему средствами каждый новый шаг в деле освоения (а точнее пока сказать — узнавания) новых планет. Но эти кинофотопейзажи небесных сестер Земли отнюдь не заслоняют для нас то чисто человеческое, что несут в себе космические полотна живописцев. Может быть, потому, что у нас в памяти — слова известного французского астронома Камиля Фламмариона, сказанные им о человеке: «Он не в состоянии ни отрешиться от земных представлений, ни почерпнуть в неизвестном основы для своих сил. Все, что ни создал бы он, увлекаемый задором самого отважного воображения, всегда будет отзываться чисто земным происхождением…» Мы понимаем: все, что рассказывают нам о звездном будущем человечества современные нам провидцы этих фантастически далеких времен, принадлежит к разряду мечты. Подтверждаемой наукой или оспариваемой ею, но — именно мечты. И вот это стремление наше хотя бы в мечтах удостовериться в том, что история человечества не замкнется в узких пространствах выпестовавшей его матери-Земли, что зов иных миров восторжествует, — оно помогает нам и космическую живопись наших дней воспринимать как прямое выражение словно бы вдруг открывшейся нам истины, которую так четко сформулировал в своих «Звездных сонетах» украинский поэт Леонид Вышеславский:

Мы со своей мечтою дерзновенной Отныне — корабельщика Вселенной. Вселенная — открытый океан!

Рисует автор…

«Просто стыдно, что я никогда не видел курдля», — сокрушается Ийон Тихий, прочитав одолженную у профессора Тарантоги книжку «Два года среди курдлей и осмиолов». Чтобы заполнить пробелы в образовании, знаменитый звездопроходец вынужден предпринять специальную экспедицию на далекую Интеропию — планету в созвездии Тельца, на которой только и водятся редкостные животные… Польские любители фантастики, желающие взглянуть на курдля, имеют неоспоримое преимущество перед Ийоном Тихим. Станислав Лем на правах «родителя» и курдлей, и Ийона Тихого сам позаботился об этом: толстый том «„Звездных“ дневников» он снабдил собственными рисунками. Станислав Лем-художник, естественно, в точности следует замыслам Станислава Лема-писателя. Но он при этом отнюдь не иллюстратор литературных ситуаций: эти ситуации, полагает автор, достаточно ясны, читатель представит их и сам. Фантазия Лена-художника, щедрая и раскованная, направлена на иное — на подробнейшую прорисовку деталей, подчас лишь упомянутых в тексте. Так, в описании 22-го путешествия Ийона Тихого только названы «пидлаки»; по объяснению, данному в скобках, это большие безногие пресмыкающиеся, похожие на змей и широко используемые на Андригоне для верховой езды. Или еще пример. В своем 25-м путешествии Ийон Тихий лишь мимоходом посещает маленькую пустынную планетку, в изобилии усеянную вулканами, — весь и эпизод-то уложился в два абзаца текста. Но и «пидлак», и безымянная планетка, и, скажем, «зловонка гнусница», фигурирующая в двух же абзацах «Открытого письма Ийона Тихого», предстают на рисунках Станислава Лема столь же фотографически конкретно, как и легендарный курдль из тотентамского зоопарка. Текст не диктует, не навязывает художнику тех или иных решений, чувствуется, что Станислав Лем совершенно свободен в выборе тем для рисунков, в их расположении. Добрую треть их — восемь из двадцати пяти он ухитрился поместить на пятнадцати страничках «Открытого письма», заключительной главы «Дневников». Трудно представить, чтобы кто-то мог совершенно всерьез, без тени улыбки воспринять лемовские рассказы о «звездном Мюнхгаузене». Ту же откровенно ироническую улыбку ощущаешь и в рисунках фантаста.

В поисках завтрашнего дня

В поисках завтрашнего дня

Когда разговор заходит об истории фантастики как вида литературы, еще и сегодня нет-нет да и услышишь: вид этот (или жанр) создан в последней трети прошлого века Жюлем Верном и Гербертом Уэллсом. В дореволюционной России — не существовал… Вот так — коротко и безапелляционно. С первым из этих положений можно и согласиться: у колыбели научной фантастики-той ветви литературы, какою мы ее знаем, — действительно стояли Жюль Верп и Герберт Уэллс. Но вот со вторым… В первые послевоенные десятилетия и это утверждение не вызывало возражений. Да, в редких тогда обзорах ранней советской фантастики упоминались подчас и произведения, написанные до революции, Однако и самим авторам обзоров они представлялись не более чем цепочкой разрозненных, сугубо случайных фактов, не позволяющих говорить о сколь-нибудь серьезной традиции. Подобная «робость» тогдашних литературоведов легко объяснима: послевоенный расцвет жанра в нашей стране только-только начинался, долгое время фантастика считалась у нас литературой второго сорта, развлекательной, несерьезной. О каких традициях, о какой истории жанра могла идти речь, если и мимо новинок-то его критики нередко проходили с завидным равнодушием. Ситуация, надо сказать, в чем-то повторяется. Годы ли застоя тому виной, отучившие многих высказывать безбоязненно и честно мнение о новых, а тем более «неудобных» книгах, но только критическая мысль наших знатоков фантастики при неизмеримо выросшем количестве публикаций прочно воспарила в горние выси общих рассуждений и малопродуктивных дискуссий. Лишь изредка, словно бы для поддержания формы, снисходит она, эта мысль, до оценки конкретного материала, обычно по старинке избирая в «мальчики для битья» малопритязательного автора из глубинки или, к недоумению рядового читателя, с откровенно групповых позиций под орех разделывая «чужих», безудержно захваливая «своих»… Впрочем, кое-что в наши дни все-таки меняется. Изменилось отношение к фантастике в целом, изменились и взгляды на старую нашу фантастику. Изменились настолько, что даже стал возможен выпуск специальных антологий, — я имею в виду прежде всего книги «Взгляд сквозь столетия» и «Вечное солнце», изданные «Молодой гвардией» соответственно в 1977 и 1979 годах. Первую из них составили фантастико-утопические произведения русских авторов XVIII-первой половины XIX века, во второй представлено творчество писателей следующего периода — вплоть до предреволюционных набросков Велимира Хлебникова, по определению составителя, «одного из самых утопических писателей во всей русской и советской литературе». Этот второй сборник особенно эффектен. В разделе «Русская социальная утопия» здесь фигурируют такие — не попадавшие прежде даже в контекст статей о нашей фантастике — имена, как Л. Толстой, И. Гончаров, Г. Успенский, Н. Лесков, В. Короленко, М. Горький… К сожалению, собственно научной фантастике в этом сборнике повезло значительно меньше. Не по занимаемому в нем объему, нет, в книгу вошел с некоторыми сокращениями целый роман (и какой — знаменитая «Красная звезда» А. Богданова!). Но в более чем тридцатистраничном предисловии С. Калмыкова, детально излагающем становление утопии в русской литературе, лишь вскользь упомянуто о нашей дореволюционной научной фантастике, — и это воспринимается как своеобразное «остаточное явление» изживаемых ныне представлений о «случайности» НФ в отечественной литературе… К счастью, одновременно с «Вечным солнцем» солидным тиражом вышла наконец и первая (добавим: пока единственная) книжка [7] о дореволюционной русской фантастике. Небольшая, но необычайно емкая, она более чем убедительно свидетельствует, что не столь уж и редкой гостьей была фантастика (а не только утопия) в старой нашей беллетристике. К антологиям же позже присоединились еще две: «Русская литературная утопия», составленная В. Шестаковым (издательство МГУ, 1986) и восстанавливающая для любознательного читателя ряд недоступных прежде текстов, и «Русская фантастическая проза» — солидный, в шестьсот страниц, том, открывающий новую 24-томную «Библиотеку фантастики». Том этот издан непредставимым по прежним временам тиражом в 400 тысяч экземпляров… Да, находятся, конечно, еще и сегодня люди, которым копание в архивах фантастики кажется ненужным: ведь там, в старой фантастике, по их мнению, одни лишь малопримечательные произведения, вспоминать о которых означает заниматься «снобистско-библиофильским любованием мнимыми сокровищами». Я отнюдь не утрирую, не выдумываю эту мрачноватую фигуру убежденного в единоличной своей правоте оппонента. Именно эти выражения («снобистский вкус», «библиофильское любование», «мнимые сокровища»…) содержал один из отзывов на готовившееся первое издание данной книги… Подобные взгляды любопытно было бы спроецировать на изучение литературы «основного потока». Нашей большой литературы. Разве не получилось бы в результате, что и академическую историю ее следует переписать, ограничившись рассмотрением творчества лишь тех писателей, чьи имена вошли в учебники для пятого — седьмого классов общеобразовательной средней школы?! Такое допущение заведомо фантастично. В отношении же фантастики, как ни удивительно, и в наши дни обостренного к ней интереса оказывается возможен подобный откровенно вульгарный подход… Впрочем, остановимся. Не относя себя к тем из «фантастоведов», кто, по словам В. Ревича, впадает в другую крайность и склонен «объявлять дореволюционную фантастику яркой и заметной ветвью великой русской литературы», полагаем тем не менее, что «копаться» в прошлом нашей фантастики надо. Надо, чтобы понять, на какой почве вызревала современная советская фантастика, столь громко заявившая о себе в последние десятилетия, столь уверенно вышедшая на мировую арену. Надо, чтобы убедиться: фантастика отнюдь не инородное тело в русской литературе, отнюдь не искусственно привитые неведомо кем традиции западных фантастов. Надо, наконец, чтобы подтвердить: народ, осуществивший грандиозную мечту всех народов и поколений, — этот народ умел и любил мечтать!.. Не будем углубляться в русские народные сказки, хотя в историческом плане они выразительнее всего подтверждают последнее положение. Возможно, именно по этому они давно уже со всей обстоятельностью проанализированы помимо фольклористики и в работах, посвященных фантастике. Даже и без сказок, даже без первых русских романов, в назидание царствовавшим особам рисовавших облик «идеального государя» и по тому, несомненно, проходящих и по ведомству Утопии, — о многом, очень многом хотелось бы сказать, если уж зашла речь о старой русской фантастике… О том, например, что минуло уже два века со времени появления (1784-й год) первой в отечественной литературе фантазии о полете на Луну «Новейшего путешествия, сочиненного в городе Белеве». Любознательный Нарсим, герой этой фантазии Василия Левшина, весьма убедительно для тех времен размышляет о возможности воздухоплавания, об устройстве мироздания, о миллионах солнц, а при них — и несчетном числе населенных земель. При помощи построенного им аппарата с машущими крыльями Нарсим попадает на Луну, где, подобно Доминику Гонсалесу Ф. Годвина, обнаруживает высоконравственных «лунатистов». В единении с природой, без лукавых мудрствовании живут они, ревностно исполняя хранимые старейшинами заветы предков, и среди них главный: «не приобретающий руками своими пищи считается ненужною тягостию для земли…» Само собою следовало бы (и в нарушение хронологии в наипервейшую бы очередь!) вспомнить, что вот-вот — в 1990 году — исполнится двести лет и еще одному «путешествию» старой русской литературы — «Путешествию из Петербурга в Москву» Александра Радищева, выдающегося нашего мыслителя-революционера. Книга эта в отличие от довольно-таки умозрительных левшинских конструкций буквально пропитана реальнейшей российской действительностью конца восемнадцатого века, ее острейшими социальными парадоксами. Есть в этой хрестоматийной ныне книге главы, написанные от лица «идеального» монарха в виде «проектов в будущее», формально-то именно они и вводят «Путешествие…» в ряд социальных утопий. Но не в этих проектах реформ, предназначенных способствовать освобождению земледельцев и уничтожению придворных чинов, сокровенный смысл революционной утопии Радищева. «Я взглянул окрест меня — душа моя страданиями человечества уязвленна стала…» Прочитанные в момент, когда пробуждается в подростке интерес к социальному облику мира, пламенные эти строки навсегда оседают в памяти. Перелистываю сейчас совсем другие страницы главной книги Радищева, а перед глазами неотступно стоят именно они, эти горькие строки, исторгнутые из глубины сердца истинного гражданина будущих времен тем самым отчаянием, на которое он только и уповал. В том ведь и суть «Путешествия…», что, протестуя против засилья «зверей алчных, пиявиц ненасытных», настаивая на переменах и страстно к ним призывая, вовсе не к «верхам» адресуется автор. Радищев понимает: подобных щедрот не дождаться от деспота государя, коему при всем желании — даже явись оно- не стать «идеальным», «хорошим»: противопоказано ему это! Надеяться можно лишь на перемены, идущие снизу, на рабов, в накопившемся отчаянии и гневе своем должных же однажды разбить «железом, вольности их препятствующим, главы бесчеловечных своих господ»! «Свободы ожидать должно от самой тяжести порабощения!» — Радищев бесконечно убежден в этом, как и в том, что из среды восставшего народа непременно явятся свои «великие мужи» — не Лжедмитрии, не Лжепетры, не иные претенденты на роль «хорошего царя», но — «других о себе мыслей и права угнетения лишенны». Именно эта провидческая убежденность Радищева в неотвратимости возмездия, в исторической обреченности крепостничества и самодержавия оказывала революционизирующее воздействие на последующие поколения. «Не мечта сие, но взор проницает густую завесу времени, от очей наших будущее скрывающую; я зрю сквозь целое столетие». За эту-то прозорливую убежденность и был Радищев осужден на смертную казнь, замененную ссылкой в Сибирь… А декабристы? Готовясь к своему восстанию, они изучали и Радищева, и сочинения западных утопистов, — нужно было выбрать и теоретически осмыслить тот исторический путь, какой собирались они предложить России. Естественно, что и в их наследии — у Александра Улыбышева, у Вильгельма Кюхельбекера — найдем мы попытки понять завтрашний день, разглядеть его очертания, с его позиций оценить современность. «Главное достоинство человека — в гражданственности», — совсем не случайно полагает в «Европейских письмах» Кюхельбекера выходец из России Добров, живущий в XXVI веке — «в счастливое время, когда политика и нравственность одно и то же», когда «отступить от правил честности и добродетели — значит добровольно отказаться от счастья». Вольнодумцам, дерзнувшим поднять руку на вседержавного деспота, столь же страстно, как и Радищеву, хотелось, чтобы «леса», поддерживающие деспотизм, рухнули вместе с ним, чтобы, как в рассказе А. Улыбышева «Сон», на месте бесчисленных казарм выросли школы, академии, библиотеки… Прервем на минуту наш экскурс в седую старину. Остановим себя вопросом: обращаясь к памятникам русской революционно-освободительной мысли, не уклоняемся ли мы от темы? Не притягиваем ли насильственно материал, от этой темы далекий? Что ж, было время (и весьма продолжительное: с момента рождения НФ и, можно сказать, до самых недавних времен), утопию строго и резко отграничивали от фантастики. Взгляды эти зафиксированы во многих исследованиях, посвященных утопии, закреплены статьями в энциклопедиях. Еще бы!.. Утопия-это свидетельство движения мысли, достояние серьезных людей: философов, экономистов, историков… мыслителей, словом! А фантастика? Да так, ерунда, от лукавого. Для развлечения праздного ума. Даже у В. Шестакова, составителя упоминавшейся нами антологии «Русская литературная утопия», мы обнаружим явно устаревшее толкование НФ: «…в ней, как правило, рассматриваются возможности и результаты различных научных и технических открытий и изобретений». Да, была традиция популяризации ближних и дальних перспектив науки и техники, идущая от Ж. Верна, и были периоды, когда эта традиция господствовала в фантастике, вытесняя из нее все иное… Но ведь уже и Уэллс, младший современник Жюля Верна и второй «отец-основатель» НФ, никак не укладывается в прокрустово ложе этой традиции! Да и творчество самого Ж. Верна — в свете одной лишь «его» традиции — рассматривается слишком узко и выхолощенно: возьмите хотя бы «Таинственный остров», «Кораблекрушение на „Джонатане“, „Пятьсот миллионов бегумы“, перелистайте и иные его романы — разве же не прослеживается в них прямая связь с Этьенном Кабе и другими утопистами? И уж тем более не укладывается в „традицию Ж. Верна“ фантастика наших дней, наследница и „научных романов“ французского фантаста, и утопий классических и неклассических. К слову сказать, В. Шестаков — по примеру авторов 20-х годов (например, В. Святловского) — помещает в свою антологию утопий и „Красную звезду“ А. Богданова. С. Калмыков же (отнюдь не меньший радетель утопии!) ту же „Красную звезду“ определяет в своем „Вечном солнце“ в раздел научной фантастики… Лишний довод, свидетельствующий о зыбкости каких бы то ни было регламентированных литературных границ… Нет и никогда, вероятно, не было „чистых“ жанров в литературе! Всегда они взаимопроникали один в другой, развивались, взаимно обогащаясь, впитывая, вбирая в себя достижения своих предшественников, как это и произошло с фантастикой, то ли исподволь вобравшей в себя утопию, то ли из утопии вышедшей и, переоформившись, ее, утопию, все-таки поглотившей. Можно, разумеется, рассуждать иначе… но только предварительно прояснив малопочтенную цель: отбросить фантастику вспять, изгнать за пределы художественной литературы, вновь — как бывало — превратить в беллетризованный довесок научно-популярного жанра. Чтобы этого не произошло, и ищем мы истоки нашей фантастики во временах и книгах, значительно предшествующих эпохе Жюля Верна. Фантастика — прожектор на корабле прогресса… Привыкнув к этому и подобным ему, пусть и менее образным определениям, мы порою упускаем из виду, что фантазируют, пытаются воочию представить желаемое или нежелательное будущее и идеологи отмирающих формаций. Люди, которых трудно и просто невозможно заподозрить хотя бы в минимальной прогрессивности их взглядов. Так обстоит дело сейчас, так же обстояло оно и в былые времена. Памятуя об этом, не лишне бы нам заглянуть и в лагерь, противостоящий Радищеву и декабристам… Можно, в частности, потревожить и тень князя Михаила Щербатова — видного публициста и политического деятеля времен Радищева. Хотя и усматривал он среди причин „повреждения нравов“ в России не только распространение иноземной торговли и рост городов, но и самовластие „деспотичества“ вкупе с отсутствием законности, однако радел о политических привилегиях и экономических благах лишь для „родовитой породы“, отнюдь не для всех и уж подавно не для крепостного люда. Достаточно вспомнить, что регулярные войска в рисуемом им будущем заменены военными поселениями, — мечта, впоследствии реализованная Аракчеевым. Впрочем, утопия Щербатова „Путешествие в землю Офирскую“ — дважды (пусть и в отрывках) опубликована в антологиях последнего времени, о которых уже шла речь, и достаточно, стало быть доступна. Обратимся к сочинениям другого автора-современника декабристов, пожалуй, первого в России журналиста-профессионала. Профессионала, добавим, исключительно продажного, причем в буквальном смысле этого слова и не только в качестве журналиста. Поистине нет в русской литературе имени презреннее, чем Фаддей Булгарин… По окончании Петербургского шляхетского корпуса — в 1807–1808 годах — воевал он против французов и шведов, а в 1811 году оказывается уже в армии Наполеона и в ее составе (дослужившись до капитана!) участвует в… походе на Москву! Вернувшись же в Россию, верно служит шефу жандармов Бенкендорфу и — получает ордена, чины… „Видок Фиглярин“, как окрестил его А. С. Пушкин, издает газеты и журналы, легко и много (поспевая и с доносами) пишет сам, причем не чурается и фантастики. Повесть за повестью выходят из-под его пера: „Невероятные небылицы, или Путешествие к средоточию Земли“, „Похождения Митрофанушки в Луне“, „Путешествие к антиподам на Целебный остров“, „Предок и потомки“… Задержимся на двух еще не названных: „Правдоподобные небылицы, или Странствование по свету в XXIX веке“ и „Сцена из частной жизни в 2028 году“. Обе эти вещи, сочиненные Булгариным в самом начале его писательского пути (соответственно в 1824 и 1828 годах), уже характеризуют его как безусловного ретрограда и истинного верноподданного. Социальные устои будущего и через 200, и через 1000 лет у него неизменны: короли, принцы, вельможи, купцы, помещики… Но в описании технических диковин и будущего расцвета наук немало и любопытного. На улицах городов по чугунным желобам движутся у Булгарина большие и малые „ездовые машины“. Над городами летают крылатые „воздушные дилижансы“, снабженные паровыми машинами, могущие при нужде сбросить и парашютный десант. Заметна механизация ручного труда: тяжести переносятся при помощи блоков и рычагов. Существуют машины для делания стихов и прозы, но успехом не пользуются в отличие от других машин, моментально выдающих оттиски любых, по желанию, нужных бумаг и тем способствовавших сокращению числа делопроизводителей (например, в судах). Поскольку „предки без всякой предусмотрительности истребляли леса и они наконец сделались редкостью и драгоценностью“, дома делаются из чугуна, фарфора, стекла; для отопления же и освещения — при общей нехватке угля — используется получаемый из воздуха „светородный газ“. Изменение климата, истощение земельных угодий, ухудшение животноводства побудили широко использовать дары моря, а потому развито мореплавание. Причем кораблекрушения исключены начисто: при приближении шторма металлический корпус судна накрывается металлическим же колпаком, набирается балласт — и корабль уходит под воду. В ходу опреснение морской воды посредством „гидравлических чистителей“. По морскому дну во множестве снуют водоходы и водолазы, одетые в ткани, непроницаемые для воды, в прозрачных роговых масках и колпаках, с кожаными мешками, наполненными воздухом („для дышания под водою посредством трубок“), — натуральные, одним словом, аквалангисты. Соответственно и дно морское превратилось в плодоносную ниву: оно усеяно подводными плантациями, кои поделены каменными заборами (и о заборах не преминул упомянуть автор-консерватор). Наука позволила усовершенствовать все пять чувств, включая осязание: прибегнув к помощи химии, рассказчик „тотчас научился различать цвета одним прикосновением“. Обстоятельно описаны и приборы, позволяющие на большом расстоянии не только подсматривать за жизнью частных лиц, но и подслушивать разговоры — профессиональная, очевидно, мечта осведомителя… Таков мир XXIX века: технических чудес в нем немало, хотя в действие они приводятся, как правило, паровой машиной либо… пружинами, заводимыми посредством ключа. Воображение у Ф. Булгарина и по части техники все-таки небеспредельно… О социальной его глухоте мы уже говорили, но тем удивительнее увидеть в его лице пропагандиста всеобщего просвещения — совместного обучения детей и бедных и богатых, притом обоего пола, да еще и одинаково — вне зависимости от родительского достатка — одетых! А как вам понравится такое вот — в 2028 году — рассуждение вельможи о счастливой, процветающей России: „Счастливая оттого, что мы, русские, умели воспользоваться нашим счастливым положением и все сокровища, тлевшие в недрах земли, исторгли нашим терпением, любовью к отечественному, прилежанием, учением, промышленностью. Пожалуй, если б мы не думали о завтрашнем дне и кое-как жили, позволяя иностранцам брать у нас сырые материалы и продавать нам выделанные, то мы навсегда остались бы у них в зависимости и были бы бедными…“ Злободневно и для наших дней, не правда ли? Все так, но ни о какой „реабилитации“ Булгарина, разумеется, не может быть и речи: получил он вполне по заслугам, и получил сполна — и в пушкинских эпиграммах, и в истории русской литературы, и… в фантастике (кто не читал, советуем прочесть рассказ Д. Биленкина „Проба личности“: психология „видока“ исследована в нем блестяще!). Неожиданные же для Булгарина прогрессивные детали в его экскурсах в будущее можно объяснить кратковременной его близостью в двадцатых годах к Рылееву, Бестужеву и их знакомцам (он даже сотрудничал в рылеевской „Полярной звезде“), дружбой с Грибоедовым… и элементарной диалектикой, не позволяющей нам видеть в черном только черное. Но бог с ним, Булгариным: даже и привнося некоторые детали в ретроспективный портрет эпохи, симпатичнее для нас он, разумеется, не становится… Рассуждая о предтечах нашей фантастики, невозможно не вспомнить двух русских писателей первой половины прошлого века — Александра Вельтмана и Владимира Одоевского. Писателей очень разных: одного я рискнул бы охарактеризовать как лирика, другого — скорее как рационалиста (не зря же и укрепилось за ним уважительное: „русский Фауст“), но одновременно и сходных во многом. В интересе своем к наукам (у одного — к историческим, у другого — к философии и миру техники). В склонности фантазировать. И пожалуй, особенно в литературной судьбе: оба в свое время были весьма имениты, и оба же много лет практически не переиздавались; казалось даже вполне справедливым причислить их к разряду забытых, оставшихся лишь в истории нашей литературы. Тем не менее для обоих — и едва ли не одновременно! — наступило-таки время нового их прочтения. За последние десять лет вышла целая серия сборников, однотомников и двухтомник В. Одоевского, переиздаются — книга за книгой — романы и повести А. Вельтмана. Об этом последнем коротко скажем, что в его романах из русской истории исключительно велика доля безудержного вымысла, элементов чисто сказочных. В роли фантаста-сказочника, не обремененного надобностью непременно вводить (и объяснять) сугубо технический антураж, выступает Вельтман и в романах „Рукопись Мартына Задека. MMMCDXLVIII год“» (1833) и «Александр Филиппович Македонский. Предки Калимероса» (1836). Действие первого из них отнесено в 3448 год: мудрый правитель Босфорании, идеального государства на Балканах, отправляется в экспедицию к Южному полюсу, и власть в стране временно захватывает его двойник, морской разбойник Эол… Герой второго романа в седле волшебного «гиппогрифа» пускается сквозь время на поиски своих предков. И находит их: вначале царя «Филиппа Минтовича», а затем в Афинах, у Аристотеля, и юного Александра, которого повсюду сопровождает, знакомясь с жизнью древних греков. Придя в конце к выводу о том, что «люди везде одинаковы», он отбывает на своем «гиппогрифе» обратно в XIX век… Не удержимся, отметим: путешествие на «гиппогрифе» описано Вельтманом за добрых полвека до уэллсовской «Машины времени»! Пунктирность наших заметок побуждает к краткости и в отношении Владимира Одоевского. Упомянем, что писал он и романтические, «таинственные» повести. («Сильфида», «Косморама», «Саламандра» и др.), в которых пытался с научных позиций исследовать тайны человеческой психики, и повести сатирико-фантастического плана, одна из которых («Сказка о мертвом теле, неизвестно кому принадлежащем») вполне могла послужить первотолчком для появления знаменитого гоголевского «Носа». Одновременно В. Одоевский — один из несомненных родоначальников и той фантастики, которую мы традиционно называем научной. И здесь в заслугу ему нужно поставить не только незавершенный утопический «4338 год» с его бесконечной верой в силу науки и массой удивительных по смелости научно-технических прогнозов («электроходы», мчащиеся по Гималайскому и Каспийскому туннелям, телефон-«магнетический телеграф», искусственная пища из небелковых продуктов, воздействие на климат и использование для обогрева Камчатки тепла ее вулканов, отсутствие воздуха на Луне и многое другое). Одоевскому принадлежат и едва ли не первые у нас утопии иного плана, негативные: «Город без имени» (1839) и «Последнее самоубийство» (1844). Доводя в них до логического конца утилитаризм И. Бентама и концепцию «абсолютного избытка людей» Т. Мальтуса, Одоевский закладывал основы тех разновидностей фантастики, которые мы обычно связываем с именем Уэллса и называем антиутопией либо фантастикой предупреждений в зависимости от позиции авторов, их отношения к прогрессу, к будущему, к судьбе человечества… В поисках предтеч любопытен для нас и малозаметный в общем хоре русских писателей XIX века Николай Ахшарумов. Романы его — «Двойник», «Игрок», «Граждане леса» — печатались в пятидесятых-шестидесятых годах, а интересны они тем, что их герои «научным путем» создают своих двойников, задолго до «Алисы» Л. Кэролла попадают в «шахматный» мир, отличаясь редкой наблюдательностью, находят общий язык с животными и даже пытаются — увы, безуспешно — устроить общину, объединяющую человека и разнохарактерных четвероногих и пернатых «граждан леса»… Несомненно, любопытна для нас и обращенная в прошлое утопия Михаила Михайлова «За пределами истории». Написанная в Сибири сподвижником Чернышевского, в 36 лет погибшим на каторге, она была опубликована в 1869 году и представляет собою первую попытку в русской (а возможно, и мировой) литературе изобразить, опираясь на данные науки, жизнь отдаленнейших наших предков, только-только начинающих становиться людьми… И наконец книга, мимо которой попросту нельзя пройти, говоря о старой нашей фантастике: «Что делать?» Николая Чернышевского. Первая в России социалистическая утопия… Вспоминая эту книгу применительно к фантастике, обычно имеют в виду сны Веры Павловны, и в первую очередь самый знаменитый из них, четвертый. Что ж, бесспорно: именно в нем дана впечатляющая картина того прекрасного будущего, ради которого появились, живут и работают «новые люди». Но ведь и эта их работа, и обыденная жизнь, и сами они, и, разумеется же, лучший из них, «особенный человек» Рахметов, не только буквально по крохам найдены и собраны автором в реальной действительности; в значительной степени все это сконструировано, вымышлено, создано как руководство к действию для тех, кого растил и воспитывал Чернышевский с помощью «Современника» своей публицистикой. Не случайно же и стал этот роман настольной книгой всех последующих поколений русских революционеров; одних только снов Веры Павловны было бы явно недостаточно для выполнения функций «учебника жизни». Роман Чернышевского, можно сказать, и в целом не выпадает из системы научной фантастики-той ее разновидности, где совмещены обе перспективы: и дальняя (постановка конечной цели), и ближняя (изложение задач завтрашнего дня). В конце концов, фантастика — как вид литературы — ничуть не виновата в том, что термин «мечта ближнего прицела» оказался скомпрометирован в нашем представлении худосочными книгами ряда послевоенных советских литераторов… Уместно отметить еще и вот что. Ровесник Жюля Верна (оба они родились 160 лет назад, в 1828 году), русский писатель, упрятанный в каземат Петропавловской крепости, сумел опубликовать свой роман в том же 1863 году (и вот вам, между прочим, еще один знаменательный юбилей нашей фантастики: 125 лет назад!), когда и у писателя французского вышел первый его «научный роман». Невольно напрашиваются самые разные параллели, в том числе и между двумя этими книгами. Роман Ж. Верна «Пять недель на воздушном шаре» открывал собою славные страницы в истории фантастики: она осознанно становилась провозвестницей новых свершений научно-технического прогресса, его горячей союзницей и вдохновительницей. Нетрудно и у Чернышевского найти истинно провидческие научно-технические прогнозы. Алюминий как строительный материал (в те годы его получали лишь в лабораторных условиях и цена его была не ниже, чем у золота), новаторская архитектура («…а окна огромные, широкие, во всю вышину этажей!..»), совершенное электрическое освещение («…свет, — конечно, такой он и должен быть: совершенно как солнечный, белый, яркий и мягкий…»; а ведь еще 12 лет было до изобретения электрической «свечи Яблочкова»), орошение пустынь и осушение болот, жнущие и убирающие пшеницу машины… Однако главное для Чернышевского в будущем — его преображенный социальный облик, та самая сверхцель, которую и ставил он перед молодым поколением! Можно было бы — в дополнение — вспомнить и о рассказах Чернышевского «Кормило Кормчему» и «Знамение на кровле». Опубликованные лишь в 1906 году, они представляют собою отрывки из книги «Чтения в Белом Зале», задуманной писателем в сибирской ссылке, и с присущей Чернышевскому прозорливостью рисуют двойственность научного прогресса. Всесильная машина Эвергет, придуманная неким Пожирателем Книг, из благодетельницы превращается в проклятие для народов. Ибо в неправедном обществе обязательно найдутся те, кто «возьмут чертеж Эвергета и спрячут ото всех», а саму машину используют для того, чтоб забрасывать на высоту в тысячу верст изготовленные ими чудовищные бомбы. «И увидев то, и услышав то, вострепещут народы и скажут в сердцах своих: На кого та бомба? Горе той стране, на которую та бомба!..» — в стиле восточных сказаний повествует Чернышевский, поражая нас проницательностью взгляда, обращенного из семидесятых годов прошлого века — не в наши ли с вами восьмидесятые?! Закончим на этом краткую нашу экскурсию в историю русской фантастики. Закончим, даже не коснувшись еще многих славных имен. И. Тургенев, Ф. Достоевский, М. Салтыков-Щедрин… А в 1893 году (всего через четыре года после того, как в Саратове в молчании — прощальные речи были запрещены — был похоронен Чернышевский) никому тогда, да и позже, очень долго неизвестный 36-летний учитель из провинции Константин Циолковский выпустил первую из серии своих беллетризованных работ о космосе. Это была фантастическая повесть «На Луне», написанная значительно раньше, в 1887 году (когда еще жив был Чернышевский). Эпохи пересекаются, движутся рядом, вклиниваются одна в другую, одна из другой вырастают. Ведь основоположник космонавтики в свою очередь едва ли не современник для нас: еще живы люди, переписывавшиеся с ним!.. Не будем же забывать наших предтеч и истоков. Не помня о них, одним только влиянием переводных образцов мы многого не сумеем объяснить в нашей фантастике…

Первый в России

Считается общепризнанным, что первый журнал, целиком посвященный фантастике, появился в апреле 1926 года в Соединенных Штатах Америки: им стали «Удивительные истории», основанные выходцем из Люксембурга инженером Хьюго Гернсбеком. Тем самым Хьюго Гернсбеком, чье имя носит едва ли не самая почетная в мире западной НФ премия, с 1953 года присуждаемая ежегодно американскими любителями фантастики — «фэнами», как они себя называют. Правда, по свидетельству критика Вл. Гакова, и шведские «фэны», роясь в архивах своей фантастики, не так давно раскопали у себя предтечу многоликой сегодня НФ журналистики. Но этот предтеча, десятью годами раньше «Удивительных историй» издававшийся состоятельным шведским энтузиастом, печатал в основном произведения своего не слишком талантливого хозяина и оттого оказался бессилен составить конкуренцию детищу Гернсбека… Ну, а у нас, в России? Казалось бы, чего спрашивать: кто не знает, что специализированного НФ журнала у нас нет и сегодня. Его функции выполняет в нашей стране группа журналов, с большим или меньшим постоянством предоставляющих свои страницы фантастике. Традиция эта давняя: еще до революции фантастика шла у нас «в одной упряжке» с путешествиями и приключениями. Из старых журналов, воздававших должное неразлучной триаде, наиболее известны сойкинский «Мир приключений» (1910–1930) и выживший на ветрах эпох «Вокруг света». Были, впрочем, и другие, не менее именитые: «Журнал приключений», «На суше и на море», «Природа и люди», а из ранних советских — «Всемирный следопыт», «Борьба миров». Но, как уже сказано, ни один из них не связывал свою судьбу только с фантастикой. И все-таки… Давайте пороемся все-таки на наших архивных полках! А чтобы не тратить время попусту, заглянем-ка прямехонько в 1907 год. 1907-й?.. Конечно же, эта дата у каждого тотчас вызовет в памяти образы первой русской революции! Она уже идет на спад, реакционеры уже торжествуют — хотя и не без оглядки на грозные дни 1905-го — временную свою победу над народом, посмевшим усомниться в незыблемости заведенных порядков… И вот в это-то время, в октябре 1907-го, появляется в Петербурге новый журнал. Констатировав в редакционно-издательском предуведомлении к первому номеру, что «Россия переживает момент всеобщего брожения умов», журнал так определил свою задачу: «…мы хотим наших читателей познакомить с наиболее выдающимися произведениями той литературы, которую главным образом интересует жизнь будущего. Мы хотим показать, какие каждая эпоха выдвигала запросы, идеалы и стремления, порой удивительно смелые, порой весьма наивные и фантастические, временами же весьма трезвые и не оторванные от действительности». Журнал научной фантастики? Как будто бы да. Но… Русский журнал резко отличался от «Удивительных историй» Гернсбека, превыше всего ставившего в фантастике тот «особый чарующий тип романа, в который вкраплены научные факты и картины смелых предвидений». Лишь истинно возможное, принципиально осуществимое для техники и науки интересовало «отца» американской фантастики. В России же, сотрясаемой бурями революции, самым интересным в романах о будущем представлялась никак не техническая оснащенность гипотетического завтрашнего дня. В первом выпуске нашего журнала вслед за цитированным выше предуведомлением шла редакционная же, без подписи, программная статья. Характерно уже ее название: «Значение утопии». В литературе, «интересующейся жизнью будущего», издатели журнала особо выделили именно утопию, — не технический, но социальный разрез грядущего! Отсюда становится понятным и название русского журнала — «Идеальная жизнь». Тему будущего и путей к нему журнал, надо сказать, трактовал более чем широко. Он искал ее, в частности, и во взглядах современных читателю мыслителей. На страницах журнала было помещено, например, «Учение о жизни» специально подобранные и носящие характер переложения выдержки из опубликованных к тому времени сочинений и писем Л. Н. Толстого. Безусловно, сильной стороной «Учения» была критика господствующих порядков, — не случайно составитель в качестве одной из основных трудностей, перед ним стоявших, указывал на сложность приспособления «острого и свободно писанного материала к теперешним цензурным условиям». Тем не менее, несмотря на цензуру, в тексте прошла выделенная курсивом центральная мысль: «Человек не затем живет, чтобы на него работали, а чтобы самому работать на других. Кто будет трудиться, того будут кормить». (Сколь созвучно это будущему революционному лозунгу: «Кто не работает, тот не ест!») «Человечество будет иметь высшее, доступное ему благо на земле, когда люди не будут стараться поглотить и потребить все каждый для себя…» — писалось в «Учении». Впрочем, в те годы уже очень многим было ясно, что через одну лишь любовь к ближнему, проповедовавшуюся Л. Н. Толстым, не достигнуть всеобщего благоденствия… Предпринял журнал и публикацию серьезнейшей работы австрийского юриста А. Менгера «Экономическая и семенная жизнь в народном рабочем государстве». Работа эта, в чем-то, возможно, излишне академичная, однако же прямо заявляла, что в таком государстве «за отдельными лицами ни в коем случае не будет признано право господства над средствами производства», Любопытно отметить и очерк Д. Городецкого «Попытки осуществления идеальной жизни на земле», печатание которого было начато во втором выпуске журнала. К сожалению, только начато: продолжения — вероятно, по цензурным причинам — не последовало. Между тем очерк действительно был интересен. «Во все времена, — писал автор, — мечты и фантазии о лучшей жизни человечества шли рядом с опытами и попытками к осуществлению на земле такой жизни. Философы, поэты, мечтатели рисовали идеал, законодатели и реформаторы пытались проводить этот идеал в жизнь. При этом между ними происходило постоянное взаимодействие…» И дальше рассказывалось не только о реформаторах Древней Греции и Рима, но и о революционных преобразованиях, намечавшихся Томасом Мюнцером, вождем масс в Крестьянской войне.1524–1526 годов в Германии. Восторженный читатель «Утопии» Томаса Мора, Мюнцер пытался осуществить на земле идеальный строй, при котором не было бы ни классовых различий, ни частной собственности… Кстати, сама «Утопия», оказавшая большое влияние на многих мыслителей последующих эпох (вплоть до представителей утопического социализма), была включена в список произведений о будущем, которые редакция предполагала поместить со временем в своем журнале. Значился в этом списке и роман Э. Беллами «Взгляд назад», необыкновенно популярный не только на его родине, в Америке, но и в России начала века: по свидетельствам современников, этой книгой зачитывались в революционных кружках наряду с «Что делать?» Н. Г. Чернышевского, «Оводом» Э. Войнич и «Спартаком» Р. Джованьоли. Однако поместить на своих страницах журнал успел лишь два из обещанных романов, — они печатались одновременно, шли с продолжением и были неплохо иллюстрированы. Первым из них, открывая выпуски «Идеальной жизни», шел фантастический роман Л. Олифанта (Э. Бульвер-Литтона) «Грядущая раса». Его герой попадал в подземный мир — своего рода Плутонию, но лишенную собственного местного светила: высокоразвитые обитатели здешних мест для освещения, как и для множества иных целей, использовали универсальный «вриль», чудесную жидкость, совмещавшую в себе, по словам автора, все силы природы электричество, магнетизм и т. п. В этом мире, не знающем потрясений, достигшем благодаря «врилю» всеобщего благополучия, живут счастливые беспорочные долгожители-вегетарианцы. Они всем довольны (поскольку весьма умеренны в потребностях), во всем равны, начисто лишены честолюбия и зависти, покои рассматривают как высшее благо и… не дискутируя, верят в бога и загробную жизнь. В целом это однообразный и довольно скучный мир, сами хозяева которого констатируют: «Ведь о нас ничего нельзя сказать, кроме одного: они рождались, жили счастливо и умирали». И герой Бульвер-Литтона бежит из этого мира, подгоняемый тревожным ожиданием, не вырвутся ли подземные жители наверх, не сокрушат ли могущественным своим «врилем» бастионы буржуазной цивилизации… Герои второго романа — «Вести ниоткуда» В. Морриса — напротив, опечален своим возвращением из мира сбывшихся грез. Ведь там он встретился со счастливым миром свободных тружеников. Вот уже полтора века, как покончено с капиталистическим гнетом и насилием; труд, тяжелые формы которого переданы машинам, давно уже превратился в наслаждение (что не преминуло сказаться на повышении качества его продуктов); каждый может найти себе работу по сердцу, такую, выполнение которой столь же волнует и облагораживает, как и приобщение к искусству… Что же касается великого переворота, то он, по В. Моррису, был естествен, как смена дня и ночи. Но английский «социалист эмоциональной окраски» (так называл В. Морриса Ф. Энгельс) не верит американскому социалисту-реформисту Э. Беллами, полагавшему, что социализм можно построить мирным, парламентским путем, путем постепенных реформ. Не верит он и в бескровное построение счастливого общества при помощи сколь угодно удивительных открытий — вроде «вриля» из романа Э. Бульвер-Литтона. «Нет, — твердо говорит В. Моррис, это была борьба, борьба не на жизнь, а на смерть», революционная борьба хорошо организованных рабочих, которые, «победив, увидели, что у них достаточно силы, чтобы создать новый мир, новую жизнь на развалинах старой. И это свершилось!». Будущий мир освобожденного труда с большой любовью изображен В. Моррисом, искренне и безгранично верившим в его осуществимость. Ведь, по свидетельству журнала, будучи уже неизлечимо болен, В. Моррис и свой последний Новый год — 1896-й — встречал с радостью, потому что тот приближал его к заветной цели… «Утопии — не пустая болтовня наивных фантазеров, — утверждал журнал в упоминавшейся уже редакционной статье. — Лучшего агитационного приема, лучшего, более верного способа пропаганды, более надежного орудия борьбы с существующими предрассудками, неуверенностью, нерешительностью нельзя придумать». С высот сегодняшнего дня нам, разумеется, нетрудно в этой оценке утопий (безусловно, верной применительно, скажем, к роману В. Морриса) углядеть определенную близорукость. Ту близорукость, что была свойственна, например, реформисту Э. Беллами. Ведь только просвещая, только агитируя, новый мир на земле не построишь. Но не был ли внешне сугубо просветительский подход к делу («…мы не навязываем читателю своих симпатий, мы предлагаем ему только те сочинения, которые уже давно получили всеобщее признание, но были мало доступны для широкой публики…») своеобразной уловкой редакции «Идеальной жизни»? Журнал этот, долго остававшийся практически неизвестным нашему литературоведению, требует специального изучения, прежде чем можно будет дать четкий ответ на поставленный вопрос. Так же, как и на другой вопрос, более частный: случайно ли остросоциальный роман В. Морриса (написанный, к слову сказать, в качестве своеобразного ответа на утопию Э. Беллами с ее чересчур заорганизованным и бесцветным обществом будущего) шел в журнале на втором плане, уступив первый безобидному в этом смысле («наивному», по определению самой редакции) роману Э. Бульвер-Литтона? Во всяком случае, объективно деятельность «Идеальной жизни», поставившей целью знакомить своих читателей с картинами будущего счастливого мира, была, конечно же, прогрессивной. Подобная деятельность не могла долго продолжаться в условиях наступившей реакции: сдвоенный четвертый-пятый выпуск, датированный декабрем 1907 года, оказался последним для этого первого в России журнала социальной фантастики…

Мы вели речь лишь о журнале «Идеальная жизнь», в силу его специфики не ставившем себе задачей печатание отечественной фантастики. А между тем именно в эти годы она набирала силу, все чаще приобретая социальную окраску. Так, А. Куприн, писатель демократических убеждений, в рассказе «Тост» (1906) с симпатией рисовал будущий «союз свободных людей». Высказывал он, правда, и некоторые опасения по поводу мнившейся ему усредненности, обезличенности грядущего мира (не влияние ли утопии Э. Беллами сказалось в таком взгляде?). Люди этого грядущего в чем-то даже завидуют героическим прошлым эпохам… Появилась в те дни и вторая (после романа «Что делать?» Н. Чернышевского) социалистическая русская утопия — «Красная звезда» А. Богданова (1908). «Люди и их отношения — вот что всего важнее для меня», — устами своего героя говорил автор. И действительно, очень зримым и осязаемым представал в его книге полнокровный, деятельный и кипучий мир осуществленного коммунизма, в изображении его еще не ощутима была половинчатость, нерешительность в трактовке пролетарской революции (сначала — поднять «уровень культуры» пролетариата, лишь затем повести его на борьбу…), которая позднее вызвала ленинскую критику и, к сожалению, очень заметной оказалась в следующих утопических вещах Богданова («Инженер Мэнни», 1913; «Праздник Бессмертия», 1914). Говоря о нарастании социальной струи в русской фантастике, можно назвать и другие произведения. Не останавливаясь на каждом из них (это превратило бы наши заметки в сплошное перечисление), вспомним тем не менее «Праздник Весны» (1910) Н. Олигера, занимавшегося подпольной работой в рядах социал-демократов и проведшего 1904–1905 годы в тюрьме. Не столь конкретная, как у Богданова, утопия Олигера тем не менее последовательно утверждала идею пролетарской революции. А напоследок — как на курьезе в своем роде — задержимся на романе А. Ренникова «Разденься, человек!» (1917). Роман этот был достаточно силен критикой буржуазной цивилизации в целом, интересен тем, что шла в нем речь и о даровой — типа атомной — энергии для двигателей, и о добыче хлеба из… торфа. Но вот в качестве позитивной альтернативы капитализму выдвигалось в этой книге безнадежно несостоятельное «назад, к природе», и не только несостоятельное, но и запоздалое, поскольку считанные месяцы и даже дни оставались уже до Октября…. Подытоживая же, отметим, что за десятилетие, предшествовавшее Великой Октябрьской революции, социально-утопических произведений в русской фантастике появилось едва ли не больше, чем за предыдущие полвека.

Перед «грядущей борьбой»

В старой, едва ли не тридцатилетней давности, статье Жака Бержье я когда-то наткнулся на имя Антона Мартыновича Оссендовского. Не претендуя на глубокий анализ нашей фантастики, но тем не менее пытаясь проследить ее предреволюционные истоки, французский критик относил повесть этого автора «Ужасы на бригантине» к разряду «истинных шедевров»… После долгих поисков мне удалось-таки «выйти» на эту повесть. Она была напечатана в 1913 году в «Ежемесячных литературных и популярно-научных приложениях» к журналу «Нива» и называлась «Бриг „Ужас“». (Ж. Бержье, библиотека которого погибла в годы второй мировой войны, о дореволюционной русской фантастике писал по памяти и непреднамеренно исказил название произведения.) И в тех же приложениях, но уже за 1914 год обнаружилась еще одна повесть Оссендовского — «Грядущая борьба». Неизвестный русский фантаст? Имя его к тому времени ни разу не встретилось мне в отечественной нашей критике… Что ж, в заключение мы скажем несколько слов и о нем самом, а сейчас обратимся к его повестям. Вначале к первой из них.

…Группа русских ученых работает над выведением «гигантского плазмодия» — плесневого гриба, с необычайной быстротой размножающегося, согревающего и удобряющего почву. Вот и первые успехи. На дворе декабрьские морозы, а на опытных грядках зеленеют молодые побеги. Открытие обещает стать грандиозным: применение «плазмодия» продвинет далеко на север такие типично южные культуры, как, скажем, цитрусовые, позволит даже в северных широтах снимать по три урожая в год… Для 1913 года мечта о продвижении цитрусовых на север, о трехстах пятидесяти зернах в одном колосе, о трех урожаях в год — довольно-таки смелая мечта! Особенно, если вспомнить, что фантасты тридцатых-пятидесятых годов мечтали у нас порой о куда меньшем: о том, чтобы хоть два-то урожая снять, и не на шестидесятой параллели, как у Оссендовского, а значительно южнее, в средней полосе России. И все-таки не маловато ли одной только этой — в конце концов, чисто технической — идеи для «истинного шедевра»? Читаем дальше…На огромном пространстве между Шпицбергеном и Беринговым морем начинают гибнуть деревянные рыбачьи суда, занимающиеся ловлей сельди, трески в китобойным промыслом. Они не тонут, нет, много страшнее: непонятная плесень съедает их обшивку, палубы, мачты и даже паруса. Одновременно рыбаки сообщают, что в северных морях ими обнаружены целые косяки рыбы, всплывшей на поверхность, — десятки миль покрыты гниющей треской и сельдью… (Сегодня, с высоты наших восьмидесятых, всякому, кто хотя бы чуть-чуть приник к фантастике, совсем несложно предположить: ага!.. Это, наверное, таинственный «плазмодий» вырвался на свободу?! Но не будем забывать речь-то идет о произведении, написанном семьдесят пять лет назад…) На изучение загадочного явления отправляется научная экспедиция. И выясняется постепенно, что неожиданное бедствие действительно дело рук человеческих. Это Яков Силин — маньяк, в обиде на близких ему прежде людей возненавидевший все человечество, — заразил океан плесневым грибом, быстро и жадно поедающим свои жертвы. «Замерзший камень я могу превратить в цветущий сад и полную кипучей жизни пучину океана — в огромное кладбище!» — с упоением восклицает Силин, обуреваемый жаждой безграничной власти, власти над всем миром. Опасность между тем грозит уже не только океану: попав на берег с выброшенной волнами рыбой, «плазмодий» распространяется и по суше, мгновенно убивая все живое на своем пути. И ученые — герои повести — вступают в борьбу с бывшим своим коллегой. Одна мысль движет ими, одно стремление — нейтрализовать смертельную угрозу, загнать джина в бутылку, из которой он, использовав удобный момент, вырвался… Удивительно современно звучит сегодня фантастическая история «гигантского плазмодия», который ведь создавался в лаборатории, и создавался из самых гуманных побуждений, но вдруг превратился в причину грандиозного бедствия. Не слишком ли часто на памяти нынешних поколений повторяется это «вдруг»? Вспомните: общечеловеческое дело борьбы с гитлеризмом и — чудовищный гриб над Хиросимой… все более крупные успехи медицины и — поистине грязное бактериологическое оружие… полет человека на Луну и — палец, лежащий на кнопке запуска смертоносных баллистических ракет…

Термин «научная фантастика» еще не привился в русской литературе, и «Грядущую борьбу» Оссендовский определил как «завтрашнюю повесть». Действие ее и впрямь было отнесено в далекое завтра…Над Землей пролетели века и века. Земля будущего во многом отлична от планеты, современной автору повести. Изменился транспорт: железные дороги используются теперь лишь для перевозки грузов, людей же с куда большей скоростью переносят во всех направлениях воздушные «яхты» и «лодки». Ученые Земли научились добывать золото из морской воды, без помощи проводов передавать на расстояние энергию, на расстоянии же (притом на любом) видеть — и тоже без проводов… Но самое главное — коренным образом изменилась жизнь человечества. Земная кора охладилась настолько, что на поверхности ее могут созревать лишь злаки. Значительная часть сельскохозяйственного производства переведена в подземные галереи. Зато там- с помощью искусственного освещения — снимается до десяти урожаев овощей и фруктов в год! Под землю же ушла и большая часть человечества: на глубинах до семи верст расселилась она, избавившись от жары и духоты посредством охлаждающих труб и отлично налаженной вентиляции… Все это, так сказать, чисто внешний облик грядущего мира. А в социальном отношении? На смену многочисленным правительствам пришли гиганты монополии, горстка всесильных промышленных королей правит миром. А возглавляет эту горстку выдающийся изобретатель Джеме Брайтон. Формально это не диктатура, нет боже упаси! — Брайтон и не помышляет о личном диктате! Но по существу… «Так думаю я! — достаточно откровенно заявляет он. — Что же касается других, то ими тайно руководят другие, например… я». Конечная цель режима, изображенного Оссендовским, — «создать счастливое человечество». Какими же путями это «всеобщее счастье» создается? Первоэлемент «всеобщего счастья» — «всеобщая сытость». Но обеспечить материально всех и каждого, увы, не под силу Брайтону и его компании. Естественно, они ищут иных путей. И находят их в том, чтобы… всемерно сократить количество своих «подопечных». Уже уничтожены, стерты с лица земли при помощи гигантского плесневого гриба (вспомним первую повесть Оссендовского) азиатские народы. «Действенной и эффективной» мерой искусственного регулирования численности человечества оказывается и система «рациональной работы». Страшная потогонная система, при которой рабочий, не выдержавший заданного темпа, не просто отстраняется от работы, а уничтожается физически. «Рабочие благодаря этой системе, — с удовлетворением констатирует Брайтон — привыкают лишь к необходимым движениям и совершают их с точностью и быстротой машины…» «Разумное» общество Брайтона оказывается столь же далеким от всеобщего счастья, как и все другие формации, основанные на слепом подчинении одного человека другому. И вовсе, получается, не «ушло под землю» человечество в эпоху Брайтона: оно в принудительном порядке загнано туда. Лишь ничтожная «лучшая» часть человечества имеет право наслаждаться всеми удобствами и прелестями наземного существования. И оно закреплено за нею, это право; и никому не дозволяется нарушать заведенный порядок. Тех же, кто все-таки осмелится протестовать, ожидает мучительная смерть в «стеклянных ящиках»… В «Грядущей борьбе» автор показал уже не частные отношения между отдельными представителями рода людского, как это еще было во многом в предыдущей его повести. Здесь схвачено главное противоречие капитализма противоречие между трудом и капиталом. Схвачено и доведено до крайнего предела, помогающего понять: гибель общества, основанного на этом противоречии, — неизбежна. Так оно и происходит в повести. Русские инженеры Гремин и Русанов первыми организуют внутреннее сопротивление режиму технократии. Это сопротивление растет, и настолько неотразимы и сильны его идеи, что уже и лучшие представители вчерашней «элиты» включаются в борьбу за уничтожение несправедливого строя. И вот на обломках изжившей себя технократии вырастает Земля Побеждающей Мысли… Выше мы говорили о современном звучании первой повести Оссендовского. Очень злободневной представляется нам и главная мысль второй его повести. С помощью дубинки рай на земле не построить — вот что утверждал писатель. Это та самая мысль, которую в 1935 году вложил в свою киноповесть «Облик грядущего» поздний Уэллс, — та самая мысль, которая и сегодня очень остро звучит в произведениях фантастов. Да и только ли фантастов?!

Через несколько лет после первого знакомства с повестями Оссендовского мне вновь встретилось это имя — в очередном томе «Литературной энциклопедии». Собственно, уже я знал к этому моменту, что химик (кандидат естественных наук), беллетрист и журналист А. М. Оссендовский родился в 1876 году в древнем русском городе Опочке Псковской губернии (по другим данным, в Витебске), в семье врача. Что в годы великой революции — бурные годы «грядущей борьбы», оказавшейся совсем не за горами, — путь писателя был, увы, извилист и на какое-то время привел его даже во враждебный стан… Из свежего тома энциклопедии узнал я теперь и о том, что в 1922 году Оссендовский попал в Польшу, где и обосновался, целиком отдавшись, по-видимому, литературной деятельности. В энциклопедию-то он и включен как польский писатель, ибо написал — уже на польском и английском языках большое количество («несколько десятков», утверждает энциклопедия) приключенческих повестей, исторических романов и книг о путешествиях. Некоторые его книги (писатель умер в 1945 году) переиздаются и в народной Польше… Что ж, пусть А. Оссендовский числится в энциклопедии польским писателем. Ведь при всем этом несомненно, что первые его повести написаны человеком, со дня рождения жившим в России. Свидетелем и активным участником грозных событий 1905 года, осужденным за это и по 1907 год находившимся в заключении. Автором книги о царских тюрьмах, первое издание которой было уничтожено в 1909 году цензурой… И небольшие повести эти, на мой взгляд, нельзя списывать со счета, говоря о дореволюционной нашей фантастике.

Перечитать «Аэлиту»…

Многомиллионный общий тираж давно сделал «Аэлиту» едва ли не самым доступным произведением отечественной фантастики. Потому не сомневаемся: всеми, в ком не поселился изначально иммунитет к НФ, роман Алексея Толстого прочитан задолго до наступления зрелости — где-нибудь на протяжении среднего школьного возраста, в наши же дни массовой акселерации зачастую и раньше. Что же выносит подросток из знакомства со знаменитым романом? Вопрос не совсем праздный: к месту и не к месту вспоминая «Аэлиту» в своих спорах и рассуждениях о фантастике, мы обычно не торопимся перелистать ее заново, всецело полагаемся на далекое первое впечатление. Итак, что же оседает по прочтении «Аэлиты» в беспокойной памяти подростка?…Отчаянно дерзкий полет двух смельчаков на соседнюю планету. Малоудачная революция на Марсе, деятельное участие в которой принимает лишь один из землян, второй же чисто «по-мальчишески» влюбляется и лишь под давлением обстоятельств вынужден присоединиться к первому. Зловещий властолюбец Тускуб, которому так подходит тускло-мрачное его имя. Не менее зловещие подземелья царицы Магр, кишащие пауками. Завораживающие звуки искусно придуманного языка: «эллио утара гео»… Читателей чуть постарше, чей жизненный опыт уже вобрал в себя и первую влюбленность, разочаровывает, тоже врезаясь в память, концовка романа — едва ль не вечная в литературе незавершенность любовной коллизии. «Где ты, где ты, где ты, Сын Неба?» — слышит Лось сквозь космические бездны, и… что ж, в самом-то деле, не построит он новый, еще более совершенный корабль, не поспешит туда, где его ждет не дождется неземная его любовь Аэлита?! Наконец, тем, кто, подобно героям Льва Кассиля, обожает вычерчивать странные очертания несуществующих материков, надолго западет в память и поэтическая легенда об Атлантиде… Возможно, я и упустил что-то (собственный-то мой «средний школьный» давно уж в необратимом прошлом), но, похоже, названо главное, что может вынести гипотетический подросток из знакомства с «Аэлитой», не списанной в архивы НФ и сегодня, через шестьдесят пять лет после первого явления на суд читателей. А за кадром? Не оказывается ли «за кадром» многое, что часто просто не способен освоить в этой книге совсем еще юный человек с его романтическим максимализмом, слабой осведомленностью в делах, далеких от фантастики и приключений, и небогатым в общем-то читательским багажом? Своим романом Алексей Толстой закладывал основы советской фантастики, в корне отличной от книг, что создавались Жюлем Верном, Гербертом Уэллсом и многочисленными их воспреемниками. Посмотрите хотя бы, сколь социально конкретны основные персонажи «Аэлиты»! Вот создатель чудесного аппарата инженер Лось. Труден путь этого интеллигента старой закваски к пониманию революции и народа, ее совершившего, — путь, осложненный горечью утраты любимого человека. И однако ж… Припомните-ка беседу Лося с Арчибальдом Скайльсом, любопытствующим корреспондентом американской газеты: «- На какие средства построен аппарат? — спросил Скаильс. Лось с некоторым изумлением взглянул на него: — На средства республики…» Как должное воспринимает Лось заботу рабоче-крестьянского государства о развитии техники и науки. Ибо, в сущности, он уже и не мыслит себя в отрыве от бурной, не во всем ему понятной, временами откровенно пугающей, неоднозначной, во всяком случае, действительности молодой республики, наш чересчур склонный к самокопанию, эстетски пестующий в себе болезненные переживания, не нашедший еще прочной новой опоры в жизни инженер Мстислав Сергеевич Лось! И заметим, насколько же он понятнее для нас, когда уже прочитаны написанные после «Аэлиты» вторая и третья книги «Хождения по мукам»… А вот Тускуб. Зная романы Герберта Уэллса, мы уже просто обязаны будем уловить в образе марсианского диктатора активнейшее неприятие автором «Аэлиты» технократической модели общества, привлекавшей английского фантаста. Обязаны будем понять, что «закат Марса» (эти два слова долгое время сопровождали — в качестве подзаголовка — название романа), чувство обреченности отнесены Алексеем Толстым именно и только к нарисованной им ущербной «модели»: это они, Тускуб и его клика, выдают неминуемый собственный крах за неизбежную якобы агонию всей планеты. Они, а не Алексей Толстой! И как тут, кстати, не вспомнить иных современных политиков, которые без малейших на то оснований видят в исторической обреченности эксплуататорского строя конец человеческой истории… Вот красноармеец Гусев, совершенно новый для фантастики герой. Рядом с ним не поставишь даже легендарного капитана Немо, чья помощь борцам за свободу носила, вообще-то говоря, достаточно абстрактный характер (в противном случае не выдохся бы в конце концов, не удалился бы на покой в подводные пещеры острова Линкольна этот океанский скиталец!). Гусев борец по натуре, революционер по велению сердца; стихийное начало крайне сильно в нем, оттого-то и не может он найти себе места в послереволюционной действительности (и вновь трудно удержаться, не провести опять-таки параллель с более поздними «Голубыми городами» А. Толстого и в особенности «Гадюкой»…). Совсем еще молодой по нынешним меркам человек (двадцать шесть ему, двадцать семь?), «учредивший» на Земле четыре республики (учредил бы и пятую, да сбился с пути в горах со своими тремя сотнями ребят, попал в метель, под обвалы…), Гусев летит на Марс с конкретной и вполне естественной для него целью — не «прохлаждаться», а устроить ни много ни мало «присоединение к Ресефесер планеты Марса». И сколь же страстно учит он инопланетных своих сподвижников решимости, сколь искренне переживает неудачу восстания. «Неправильная эта планета, будь она проклята!.. Задавили… не могу я этого видеть…» Это он-то, по собственному определению, «страшный герой, ужасный», вынужден снова — как при горном своем походе — отступить?! Да нет же, не в его это духе; не случайно, вернувшись на Землю, Гусев вскоре основывает «Общество для переброски боевого отряда на планету Марс в целях спасения остатков его трудящегося населения». И он — спасет, мы в него верим, он — такой!.. И наконец, Аэлита. Хрупкий цветок, выросший в тепличных условиях, она тем не менее преодолевает сословные предрассудки, самозабвенная любовь к посланцу Земли для нее — вызов грозным, темным силам, обрекающим на смерть целую планету. К слову сказать, вслушаемся-ка в ее имя… Нет-нет да и приходится слышать об элитарности, «кастовой замкнутости» иных любителей фантастики. Очевидно, нет дыма без огня: и любители-одиночки, и клубы почитателей НФ сами подчас дают пищу для критических замечаний «непосвященных». Впрочем, это тема для отдельного серьезного разговора. Здесь же скажем только, что, обвиняя (часто совершенно незаслуженно) поклонников фантастики в элитарности, ассоциируют порой это слово с… именем героини Алексея Толстого, ставшим как-никак и названием первой в нашей стране официальной премии «за фантастику». Но — полноте! — не хитрил ли писатель, выводя звучное это имя из «марсианских» слов «аэ» и «лита» и переводя его для нас, землян, как «видимый в последний раз свет звезды»? Не родилось ли оно совсем иначе из сочетания отрицающей приставки «а» с этим вот самым словцом «элита» (по типу, скажем, «асимметрии», «алогизма» и всем известного «азота»)? Не в пользу ли такой расшифровки и безоглядный протест Аэлиты, и, главное, решительный отход самого Алексея Толстого от эмигрантской «элиты»? Роман-то ведь создавался именно в тот трудный для него период, когда, очутившись в эмиграции и очень скоро поняв, что не в силах отказаться от Родины, писатель мучительно размышлял о революции, ее значении в жизни России, русского народа, определял собственное к ней отношение. Именно «Аэлита» стала первым произведением, пусть и написанным на чужбине, но вышедшим из-под пера советского писателя А. Н. Толстого…Есть, разумеется, и многое иное в «Аэлите», могущее ускользнуть от бегущего по страницам (быстрее, быстрей к развязке!), торопливого взгляда юного читателя, увлеченного событийной стороной романа; краткие эти заметки и не претендовали на исчерпывающий анализ книги. Где-нибудь в углу вашей книжной полки стоит себе хрестоматийная «Аэлита», — благо, ее и приобрести сегодня много проще, чем самую захудалую из новинок НФ. Стоит — и терпеливо ждет нового свидания с вами. Не откладывайте слишком надолго, вернитесь к ней — не пожалеете!

Стоило ли «писать марсианский роман»?

Академик Л. А. Арцимович, известный советский физик, обратился однажды с таким пожеланием к писателям-фантастам: дайте читателям хотя бы раз в пять лет одну вещь, подобную «Аэлите»! Что ж, «Аэлита» А. Н. Толстого — подлинная жемчужина советской фантастики. Тут, как говорится, не может быть двух мнений. Но это сегодня. А в те далекие дни, когда «Аэлита», печатавшаяся поначалу (в 1922–1923 гг.) в журнале «Красная новь», только-только вышла отдельным изданием? В те дни дело обстояло, увы, иначе.«…Роман плоховат… Все, что относится собственно к Марсу, нарисовано сбивчиво, неряшливо, хламно, любой третьестепенный Райдер Хаггард гораздо ловчее обработал бы весь этот марсианский сюжет…» Столь категорический отзыв принадлежит Корнею Чуковскому, увидевшему в «Аэлите» лишь монументальную фигуру Гусева. Однако не один только этот писатель скептически отнесся к дебюту Алексея Толстого в жанре фантастики. В том же номере «Русского современника» (1924, № 1), где критический очерк о творчестве Алексея Толстого поместил Корней Чуковский, опубликовал свои заметки о «литературном сегодня» другой наш известный прозаик — Юрии Тынянов. Рассуждая об «Аэлите», Тынянов полностью солидаризируется с Чуковским. «Марс скучен, как Марсово поле, — пишет он. — Есть хижины, хоть и плетеные, но в сущности довольно безобидные, есть и очень покойные тургеневские усадьбы, и есть русские девушки, одна из них смешана с „принцессой Марса“ — Аэлита, другая — Ихошка…Очень серьезны у Толстого все эти „перепончатые крылья“ и „плоские, зубастые клювы“. И чудесный марсианский кинематограф — „туманный шарик“. Серьезна и марсианская философия, почерпнутая из популярного курса и внедренная для задержания действия, слишком мало задерживающегося о марсианские кактусы. А социальная революция на Марсе, по-видимому, ничем не отличается от земной; и единственное живое во всем романе — Гусев — производит впечатление живого актера, всунувшего голову в полотно кинематографа. Не стоит писать марсианских романов». Вот так — решительно и безапелляционно — судили ныне общепризнанную нашу жемчужину (а с нею заодно и зарождающуюся советскую фантастику в целом) иные даже маститые литераторы двадцатых годов. И тем самым подтверждали старую-старую истину: человеку действительно свойственно ошибаться. Преувеличивать частности, недооценивать целое…

…И выдумали самих себя!

Джим Доллар, американец

Артур Морлендер, сын американского изобретателя, якобы убитого коммунистами, под чужим именем едет в красную Россию. «Жизнь перестала интересовать его. Он решил стать орудием мести, не больше. Он ни о чем не спрашивал, и ему никто ничего не говорил, кроме сухих предписаний: сделать то-то и то-то». А сделать он, к слову сказать, должен немало, не зря же «Лига империалистов», возглавляемая неуловимым и вездесущим Грегорио Чиче, в изобилии снабдила его пачками советских денег, ядами, оружием. Главное же, Артур должен «укрепиться на главнейшем из русских металлургических заводов, чтобы взорвать его, подготовив одновременно и взрывы в других производственных русских пунктах». Морлендер-младший сходит на набережной красного Петрограда, и… Не будем пересказывать событий, кроющихся за многоточием. Роман Мариэтты Шагинян «Месс-Менд, или Янки в Петрограде» достаточно широко известен и сегодня. Менее известно то обстоятельство, что впервые этот роман вышел еще в 1924 году. Выпускался он тогда тоненькими брошюрами, по тридцать-пятьдесят страниц в каждой, всего их было десять. И на обложке каждого из выпусков значился тогда совсем другой автор: некий Джим Доллар! В следующем, 1925 году означенный Джим Доллар выпустил девятью брошюрами-«продолжениями» еще один роман о похождениях славных ребят из числа друзей Мика Тингсмастера: «Лори Лэн, металлист». И наконец, спустя еще десять лет, в 1935 году, журнал «Молодая гвардия» опубликовал «Дорогу в Багдад», заключительный роман трилогии неугомонного «американца». Мистификация была успешной. Мариэтта Шагинян вспоминала, что после выхода первой книги трилогии «тов. Стеклов… позвонил по телефону зав. Госиздатом Н. Л. Мещерякову и попросил его „от души поздравить Николая Ивановича Бухарина с написанием такой очаровательной и остроумной вещи“;…за профессорским чайным столом в Москве решили, что Джим Доллар написан Алексеем Толстым, Ильей Эренбургом и Бэконом Веруламским;…коммерческие издатели заподозрили в авторстве „коллектив молодняка“ и стали его ловить на перекрестках…». Во втором романе трилогии была помещена «Статья, проливающая свет на личность Джима Доллара». Устами Джонатана Титькинса, «автора» этой статьи, «известного вегетарианского проповедника из штата Массачусетс», защищается, конечно же, сам Джим Доллар, на которого «возвели разную советскую литературу, будто бы он написан бабой». Желая утвердить справедливость, преподобный Д. Титькинс свидетельствует: «Джим Доллар отпетый преступник, злоумышленный писака и преехидный клеветник, но было бы бесполезно отказываться от того, что тебе принадлежит…» У Мариэтты Шагинян есть специальная брошюра «Как я писала Месс-Менд», выпущенная издательством «Кинопечать» в 1926 году. Брошюра была приурочена к выходу на экраны фильма, снятого по мотивам романов «Д. Доллара». Приурочена, потому что фильм получился любопытным, но… довольно свободно толкующим эти два слова: «по мотивам». Настолько свободно, что давший название всей трилогии рабочий пароль «Месс-Менд» обратился в фильме в хорошенькую «мисс Менд»… В своей брошюре М. Шагинян говорит и о происхождении псевдонима; если верить писательнице, никакой тайны в этом нет. Просто некий «шутник», выслушав идею первого из романов, провозгласил: «Тебе остается написать пинкертона с приложением статистики и письмовника, объявить его иностранцем и назвать Долларом». И все-таки почему — «объявить иностранцем»? К этому вопросу мы, видимо, еще вынуждены будем вернуться. Ведь Джим Доллар был… вовсе не единственным «лжеиностранцем», поселившимся в двадцатые-годы на полках наших библиотек!

Единственный авторизованный, с французского…

«На широкой равнине цвело государство атлантов, и волны угрожали ему, как угрожают до сих пор Нидерландам. И, подобно храбрым, мудрым и искусным голландцам, атланты воздвигали за молом мол, чтобы охранить себя от наступающего моря. Преграды росли и росли, как горы, и за горами скрылся видимый мир, и горы окружало море. Но море разрушало жалкие постройки человека, неугомонный человек воздвигал их снова, труд несчетных поколений уходил на эту работу, и борьба отделенных от мира была почти непосильной, потому что море смывало верхушки преград. И атланты, эти янки античного мира, гении простоты и решимости, нашли выход. Они покрыли себя крышей и предоставили океану гулять над ней, сколько ему угодно…» Итак, Атлантида? Да, это о ней, погребенной в океанских пучинах легендарной стране, сочиняет сенсационную статью изобретательный американский репортер Стиб. В Атлантиду мистер Стиб, разумеется, ни на йоту не верит: пером его движет исключительно забота о заработке. И путь сенсационного материала об атлантах, процветающих на дне океана, закончился бы, скорее всего, в редакционной корзине, не окажись в нужный момент поблизости представителя компании, производящей патентованные средства для восстановления волос и крайне нуждающейся в рекламе. Газетная шумиха вокруг Атлантиды очень кстати и миллиардеру. Визерспуну, королю пароходных компаний Америки, затеявшему грандиозную биржевую спекуляцию. И вот широко разрекламированная «научная» экспедиция отправляется на поиски заведомо выдуманного мира. Но выдуманный мир, как это ни противоестественно, оказывается-таки существующим! Ищущие его и откровенно не верящие в него герои попадают прямехонько в «страну голубых солнц»! Причем попадают в самый критический момент, когда менее всего ожидают этого: яхта «Сидония», подорвавшись на мине, — и надо же было случиться, чтобы именно в эти дни началась первая мировая война! — идет ко дну… На дне же, за семью «небесами» — гигантскими куполами, идеально подогнанными один к другому, — живут, трудятся, утопают в роскоши и гибнут от нищеты атланты. Увы, далеко не «блаженные обитатели, счастливейшей из Аркадий»!.. Столь хитроумно закрученный сюжет принадлежит роману «Атлантида под водой». Выпущен этот роман издательством «Круг» в 1927 году; напомним, что «Маракотова бездна» А. Конан Дойля — знаменитейшая из книг об атлантах появилась позже: в 1929 году. Автор «Атлантиды под водой» — Ренэ Каду. Титульный лист сообщает нам также, что данное издание — «единственный авторизованный перевод с французского». Но… Помимо мастерски отработанного авантюрного сюжета роман обладает еще одним несомненным достоинством: он весь пересыпан остроумными «лирическими отступлениями». И вот в этих-то отступлениях читатель — если ему посчастливится раздобыть потрепанный экземпляр книги — вдруг наталкивается на некоторые несоответствия. В начале четвертой главы он прочтет, к примеру, такое не лишенное иронии признание: «Мы хорошо знаем разницу между рекламой и славой и, в частности, вовсе не желали бы, чтобы наш роман имел успех не благодаря напряженности действия, захватывающему сюжету и гибкому языку, а, скажем, вследствие того, что один из авторов оказался бы незаконным сыном любимца горничных, принца Уэльского». Как?! Один из авторов? Да. Если у старой книги чудом сохранилась еще обложка, то на ней вы сможете прочесть: «Американского журналиста Стиба — выдумал французский писатель Ренэ Каду. Французского писателя Ренэ Каду — выдумали два известных русских беллетриста…» «Ренэ Каду», таким образом, оказывается един в двух лицах его русских «переводчиков» — О. Савича и В. Пиотровского. Первый из них, Овадий Савич, был большим другом Ильи Эренбурга и хорошо известен еще и сегодня как талантливый журналист (в 1937–1939 годах — корреспондент ТАСС в Испании), знаток и пропагандист-переводчик испанской литературы…

«С предисловием С. С. Заяицкого»

Издательство «Круг», организованное в августе 1922 года «московской артелью писателей», выпускало в основном новинки отечественной литературы. Среди авторов «Круга» мы встретим писателей, хорошо известных и современному читателю: А. Толстого, Л. Леонова, В. Каверина, Л. Никулина, И. Бабеля, С. Григорьева, И. Эренбурга, Е. Зозулю, М. Пришвина… Одновременно с этим издательство вело во второй половине двадцатых годов небольшую тематическую серию «Романы приключений». Не следует думать, что это были только и именно приключения: научная фантастика и приключенческий роман в те годы не разделялись стеной, и добрая половина серии представляла собою самую чистокровную фантастику. Правда, фантастику, как правило, остросюжетную, динамичную. Но кто и когда утверждал всерьез, что эти качества противопоказаны хорошей научно-фантастической книге?! В серию входили книги переводные; таков, к примеру, «Желтый смех» Пьера Мак-Орлана, французского писателя, ставшего на склоне лет — в 1950 году членом Академии Гонкуров. Входили книги отечественных приключенцев и фантастов; назовем среди них хотя бы «Бесцеремонного Романа», написанного уральцами В. Гиршгорном, И. Келлером и Б. Липатовым. И была в этой серии «промежуточная» категория авторов, на первый взгляд вроде бы иностранцев, на деле же… На деле — подобных «Джиму Доллару» и «Ренэ Каду». Превосходно — по тем временам — оформленные, книжки серии непременно снабжались рекламной текстовкой на обложке. Необязательно она заключала в себе «разоблачение» псевдонима, как это было с «Атлантидой под водой». Но совершенно обязательно она была броской, привлекающей внимание и… ироничной. Вот один из ее образцов:

«Я вижу, гражданин, как ты стоишь перед книжной витриной, охваченный вполне естественным сомнением: покупать или нет мою книжку? Ну что же, можешь и не покупать! Но тогда не сетуй, если она завтра будет принадлежать другому, если другой будет умиленно скорбеть о судьбе прекрасной Терезы и содрогаться, внимая ругани одноглазого Педжа. А разве тебе не хочется познакомиться с полковником Яшиковым? Впрочем, не мне убеждать тебя. Можешь предпочесть моей „Красавине“ две коробки папирос, Моссельпром — за углом. А жаль — у тебя такое симпатичное, трудовое лицо! Автор»

Это полушутливое обращение к покупателю, невольно заставляющее вспомнить ухищрения киоскеров, торгующих книгами в часы «пик» на наиболее оживленных перекрестках, украшает обложку «Красавицы с острова Люлю» (1926) Пьера Дюмьеля. Но «умиленно скорбеть» и «содрогаться», читая эту книгу, не смог бы и законченный обыватель: настолько явственно проступает в ней насквозь ироническое отношение писателя к его героям! В самом деле, можно ли принимать всерьез свирепого Педжа, на огромном красном лице которого сверкает один глаз, другой же заменен… грецким орехом? А прекрасная Тереза? Чего стоят одни только поистине крутые меры, к каким она прибегает, желая всего лишь досадить супругу! «Две горничных, вооруженные огромными ножницами, резали на мелкие клочки роскошные платья Терезы, а китайчонок собирал куски их в корзину, которую время от времени уносил и высыпал перед кабинетом банкира…» В «Красавице» все гротескно, преувеличенно, «не всерьез», и безусловно прав Сергей Заяицкий, писавший в предисловии к этой книге: «Пьер Дюмьель непримиримый враг буржуазной культуры, и роман его является сатирой на быт и идеологию отжившего класса». Трудно не согласиться и с тем, что автор предисловия пишет дальше: «Правда, весь роман Дюмьеля немного наивен, и он слишком легко разрешает в нем сложнейшие социальные проблемы…» Что верно, то верно. Необычайно быстро, легко совершается в романе революция во Франции, а затем и во всем мире. И столь же быстро, легко и безболезненно «врастают» в новый, социалистический быт герои романа. Полковник-белоэмигрант Ящиков становится преподавателем физкультуры; «славный потомок свергнутой династии» Роберт Валуа, который, «ей-богу, в душе всегда стоял за Советскую власть», за неумением что-либо делать, поступает живым экспонатом в музей сословных пережитков… Но эта облегченность, очевидно, полностью отвечает замыслу автора создать легкую, изящную пародию на западный авантюрно-экзотический роман начала XX века. Пародию?! Да. Ибо — откроем секрет, процитировав в последний раз предисловие С. Заяицкого, — «критики, нападавшие на Дюмьеля, в своем ожесточении доходили до того, что отрицали самый факт его существования». Увы, не было ни критиков, «нападавших на Дюмьеля», ни самого «Дюмьеля». А был… советский писатель двадцатых годов Сергей Заяицкий, мастер увлекательного сюжета, незаурядный сатирик. Писатель, чьи книги А. М. Горький — в письмах Р. Роллану, С. Сергееву-Ценскому — ставил, по свидетельству исследователей, «в один ряд с прозой А. Фадеева, А. Платонова, Ю. Олеши». С его-то, Сергея Заяицкого, помощью «Пьер Дюмьель» и выдумал самого себя.

«Граждане! Знаете ли вы…»

Нет правил без исключения; не все «поддельные романы» тех лет искрились шуткой и иронией. Как раз такое исключение представляет собою книга, которая у нас на очереди. «Долина Новой Жизни» Тео Эли («Круг», 1928) была вполне серьезным научно-фантастическим произведением — всерьез задуманным и без тени улыбки выполненным. Вот как характеризовало тему романа издательство: «Граждане! Знаете ли вы, что всем вам грозит большая опасность?! Знаете ли вы о том, что кучка отчаянных людей, укрывшихся в одной из недоступных долин Гималая — так называемой долине „Новой Жизни“, уже давно готовит там чудовищный переворот?! В руках этих людей — могущественные, еще неизвестные нам технические изобретения. Пользуясь ими, они создали многомиллионную армию искусственных людей, снабдив ее страшными орудиями истребления. Все приготовления к походу закончены. Вожаки движения ждут только окончания работ по пробивке туннеля, который должен служить им выходом из их таинственной долины. Не сегодня-завтра туннель будет готов, и железные батальоны полулюдей-полумашин двинутся на ошеломленное человечество. Опасность близка! Все должны о ней знать! Каждый, кому дорога его жизнь, должен непременно купить и прочитать нашу книгу, в которой описана вся эта безумная затея». Улыбнемся, прочитав последнюю фразу: «Круг», как мы уже говорили, любил рекламу и делал ее с блеском. Излагать же более подробно содержание этого далекого от веселости романа с отчетливым антифашистским звучанием едва ли имеет смысл. Сегодняшним любителям фантастики книга Тео Эли хорошо известна. Добавим только, что книга эта лишний раз свидетельствует: фантастические романы-предупреждения, ныне связываемые многими прежде всего с именами американца Р. Брэдбери и поляка С. Лема, достаточно полнокровно существовали и на заре советской фантастики. Автором «Долины» был Федор Николаевич Ильин (1873–1959), бакинский ученый-хирург, удостоенный Советским правительством почетного звания заслуженного деятеля науки, человек большого душевного обаяния, щедрого сердца и редкого мужества. В Баку еще и сегодня можно услышать легенды о старом профессоре, который, ослепнув в шестьдесят семь лет, до глубокой старости продолжал не только читать студентам-медикам на редкость увлекательные лекции, но и оперировать больных… «Долина Новой Жизни» — действительно исключение среди «поддельных» романов двадцатых годов. Ведь Ф. Н. Ильин укрылся под псевдонимом отнюдь не из желания мистифицировать окружающих! Переводя на греческий язык свои имя и фамилию, он просто следовал давно бытующей среди ученых традиции подписывать псевдонимом книги «не по специальности». Но, ни прямо, ни косвенно не указывая на подлинное имя автора и будучи к тому же написана в форме доброго старого романа приключений (с тайнами, похищениями, побегами, погонями…), книга Тео Эли разделила общую судьбу «поддельных романов». Подтверждение тому — эпизод из очерка о Ф. Н. Ильине, написанного журналистом П. Савиным и опубликованного в 1968 году в журнале «Литературный Азербайджан». «Как-то летом 1935 года в кругу отдыхающих санатория Дома ученых в Кисловодске зашел разговор об этой книге… Самуил Яковлевич Маршак назвал роман „прекрасной и головокружительной фантазией“. К этому мнению склонились и другие участники разговора, также читавшие книгу. — Интересно, кто такой этот Тео Эли? — задумчиво спросил один из них. — Англичанин, должно быть, — предположил Самуил Яковлевич. Это заявление вызвало улыбку у бакинца, профессора И. И. Широкогорова, присутствовавшего при разговоре. — Хотите, я вас сегодня же познакомлю с автором книги, — сказал он. — Автор в Кисловодске? — Здесь, в санатории, — ответил И. И. Широкогоров. — Через двадцать минут он сядет за обеденный стол рядом с вами, Самуил Яковлевич. Вскоре на свое место рядом с Маршаком сел ничего не подозревавший Федор Николаевич. Все так и ахнули…» Для массового читателя «Тео Эли» перестал существовать много позже — в 1967 году. После того, как бакинское издательство «Гянджлик» выпустило «Долину Новой Жизни» в полном виде (до этого выходила лишь первая ее часть) и под истинной фамилией ее автора.

Свидетельствует Алексей Толстой

Самый термин «поддельный роман» выдуман отнюдь не автором этих заметок; он прямо обозначен — как подзаголовок — на титульном листе романа «Блеф», изданного в 1928 году неким Рисом Уильки Ли… Группа нью-орлеанских газетчиков, измышляя способ поднять тираж своей неумолимо прогорающей газеты, набредает на счастливую мысль — имитировать прибытие на Землю марсианского межпланетного корабля. Задумано — сделано. К подготовке «марсианского предприятия» привлечен талантливый инженер Луиджи Дука. Он монтирует на необитаемом островке в Тихом океане оригинальный летательный аппарат, и… вблизи Нью-Орлеана вскоре благополучно приземляются «марсиане». Они успешно завязывают контакты с земным человечеством; мгновенно возникает акционерное общество межпланетных сообщений с Марсом; вот уже и первые «деловые люди» отправляются на Марс. Среди них эмиссарами очередной «всероссийской императрицы» летят два белоэмигранта-монархиста — Кошкодавов и Пузявич. Их задача — приискать участок на Марсе, чтобы там «при помощи туземцев» (и при минимальных затратах) положить начало новой Российской империи. За это им уже обещаны титулы «герцога Марсианского» и «князя Межпланетного». На Марс первые гости «марсиан» попадают. Правда, и этот Марс необходимо взять в кавычки. Ибо роль нашего космического соседа уже давно уготована тому самому островку в Тихом океане, где велись все сверхсекретные приготовления к «марсианскому предприятию». Тихо прогоравшая «Нью Таймс» тем временем поистине преображается: ведь она становится основным связующим звеном в цепочке «Марс-Земля»! Бешеными темпами, от выпуска к выпуску, растет ее тираж, появляется и уже обрастает нулями цифра ее доходов. Когда же вследствие не вполне счастливого стечения обстоятельств дурачить окружающих дальше делается небезопасным, герои романа отбывают в Европу, где большую часть благоприобретенного капитала передают в распоряжение… французских рабочих. Роман Риса Уильки Ли носил ярко выраженный сатирический характер. Здесь высмеивались и жалкие будни белоэмигрантского отребья, и «американский образ жизни» с его «неограниченными» возможностями бизнеса, и политическая жизнь заокеанской «страны истинной демократии». О несомненном сатирическом даровании «мистера Ли» свидетельствует хотя бы такая деталь. На столе редактора провинциальной американской газеты — очередная небылица «от собственного корреспондента из Москвы». Редактор достает блокнот с заголовком «Советские утки», где записано: «1. Взрыв Кремля — печаталось 4 раза (тема использована). 2. Восстание в Москве — 8 раз (можно еще 1 раз). 3. Восстание в Петрограде — печаталось 2 раза (?). 4. Восстание всероссийское — 6 раз (не имеет успеха)». Сверив заведомую фальшивку со шпаргалкой, редактор… отсылает ее в набор. «Поддельные романы» почти не обходились без предисловий «биографического характера». «Блеф» в этом отношении даже перещеголял своих собратьев: предисловие к нему написано не таинственным автором романа, а… Алексеем Толстым! В этом предисловии известный советский писатель, деятельно включаясь в литературный розыгрыш, рассказывает, как весной 1922 года на одном из фешенебельных западноевропейских курортов неожиданно познакомился с мистером Ли. Как симпатичный этот американец поведал русскому писателю о своих приключениях, о том, в частности, что был в 1919 году в Сибири. «Мы сидели на веранде и пили кофе; мой американец весьма терпимо путешествовал по русскому языку — разговор не был обременителен, человек прыгал, как кузнечик, по своему прошлому и кончил тем, что объявил о своем желании написать роман. Я взглянул на его проседь и почувствовал досаду. Ужасно неприятен человек, потерпевший, как видно, жестокую неудачу в своих прошлых начинаниях и теперь намеревающийся попробовать себя в литературе. Но мистер Ли чистосердечно спрашивает меня, как, собственно, делаются романы, — может, не стоит и приниматься, кроме того, он не выбрал еще, писать ли роман или заняться приготовлением пуговиц?..» И все же «мистер Ли», как видно, не оставил мысль о романе. И, как видно, роман этот понравился Алексею Толстому! Ибо предисловие к нему заканчивается такими словами: «Перед нами звонкий, безудержный фельетон и, чего нельзя не заметить, вещица с перцем». Выше мы не случайно назвали автора «Блефа» таинственным: прямо указав на «поддельность» мистера Ли, он, однако же, ничем (но полно, действительно ли ничем?!) не намекнул в романе на подлинное свое имя. Не мудрено поэтому, что неожиданно для себя попал впросак А. Дерман, критик двадцатых годов, в своей рецензии на книгу безапелляционно утверждающий: «…автор ее не какой-то неведомый Рис Уильям Ли, а хорошо нам известный Алексей Толстой». Потому же и в самых последних по времени критических работах о фантастике двадцатых годов автор «Блефа» остается незнакомцем. «Скрывшийся под псевдонимом Рис Уильки Ли автор звонкого фантастического памфлета…»только это и могут сказать о нем критики. Между тем именно то обстоятельство, что предисловие к «Блефу» написано маститым Алексеем Толстым, позволяет легко установить имя нашего незнакомца, — оно прямо названо в комментариях к шестому тому полного собрания сочинений А. Толстого, где перепечатано, среди других материалов, и это предисловие. Рис Уильки Ли-это Борис Викторович Липатов, уральский литератор, автор ряда книг (в том числе фантастических), выходивших в двадцатые-тридцатые годы. В конце двадцатых годов он работал консультантом- сценаристом на фабрике «Совкино» и, по-видимому, именно в этот период близко познакомился с Алексеем Толстым. Во всяком случае, в очерке А. Толстого «Из охотничьего дневника», не без юмора повествующем о поездке писателя в 1929 году по реке Урал с шумной компанией, среди других участников которой были также Валериан Правдухин и Лидия Сейфуллина, Борис Липатов фигурирует чаще всего именно как «консультант-сценарист»: «Позже других является консультант-сценарист — взъерошен, грязен, мрачен. Сообщает: убил восемь кряковых, нашел только одну…» Подобные дружелюбно-иронические упоминания, рассеянные по всему очерку, заставляют поверить, что знакомство авторов «Блефа» и предисловия к нему действительно было близким; не зря же Алексей Толстой принял столь деятельное участие в этой литературной мистификации…

«…Истинное, елисейское блаженство!»

Перед нами промелькнули далеко не все «лжеиностранцы» нашей фантастики двадцатых годов. За пределами этих сжатых заметок остался, к примеру, «Жорж Деларм», чей роман-памфлет «Дважды два — пять» (в переводе «с 700-го французского издания») выпустило в 1925 году ленинградское издательство «Новый век». Роман этот был снабжен сочувственным предисловием Юрия Слезкина, известного прозаика тех лет, книги которого небезынтересны и сегодня. (Такова, к примеру, его «Девушка с гор», где в лице одного из главных героев выведен молодой Михаил Булгаков.) На обложке второго издания романа — оно вышло в Госиздате в том же 1925 году под названием «Кто смеется последним» — Деларм, этот «претендент на Гонкуровскую премию», разоблачен более чем откровенно. Обложку пересекает красная размашистая надпись: «Подлог Ю. Слезкина»… Уместно здесь было бы, очевидно, вспомнить и о неумышленном превращении в иностранца, приключившемся в 1928 году с Александров Романовичем Беляевым: его рассказ «Сезам, откройся!!!», подписанный псевдонимом «А. Ром», был из «Всемирного следопыта» перепечатан другим популярным нашим журналом ленинградским «Вокруг света» — уже как истинно переводной. При этом «А. Ром» превратился в «А. Роме», соответственно изменилось и название рассказа: «Электрический слуга». И в годовом оглавлении рассказ, естественно, попал в раздел «Повести и рассказы иностранных авторов»… Похоже, к «лжеиностранцам» же придется отнести и А. Наги: слишком не похож на перевод роман «Концессия на крыше мира», вышедший под этой фамилией в 1927 году в харьковском издательстве «Пролетарий». Другое харьковское издательство, «Космос», в том же 1927 году обнародовало — в переводе с… «американского» — беспардонно авантюрный «коллективный роман» двадцати писателей «Зеленые яблоки». Имена авторов были «честно» проставлены на обложке: Д. Лондон, М. Твен, Р. Стивенсон, С. Цвейг, Г. Уэллс, Э. Уоллес и другие. В роли переводчика с несуществующего языка выступал на этот раз малоизвестный ныне литератор двадцатых годов Николай Борисов. Наконец к этой же группе тяготеет и роман Льва Рубуса «Запах лимона», выпущенный в 1928 году тем же «Космосом». О том, как Лев Рубус и его книга появились на свет, рассказал Лев… Успенский. Рассказал очень непринужденно и увлекательно, настолько увлекательно, что на Льве Рубусе невозможно не остановиться несколько подробнее. Лев Александрович Рубинов (ну-ка, ну-ка: Лев Рубинов + Лев Успенский… = Лев Рубус?!), бывалый человек, успевший побывать и следователем ЧК, и прокурором, и популярным в Петрограде адвокатом — членом коллегии защитников, позвонил осенью 1925 года своему другу с семнадцатого двадцатипятилетнему студенту Льву Успенскому. «- Лева? — как всегда, не без некоторой иронической таинственности спросил он. — У тебя нет намерения разбогатеть? Есть вполне деловое предложение. Давай напишем детективный роман… Двадцать пять лет… Море по колено! Роман так роман, поэма так поэма, какая разница? — Давай, — сказал я…» И работа закипела… Роман был сделан на советском материале, и сделан по откровенно нехитрому рецепту. Сюжет «Запаха лимона» был запутан необычайно. Радиоактивный метеорит, обрушившийся на окрестности Баку. Банда демонически неуловимого «некоего Брегадзе», охотящегося за метеоритом. Бесчисленные убийства, погони, самые невероятные происшествия… Л. Успенский с особенным удовольствием вспоминал игравшую в романе заметную роль бандитскую собаку. «То была неслыханная собака: дог, зашитый в шкуру сенбернара, чтобы между этими двумя шкурами можно было переправлять за границу драгоценные камни и шифрованные донесения мерзавцев. При этом работали мы с такой яростью, что в одной из глав романа шерсть на спине этого пса дыбом встала от злости шерсть на чужой шкуре!» И вот настал день, когда авторы увидели свое детище. (Я сознательно не останавливаюсь на всех перипетиях, предшествовавших торжественному моменту… Перипетии тоже были очень своеобразными; заинтересовавшихся отсылаю к «свидетелю»: Успенский Л. Записки старого петербуржца. Лениздат, 1970, с. 331–346.) Детище выглядело более чем эффектно: «На обложке была изображена шахматная доска, усыпанная цифрами и линиями шифровки. Был рядом раскрытый чемоданчик, из которого дождем падали какие-то не то отвертки, не то отмычки. Была и растопыренная рука в черной перчатке. Два пальца этой руки были отрублены, и с них стекала по обложке красная кровь бандита…» Остается отметить, что неистовая эта пародия на книги «про шпионов» (массовое явление таких книг в нашей литературе пятидесятых годов отнюдь не было чем-то исключительно новым) писалась, как и следовало предполагать, с нескрываемым удовольствием. «Еще бы: никаких границ фантазии! — вспоминал Л. Успенский. — Любая выдумка радостно приветствуется. Плевать на все мнения, кроме наших двух. Всякую придуманную малость можно поймать на лету и мять, тискать, шабрить, фуговать, обкатывать… За всю свою долгую литературную жизнь я ни разу не испытал такого удовольствия, такого почти физического наслаждения…»

Джим Доллар, Ренэ Каду, Пьер Дюмьель, Тео Эли, Рис Уильки Ли, Жорж Деларм, Лев Рубус… За исключением Тео Эли, на каждом из этих придуманных лиц — недвусмысленная улыбка. Еще бы, ведь читатель, всерьез поверивший в их существование, тем самым дал изловить себя на крючок талантливой литературной мистификации! Конечно, не все «поддельные романы» двадцатых годов выдержали проверку временем: слишком многое в них было сиюминутным и потому условным, откровенно схематичным. Но как своеобразное явление бурного послереволюционного десятилетия эти книги, безусловно, представляют определенный интерес и для современного советского читателя. Трудно сказать, что заставляло наших авторов скрываться за псевдонимами, создавать «поддельные романы». Наверное, единого ответа тут нет и быть не может: у каждого были свои соображения. Однако на одну из причин, думается, указать можно. В двадцатые годы наш книжный рынок был буквально захлестнут потоком переводной беллетристики, — чтобы убедиться в этом, достаточно просмотреть каталог любой из книжных баз того времени. В этом потоке произведения действительно стоящие попросту терялись среди изобилия переводного бульварного чтива. Общий низкий уровень этого чтива не мог не вызвать естественного протеста у людей, знакомых с классикой. И вот, пародируя западный приключенческий роман, наши авторы тем самым протестовали против засилья книг низкопробных, заведомо халтурных… «Не забудьте, что это пародия. Месс-Менд пародирует западноевропейскую форму авантюрного романа, пародирует, а не подражает ей…» — писала Мариэтта Шагинян в цитированной нами брошюре. М. Шагинян, естественно, говорила о своих романах. Но ее слова могли бы повторить и О. Савич с В. Пиотровским, и С. Заяицкий, и Б. Липатов, и Ю. Слезкин, и Л. Успенский с Л. Рубиновым…

Биоробот Ксаверий

«…В кресле, спиной к окну, скрестив ноги и облокотясь на драгоценный столик, сидел, откинув голову, молодой человек, одетый, как модная картинка. Он смотрел перед собой большими голубыми глазами, с самодовольной улыбкой на розовом лице, оттененном черными усиками…» Наметанный взгляд читателя уже, вероятно, различил нечто манекенное в описании молодого человека. Биоробот? Ведь их так любят изображать современные фантасты!..«…Мы все стали против него. Галуэй сказал: — Надеюсь, ваш Ксаверий не говорит, в противном случае, Ганувер, я обвиню вас в колдовстве и создам сенсационный процесс. — Вот новости! — раздался резкий, отчетливо выговаривающий слова голос, и я вздрогнул. — Довольно, если вы обвините себя в неуместной шутке! — Ах! — сказала Дигэ и увела голову в плечи. Все были поражены. Что касается Галуэя, тот положительно струсил… — Уйдемте! — вполголоса сказала Дигэ. — Дело страшное! — Останьтесь, я незлобив, — сказал манекен таким тоном, как говорят с глухими, и переложил ногу на ногу…» Не будем продолжать; отметим лишь, что жутковатая эта сцена принадлежит перу Александра Грина и взята нами из… Но подождите! Грин и… биоробот? Александр Грин, роман которого «Золотая цепь» появился в 1925 году, и — излюбленный персонаж фантастов второй половины двадцатого века? Да. В те самые двадцатые годы, когда по фантастическим книгам лишь начинали робко и неумело прохаживаться грубые, неуклюжие «телевоксы», способные разве что убирать постели да подметать комнаты, — в эти самые двадцатые годы находились смельчаки, считавшие возможным не только создать механическое подобие человека, но и снабдить его зачатками мышления. К этим немногочисленным смельчакам должны мы отнести и Александра Грина.

До Барнарда был… Доуэль

«Даже если умрет последний пациент Барнарда — значение этой операции огромно. Дан толчок науке. Зажглась новая надежда для многих больных…» Вы, конечно, догадываетесь, о чем идет речь? Сенсационные сообщения об эксперименте доктора Барнарда обошли в конце 1967 года всю мировую прессу. Ученые оживленно комментировали на страницах газет дерзкую попытку хирурга из Кейптауна пересадить неизлечимо больному человеку чужое сердце. Читатели с волнением ждали новых сообщений. Успех? Или опять горькая неудача?.. В те дни мне невольно приходили на ум прочитанные когда-то строки: «Голова внимательно и скорбно смотрела на Лоран, мигая веками. Не могло быть сомнения: голова жила, отделенная от тела, самостоятельной и сознательной жизнью…» В волнующую, неправдоподобно волшебную историю уводили эти строчки, — в историю, где была тайна, было преступление, была борьба простых и честных людей за торжество правды, за разоблачение жестокого преступника. Было все, что так завораживает нас в детстве… И вот — давняя уже теперь статья в февральском номере «Литературной газеты» 1968 года, — цитатой из нее начаты эти заметки. «Еще не улеглись страсти с пересадкой сердца, а уже говорят об изолированном мозге… Нет, не следует думать, что проблема изолированной головы может быть решена в течение нескольких месяцев. Нужна очень большая работа, но мне не представляется это более трудным, чем анабиоз или преодоление индивидуальной несовместимости тканей…» Известный советский хирург Н. М. Амосов — член-корреспондент Академии медицинских наук СССР, лауреат Ленинской премии — детально обосновывал в этой статье все «за» и «против» фантастической операции… Мог ли я не вспомнить снова об Александре Беляеве? Мне захотелось перечитать его книгу об удивительной жизни головы, отделенной от тела, неудержимо захотелось как можно больше узнать и о самом фантасте.

В 1925 году во «Всемирном следопыте» был напечатан первый рассказ А. Беляева — «Голова профессора Доуэля». Первоначальный вариант едва ли не самого знаменитого ныне его романа. А в 1941 году — перед самой войной — в издательстве «Советский писатель» вышла последняя при жизни Беляева книга — роман «Ариэль». Между этими двумя датами уместилось шестнадцать лет. Шестнадцать лет поисков, надежд, разочарований. Больших творческих удач. Горьких (потому что вынужденных) перерывов в работе. Шестнадцать лет — и десятки рассказов, повести, пьесы, сценарии, наконец, семнадцать романов!.. В предвоенной советской литературе не найти больше примеров такой удивительной верности научной фантастике. Кто же он — Александр Беляев? Каким путем пришел он в ту область литературы, где тогда, вроде бы очень четко отграничившись один от другого, еще почти безраздельно властвовали Жюль Верн и Герберт Уэллс? И какая сила помогла ему не только выдержать мелочную, часто незаслуженную придирчивость современников — не читателей, нет, критиков! — но и утвердить в заповедной Стране Фантазии свой, истинно беляевский, неповторимый уголок, своих героев: мужественного мыслителя Доуэля, жизнерадостного Тонио Престо, изобретательного профессора Вагнера, отважного метеоролога Клименко, любознательного «небожителя» Артемьева, наконец, парящего в небе Ариэля и восторженно трубящего на спине дельфина в свой рог Ихтиандра?.. К моменту появления первого рассказа фантасту было уже сорок. Семь отроческих лет под строгим надзором духовных отцов, Беляев-старший, сам будучи священником, и сыну своему прочил духовную карьеру. А порядки в Смоленской семинарии были действительно суровые: без «особых письменных разрешений ректора» семинаристам запрещалось даже чтение газет и журналов в. библиотеках! Безудержное увлечение театром. «Если вы решитесь посвятить себя искусству, я вижу, что вы сделаете это с большим успехом», — это замечание К. С. Станиславского (в 1914 году Беляев «показывался» ему как актер), право же, имело под собой почву. «Г-н Беляев был недурен… г-н Беляев выдавался из среды играющих по тонкому исполнению своей роли…» — так оценивала местная газета роли, сыгранные Беляевым на сцене смоленского театра. «Г-ну Беляеву» в те дни шел восемнадцатый год… Демидовский юридический лицей в Ярославле, и снова — Смоленск. Теперь «г-н Беляев» выступает в роли помощника присяжного поверенного. И одновременно подрабатывает в газете театральными рецензиями. Но вот скоплены деньги — и преуспевающий молодой юрист отправляется в заграничное путешествие. Венеция, Рим, Марсель, Тулон, Париж… В Россию Беляев возвращается с массою ярких впечатлений и мечтою о новых путешествиях: в Америку, в Японию, в Африку. Он еще не знает, что путешествовать ему больше не придется. Разве что переезжать с места на место в поисках целительного сухого воздуха. В 1915-м, на тридцать первом году жизни, Беляев заболевает. Туберкулез позвоночника. «Обречен…» — считают врачи, друзья, близкие. Мать увозит его в Ялту. Постельный режим, с 1917 года — в гипсе. В 1919 году умирает его мать, и Александр Романович, тяжелобольной, не может даже проводить ее на кладбище… В 1921-м Беляев все-таки встает на ноги. Работает в уголовном розыске, в детском доме, позднее в Москве, в Наркомпочтеле, юрисконсультом в Наркомпросе. Вечерами пишет, пробуя силы в литературе. И вот в 1925 году, в третьем номере только-только возникшего «Всемирного следопыта», появляется неведомый дотоле фантаст — А. Беляев. За полтора десятилетия Александром Беляевым была создана целая библиотека фантастики. Ее открывали книги, рисовавшие печальную участь талантливого изобретателя в буржуазном обществе, в мире всеобщей купли-продажи. Знаменитейшими из этих книг стали «Человек-амфибия» и «Голова профессора Доуэля». В конце двадцатых годов в произведениях Беляева широко зазвучала тема противоборства двух социальных систем. «Борьба в эфире», «Властелин мира», «Продавец воздуха», «Золотая гора»… Даже вооруженные новейшими достижениями науки, силы зла терпят неизбежный крах в этих произведениях, оказываются бессильны перед лицом нового мира, на знамени которого объединились серп и молот. Одновременно писатель успешно разрабатывает в своих рассказах традиционный для фантастики прием парадоксально-экстремальной ситуации: «что было бы, если бы..»? Что произойдет, если вдруг замедлится скорость света («Светопреставление»)? Или исчезнет притяжение Земли («Над бездной»)? Или будут побеждены вездесущие коварные невидимки-микробы («Нетленный мир»)? Или человек получит в свое распоряжение органы чувств животных («Хойти-Тойти»)? Или сумеет расправиться с потребностью в сне («Человек, который не спит»)? Героем многих подобных историй стал один из любимейших беляевских персонажей — Иван Степанович Вагнер, профессор кафедры биологии Московского университета, человек исключительно разносторонних знаний, вершащий свои открытия отнюдь не только в биологии, но и в самых далеких от нее областях. «Изобретения профессора Вагнера» таким подзаголовком отмечен целый цикл беляевских рассказов. А в тридцатых годах — с самого их начала — Беляев ставит главной своей задачей заглянуть в завтрашний день нашей страны. Его герои создают подводные дома и фермы («Подводные земледельцы»), возрождают к жизни бесплодные прежде пустыни («Земля горит»), осваивают суровую северную тундру («Под небом Арктики»). В целом ряде своих произведений писатель активно пропагандирует идеи К. Э. Циолковского: межпланетные путешествия (романы «Прыжок в ничто» и «Небесный гость»), строительство и использование дирижаблей («Воздушный корабль»), создание «второй Луны» — исследовательской внеземной станции («Звезда КЭЦ»). «За эрой аэропланов поршневых последует эра аэропланов реактивных», — предсказывал ученый. И в рассказе «Слепой полет», написанном для довоенного «Уральского следопыта», Беляев показывает испытания первого опытного образца такого самолета. Вплотную подходит Беляев к созданию широкого полотна, посвященного грядущему; в многочисленных рассказах и очерках уже найдены, нащупаны им новые конфликтные ситуации, которые позволили бы обойтись в таком произведении без избитого, приевшегося читателю уже и в те давние дни шпионско-диверсантского «присутствия». Предтечей многопланового романа о грядущем явилась «Лаборатория Дубльвэ» (1938), сюжет которой строился на соперничестве научных школ, разными путями идущих к решению проблемы продления человеческой жизни. Но начавшаяся война перечеркнула замыслы писателя; уже не Беляеву, а фантасту следующего поколения — Ивану Ефремову — суждено было создать «энциклопедию будущего», каковой по праву можно считать «Туманность Андромеды»… Углубляясь в историю нашей фантастики, изучая условия, в которых формировалось творчество Александра Беляева, мы невольно задаем себе вопрос: был ли он первооткрывателем в своих книгах? Задаем — и, естественно, пытаемся на него ответить…Жил когда-то во Франции такой писатель — Жан де Ла Ир. Особой славы он как будто не снискал, однако книги его охотно издавали в предреволюционной России: «Сверкающее колесо», «Искатели молодости», «Иктанэр и Моизета», «Тайна XV-ти», «Клад в пропасти»… Так вот, в одном из этих романов (в каком именно, нетрудно догадаться по сходству его названия с именем едва ли не самого популярного беляевского героя) талантливый ученый Оксус приживляет человеку акульи жабры. И тот вольготно — вполне как рыба чувствует себя в водной стихии… Роман этот, по-видимому, попался когда-то в руки молодому юристу (как попал он, к примеру, и Валерию Брюсову, пересказавшему занятный сюжет в не опубликованной при жизни поэта статье «Пределы фантазии»). Но наш юрист еще и не помышлял тогда о литературном поприще, а потому роман де Ла Ира попался ему и… отложился в памяти, как откладывается в ней многое, не имеющее прямого отношения к насущным нашим заботам. Однако много лет спустя газетная заметка о чудо-хирурге профессоре Сальваторе (именно из этой заметки выводит замысел «Человека-амфибии» О. Орлов — ленинградский исследователь жизни и творчества А. Беляева, в результате неустанных поисков воссоздавший для нас многие подробности биографии писателя) напомнила о старом романе, породив желание написать о том же, но — лучше. Примерно так, как «Путешествие к центру Земли» — с точки зрения В. А. Обручева, самый слабый из романов Жюля Верна — побудило нашего академика написать «Плутонию». Воздадим должное таланту Беляева: забытый ныне роман де Ла Ира, герой которого оставался всего лишь случайным научным феноменом, жертвой поданного вне социальных связей преступного эксперимента, попросту бессилен соперничать с «Человеком-амфибией». Романом не только остросоциальным, но и по-жюльверновски провидческим. Вспомним речь беляевского Сальватора на суде: «Первая, рыба среди людей и первый человек среди рыб, Ихтиандр не мог не чувствовать одиночества. Но если бы следом за ним и другие люди проникли в океан, жизнь стала бы совершенно иной. Тогда люди легко победили бы могучую стихию — воду… Эта пустыня с ее неистощимыми запасами пищи и промышленного сырья могла бы вместить миллионы, миллиарды человек…» Разве не эта глубоко человечная цель экспериментов профессора Сальватора является главным для нас в романе Беляева? Главным в наши дни, когда вполне реальный герой морских глубин прославленный Жак Ив Кусто — публично заявляет: «Рано или поздно человечество поселится на дне моря; наш опыт-начало большого вторжения. В океане появятся города, больницы, театры… Я вижу новую расу „Гомо Акватикус“ — грядущее поколение, рожденное в подводных деревнях и окончательно приспособившееся к новой окружающей среде…» Еще один старый роман — «Тайна его глаз» Мориса Ренара. Он появился в переводе на русский язык в 1924 году и рассказывал о необычайной судьбе молодого француза, потерявшего на войне зрение. С корыстными (опять!) целями таинственный доктор Прозоп заменяет ему глаза аппаратами, которые улавливают электричество, излучаемое различными предметами, «как ухо ловит звук, как глаз ловит видимый свет…». Но точно так же — лишь электрический облик внешнего мира — видит и электромонтер Доббель в рассказе Беляева «Невидимый свет» (1938)! Опять заимствование? Темы пожалуй, да. Но не сюжета! Ренар написал добротный — по тем временам — детектив. Однако, как и у де Ла Ира, события в его романе носят сугубо частный характер, они никак не окрашены социально: и злодей Прозоп, и жертва его обитают словно бы в мире абстрактных межчеловеческих отношений. Сюжет беляевского рассказа имеет в основе своей четкий социальный конфликт. Обретя в результате новой операции полноценное зрение, Доббель, не сумевший найти работу, через месяц-другой возвращается к своему спасителю с просьбой… опять сделать его слепцом, видящим только движение электронов! Но поздно: «спаситель», усовершенствовав свой аппарат, уже запатентовал его. Ясновидящие слепцы никому больше не нужны, и безработному Доббелю (жертве не частного преступника, но — преступного общества) одна дорога — на улицу… Мы могли бы найти литературные параллели и для некоторых других произведений А. Беляева. С его романом о Штирнере, возмечтавшем — при помощи чудесного аппарата — стать «властелином мира», можно было бы, например, сопоставить повесть «Машина ужаса» не переводного отечественного фантаста двадцатых годов В. Орловского. С повестью В. Орловского же «Человек, укравший газ» могли бы мы сопоставить роман «Продавец воздуха». В пару к беляевскому «Хойти-Тойти» можно было бы подобрать еще один роман М. Ренара — «Новый зверь (Доктор Лерн)», где взаимно пересаживались мозг человека и мозг быка… Но, оставив напоследок одно подобное сопоставление, воздержимся от всех прочих. Ведь и без того уже ясна истина, которую мы констатировали и в предыдущих очерках: выйти на оригинальную фантастическую идею (кстати, в беляевских книгах поистине оригинальных сюжетов и замыслов больше чем достаточно!) — это еще не все; самое главное — как и во имя чего эта идея используется. И вот в этом-то главном Александр Беляев, соединивший в своем творчестве научный оптимизм и социальную глубину с органическим синтезом фантастической идеи и динамичного сюжета, безусловно, явился новатором, несомненным первопроходцем в нашей советской фантастике. А теперь вернемся к первому рассказу Беляева. В 1978 году в «Искателе» был перепечатан рассказ немецкого фантаста начала нашего века Карла Груннерта «Голова мистера Стайла». Содержание его сводится к следующему. Появляются в популярной газете острые публицистические статьи, стилем своим заставляющие вспомнить талантливого журналиста, погибшего незадолго до того в железнодорожной катастрофе. И выясняется: доктору Мэджишену удалось вернуть и сохранить жизнь отделенной от туловища голове. Позднее Мэджишен конструирует и приспособления, с помощью которых «погибший» печатает новые свои статьи… Что ж, и этот рассказ мог быть читан Беляевым и сохранен в памяти. Приплюсуем к тому популярный и в дореволюционные времена аттракцион «живая голова»: она взирала на посетителей с блюда на столике, установленном посреди помещения, а тело ее владельца ловко маскировали отражающие пол зеркала, искусно встроенные между ножками стола… Можно, к слову сказать, вспомнить по этому поводу и рассказ малоизвестной русской писательницы В. Желиховской «Человек с приклеенной головой» (1891), в котором умелец-хирург доктор Себаллос тоже оживлял — отметим, крайне вульгарно — погибшего… Впрочем, мотив «живой головы» в русской литературе можно было бы выводить еще из «Руслана и Людмилы»: ведь именно с нею сталкивает Пушкин своего героя. Но ясно, что натолкнули Беляева на мысль о первом его фантастическом рассказе, переросшем впоследствии в широко известный роман, конечно же, не только и не столько литературные ассоциации, сколько прежде всего обстоятельства собственной жизни. «Голова профессора Доуэля», — писал он в одной из своих статей, произведение в значительной степени автобиографическое. Болезнь уложила меня однажды на три с половиной года в гипсовую кровать. Этот период болезни сопровождался параличом нижней половины тела. И хотя руками я владел, все же моя жизнь сводилась в эти годы к жизни «головы без тела», которого я совершенно не чувствовал… Вот когда я передумал и перечувствовал все, что может испытывать «голова без тела». Отсюда-то оно и идет-то жгучее впечатление достоверности происходящего, с каким читается «Голова профессора Доуэля». Разработка этого сюжета, ставшего под пером А. Беляева неизмеримо глубже и значительней всех предшествующих литературных вариаций, явилась для писателя своеобразным вызовом собственной болезни, физической беспомощности, которую с лихвой перекрывало неукротимое мужество духа.

А болезнь не ушла, побеждена она лишь временно и еще часто будет возвращаться к писателю, на долгие месяцы приковывая его к постели… Но не только физические преграды вставали на его пути. Советская литература делала свои первые шаги, и в литературной критике нередко проявлялась резкая субъективность суждений. Находились люди, в корне отрицавшие фантастику. «Бессмысленные мечтания» видели они в ней, «пустое развлекательство», и только. Ненаучную, вредную маниловщину. Те же, кто все-таки признавал за фантастикой право на существование, слишком крепко привязывали ее к «нуждам сегодняшнего дня». В ходу была формула, гласившая, что «советская фантастика — изображение возможного будущего, обоснованного настоящим». Собственно, сама по себе эта формула не вызывала тогда особых возражений, но у многих критиков она превратилась в некое всемогущее заклинание, с помощью которого мечте подрезались крылья и горизонты ее ограничивались ближайшими пятью — десятью годами. «Фантастика должна только развивать фантастические достижения науки», писал, например, в журнале «Сибирские огни» критик А. Михалковский. Я добросовестнейшим образом пролистал множество комплектов газет и журнальных подшивок двадцатых-тридцатых годов. И почти не обнаружил статей, проникнутых хоть малой долей симпатии к творчеству А. Беляева едва ли не единственного писателя в предвоенной нашей литературе, столь преданно и целеустремленно посвятившего себя разработке трудного жанра. «Шила в мешке не утаишь, и в каком бы „взрослом“ издательстве ни вышел новый роман А. Беляева, он прежде всего попадает в руки детей», — с откровенным беспокойством начинает критик М. Мейерович рецензию на «Человека, нашедшего свое лицо». И далее отказывает этому роману даже… в «минимуме убедительности». Другой критик, А. Ивич, рецензию на тот же роман заканчивает снисходительным похлопыванием по плечу: мол, у него (это у 56-летнего больного писателя, автора уже шестнадцати романов!) лучшие произведения «впереди»… Даже и сейчас, полвека спустя, становится до боли обидно за писателя, к подвижническому труду которого с таким непониманием относились при его жизни. Становится особо ощутимой та горечь, с которой он, по воспоминаниям близких ему людей, «чувствовал себя забытым писателем, забытым коллегами, непонятым критиками». Становится, наконец, просто страшно, когда узнаешь, что пожилой, скованный гуттаперчевым ортопедическим корсетом человек этот в 1932 году поехал работать в Мурманск — плавать на рыболовном траулере. Не потому, что требовалось пополнить запас жизненных впечатлений. Нет. Просто зарабатывать на хлеб… Но в одном критик предпоследней книги фантаста оказался прав: впереди у Беляева был «Ариэль» — действительно превосходный роман! Эта книга — восторженный гимн человеку. Всю свою тоску и боль, всю свою жажду жизни вложил писатель в роман о юноше Ариэле, взлетевшем навстречу солнцу, свету, счастью — без крыльев, без каких бы то ни было миниатюрных моторчиков, «без ничего!». «Всего-навсего» управляя движением молекул собственного тела… Сегодня уже редко услышишь, чтобы кто-то, рассуждая об Ихтиандре, непременно оговаривался, что, дескать, реальное решение задачи даст не биология, а техника; не люди-амфибии, а люди, вооруженные специальными аппаратами, освоят неизведанные глубины. Техника техникой, но поистине фантастические достижения биологов дают основание верить в возможность совсем иных решений, близких к мечте Беляева. Так, может быть, и говоря об Ариэле, мы со временем перестанем подменять великолепную беляевскую мечту о свободном парении в воздухе стыдливой оговоркой о том, что вот, «может быть, удастся снабдить человека столь совершенными крыльями, что он с их помощью овладеет искусством свободного полета…»?! Ведь мечта-то была не о крыльях, даже и самых-самых новейших, а именно о полете «без ничего»! Большой это дар — видеть «то, что временем сокрыто». Александр Беляев в совершенстве владел этим даром. И он не растерял его, не растратил на полпути: сберечь этот редкий дар помогла ему безграничная читательская любовь к его книгам. Критики в один голос обвиняли «Человека-амфибию» в научной и художественной несостоятельности. А роман этот, опубликованный в 1928 году журналом «Вокруг света», в читательской анкете был признан лучшим произведением за пять лет работы журнала… В том же 1928 году он вышел отдельной книгой. И тут же был дважды переиздан, — настолько велик был спрос на эту книгу! В печатных выступлениях доказывалась ненаучность «Головы профессора Доуэля». А юная читательница из Курска писала — пусть наивно, но очень искренне: «Прочитав такой роман, я сама решила учиться на врача, чтобы делать открытия, которых не знают профессора мира…» И ведь уже тогда, в предвоенные годы, не только рядовые читатели восторженно отзывались о книгах Беляева. Высокий гость — знаменитый Герберт Уэллс! — говорил в 1934 году на встрече с группой ленинградских ученых и литераторов (среди них был и А. Беляев): «…я с огромным удовольствием, господин Беляев, прочитал ваши чудесные романы „Голова профессора Доуэля“ и „Человек-амфибия“. О! они весьма выгодно отличаются от западных книг. Я даже немного завидую их успеху…» К слову сказать, среди читателей Беляева был в студенческие годы и известный наш хирург В. П. Демихов. Тот самый доктор, который, словно беляевский Сальватор, подсаживал собакам вторые головы (и они жили, эти вторые, и даже покусывали за ухо тех, к кому были «подселены»…), приживлял им второе сердце (и одна из собак умерла лишь на тридцать третьи сутки, это было в 1956 году — за добрый десяток лет до сенсационных экспериментов Кристиана Барнарда), а в 1960 году выпустил монографию «Пересадка жизненно важных органов в эксперименте», проиллюстрированную совершенно фантастическими фотографиями, на одной из которых лакали молоко две головы одной дворняги. И в том же 1960-м в лаборатории Демихова, набираясь опыта, ассистировал молодой еще хирург из Кейптауна Кристиан Барнард…

…Такая вот прослеживается интересная взаимосвязь. Книги фантаста, разрушая неизбежную инерцию мышления, растормаживают воображение — играют роль того неприметного подчас первотолчка, каковым для самого фантаста оказывались порою произведения его коллег по жанру. И — совершаются удивительнейшие эксперименты, о которых долго-долго шумит охочая до сенсаций пресса… А сами эти эксперименты, в чем-то подтвердив несбыточный, казалось бы, прогноз фантаста, рождают новый интерес к его книгам, обеспечивают им вторую, новую жизнь. Своим творчеством Беляев утверждал в советской фантастике романтику научного поиска, активную гуманистическую направленность, беззаветную преданность высокой Мечте, веру в величие человека и его разума. Осваивая новые темы, придавая своим произведениям остросоциальное звучание, писатель прокладывал дорогу новым поколениям советских фантастов. Книги Беляева будили интерес к науке, учили добру и мужеству, заражали всепоглощающей жаждой познания. Это-то их качество и находило живейший отклик в сердцах читателей. Впрочем, почему «находило»? Прошло сто четыре года со дня рождения Александра Романовича Беляева. И сорок шесть лет с тех пор, как его не стало: измученный болезнью и голодом, писатель умер 6 января 1942 года в захваченном фашистами городе Пушкине под Ленинградом… Давно нет среди нас первопроходца советской фантастики. А книги его живут. Изданные в миллионах экземпляров, они и сегодня не задерживаются на полках библиотек, они и сегодня с нами, и сегодня находят отклик в наших сердцах.

Придумана Платоном?

«— Послушайте, ну а „Атлантида“?.. — Четыреста девяносто девять, сэр! Четыреста девяносто семь авторов четыреста девяносто девять раз писали об этом. Один из них трижды…» Эту цитату мы взяли из рассказа Александра Шалимова «Брефанид» (1972). Однако названная фантастом цифра (она нужна в рассказе, чтобы посмеяться над мнимой «отработанностью» темы) не так уж и велика. Имей мы время и возможность пропустить сквозь сеть поиска все запасы мировой фантастики, мы, вероятно, уже и сегодня значительно превысили бы эту цифру… Да, об Атлантиде писали многие. Писали по-разному, предлагая разные — то один, то другой — варианты ее происхождения, былого месторасположения и гибели, для разных целей используя популярную эту тему. В заметках о «лжеиностранцах» шла у нас речь о романе «француза» Ренэ Каду «Атлантида под водой» (1927). По сведениям этого автора, Атлантида погибла много позже традиционно отводимых ей сроков — лишь в 1914 году, когда окончательно прохудились искусно возведенные купола, дававшие приют на океанском дне постепенно вырождавшимся потомкам мудрых атлантов… От них же, древних атлантов, успевших покинуть гибнущую родину, выводят свою родословную элитарные слои марсианского общества в «Аэлите» Алексея Толстого (1923): в двадцатые годы еще не было повода сомневаться в обитаемости Марса. Этот повод (многократно выросшее знание ближнего космоса) появился значительно позднее-с запуском спутников и автоматических межпланетных станций. Но уж зато, появившись, тотчас до неузнаваемости трансформировал старый сюжет: уже не атланты отныне осваивали иные миры, а совсем наоборот — пришельцы-инопланетяне создавали на древней Земле могущественную колонию, широко распространявшую свои владения. Так обстоит дело, например, в рассказе А. Шалимова «Возвращение последнего атланта (Музей Атлантиды)» (1961), где материк, заселенный выходцами с далекой планеты Ассор, гибнет в результате не до конца продуманных работ по растоплению северных льдов. Впрочем, мы несколько забежали во времени, давайте-ка вернемся в двадцатые и более ранние годы. Атлантиде посвятил один из первых своих романов («Последний человек из Атлантиды», 1926) и А. Беляев. Не только природные, по и убедительно изображенные писателем социальные катаклизмы были причиной гибели легендарной цивилизации в этом романе. О том же, в сущности, говорило и еще одно произведение, на которое есть смысл остановиться чуть подробнее.

Атлантиде угрожает гибель… Чтобы умилостивить наступающее море, жрецы храма Панхимеры готовят в жертву богам юношу Леида. В течение года он будет теперь пользоваться божескими почестями… Что ж, Леид согласен стать искупительной жертвой. Он надеется, что привилегированное — пусть и кратковременно — положение поможет ему осуществить тайную его цель. «Есть далеко отсюда, далеко от наших скал, за вспененным полем океана, новая земля», — убеждает Леид соотечественников и призывает их спешно строить корабли, чтобы плыть на север, «туда, где нет кровожадных богов». Но жрецы, безраздельно управляющие страной, устами богини по-своему истолковывают призывы обреченного: «Имя этой страны благословенной — раскаяние и смирение. Раскайся же, парод мои избранный, и не будет смерти, но вернется жизнь и осветится долгий и темный путь в страну спасения. И расцветет жизнь в очищенных сердцах. Ждут тебя корабли последнего спасения — слезы и вопли раскаяния. Смирись же, смирись, о, народ мой!..» Леид в конце концов гибнет, ему так и не удалось поднять народ на борьбу с судьбой. Гибнет и Атлантида, а вместе с нею и жрецы, и невежественная толпа, во всем следовавшая за ними. Но… «На горизонте белые паруса уходящих кораблей» — это лучшие из атлантов, поверившие Леиду, танком выстроив корабли, отправляются на север искать лучшей доли… Пьеса, сюжет которой здесь пересказан, так и называется — «Атлантида». Появилась она в 1913 году на страницах очередного выпуска альманаха петербургского издательства «Шиповник». Вспомнили же мы о ней и потому, в частности, что автором этого романтического произведения была… юная Лариса Рейснер. В очень близком будущем — женщина-комиссар, прошедшая с моряками весь путь Волжской флотилии в гражданскую войну, талантливый советский журналист. Но все это было в будущем: в год выхода «Атлантиды» ее автору только-только исполнилось восемнадцать…

В послевоенной нашей фантастике одним из наиболее любопытных произведений об Атлантиде, несомненно, следует признать рассказ Валентины Журавлевой «Человек, создавший Атлантиду». Героиня рассказа работает над фантастическим романом о затонувшем острове. Она придерживается точки зрения А. С. Норова — русского ученого, человека яркой и беспокойной судьбы (в семнадцать лет он, к примеру, участвовал в Бородинской битве, где лишился ноги). В 1854 году Норов первым высказал мысль о том, что легендарная «Атлантия» расположена была не за Гибралтаром (где ее по традиции и сейчас еще помещают фантасты), а в восточной части Средиземного моря. Героиня В. Журавлевой ищет и находит доводы, свидетельствующие в пользу гипотезы Норова и его сторонников. Если верить Платону, атланты собирались завоевать Грецию и Египет. Для островной державы, расположенной в восточной части Средиземноморья, обе эти страны-соседи, и потому такая война была вполне возможна. Если же Атлантида находилась за Геракловыми столбами, трудно допустить, чтобы эту войну атланты начали, не завоевав предварительно Испанию, Италию, северо-западное побережье Африки. Но в таком случае, полагает героиня рассказа, гибель метрополии еще не означала бы гибели государства атлантов в целом! Если бы, например, Македония погибла в то время, когда Александр Македонский дошел до границ Индии, — уничтожило бы это созданную им империю? Разумеется, нет. Но точно так же не могло исчезнуть бесследно государство атлантов, пройди его воины от Гибралтара до Греции. Логичнее потому предположить, что Атлантида была сравнительно небольшим островом, близким к берегам Греции и Египта. Многие современные атлантологи утверждают, что под легендарной Атлантидой следует понимать Санторин — затонувший в большей своей части архипелаг в Эгейском море. Что ж, отдадим должное прозорливости В. Журавлевой, тогда еще совсем молодой писательницы, чей рассказ был опубликован в 1959 году… Однако это не все. Валентина Журавлева идет дальше: истинный герой ее рассказа, Завитаев, вообще склонен полагать, что Атлантида — миф, придуманный Платоном. Сторонники атлантической гипотезы ссылаются на то, что описанная Платоном столица атлантов похожа на Теночтитлан ацтеков. Отсюда делается вывод, что ацтеки копировали атлантов. Сторонники же Норова считают, что Атлантида как две капли воды похожа на Кносс — раскопанную археологами столицу критского царя Миноса. Кто же прав? И те и другие, отвечает Завитаев. В этом вся суть: описанная Платоном Атлантида похожа на любой город той эпохи. У каждого реального города есть свои неповторимые черты. У Атлантиды их нет. И это, считает Завитаев, ярче всего свидетельствует о мифическом характере описанной Платоном державы… Искать этот мифический город бесполезно. Но… «Его можно создать!» заявляет Завитаев. И действительно, создает Атлантиду. Искусственный остров, рожденный в клубах пара, дыма, пепла искусственно вызванным подводным извержением…

«Жить же нам на Земле…»

Ивана Антоновича Ефремова едва ли нужно представлять любой — пусть самой широкой — аудитории. Его книги хорошо известны и тем, кто любит остросюжетные, овеянные дымкой романтики рассказы о моряках и геологах, и тем, чье увлечение — через страницы исторических романов и повестей проникать в прошлое человечества, и, наконец, тем, для кого желанный собеседник в неисчерпаемом океане книг — научная фантастика. А поскольку все, что писал Ефремов, отличается исключительной свежестью материала, доскональнейшим проникновением в детали и поистине завидной художественной добротностью, книги его не просто известны, они любимы, относятся к избранным, к тем, которые нет-нет да и вновь перелистываешь, восстанавливая в памяти взволновавшие когда-то страницы…

Обо всем том, что предшествует интервью, журналисты обычно умалчивают. Вопрос-ответ, вопрос-ответ — такова устоявшаяся схема журнально-газетных бесед с известным человеком. По некоторым причинам мне, однако, хочется отступить от канона. «Подготовительная сторона» этой встречи началась для меня… в конце сороковых — начале пятидесятых годов, когда попала в мои мальчишеские руки основательно потрепанная, без обложки книжка «Белый Рог» И. А. Ефремова. На фамилию автора я поначалу внимания не обратил, но зато залпом проглотил содержимое…Геолог, поверивший древнему преданию и на вершине отвесного пика обнаруживший легендарный золотой меч. Алмазы, скрытые в недрах Восточной Сибири, точно где-нибудь в Южной Африке. (Кто мог тогда догадаться, что совсем скоро это пророчество станет явью?!) Таинственные развалины средневековой обсерватории где-то в Каракумах. Гигантский динозавр, «оживший» перед палеонтологами в закрытой со всех сторон долине… Все это было для меня, пожалуй, поинтереснее Жюля Верна и Стивенсона, Майна Рида и Купера. Ведь, что ни говори, капитан Немо и Робинзон Крузо, Натти Бумпо и одноногий Сильвер — все они были затеряны в самом безнадежном прошлом; в них можно было играть, но верить, что они где-то рядом, явно не имело смысла. А тут, у Ефремова, — наши дни, мои (правда, взрослые, но какое это могло иметь значение?) современники… И оказывается, такая бездна тайн и загадок в окружающем меня мире! «Я уверен, сильно ошибаются те, кто полагают, что романтике не будет места на нашей планете, измеренной вдоль и поперек. Огромный, бесконечно просторный мир творческого исследования окружает нас. Стоит лишь заглянуть в него, чтобы убедиться, как смешны рассуждения о скуке жизни…» Это сейчас я вынужден был заглянуть в книгу, чтобы процитировать авторское посвящение к сборнику «Белый Рог», долгое время я помнил его наизусть — таким откровением предстало оно двенадцатилетнему мальчишке. Позднее разыскал я и «Пять румбов», и «Звездные корабли», и «На краю Ойкумены» и случайно набрел в книжном киоске на маленькую книжицу в твердом переплете — первое издание «Путешествия Баурджеда». Уже «знатоком», перечитав к тому времени массу фантастики, встретил я «Туманность Андромеды». Величественная и грандиозная панорама грядущего, она становилась естественной вехой в нашей фантастике; казалось немыслимым после нее писать и читать скучную «фантастику ближнего прицела» — рассказы о шоферах-роботах или миниатюрных радио- и телепередатчиках. И вот… Наконец, решившись, заказываю Москву. В ожидании звонка мысленно репетирую: «Иван Антонович, „Уральскому следопыту“ хотелось бы взять у вас интервью. А поскольку у меня командировка в Ленинград и еду я через Москву — я мог бы…» — …А, следопыты?! Как же — знаю, знаю… — звучит в трубке искаженный помехами голос. Мне чудятся в нем отзвуки добродушного стариковского брюзжания, и я уже с некоторой опаской рисую в уме предполагаемый внешний облик маститого нашего фантаста. Шестьдесят пять исполнилось ему — возраст, кажущийся мне, мягко говоря, солидным. И в портрете, который я пытаюсь воссоздать по виденным фотографиям и этому голосу, увы, очень мало от того неутомимого путешественника-искателя, каким рисовался мне прежде автор захватывающих, известных всему миру книг. Но тем самым я, пока совершенно того не подозревая, готовлю себе весьма и весьма приятное удивление… Вопрос-ответ, вопрос-ответ… О чем же спросить Ивана Антоновича? Как уместить в десяток вопросов весь свой интерес к писателю и его творчеству? Старательно просматриваю пухлое «досье» — папку с вырезками, где собраны многочисленные беседы журналистов с Ефремовым, его ответы на всевозможные журнально-газетные анкеты. Каждая из вырезок что-то несет в себе. Я узнаю, например, что Иван Антонович находит изъяны в той реформе русской орфографии, какая была предпринята в 1918 году: исчезают — а отчасти уже исчезли — некоторые оттенки в звучании русских слов… Узнаю, каким оригинальным способом выстригая из журналов фотографии красавиц и комбинируя их — «конструирует» писатель внешний облик своих героинь… Узнаю, что в отличие от большинства собратьев-фантастов он предсказывает долгое и завидное будущее железнодорожному транспорту. Правда, транспорту с куда большей, нежели сегодня, шириной колеи и поистине «корабельным» объемом вагонов!.. Узнаю, что фантаст Ефремов отрицательно относится к идее индивидуального физического бессмертия человека, что столь же отрицательно оценивает писатель существующую у нас систему «специальных» школ. Узнаю и еще многое, очень многое; и постепенно и у меня самого набирается десятка полтора вопросов такого вот узкопрактического плана. На всякий случай провожу перед отъездом маленький «референдум» среди своих знакомцев, любителей фантастики. В результате заношу в записную книжку еще одну серию самых разномастных вопросов. А потом, уже в Москве, «процеживаю» заготовленное… «Процеживаю» при деятельной помощи старою товарища, московского журналиста, которому предложил пойти вместе со мной к Ивану Антоновичу. (Честно говоря, побоялся, что, не имея навыков интервьюера, не смогу записать все нужное. А диктофон звучной марки «Дон», о получении которого для редакции два месяца перед этим хлопотал и который все же «выбил» — буквально за день до командировки, — увы, оказался типичным кабинетным аппаратом, но уж никак не грезившейся мне портативной «коробочкой», которую легко унести в портфеле…) Остается лишь полчаса до назначенного Ефремовым срока, когда, отметя все мелкое, незначительное, случайное, мы извлекаем наконец из пишущей машинки листок с «основополагающими» вопросами. Спешим к метро, спешим на метро, спешим от метро… Останавливаемся в подъезде нужного нам дома на улице Губкина, чтобы отдышаться, поправить галстуки и вообще придать себе вид, полностью соответствующий нашим представлениям об интервьюерах. Ровно в шесть мы у дверей квартиры на втором этаже. Открывает нам сам Иван Антонович, и я обрадованно вздыхаю: вдребезги разлетается сложившийся в моей голове облик «маститого старика»! Крупные черты лица. Большие — временами кажущиеся огромными — голубые глаза. И весь он — очень большой, широкоплечий, могучий, именно могучий, как-то и не приходит на ум другое слово, когда вот так, вблизи, смотришь на него. Такой, каким единственно и должен был быть, по давнему моему разумению, автор написанных им книг. В довершение ко всему приятный и сильный, с басовыми нотками голос, в котором тоже ничего стариковского; вот и верь после этого телефонной трубке… По-настоящему знакомимся мы в кабинете, где кажутся огромными — под стать хозяину — стеллажи с книгами вдоль одной из стен. Говорю несколько слов об «Уральском следопыте» — журнале, в котором работаю. О фантастике в нем, о готовящихся публикациях. Среди них упоминаю статью о знаменитом Эдгаре Берроузе — авторе «Тарзана» и многочисленных космических романов. Выясняется, что Ефремов на языке оригинала читал марсианский цикл Берроуза; у нас завязывается оживленный разговор о книгах и героях американского фантаста («Интересный был писатель, — подытоживает Иван Антонович и предостерегает: — Но и написать о нем надо интересно…»). С Берроуза мы переключаемся на Хаггарда, с Хаггарда — на… Но старая фантастико-приключенческая литература неисчерпаема, говорить о ней оба мы можем, по-видимому, бесконечно: Иван Антонович — потому, что немало перечитал таких книг в юности, я — потому, что с некоторых пор всерьез занялся собиранием старой фантастики… А товарищ мой уже посматривает на часы. Время летит быстро — так понимаю я деликатный его жест, — пора и переходить к делу, с которым пришли. Что ж, дело есть дело…

— Иван Антонович, читателей всегда интересует, как писатель становится писателем? По отношению к вам этот вопрос вдвойне интересен, Что заставило вас — зрелого, сложившегося ученого, человека, уже нашедшего, казалось бы, свою тропу в жизни, начать все сначала в качестве литератора? — Причиной тому два обстоятельства. Прежде всего, неудовлетворенность системой доказательств, которыми может оперировать ученый. Планы и замыслы любого ученого, как, впрочем, и всякого другого человека, необычайно широки. А исполняются они, я думаю, в лучшем случае процентов на тридцать. Вот и получается: с одной стороны всевозможные придумки, фантазии, гипотезы, обуревающие ученого, а с другой — бессилие добыть для них строго научные доказательства. Добыть на данном этапе, при жизни… И ясное сознание этого бессилия. А в форме фантастического рассказа я — хозяин. Никто не спросит: где вычисления, опыт? что взвешено, измерено?

Никто не спросит… Я вспоминаю любопытный факт из биографии Ефремова. В 1929 году он написал статью, в которой обосновывал возможность взятия с океанского дна образцов коренных пород. Отослал ее в солидный немецкий журнал «Геологише Рундшау». Через некоторое время рукопись вернули с рецензией профессора Отто Пратье, крупнейшего в те годы специалиста по морской геологии. Этот последний заявлял, что дно океана наглухо закрыто рыхлыми осадками и потому предложенные автором статьи исследования ненаучный вздор. Между тем сегодня подобные исследования — самое будничное дело…

… - Второе обстоятельство — неудовлетворенность окружающим миром. Она, замечу, свойственна каждому человеку: полностью могут быть довольны лишь животные, да и то далеко не всегда. Писатель, как и ученый, мечтает о лучшем, о гораздо лучшем. Но тяжелый воз истории катится своими темпами к далеким горизонтам, и темпы эти не упрекнешь в излишней поспешности… А живем-то мы сейчас! Отталкиваясь от несовершенств существующего мира, всякий человек пытается так или иначе улучшить жизнь. Один разобьет цветник, другой может спеть споет. Ну, а если у третьего хорошо работает фантазия, развито воображение? Что ж, он попытается создать свой мир — явления, которые хотел бы видеть состоявшимися, достижения, не осуществимые в пределах биографии современников. Словом, мир — для себя, мир — в себе. Но существующий в вас мир, мир только для вас — это неживой мир. Он открытие ваше, изобретение, создание, но он — мертв. И как при всяком открытии — музыкальном, научном, любом другом — естественно желание рассказать об открытом вами мире, сделать его явным для других. Так вот и рождается писательская потенция. Я начал с рассказов о необыкновенном — романтических рассказов о необыкновенных явлениях природы. Почему я обратился к приключенческому жанру? Да потому, что категорически не согласен с теми, кто склонен считать приключенческие книги литературой второго сорта. Герои таких книг всегда сильные, смелые, положительные, неутомимые; под их влиянием читателю и самому хочется сделать что-то в жизни, искать и найти… Убежден: будь у нас изобилие таких книг — меньше было бы поводов для появления в нашей «большой» литературе унылых произведений с пассивными, страдающими «героями» — растерянными хлюпиками, злобными эгоистами. Но хороших приключенческих книг у нас до сих пор до обидного мало, еще обиднее — недостаточное внимание к ним… Ну, а в те годы, когда я писал первые свои вещи, приключенческих книг, можно сказать, не было совсем…

Первые рассказы Иван Антонович задумал в 1942 году, находясь в больнице на Урале, в Свердловске. Очередной приступ лихорадки, «заработанной» водной из среднеазиатских экспедиций, надолго оторвал его от научных занятий, высвободив тем самым время для «легкомысленного» литературного творчества. В том же 1942-м семь из задуманных рассказов были написаны… А литературе нашей в те суровые годы действительно было не до каких-то там «приключений». Смешно вспоминать сейчас, но и превосходным ефремовским рассказам нет-нет да и предъявлялся упрек в «ложной занимательности»…

— Поскольку разговор у нас коснулся романтики, как вы, Иван Антонович, понимаете это слово? — Романтика? Это более серьезное, более вдумчивое, чем обычно, отношение к жизни. Романтик ценит жизненные явления больше, чем кто-либо другой. Его волнуют, поражают отблески заката на воде, девичьи глаза, чья-то походка, смех ребенка… Романтик, как и настоящий художник, — собиратель красоты в жизни, а это порождает ощущение величайшей ценности каждого мгновения, его абсолютной, неизбывной неповторимости. И я всерьез полагаю, что, для того чтобы писать настоящую фантастику, надо родиться романтиком…

Ефремовское определение романтики возвращает слову давний его смысл, о котором мы нередко забываем. Слишком расхожим стало это слово в последние годы: им ныне нарекают и кафе, и магнитофоны, и многое иное, никакого отношения к взглядам на жизнь, к мировоззрению не имеющее. А ведь именно собирателя красоты чтим мы в нашем романтике А. Грине…

— Почти одновременно с «Рассказами о необыкновенном» вы обратились к произведениям на исторические темы. Если в ваших научно-фантастических рассказах нашли отражение гипотезы и предположения ученого-геолога, то «На краю Ойкумены» и «Путешествие Баурджеда» были, очевидно, продиктованы давним вашим увлечением историей? — Да, я люблю историю. Впрочем, я не разграничиваю так строго фантастику и исторические произведения: эти последние — та же научная фантастика, только обращенная в прошлое, диаметрально противоположная фантастике, оперирующей с будущим. Ведь у фантастики в литературе — два лика: ретроспективное воссоздание облика людей внутри известного исторического процесса и становление людей в неизвестном нам процессе. А если провести параллель с трехфазным током, то «нулевая фаза», без которой ток «не работает», — это литература о современности, едва ли не самая трудная отрасль литературы, ибо здесь сопрягаются обе задачи… В сороковых годах в нашей литературе бросалось в глаза почти полное отсутствие исторических книг, особенно об античном мире. Чтобы как-то исправить положение, я и написал названные вами книги.

Иван Антонович, мне кажется, несколько утрирует: и романтические свои рассказы, и исторические повести создавал он, конечно же, вовсе не просто потому, что вещей подобного рода вдруг оказывалась нехватка в советской литературе. В каждый рассказ, в каждую повесть Ефремова вложена частичка его души, сокровенные размышления о человеке, о его духовном богатстве, о его месте и роли в окружающем мире. Ну а если произведения Ефремова всегда оказывались до злободневности современными, так это «просто» сказывался всякий раз талант художника-новатора, чутко реагирующего на запросы жизни, отвечающего именно на те вопросы, которые она, жизнь, выдвигает. Так, кстати, было и с «Туманностью Андромеды»; не случайно в сознании многих читателей живет сегодня именно «ефремовское» видение будущего и человека этого будущего, как не случайно и то, что емкий и выразительный термин «Великое Кольцо», придуманный и обоснованный писателем, вскоре же перекочевал и в специальную, сугубо научную литературу…

— По сравнению со «Звездными кораблями», вашей первой космической повестью, роман «Туманность Андромеды» — это смелый, во многом неожиданный рывок в неизведанное. Что натолкнуло вас на поиски той концепции человека будущего, которая и предопределила успех романа? — Видите ли, знакомясь в подлинниках с книгами американских и других зарубежных фантастов, я не раз бывал поражен размахом фантазии, писательской выдумкой. Чего только там не было!.. А не было «пустяка» человека. Обыкновенные люди, люди капиталистического сегодня, попадали в необычные условия, подчас талантливо и весьма талантливо сочиненные. Я всегда любил настоящих героев и героинь. Но, заметьте, не сверхгероев, конечно…

Иван Антонович чуть заметно улыбается при этом, улыбаюсь и я. Последняя реплика явно относится к нашему разговору о Берроузе — к пламенной «принцессе Марса» Дее Торис, к неустрашимому капитану из Виргинии…

… - Стал размышлять, какими же они, эти герои, должны быть, чтобы совершать удивительные для нас дела. В книгах западных фантастов была заведомая неправда: герои не были приспособлены к будущему. Это невозможно. Высота уровня общества определяется уровнем составляющих его элементов. Еще и сегодня даже наши фантасты — о писателях англо-американской школы и говорить не приходится! — нет-нет да и «очеловечивают» изображаемое ими будущее, механически перенося нашего современника в мир завтрашнего дня. Ко времени написания первого своего романа я уже был убежден, что подобная тенденция в корне неверна. Люди невероятно далекого будущего во многом и многом должны отличаться от нас. У них совершенно другие, часто труднопредставимые и вовсе не представимые для нас интересы. Их совершенно не интересует то, что волнует нас, и интересуют вещи, нам попросту неведомые… Мне пришлось прилагать поистине нечеловеческие усилия, чтобы очеловечить своих героев; это оказалось невероятно тяжелой задачей. Хорошая физическая основа. Тщательность воспитания — чтобы быть в состоянии хорошо, много, чисто работать… Самообслуживание. Человек будущего — это хозяин своего дела, своего дома. Это люди, умеющие все делать. Сейчас пока идет обратный процесс; наш брат, горожанин, во всем зависящий от «специалистов» — сантехников, электриков и т. п., - очень немногое может сделать сам… И разумеется, люди будущего — это люди науки или искусства или же того и другого. Процент занимающихся наукой повысился уже в те годы, когда я писал свой роман… Так — от признака к признаку — складывался для меня облик людей грядущего. Людей, которым по плечу такие дела, как исследование глубин земли и путь к звездам. Людей, нервы и организм которых не подведут, выдержат любое испытание…

Когда появилась «Туманность Андромеды», многое в этой истинно энциклопедической книге о будущем оказалось внове для читателей, многое вызвало — да и сейчас нередко вызывает — самые ожесточенные споры. Достаточно вспомнить, с каким упорством кое-кто из критиков обвинял писателя чуть ли не в проповеди технократического режима: им, этим критикам, казалось подозрительным отсутствие в ефремовском мире будущего людей, занятых непосредственным физическим трудом… Думается мне, что много раньше тех сроков, какие мог предполагать Ефремов в процессе создания книги, проявится в нашей жизни и другая намеченная им тенденция — стремление к самообслуживанию. Слушая Ивана Антоновича, я невольно улыбнулся, вспомнив о «мечте новосела», приобретенной накануне в знаменитом московском универмаге «1000 мелочей». Три-четыре десятка пластмассовых пробок, шурупы к ним и нехитрый пробойник — мощное приспособление для «развески штор, полок, зеркала, вешалок и т. п.» в современных квартирах, в бетонные стены которых не так-то просто вогнать обыкновенный гвоздь. Если даже я — законченный «книжный червь», как не без оснований полагают в моей семье, — с вожделением спрятал в портфель сущую эту мелочь, значит, тенденция, о которой я говорю, вполне-вполне назрела…

— «Туманность Андромеды» сразу обозначила контуры ваших представлений о том, каким может стать человек. А последовавшие за нею романы — это своего рода наведение мостов между настоящим и будущим человека, не так ли? — Да. Вдогонку, по следам «Туманности Андромеды», я написал небольшую повесть «Сердце Змеи». Написал потому, что в романе не было главного непосредственного, физического контакта космических цивилизаций. Контакта — дружеского и, я бы сказал, принципиально обратного обычному для западной фантастики военному столкновению миров… Но оставался еще путь к этому контакту. Путь в мир будущего. В «Туманности Андромеды» лишь упоминаются «Темные века». Человечество Земли уже начало свой путь в мир будущего — в мир коммунизма. Но путь этот не прост и не гладок, множество самых серьезных препятствий встретится еще на этом пути… «Темные века» — это мутная волна фашизма, мы с вами свидетели этого отвратительного явления. И как свидетели можем ли мы быть безучастны к этому? Здесь не может быть двух ответов, ведь вопрос стоит только так: или будет мир, который я попытался изобразить в «Туманности Андромеды», — или не будет ничего. Посмотрите на историю. Что определяло падение государств, цивилизации? Геологические катастрофы? Да, но в исключительно редких случаях. Так было с Атлантидой — под нею, вероятно, нужно понимать Крит. Обычно же существует крепкая цивилизация: эллинская, вавилонская, ассирийская… И вдруг являются завоеватели, стирают ее с лица земли. Ученых посылают бить камни, поэтов привязывают к водовозным бочкам… Но почему же эллинов или вавилонян не разбивали раньше, ведь завоеватели всегда были и пытались сделать это? Помимо весьма важных экономических обстоятельств была, очевидно, высокая моральная стойкость — необходимая элементарная вера в свою страну, в ее будущее, любовь к земле, к прекрасному, созданному цивилизацией. А отсюда — желание во что бы то ни стало защитить ее, мужество в обороне. Однако шло время, и неотвратимо наступал момент, когда — в силу самых разнообразных причин, определяющих крепость государства, — в обществе резко падала мораль, единое целое превращалось в механическую совокупность единиц. И рушились царства и империи, рушились республики, и ничто уже не могло устоять перед ордами завоевателей, еще за пятьдесят — сто лет до того бессильных что-либо сделать. Моральный износ цивилизации жестоко мстил за себя… Сейчас европейская цивилизация (я имею в виду капиталистический Запад) на поворотном пункте. Долгое время моральные основы общественного поведения воплощала в себе религия, унаследовавшая их из древности, из тысячелетиями передававшихся от поколения к поколению элементарных «отцовских заветов» — вроде «не убий», «не укради» и т. п. Человек жил с оглядкой на прошлое и с верой в будущее (а не в будущее, так в загробный мир, место в котором еще надо было заслужить своим поведением в мире земном, бренном), чувствовал себя звеном между прошлым и будущим — это и обеспечивало минимальную моральную стойкость подавляющего большинства единиц неправедного в целом общества. Но сегодня религия на Западе уходит, падает, так как не в состоянии удовлетворить человека научно мыслящего. Религия падает, но где мораль? Новая, на научных основах созданная мораль, где она? Ее в современном капиталистическом обществе нет. Человеку XX века нужна мораль на основе науки о социологической необходимости, вытекающей из законов общественной жизни. Ведь эти законы действуют с четкостью законов природы: так — можно, а иначе — нельзя, иначе нарушающий будет беспощадно, почти автоматически выброшен из общества… Но те, кто стоят у власти, и не заинтересованы в создании морали на основе науки, и бессильны создать ее. Моральные категории все более ветшают; мещанская потребительская мораль, насаждаемая капитализмом, бескрыла и бесчеловечна. В обществе все более процветает самое неприкрытое жульничество — вплоть до науки, где нужна абсолютная честность… Враждебное отношение к науке в целом, к ученым в целом — кажущемуся источнику всех зол. Отхождение пациентов от врачей. Стремление не работать, а — «устроиться». Все большее обессмысливание самой человеческой жизни, человеческой культуры в целом. Нивелировка индивидуальности и как бессознательный протест против этого рост бродяжничества (вспомните «хиппи»)… И все, вместе взятое, порождает равнодушие к прошлому и будущему, к судьбе грядущих поколений, беззаботное и беспощадное, хищническое отношение к основе всех материальных основ — самой планете, ее природным ресурсам, которые ведь тоже не неисчерпаемы. Безответственная порча окружающей среды, загрязнение, замусоривание планеты… Даже повальное увлечение космосом имеет на Западе в своей основе глубокий подсознательный эскапизм — стремление спастись, удрать, найти подходящую свежую планету и начать на ней все заново…

Я слушаю Ивана Антоновича и мысленно прикидываю, что могут создать на вновь открытой планете представители общества, лишенного морали? Они и новую планету так же безжалостно замусорят, загадят, приведут в полную негодность, как это и случилось с планетой Торманс в романе «Час быка». Книге, странным образом и надолго словно бы переставшей существовать уже через полтора-два года после этой беседы с ее автором. Более чем десятилетие роман, показавшийся кому-то «крамольным», не переиздавался, о нем «не положено» было упоминать в печати. Лишь сегодня, возвращается «Час быка» к читателям…

… - А «Лезвие бритвы» — целиком о Земле, о ее совершенствовании и совершенствовании человека. Выйти в космос чистыми, совершенными, очистив Землю и утвердив себя на ней, но — не спасаясь с нее, не в бегстве, не в поисках того, что не удалось сделать на родной планете. До звезд еще далеко, очень далеко; жить же нам — на Земле, и ее надо приводить в порядок. — Иван Антонович, последний, сугубо традиционный вопрос: каковы ваши творческие планы? Вернетесь ли вы к циклу, начатому «Туманностью Андромеды»? — Продолжать, развивать «Туманность Андромеды» в эпическом виде, скорее всего, не буду… Последний мой роман — «Таис Афинская» — исторический роман из времен Александра Македонского. Времена эти интересны для меня прежде всего тем, что это был переломный момент в человеческой истории. Перед человеком предстал огромный мир, он шагнул в этот мир из маленькой Эллады, и его эллинистическое сознание впервые попыталось охватить вот эту безграничность окружающего… Вместе с тем это роман о красоте, о том, как понимали и чтили ее древние греки, о преемственности в восприятии красоты… Был задуман мною и еще один роман, тоже исторический; в нем я пытался осмыслить монгольское нашествие, разглядеть корни деспотизма, исследовать эту — тоже переломную — эпоху беспощадно и беспристрастно… Было уже готово и название для этой вещи — «Чаша отравы». В досоциалистическом обществе каждый, воспитываясь, выпивает ее — эту чашу неверных, уродливых представлений, предрассудков, искаженных понятий. Но в последние годы появилось сразу несколько неплохих книг о Руси тех времен, поэтому колеблюсь в своих намерениях — писать или не писать этот роман… Хотелось бы мне исполнить и давний мой долг — написать о палеонтологии. Та философская «жила», что пронизывает мои романы, берет начало здесь, и я обязан популярно изложить читателю основы моей науки… Процесс эволюции живого все-таки гораздо более сложен и противоречив, чем мы себе обычно представляем. Природа необычайно, непредставимо жестока, она не знает иного приговора, чем смертная казнь неугодным ей; это — игорный дом, действующий на протяжении миллионов и миллионов лет, вплоть до того момента, когда человек, то высшее, что создано природой, не только осознает себя как общественное существо, но и берет в свои руки власть и над природой, и над социальным процессом…

Мы узнаем от Ивана Антоновича, что в издательстве «Молодая гвардия» готовится собрание его сочинений. Это хорошо, думаю я про себя, ибо знаю, как велик читательский голод на книги Ефремова. Их невозможно ни купить в магазине, ни взять в библиотеке…..Товарищ мой опять посматривает на часы, и мы встаем. Теперь, когда вот-вот закроется за нами дверь квартиры писателя, в памяти всплывают все новые и новые вопросы, и все они представляются безмерно важными…. Но мы уходим, унося с собой приятный и сильный голос, крупные черты лица и огромные голубые глаза этого человека, так интересно и глубоко размышляющего о загадках прошлого и проблемах будущего. Уходим, не зная, что первая встреча с ним окажется для нас и последней… Подготовив это интервью для публикации в одном из номеров «Уральского следопыта», я отослал его текст Ивану Антоновичу для визирования, чтобы, не дай бог, не проскочила какая нелепость, не вкралась чуждая писателю мысль или неточное слово. Иван Антонович внес ряд мелких уточнений и утвердил текст, поставив рядом с подписью дату — 21 сентября 1972 года. А через две недели писателя не стало… Узнав об этом из утренних газет, я решил ничего не менять в интервью. Не изменил и теперь… Оставил и ответ Ивана Антоновича на традиционный вопрос о творческих планах. Пусть лишь «Таис Афинская», вышедшая книгой уже посмертно, оказалась осуществленной из этих планов. Да вот еще собрание сочинений… Но ведь для читателей живы и сегодня, и еще долго будут жить ефремовские книги, а значит, жив и человек, эти книги создавший.

Позывные Великого Кольца

«…Мы зовем вас — сливайтесь с нами в Великом Кольце, чтобы нести во все концы необъятной вселенной могучую силу разума, побеждая косную, неживую материю!» — этим призывом, если помните, прекрасная Веда Конг заканчивает в «Туманности Андромеды» свою лекцию по истории Земли. Лекцию, которую адресат — планета звездной системы Росс 614, находящаяся от Земли всего лишь в четырех парсеках, — получит через тринадцать земных лет. «Через тринадцать лет приемники планеты темно-красной звезды запишут посылаемые колебания общеизвестными символами, и, если там говорят, электронные переводные машины обратят символы в звуки живой чужой речи…» Планета Росс 614 в романе Ефремова, можно сказать, только-только подключилась к Кольцу Миров: лишь пятьдесят два года, как «заговорила» эта звезда. Стаж пребывания Земли в звездном содружестве много больше: в момент передачи для Росс 614 на нашей планете идет уже 408-й год эры Великого Кольца. Каждую стотысячную галактической секунды — раз в восемь дней, сорок пять раз в году — Земля принимает информацию по Кольцу, ведет свои собственные передачи. Помните, как описывается это в романе? «Дар Ветер взял руку Мвена Маса и положил ее на горевшую гранатовым глазом круглую рукоятку. Мвен Мас послушно передвинул ее до упора. Теперь вся сила Земли, вся энергия, получаемая с тысячи семисот шестидесяти могучих электростанций, перебросилась на экватор, к горе пятикилометровой высоты. Над ее вершиной заклубилось разноцветное сияние, сгустилось в шар и вдруг устремилось вверх, точно копье в вертикальном полете, пронизывающее глубины неба. Над сиянием встала тонкая колонна, похожая на вихревой столб, — смерч. По столбу струилась вверх, спирально завиваясь по его поверхности, ослепительно светящаяся голубая дымка, Направленное излучение пронизывало земную атмосферу…» Идея объединения разумных миров с помощью информационных передач от одной планеты к другой, выраженная в «Туманности Андромеды» в виде эффектного образа, прозвучала мощно и широко. Она, несомненно, придала дополнительный — и очень притягательный своей романтической заряженностью — оттенок эпической масштабности утопии Ефремова. Всеобщему же признанию и огромной популярности как романа, так и одухотворившей его идеи в немалой степени способствовали два, так сказать, внешних обстоятельства. Во-первых, мысль о Великом Кольце Миров появилась, конечно же, не на пустом месте. Достаточно лишь вспомнить и Джордано Бруно с его идеей населенного космоса, и известного нам куда более, чем современникам, дореволюционного русского философа-космиста Н. Федорова, и К. Циолковского с его провидческим: «…объединяются также ближайшие группы солнц, млечные пути, эфирные острова…», и В. Брюсова, утверждавшего в поэзии космическое предназначение человечества, и многие иные славные имена. А во-вторых… «Туманность Андромеды» появилась практически одновременно с первым искусственным спутником Земли, оповестившим о реальном вступлении человечества в космическую эру. Сейчас уже нечасто услышишь песни тех лет, а между тем они едва ли не рельефнее и уж, во всяком случае, много эмоциональнее газетных полос запечатлели торжествовавшие тогда настроения. «На пыльных тропинках далеких планет останутся наши следы… Я — Земля. Провожаю питомцев — сыновей, дочерей… До самой далекой планеты не так уж, друзья, далеко!..» — разносили радиоволны, вселяя в нас, рядовых землян, объединяющий все народы звездный оптимизм. Помню враз остановившиеся трамваи, ликующие толпы людей на городских улицах и, в плотном окружении попрошаек-завистников (именно среди них, увы, оказался тогда я…), счастливцев с загодя припасенными затемненными стеклышками в руках, когда пролетал над Свердловском один из первых, а возможно, и он самый первый искусственный спутник планеты. Стародавняя надежда обрести на звездах братьев по разуму, и прежде нет-нет да и прорывавшаяся в трудах философов, а «беспочвенных фантазиях» романистов, в те годы действительно словно бы стала всеобщей, действительно объединяла, заставляла вскидывать головы, чаще и пристальнее всматриваться в звездные бездны. Броская и величавая ефремовская идея оказалась тогда как нельзя более кстати, ибо существенно помогала оформиться представлениям о звездном будущем человечества, представлениям, захватившим воображение стремительно выросшей именно в те звездные годы Земли армии читателей и почитателей научной фантастики. Это годы и годы спустя, когда неизбежно притупилась свежесть и острота потрясения космосом, освоение «околоземного космического пространства» стало восприниматься как нечто совершенно реальное, обыденное и само собой разумеющееся; а тогда — в конце пятидесятых, да и в шестидесятые тоже, логика, здравый смысл явно блекли перед этим завораживающим броском в Неведомое… Как всякая по-настоящему большая и плодотворная идея, мысль о Великом Кольце Миров распахнута в будущее. Именно поэтому, только-только появившись, она тут же стала предметом полемики. Перечитаем один из ярких фантастических рассказов первой половины шестидесятых — «Порт Каменных Бурь» Г. Альтова. «Допустим, Великое Кольцо создано. Что это даст? Каждое сообщение будет идти десятки, сотни, может быть, тысячи лет… Установление контактов, если принять идею Великого Кольца, ничего не меняет: все, как и раньше, остаются на своих островах…» Неудовлетворенный этим, герои рассказа ищет и находит выход: созревшая для Контактов и нуждающаяся в них цивилизация «перегоняет» свою планетно-звездную систему — свою колыбель и обитель — поближе к шаровым скоплениям. Которые, согласно гипотезе, и являют собою вселенские «города» разумных миров… Эффектно, не правда ли? А теперь вспомним ефремовского Мвена Маса: разве же не сам писатель стоит за его неистовым стремлением прикоснуться к невероятно далеким иным мирам? «— Да, безразлично, передается ли это памятными записями близких миров или улавливается нашими станциями, мы видим дальние миры такими, какими они были в очень древние времена. Видим давным-давно умерших и забытых в своем мире люден. — Неужели мы, достигшие столь большой власти над природой, здесь бессильны? — ребячески возмутилась Веда. — Неужели нельзя достигнуть дальних миров другим путем, иным, чем волновой или фотонный, луч? — Как я понимаю вас, Вела! — воскликнул Мвен Мас…» Связь по Кольцу и для Ефремова — лишь необходимая первая ступень в общении разумных миров, и Ефремова не устраивают «черепашьи» скорости радиоволн, тяготит вынужденная зависимость от конечной скорости света! Ведь не случайно же, умом осуждая поступок Мвена Маса, что ни говори, повлекший за собой человеческие жертвы, сердцем-то мы — не о полном ли соответствии с авторским замыслом? — все-таки на его, Мвена Маса, стороне. Как и Мвену Масу, как самому Ефремову, и нам тоже хочется (даже не послезавтра — сегодня, сейчас!) ощутить воочию, убедиться в том, что нет, не одиноки мы, мыслящие, во Вселенной!.. Перед нынешними фантастами — в отличие от первопроходцев, к которым, безусловно, принадлежит Ефремов, — даже не встает необходимость самых минимальных научных обоснований для всевозможных «проколов» пространства: усилиями первопроходцев (и в большой степени именно Ефремова) неузнаваемо изменилась и сама фантастика, и требования к ней стали иными. Развивая идею Кольца, выводя ее на новую ступень, фантасты в век звездолетов (именно так!.. Разве уже не отправились земные аппараты за пределы Солнечной системы?..) запросто создают на страницах своих книг объединения галактических и едва ли не вселенских масштабов, вовсе не обязательно прибегая для этого к идее Звездных Городов, на которой настаивал Альтов. Свободно оперируя пространством-временем, моментально перемещаясь из одного конца галактики в другой, они, наши сегодняшние фантасты, словно эстафету, несут в безбрежности космоса великую идею Содружества Миров — ту первооснову, которая была заложена Ефремовым в его Великое Кольцо. И пусть эти объединения называются у каждого автора по-своему (Межзвездный Союз, Галактическая Конвенция, Звездное Содружество, Ассоциация Свободных Планет, Галактический Совет, Союз Тысячи Планет, Вселенское Содружество Разума — и еще множество других наименований встретим мы в новейшей фантастике), важно, в конце концов, не название, а то, что за ним стоит. И если стоит за ним идея Содружества Миров — значит, воплощаются автором те самые мысли, которые вынашивал Иван Ефремов, создавая свое Великое Кольцо…

Фантастика на Урале

Вглядимся в истоки

Фантастика на Урале… Тема интереснейшая, непочатый край для исследователя! Но одновременно — сложная, немалотрудная, вся в белых пятнах. Как, впрочем, любой «непочатый край». Будучи давним любителем фантастики и — как все уральцы — патриотом своего края, с давних же пор подумывал я: как бы это показать миру, что научная фантастика на Урале — есть? А что? — думалось мне. Выходят книги. Нет-нет да и печатаются местные фантасты в периодике Урала, а порою и в московских изданиях. Есть на Урале и люди, целиком — или около того — посвятившие себя фантастике. И даже, как водится, свой общепризнанный первенец у уральской фантастики есть «Новый Гольфстрим» А. Подсосова! В свое время и в центральной прессе писалось об этой книге, причем в достаточно доброжелательном тоне… И еще казалось мне (тогда же, лет двадцать пять назад) очень оправданным и выразительным такое вот название для статьи об уральской фантастике; «О жанре, которого у нас — не было…» Однако двадцать пять лет — срок немалый, многое изменилось за эти годы в мире. В том числе и в мире литературном. Оказалось, в частности, что научная фантастика — вовсе не жанр, как простодушно полагали критики пятидесятых годов, она широка и многогранна, это — целый вид художественной литературы! Оказалось далее, что советская научная фантастика зародилась отнюдь не с первыми пробами пера А. Казанцева, И. Ефремова, В. Охотникова, В. Немцова и В. Сапарина, как это порою очень недвусмысленно явствовало из критических статей и обзоров послевоенного десятилетия.

И оказалось, в-третьих, что нельзя говорить о фантастике областной уральской ли, сибирской или дальневосточной — как о некоем замкнутом географически явлении. Сегодня мы — в бывшем Екатеринбурге — смотрим спектакли МХАТа и «Современника», принимаем столичных певцов, читаем — в тот же день! утренние выпуски московских газет. Почитываем (если уместна ирония в данной вполне серьезной ситуации) и столичные журналы, и книги, поспевая с этим еще до того, как о них отшумит (или даже зашумит) критическая молва. И понятное дело, у самовитой «периферийной» культуры завзятых поклонников ныне не так уж и много. Это в полной мере относится к научной фантастике. Любитель НФ не пропустит нынче ни одной столичной новинки. И вообще — ни одной стоящей новинки, выйди она в Красноярске, в Иркутске или Алма-Ате. Но даже рядовой любитель неизбежно пройдет мимо самой-самой «своей», местной фантастики, если та не отвечает уровню, достигнутому советской фантастикой в целом. Он ее, конечно, тотчас и купит, и прочтет, но горе ей, если она — не отвечает! Даже при отсутствии букинистического магазина сегодняшний читатель НФ найдет куда сплавить подальше от своих полок эту не отвечающую духу времени книгу. Как, впрочем, и любую другую — истинно «периферийную» по положению в литературе, хотя и изданную в той же Москве. Таков, стало быть, тот критерий, который единственно возможен в отношении НФ, критерий, который я и попытаюсь применить в своем экскурсе в старую уральскую фантастику: насколько то или иное произведение было современным, насколько отвечало достигнутому уровню, требованиям и запросам времени? Итак,

«Новый Гольфстрим»

…Всю свою жизнь отдал Измаил Ахун Бекмулатов орошению среднеазиатских пустынь. Разработанная им система глубинных шахт вывела на поверхность многоводные подземные реки, неузнаваемо изменила облик Миракумских песков: зацветают бывшие пустыни, покрываются садами, новые города вырастают здесь. Но академик Горнов, приемный сын Бекмулатова, уже не удовлетворен механическим расширением оросительной сети, дождевальных станций и лесозащитных полос. Он предлагает коренным образом изменить климат всей нашей страны: перегнав «тучегонами» воду (опресненную при интенсифицированном испарении) из арктических морей на юг, в пустыни Средней Азии, создать среди песков огромные водохранилища. Нагретая жарким солнцем пустыни, вода из этих озер будет перебрасываться на север. Осуществление проекта позволит полностью оросить и тем самым ликвидировать пустыни и одновременно — пробудить к жизни необозримые пространства Севера, отеплив их «Новым Гольфстримом». Усилиями многих людей, всего советского народа этот грандиозный проект в конце концов осуществляется. Таково в немногих словах содержание романа Алексея Подсосова «Новый Гольфстрим»[8]. Содержание, как видим, достаточно фантастично и сейчас, сорок лет спустя после выхода романа, считавшегося первенцем уральской фантастики. Ведь пустыни Средней Азии и сегодня остаются грозной реальностью, столь же грозной, как и малопригодные для жизни просторы арктической тундры. Отчего же книга Алексея Подсосова забыта сегодня и даже в исследованиях, посвященных послевоенной советской фантастике, как правило, не упоминается? Попробуем разобраться… В центре романа — серьезная, по-настоящему большая научно-техническая проблема, ее решение и постепенное претворение смелой идеи в жизнь. Это дает нам основание отнести книгу Подсосова к тому «научно-техническому» типу романа, который сложился в советской фантастике во второй половине тридцатых и сороковых годах. В отличие от фантастики предшествующего периода такой роман был целиком основан на фактах советской действительности. Он говорил о том, что было особенно близко для читателя тех лет, — о завтрашнем дне страны, о перспективах развития социалистического хозяйства, науки и техники. В большой мере такой роман возмещал дефицит научно-популярной литературы о переднем крае науки и техники; собственно, этим-то голодом на хорошую, с добрым заглядом в завтра научно-популярную книгу и было вызвано рождение «научно технического» романа в советской фантастике. Но из достоинств проистекают и недостатки. Вытеснив из советской НФ все прочие направления, фантасты нового типа сводили, как правило, содержание своих книг к общедоступному изложению научно-технических гипотез (или даже — что бывало не столь уж и редко — к описанию уже существующих реально испытательных лабораторий и полигонов), этим зачастую и ограничиваясь. А поскольку упор здесь делался на «производственный фон» — ибо именно этот фон и отличал такого рода фантастику от сходных нефантастических книг, неизбежно терялись, тускнели образы героев, ослабевало социально-психологическое начало и — как ни парадоксально — исчезала, подменяясь научно-техническими проектами, большая человеческая мечта… Именно так, к сожалению, и произошло в романе Подсосова. С первых же страниц его мы попадаем в атмосферу грандиозной стройки. Но как эта атмосфера передана? «На висячих мостиках, на выступах агрегатов — всюду суетились люди. Монтировались трубопроводы, охладительные камеры, энергетические механизмы и двигатели, пульты автоматического управления, регулирующие работу этих гигантских машин…» «Ураган не произвел больших разрушений. Несчастий с монтажниками тоже не было. Вовремя предупрежденные синоптиками, они успели укрыться в надежных местах. Но в пустыне погибло несколько водителей машин. Песок засыпал три эшелона со строительными материалами. Пострадало несколько крупных хозяйств…» Нетрудно заметить, как уже в этих двух маленьких отрывках «производственный фон» перерастает в самоцель, заслоняет, нивелирует человека. «Всюду суетились люди»… «Несколько водителей» и «три эшелона»… Техника и, как придаток к ней, люди… И уже не убедят читателя в противном, не вызовут доверительного отношения нет-нет да и мелькающие на страницах романа рассуждения общего характера: «Помните: люди, кадры — самый ценный капитал нашей страны… Думайте прежде всего о них…» Неумение заглянуть в духовный мир героев ощутимо проступает в показе Горнова и Бекмулатова, центральных героев романа. По замыслу автора это принципиальные противники. Первый — проводник новых идей, необычных и величественных; второй — сторонник отживающих методов борьбы с пустыней, но тем не менее человек очень симпатичный и заслуженный: в полном соответствии с традициями научно-технической фантастики его именем названы город Бекмулатовск, выведенная из-под земли река Ахун. Между противниками идет идейный спор. Но вот что любопытно: страстный борец за искоренение пустынь, Измаил Ахун Бекмулатов попросту не хочет увидеть то рациональное, приемлемое и для него, старого мелиоратора, что несет в себе проект Горнова. Именно не хочет! И эта преднамеренная слепота к очевидному разрушает образ, вместо «принципиального противника» получается мелочно упрямый старик, уклоняющийся к тому же от борьбы с Горновым. Не находящий же действительно серьезных противников, мгновенно преодолевающий все препятствия на пути к осуществлению своего проекта, способен ли академик Горнов предстать перед читателем во всей незаурядности его характера? Слишком многими возможностями наделил его автор, слишком обезопасил — на много ходов вперед — «игру ва-банк» своего героя. Эта подстраховка сводит на нет все заявления о целеустремленности Горнова, его стойкости, фанатической преданности делу. Главные герои романа оказываются не в силах завоевать симпатии читателя, захватить его, увлечь идеей, которую отстаивают. Не в силах они и двигать сюжет… В чем же заключается пружина, раскручивающая действие от первого нашего знакомства с проектом Горнова до конечного его осуществления? Пружины на поверку нет, — есть цепочка умолчаний и недомолвок, ложных «тайн», многочисленных — мелких и крупных — аварий и потрясений. Есть и попытка — увы, не очень успешная — ввести линию диверсантско-шпионскую… Удивительным кажется это несоответствие между грандиозной научно-технической проблемой и средствами, с помощью которых она художественно реализуется! Но все вышесказанное вовсе не имеет целью зачеркнуть или как-то принизить работу А. Подсосова. При всех своих несовершенствах «Новый Гольфстрим» стал заметным событием в литературной жизни Свердловска тех лет. Да и вообще книга была, как говорится, «не хуже многих других»! отмеченные недостатки свойственны — в различной, разумеется, степени — всей научно-технической нашей фантастике пред- и послевоенного (вплоть до середины пятидесятых годов) периода, начиная от «Лаборатории Дубль-вэ» А. Беляева и кончая многочисленными повестями и романами В. Немцова. Самый беспристрастный разбор едва ли не любой из этих книг почти неизбежно содержал бы сегодня грустный оттенок неудовлетворенности художественным их исполнением. Что же до уральских фантастов… Давайте заглянем еще дальше, в предвоенные годы Урала, посмотрим:

Что же было до «Нового Гольфстрима»?

А до «Гольфстрима», оказывается, издавался в Свердловске — в 1932–1941 годах — журнал «Техника-смене»… Своеобразный уральский предтеча нынешнего «Юного техника»[9]. Журнал нет-нет да и обращался к фантастике. Происходило это не часто: НФ не была в фаворе, влияние ее на читателя явно недооценивалось, она рассматривалась в те годы как всего лишь второстепенная ветвь научно-популярной литературы. Обстоятельство вполне объяснимое: после революции, после отгремевшей следом гражданской войны на повестку дня встали сложнейшие вопросы созидания, индустриализации, развития экономики первого в мире социалистического государства. Первостепенную важность обрела задача, сформулированная вождем революции на Третьем съезде комсомола! «Учиться, учиться и учиться!» Но научно-популярная литература двадцатых-тридцатых годов отнюдь не была столь богатой и разнообразной, как в наши дни. И литература фантастическая, со времен Жюля Верна не чуравшаяся просветительской функции, выдвинула в те годы эту чисто популяризаторскую функцию на первый план. Это обстоятельство не могло не придать фантастике уральского журнала ощутимый отпечаток «техничности». О чем мечтали и писали авторы «Техники смене»? Об искусственных дождях в туркменской пустыне. О воздействии ультракоротких волн на рост растений. О шароэлектролотковой дороге. О летающих автомобилях. Об использовании энергии морского прибоя… Проблемы решались в чисто конспективном плане: центр рассказа, как правило, составляло лекционное изложение существа проблемы, этому предшествовала (или следовала за этим) нехитрая иллюстрация, рисовавшая изобретение «в действии»; сюжету особого значения не придавалось, как не придавалось его и героям. Они были нужны в рассказе лишь постольку, поскольку должен же был кто-то выполнять функции спрашивающего и отвечающего, экскурсанта и экскурсовода! В последние годы существования журнала на страницы его пришла и тема будущих сражений, необычайно популярная перед Великой Отечественной войной. Радиоуправляемые танки, подземные оборонительные сооружения, зоны «непроницаемости», электрические пушки, всевозможные лучи смерти, поражающие агрессоров, поглощали все внимание авторов таких полурассказов-полуочерков. Действие этих вещей происходило в достаточно неопределенное время и носило абстрактно-глобальный характер. Ничтожную пылинку — отдельного человека — трудно было рассмотреть в этих «эпизодах будущей войны». Два произведения как-то выделялись среди типично условных «картинок будущего», появлявшихся в довоенном уральском журнале — рассказ Р. Онцевера «Короткое замыкание» (1938, № 5–8) и повесть Б. Рябинина «Подарок Будды» (1941, № 1–3, 5, 6). Р. Онцевер (точнее, автор, укрывшийся под этим псевдонимом) решал в своем рассказе проблему беспроволочной передачи электроэнергии. В художественном отношении «Короткое замыкание» являло собою довольно традиционное повествование об открытии, сделанном «где-то там, на Западе», предназначавшемся для борьбы против советских людей и — вопреки предназначению — обрушивавшемся на головы тех, кто «сеял ветер». Были в рассказе и злобствующие, готовые даже друг другу глотку перегрызть антисоветчики, и американский безработный, разрушавший коварные их замыслы… Сюжетная схема эта, сложившаяся еще в «Вокруг света» двадцатых годов и довольно интересно разрабатывавшаяся многими авторами, в силу своей безотказности оказалась необычайно живуча, — чтобы убедиться в этом, достаточно вспомнить иные рассказы А. Днепрова. Но, как всякая схема, она ограничивала возможности автора, толкая его на единственно приемлемое в данной ситуации «военное» истолкование научно-технической проблемы. Беспроволочная передача энергии в рассказе Р. Онцевера обернулась всего лишь еще одними «лучами смерти», традиционно выводящими из строя моторы вражеских машин… «Подарок Будды» — повесть Бориса Рябинина, вступавшего в те годы в литературу, — кажется поначалу более интересным, более свежим произведением. События повести происходят в Китае, отражающем вторжение империалистов. Среди безлюдных полупустынь выстроен небольшой научно-исследовательский городок. Работами здесь руководит профессор Чжан, «крупнейшее светило в области электромагнетизма и радиологии». Работы засекречены: даже на освобожденной территории рыщут враги, под пули которых попадает и сам профессор во время одной из экспедиций. Но постепенно читатель все-таки узнает, чем заняты ученый и его сотрудники: они ищут «сияющий металл» радий. Ищут — и находят! Более того, радию в найденном ими месторождении сопутствует новый радиоактивный элемент — «трансуран»… Начало повести, повторяю, интересно, по ту главу включительно, где рассказывается о необычайно быстром выздоровлении профессора Чжана, испытавшего на себе целебное воздействие эманации радия. Но далее изыскания профессора сменяются приключениями его помощников в оккупированном японцами Шанхае; сам ученый срочно создает мощнейшее «новое оружие»: все те же лучи, на расстоянии останавливающие работу двигателей. Правда, генератор профессора Чжана может быть переключен и на другое излучение — всепроникающую «частоту-зет», губительно воздействующую на расстоянии на мозг человека. Но это весьма относительное по сравнению с опубликованным ранее рассказом Р. Онцевера новшество. Обернувшись же еще одним «эпизодом будущей войны», повесть Б. Рябинина, при всей ее антиимпериалистической направленности, тотчас утрачивает свою новизну. О дальнейшей работе профессора и его сотрудников рассказывается уже в той лекционно-монологической форме, которая отличала (и отличает) произведения полуочерковой технической фантастики… Однако не будем слишком строги к фантастике «Техники-смене». Да, по сегодняшним меркам она выглядит бледновато. Но ведь эти повести и рассказы писались в канун надвигавшейся схватки с фашизмом, когда молодая наша фантастика стремилась прежде всего внести свой посильный вклад в дело подготовки страны к активной обороне. А изображение перспектив развития науки и техники, воспитание веры в силу Знания, в огромную значимость инженера и ученого в предстоящих освободительных, антифашистских сражениях как раз и были таким вполне конкретным и осязаемым вкладом в общенародные усилия. Но заглянем глубже в толщу лет. Существовала ли фантастика на Урале в двадцатых годах?

Вглядимся в истоки

Обильную фантастическую продукцию двадцатых годов еще и до недавнего времени нет-нет да и рассматривали оптом как «псевдонаучную», «развлекательную», «бульварную». Традиция эта зародилась в тридцатых годах, когда ранняя советская фантастика либо просто замалчивалась критиками, либо принижалась и зачеркивалась. «Выходило много псевдонаучной и псевдофантастической псевдолитературы в 1925–1928 годах, — писал, например, А. Ивич. — Такие книги выпускались частными издательствами, писались авторами, имен которых никто нынче не помнит, — это были типичные образцы „вагонного“ чтения. Лишенные и творческой фантазии, и самых скромных литературных достоинств, эти книги теперь забыты — и поделом. Нечего о них вспоминать»[10]. Да, из песни слова не выкинешь — была и псевдолитература, и бульварщина. Но критик явно перегнул, столь категорично зачеркивая все произведения, не укладывавшиеся в каноны прикладной научно-технической фантастики, с позиций которой А. Ивич и рассматривал книги предшествующего периода. А между тем основная масса советской фантастики 1925–1928 годов выпускалась вовсе не частными издательствами: ее печатали Госиздат, «Молодая гвардия», «Земля и фабрика»… И создавалась она не только «авторами, имен которых никто нынче не помнит», — фантастику в двадцатых годах писали и Алексей Толстой, и Илья Эренбург, и Валентин Катаев, и Мариэтта Шагинян, и Всеволод Иванов с Виктором Шкловским, и Николай Асеев, и Михаил Булгаков, и многие другие писатели, чьи имена очень даже хорошо помнил современный критику читатель… Революция смела в нашей стране мир старый, капиталистический; новый мир, социалистический, только-только зарождался. И естественно было стремление молодых советских литераторов, с одной стороны, «разделаться» с мировым капитализмом, показать его несостоятельность, а с другой стороны представить как можно ощутимее радостный мир будущего. Не оставались в стороне от этого могучего влечения к фантастике и уральские литераторы. Их героями тоже становились люди, стремившиеся «конструировать историю в нужном направлении». И тут в первую очередь приходит на память «князь Ватерлоо» с Верх-Исетского завода.

«…Полдюжины бравых наполеоновских канониров удивились, когда неожиданно и любовно оседлал Владычиц гладкий ствол пушки. — Ватерлоо! — подумал Роман. — Эй, молодчик, зря ты сюда забрался, — рявкнул канонир с закоптелой рожей и банником в руках, — у нас не так много орудий, чтобы на них кататься верхом! Владычиц, побуждаемый не столь окриком, сколь жжением в некоторой области, плохо защищаемой брюками, соскочил с пушки, и через секунду из дула ее с веселым свистом вырвалось ядро. Ватерлоо! Неуклюжие ядра носились в воздухе, бухали ружья, падали люди, вообще все было очень похоже на настоящее сражение…» Да, Ватерлоо… Именно сюда стремился и именно сюда попал на изготовленной им «машине времени» Роман Владычин, инженер-механик Верх-Исетского завода. Всесторонне изучив по историческим документам эпоху наполеоновских войн, Владычин является к французскому императору в поистине критический момент: Наполеон находится буквально на волоске от поражения под Ватерлоо. В отличие от наполеоновских маршалов Роман Владычин четко представляет себе (поскольку знает доподлинно!) расположение войск как самого Наполеона, так и противостоящих ему союзников («Я из Америки. Спрыгнул со снизившегося монгольфьера, летящего сейчас в сторону англичан», — так объясняет он потом собственное появление, свой странный костюм и отменное знание обстановки. Объясняет вначале маршалу Даву, горько сожалеющему позже, что не пристрелил его тут же, а затем и самому «кандидату на Св. Елену»…). Роман помогает-таки императору избежать столь закономерного исторически поражения! Более того, с помощью Владычина Наполеон заново воссоздает империю. Уральский инженер в роли бонапартиста, добровольного помощника завоевателя, — не дико ли это?! Но не будем торопиться с заключениями. «Неонаполеоновская» империя нужна Роману Владычину лишь как удобный плацдарм для дерзкого социально-исторического эксперимента. Стараниями энергичного уральца в империи невиданными темпами развивается наука, подвигая вперед и технику. Инженер двадцатого века насадил в начале века девятнадцатого и железные дорога, и мартеновские печи, и швейные машины, и кинематограф. Озабочен Роман и развитием культуры. В специальный воспитательный интернат, где делами заправляет «носатый чудак» знаменитый педагог Песталоцци, со всей Европы собраны дети и подростки, которым суждено в будущем прославить свои имена. Пересказанная вот так — сжато, почти без подробностей, — книга кажется всего лишь вариацией уже известного: много раньше, еще в 1889 году, Марк Твен отправил своего предприимчивого героя модернизировать куда более седую древность! У критиков, право же, были основания записать «Бесцеремонного Романа» (так называлась эта действительно бесцеремонная книга, выпущенная в 1928 году издательством «Круг») в разряд чисто развлекательной литературы. И вдосталь иронизировать над выходцем из XX века, который чтением «Средь шумного бала…» приводит в восторг… юного А. С. Пушкина! Но тем не менее роман этот — из числа книг, о которых небезынтересно и вспомнить. И не только потому, что вслед за «Янки…» М. Твена «Бесцеремонный Роман» открывает необозримый ныне поток произведений об отклонениях в развитии исторического процесса, вызванных действиями подобных Владычину выходцев из будущего. (Уэллс в данном случае не совсем в счет: он подарил фантастам «машину времени», но герой его — всего лишь пассивный созерцатель, крайне редко — да и то вынужденно — выходящий за рамки этого амплуа.) Не в пример произведениям иных нынешних фантастов (по бесцеремонности обращения с историей нередко оставляющих далеко позади фантастов прошлого, но делающих это подчас во имя узких, «малокалиберных» целей) в основе «Бесцеремонного Романа» была заложена по-настоящему большая, общественно значимая мысль. Личность и история, возможности личности в историческом процессе — эта проблема издавна волновала людей. В. Гиршгорн, И. Келлер и Б. Липатов, авторы «Бесцеремонного Романа», пробуют решить эту проблема средствами фантастического романа. И на мой взгляд, неплохо справляются с задачей: их «развлекательная» книга ненавязчиво и наглядно показывает, что единичная личность, даже незаурядная, даже — вооруженная доскональнейшим знанием общечеловеческого опыта все-таки остается лишь единицей, которой явно не по силу по-своему перекроить Историю. А ведь поначалу кажется, что Владычину удается все, в том числе и это! Вот он, завоевав доверие Наполеона, становится «князем Ватерлоо», вторым человеком в Империи, ре форматором-просветителем, проводником новых, прогрессивных взглядов и идей. Академия противится планам реорганизации хозяйства? Что ж, Роман «не мытьем, так катаньем» доказывает академикам свою правоту — и вот они уже увлеченно трудятся над воплощением в жизнь его проектов и замыслов. Диктат Наполеона тормозит общественное развитие? Переодевшись мастеровым Владом, «князь Ватерлоо» зажигает искру недовольства в рабочих массах, организует движение за демократические свободы. Это движение приобретает огромный размах, цепная реакция недовольства крушит политические устои «Единой Империи». Герой и сам гибнет в вызванной им схватке Нового со Старым, этот все-таки излишне самонадеянный Влад «князь Ватерлоо» — Роман Владычин… Да, не удалась и не могла удаться дерзкому уральцу его попытка переделать историю, «досрочно» построить на земле счастливое свободное общество. Но само исследование такой фантастической попытки интересно и знаменательно для литературы тех лет. При всех литературных издержках (я сознательно не останавливаюсь на них) роман уральских авторов был в целом вполне на уровне заметных книг ранней советской фантастики. Тех книг, о которых мы так редко вспоминаем сегодня… Кстати, этому успеху, несомненно, немало способствовало обстоятельство, о котором на склоне дней вспоминал И. И. Келлер (в течение многих лет главный режиссер Пермского академического театра оперы и балета имени П. И. Чайковского, лауреат Государственной премии СССР): «Так как главные события развертывались в первой половине XIX века, пришлось много времени провести в Публичной библиотеке, изучая старые газеты и журналы, архивные материалы и мемуары, вплоть до записей „Камер-Фурьерского журнала“, фиксировавшего каждодневные события в царской семье…» Именно углубленное знание истории — уже не Р. Владычиным, а его создателями, — надо полагать, подкупило в «Бесцеремонном Романе» и писателя Николая Тихо нова, по чьей рекомендации книга увидела свет в московском издательстве.

Мы могли бы привести в качестве примера и другие НФ книги двадцатых годов — книги, авторов которых можно считать нашими земляками. В одной из главок очерка, посвященного «поддельным» романам, фигурировал у нас «Блеф» Риса Уильки Ли. Этот памфлет, также предвосхищающий целую тему современной фантастики, написан, как указывалось, уральцем Борисом Липатовым. Можно было бы вспомнить и повесть И. Келлера и Б. Липатова «Вулкан в кармане». Свердловская «Урал-книга» издала ее в 1925 году пятью выпусками — так, как издавались в то время в Москве «Месс-Менд» и «Лори Лэн» Мариэтты Шагинян или «Иприт» Всеволода Иванова и Виктора Шкловского. Пусть несомненным толчком к написанию повести послужил чапековский «Кракатит» (не случайно взрывчатое вещество страшной разрушительной силы именуется здесь «вулканитом» и «везувианом», да и изобретает-то его чешский химик Тадеуш Пряник), — разве почти одновременно другое произведение Карела Чапека — пьеса «R. U. R.» — не было прямо положено в основу «Бунта машин» маститым Алексеем Толстым? Фантастический «боевик» молодых уральских авторов являл собою веселую и едкую буффонаду, в которой гротескно были изображены представители агрессивно настроенных правящих кругов Америки, Англии и… Парагвая, а заодно с ними и эмигрантское охвостье. Все они активно домогаются секретов нового сверхоружия. И все они в конце концов остаются с носом… Любопытно было бы вспомнить и повесть И. Келлера и В. Гиршгорна «Универсальные лучи» (1924; в другом издании — «Сорванец Джо»), которая «посвящается революционной молодежи», а заканчивается совсем так, как заканчивались многие произведения советской фантастики той поры кричащими газетными сообщениями: «- В Южных Штатах вспыхнуло восстание рабочих под руководством коммунистов… — Войска, высланные для подавления восстания, уничтожены рабочими при помощи „Универсальных лучей“…» Можно было бы, наконец, обратиться и к еще более ранним (в том числе дореволюционным) произведениям уральских фантастов. Но это уже особая тема — в кратких заметках обо всем не расскажешь. Вообще же подобное исследование представляется интересным и нужным.

В критических статьях последних лет родился и неожиданно окреп странный, в сущности, термин — «сибирская волна в советской фантастике». И вот уже и ленинградцы склонны по аналогии говорить о своей «волне» — ленинградской, и москвичи выискивают уже первые признаки еще одной «волны» новомосковской… Но ведь подобным образом можно сконструировать и «волну» уральскую, и, скажем, совсем юную — дальневосточную, и многие другие «волны»… Правомерен ли такой «раздел» нашей фантастики на сугубо географические зоны? Не влечет ли он за собою противопоставление одной группы писателей фантастов другим? И не приведет ли это искусственное дробление к организационной и иной замкнутости? Во всяком случае, экскурс наш в историю фантастики на Урале (а появилась она у нас, как мы убедились, не вдруг, не с выходом «Нового Гольфстрима», но гораздо раньше) показывает, что и в тридцатые годы, и в двадцатые уральская фантастика отнюдь не была явлением географически изолированным, что она переживала те же полосы удач и неудач, трудностей и взлетов, как я советская фантастика в целом.

«На колею иную…»

Планета в качестве звездолета. Где истоки этой идеи — столь же заманчивой и «безумной», сколь и распространенной ныне в фантастике? С ходу вспоминаются: прибытке в Солнечную систему чужеродной планеты-странницы (повесть Георгия Гуревича «Прохождение Немезиды»); вынужденный обстоятельствами совместный космический рейд Земли и Венеры в романе Франсиса Карсака «Бегство Земли»; уже упоминавшийся рассказ Генриха Альтова «Порт Каменных Бурь» (с его стекающимися в гигантское скопление мирами)… Но это поздние разработки темы. А ее истоки? Мы, понятно, не имеем при этом в виду освоение находчивыми героями фантастики «мелких» залетных тел вроде астероидов: это самостоятельное ответвление темы увело бы нас слишком далеко. Не только, скажем, к путешествию отважных комсомольцев на обузданной ими «планете КИМ» из одноименного романа (1930) старейшего нашего писателя-фантаста А. Р. Палея, — нам неизбежно пришлось бы вспомнить и роман Жюля Верна «Гектор Сервадак» (1877) с описанным в нем странствием по космосу изрядного куска Сахары, унесенного кометой… Нет, речь должна пойти именно о планетах, сорванных с насиженного места сознательным вмешательством человека в естественный ход событий. Можно, конечно, припомнить при этом «первые опыты» по управлению движением небесных тел, предпринятые героями того же Жюля Верна (роман «Вверх дном», 1889) или Герберта Уэллса (рассказ «Человек, который мог творить чудеса», 1899). Но это, так сказать, шутейные варианты… А вот разговор уже вполне серьезный. В заключительной из «Повестей о Марсе» (1925) Грааля Арельского, действие которой происходит в отдаленнейшем будущем, гаснет Солнце. Гениальный инженер Ро-па-ге предлагает перегнать замерзающий Марс к новому солнцу (так — «К новому солнцу» — и называется, кстати, эта повесть). В живительных лучах достигнутого в конце концов иного светила начинается новый расцвет марсианской цивилизации… Но Г. Арельский в данном случае не первооткрыватель: он мог бы вдохновиться на этот сюжет известным стихотворением Валерия Брюсова «Хвала Человеку» (1906):

Верю, дерзкий! Ты поставишь По земле ряды ветрил. Ты своей рукой направишь Бег планеты меж светил, И насельники вселенной, Те, чей путь ты пересек, Повторят привет священный: Будь прославлен, Человек!

Да, в русской поэзии немало страниц, вполне соотносимых с первоклассной фантастикой. Очень созвучна, например, брюсовской оде и заключительная часть «Пантократора» — стихотворения, написанного в 1919 году таким, казалось бы, далеким от космических грез XX века Сергеем Есениным:

Сойди, явись нам, красный конь! Впрягись в земли оглобли. Нам горьким стало молоко Под этой ветхой кровлей….. Мы радугу тебе — дугой, Полярный круг — на сбрую. О, вывези наш шар земной На колею иную….. И пусть они, те, кто во мгле Нас пьют лампадой в небе, Увидят со своих полей, Что мы к ним в гости едем.

И вправду: чем не планета-звездолет, пусть и со сказочным конем в качестве космического движителя?! Параллель с Брюсовым кажется самоочевидной: чуточку холодноватые, рассудочно торжественные брюсовские строки обретают в стихах Есенина поражающее прямо-таки осязаемой образностью продолжение… Самые же первоначальные наметки темы мы найдем, по-видимому, у Порфирия Павловича Инфантьева (1860–1913). Автор почти сорока самых разных книг, интереснейший человек этот был уроженцем Троицка и в восьмидесятых годах прошлого века, как установили краеведы, принимал активное участие в революционном движении на Урале… После годичного заключения в одиночке петербургских «Крестов» Инфантьев был выслан под надзор полиции в Новгород. В 1901 году там, в Новгороде, и вышла, в изуродованном цензурой виде[11], его «повесть из жизни обитателей Марса» — «На другой планете». Рассказчик-землянин, попав на Марс и вникая в дела и быт его обитателей, знакомится здесь среди прочего с их «книгами» — валиками, закладываемыми в специальный аппарат. «Оказалось, что этот аппаратик так искусно соединял в себе кинематограф и фонограф, что получалась полная иллюзия действительности: казалось, что среди нас очутилось новое третье лицо». Возникший таким образом перед землянином поэт-марсианин прочел стихотворение, в котором «рисовал картину торжества марсианского гения, когда марсиане окончательно овладеют всеми силами природы, проникнут в сущность мировых законов, управляющих вселенной, и сумеют подчинить их себе. Он изобразил смелую и грандиозную картину, когда марсиане будут иметь возможность заставить свою планету носиться в мировом пространстве не по определенному пути, данному ей от начала мироздания, а по тому, какой ей укажет марсианский разум, и когда планета Марс, подобно блуждающим кометам, будет носиться среди других солнечных систем и проникать в самые отдаленные от нашего солнца концы неизмеримого мирового пространства!» Трудно удержаться от соблазна предположить, что именно от Инфантьева идея планеты-звездолета вошла в поэзию Валерия Брюсова — человека, знаменитого своей эрудированностью и, конечно же, отлично знавшего современную ему литературу…

…И снова поиск

Все познается сравнением. И экскурс к истокам уральской фантастики нельзя не дополнить беглым хотя бы взглядом в послевоенные десятилетия и сегодняшний ее день. (Тема эта, разумеется, заслуживает подробного исследования, но оно уже выходило бы за рамки этой книги.) Что ж, двинем потихоньку в обратную сторону стрелки волшебных часов на циферблате нашей машины времени…

Пятидесятые годы. Советская фантастика, едва не превратившись за время господства «мечты ближнего прицела» в духовного близнеца научно-популярной литературы, настойчиво искала пути возвращения в лоно литературы художественной. Вели поиск и литераторы-уральцы. Жанр производственно-бытового романа? К многочисленным книгам В. Немцова примыкал роман пермяка Б. Фрадкина «Дороги к звездам» (1953) — подробное жизнеописание изобретателя-самоучки, создававшего в заключительных главах книги чудесный сплав для строительства космических кораблей… Приключенческий жанр? В советскую литературу тех лет, словно бы прорвав некий шлагбаум, неудержимо хлынули отряды отважных, но, к сожалению, не слишком разнящихся между собой детективов, возглавляемых легендарными ныне майором Прониным и сыщиком-любителем Нилом Кручининым. Стихийное это нашествие эхом отдалось и в фантастике. Б. Фрадкин, например, написал уже чисто фантастическую «Историю одной записной книжки» (1954), где преступник убивал ученого, работавшего над применением ультразвука в сельском хозяйстве, ультразвуковым же лучом. Челябинец К. Нефедьев выпустил роман «Тайна алмаза» (1958), в котором были и грабежи, и похищения людей, и убийства, и страшный яд, и тайная лаборатория в тайге. Пожалуй, своеобразного апогея «приключенчества» детективная фантастика уральцев достигала в повести В. Ковалева «Погоня под землей» («Уральский следопыт», 1958). Здесь преступники угоняли экспериментальный подземоход, рассчитывая — под землею! — пересечь границу. Но следом на такой же (правда, необкатанной) машине устремлялись преследователи — начиналась классическая гонка! Преступников, ясное дело, обезвреживали… Сегодня трудно без иронии вспоминать подобные произведения. Но, между прочим, возврат к приключениям (пусть поначалу не слишком высокой пробы) немало помог количественному возрождению фантастики в послевоенной советской литературе. Это уже потом количество стало перерастать в качество…

Пятидесятые, вторая половина. Еще не взмыл ввысь первый советский искусственный спутник, а фантасты уже все чаще начали посматривать в сторону звезд. Одним из космических первенцев послевоенной советской фантастики стала повесть все того же Б. Фрадкина «Тайна астероида 117-03» (1956). Странный, произвольно меняющий свою скорость астероид, полет к нему, посадка на Уран, встреча с Чужим Разумом… Ситуация для нашей фантастики тех лет, еще только начавшей выходить из «зоны приземленности», совершенно небывалая, и читатель горел нетерпением узнать: что же последует за этой встречей? К сожалению, пермский литератор, следуя далеко не лучшим образцам, избрал путь сражений в космосе… Но так или иначе старт состоялся — и уральская фантастика тоже отправилась в полет к звездам, ставший поистине своевременным, после того, как успехи науки действительно вывели человека в космос…

Шестидесятые. Космическую нашу фантастику этого периода можно было бы охарактеризовать словосочетанием, которое выбрали в качестве названия первой своей книги (1964) свердловские авторы М. и Л. Немченко, — «Летящие к братьям». Да, речь отныне идет о братьях: не воинствующим агрессорам, а истинным гуманистам, движимым любознательностью и неистребимой жаждой контакта с собратьями по Разуму, общения с себе подобными, открыта дорога в Большой Космос. Так, и только так! — утверждают своими произведениями уральцы. И самоотверженно зажигают искусственное солнце над безжизненной покамест планетой герои повести В. Крапивина «Я иду встречать брата» (1962). Обнаруживают и изучают следы пришельцев в экзотической Южной Америке герои романа К. Нефедьева «Могила Таме-Тунга» (1967). Добрыми и гуманными предстают сами эти пришельцы в повести «Девушка из Пантикапея» И. Давыдова (1965). А в другом произведении этого автора — романе «Я вернусь через 1000 лет» (1969) — уже и земляне отправляются в сверхдальний полет осваивать неведомую планету… Эта книга, кстати, в полном смысле слова космическая робинзонада. Как и в романе Даниэля Дефо, героям ее противостоят враждебно относящиеся к ним аборигены. Но канонический Робинзон Крузо не стремился к контактам с туземцами: ему достаточно было верного и покорного слуги Пятницы: все прочие неевропейцы сливались для него в безликую дикую массу, от которой надо было прятаться, с которой надо было бороться, используя в этой борьбе все преимущества «цивилизованного» человека. Коммунисты третьего тысячелетия, естественно, смотрят на вещи иначе. Во-первых, они не собираются бежать с осваиваемой планеты из-за трудностей, с которыми столкнулись. А во-вторых, их устраивают только добрососедские отношения с аборигенами: выяснить, на чем основана враждебность этих последних, и, главное, преодолеть ее становится центральной задачей наших потомков в новом для них мире. Да, добрососедство, бескорыстная, ненавязчивая помощь — именно это движет героями нашей космической фантастики. И если даже летит к Земле корабль с фарсанами («Фарсаны» свердловчанина С. Слепынина, 1966), фантаст пытается всесторонне разобраться: что же их породило — злонамеренных этих биороботов? Жутковатая история нужна ему вовсе не затем, чтоб поразвлечь читателя остреньким сюжетом, нет, — чтобы заставить задуматься о небезопасности иных вариантов развития науки, возможных ведь и на нашей планете…

Последние полтора десятилетия. Фантастика как-то словно бы поуспокоилась, уже не столь рьяно будоражит читателя необыкновенностью своих миров и сюжетов. Но одновременно неизмеримо вырос художественный ее уровень! Теперь на ее страницах, пожалуй, уже не встретишь манекенов, единственное назначение которых — быть демонстраторами и рупорами наукообразных идей… Она стала более земной, наша фантастика, более земной, но не приземленной, — и проблемы, решаемые ею, тоже утратили отвлеченность, приблизились к нашим сегодняшним заботам, стремлениям, тревогам. Там, где благо людей, их духовное совершенствование перестают быть высшей целью, где человек превращается в обезличенный винтик, наука рискует выродиться в зловещую, порабощающую силу. Именно так происходит в повести С. Слепынина «Звездные берега» (1976). Герои повести попадают на планету, напоминающую им родную Землю, но начисто лишенную жизни: бесконечный океан песков покрывает ее поверхность. Причины выясняются позже. Некогда обитатели Харды передали совершеннейшим автоматам управление не только производством, но и чисто человеческими сферами жизни. «Электрон расставил коварные сети, обещая человеку сытую, бездумную жизнь…» И человек превратился в этом мире в придаток саморегулирующейся технологической системы. Супермозг в конце концов «перевел» людей в иное состояние: потому их и нет на этой планете, что «упакованы» они в крохотные информационные ячейки внутри песчинок. Зловещая серо-желтая пустыня оказывается воплощением кибернетического «идеала»… Отметим, что С. Слепынин противопоставляет этой воистину загробной «вечной гармонии» счастливую Землю будущего, ее яркий, радостный, деятельный мир, — подобное противопоставление не столь уж часто встречается в нашей фантастике предупреждений. Своеобразный диптих со «Звездными берегами» составляет повесть С. Слепынина «Мальчик из саванны» (1982). Изображается здесь тот же (чуточку более ранний) гравитонный век Земли, век аква- и аэрогородов, восстановленной биосферы, мгновенных телевизитов и почти мгновенных перемещений в пространстве, забавных домашних роботов, светомузыки — в одной повести, «звучащей» живописи — в другой. Похожи в чем-то и герои, безгранично устремленные в космос, одинаково по-богатырски неуклюже опекающие своих ближних. (И, не скроем, порой слишком уж безупречные…) Новая повесть словно бы усиливает эффект противопоставления двух миров, двух моделей будущего. Если «Электронная Гармония» всем укладом своим насаждала в душах торжествующую бездуховность, то здесь мы видим, как человечность, ненавязчивая поддержка духовного развития личности, не только выпрямляет, расковывает конкретного «мальчика из саванны», но и обогащает, делает сильнее общество в целом. Перенесенный в будущее, маленький кроманьонец, первобытный Сан, трудно, порою мучительно, однако в конечном счете блистательно преодолевает пропасть в тридцать восемь тысячелетий, становится талантливым художником! В ином некоммунистическом — обществе о чем-либо подобном невозможно было бы и помыслить… Действие еще одной повести С. Слепынина («Второе пришествие», 1978) развертывается в не слишком отдаленном будущем. Герой повести «чудотворец», который, обнаружив в себе способность свободного обращения с гравитацией, временем и пространством, искренне считает себя… Иисусом Христом, во второй раз явившимся на Землю. Однако, сталкиваясь с кричащими противоречиями жизни буржуазного Запада, «Иисус» постепенно сам становится атеистом; узнав же в конце концов о своем внеземном происхождении, этот пришелец-разведчик с нескрываемым облегчением отказывается от возложенной на себя роли и помогает ученым разоблачить собственные чудеса. К памфлетной же разновидности фантастики принадлежит и роман тагильчанина В. Печенкина «Два дня „Вериты“» (1973). Его герой конструирует генератор, излучающий «импульсы правды». Под воздействием их самый закоренелый преступник, самый прожженный политикан начинают говорить правду и только правду… Ученый надеется, что, отучив людей лгать и обманывать, с помощью «Вериты» удастся покончить с социальным неравенством. Этим его надеждам, конечно же, не суждено сбыться: наука сама по себе, увы, не годится на роль панацеи от всех бед, особенно же социальных… Сборник повестей «Страстью твоей» (1982) свердловчанина Ю. Ярового книга иного рода. Вышла она посмертно: автор трагически погиб двумя годами раньше. Инженер по образованию, призвание свое он нашел в литературе. Писал жадно и много, торопился, словно предчувствуя близость конца, неизбежно разбрасывался-брался за самые разные и, казалось порою, совершенно неожиданные темы. Но каждую тему он изучал досконально, собирал по ней богатейший материал, опирался на трезвые научные факты. Таковы и его научно-фантастические повести «Зеленая кровь» и «Четвертое состояние». В первой из них рассказывается об экспериментах в области космической биологии. О том, как, увеличивая постепенно содержание углекислоты в гермокамере, ученые создают биологическую систему жизнеобеспечения для космонавтов. О трагически закончившейся попытке одного из сотрудников лаборатории пойти по иному пути решения проблемы — ввести непосредственно в свою кровь клетки с хлорофиллом. Этот человек мечтал спасти от голода миллионы обездоленных за рубежом… Герои второй повести заняты проблемами биоэнергетики человеческого организма. В полной мере познав и горечь ошибок, и радость озарений, разрабатывают они свою концепцию биоплазмы четвертого состояния живого вещества… Кое-где в повестях остались следы торопливости, но читаются обе они с несомненным интересом еще и потому, что максимально насыщены познавательным материалом. А главное, предстает в них сегодняшняя живая наука и ее люди, наши современники. Сегодняшние фантасты не мыслят своих героев в отрыве от матери-природы таковы веяния времени, заставившего нас осознать всю полноту своей ответственности перед грядущими поколениями. Бережно и терпеливо воссоздают первозданный облик опустошенных предками лесов, полей, животного мира герои рассказов свердловчанина С. Другаля «Тигр проводит вас до гаража» (так называлась и его книга, вышедшая в 1984 г.), «Экзамен», «Светлячковая поляна» и других. Эти рассказы образуют своеобразную повесть-мозаику о фантастическом Институте Реставрации Природы. Живо, с мягким юмором рассказывает автор об удивительно светлом и привлекательном мире. В рассказах совершенно отсутствует дидактика, заветные мысли писателя растворены в повествовании и словно бы «генерируются» при чтении самим читателем. Мир С. Другаля осязаем и зрим, он как будто находится совсем рядом с нами, отличаясь от собственной нашей реальности не изощренной техникой, а именно людьми — жизнерадостными, деятельными, остроумными, с необыкновенной чуткостью и добротой относящимися ко всему живому на неповторимо чудесной нашей планете… Впрочем, и в этом полусказочном мире далеко не все безоблачно — тому свидетельством повесть С. Другаля «Василиск» (1986). Вот вывели чудодеи-ученые легендарного царя змей, надеясь, что в процессе воспитания, воздействуя своим психополем, сумеют привить маленькому змеенышу добрые намерения и хороший характер. Поначалу-то так оно и получалось… пока не вмешался в дело Пал Палыч Гигантюк, прозванный окружающими Кащеем Бессмертным. И из доброго дела произросло зло. Трагические события, происходящие в повести по вине Гигантюка, переводят традиционные для С. Другаля проблемы экологические в разряд проблем социальных: в центре внимания оказываются именно взаимоотношения людей, их нравственность. И это не случайно; ведь и «беды природы лишь на одну десятую объясняются потребностями человечества, а на девять десятых глупостью маленьких людей, попавших на большие посты». «Глупостью?» задумывается один из героев повести. И слышит в ответ: «В общении с природой спешка и корысть суть та же глупость…» Проблемы нравственного порядка вообще вышли ныне на первый план в советской фантастике, и уральцы тут, естественно, не стоят в стороне. Взять хотя бы повести челябинца М. Клименко, составившие его книгу «Ледяной телескоп» (1978). В заглавной вещи в невероятнейшей ситуации очень близкой к самой настоящей фантасмагории и все-таки реальной в нравственной своей сути — неожиданно горячо и обновление звучит простая, казалось бы, истина: «Выходит, к нам в конечном счете относятся так же, как мы относимся к другим». Можно было бы вспомнить и повесть пермяка В. Соколовского «Облако, золотая полянка» (1979) о том, сколь чутким надо быть ко всему окружающему, если хочешь убедиться в другой вечной истине: «чудеса — в нас самих». Да, от нас самих зависит, разглядим ли мы необычайное в повседневной обыденности или равнодушно, с онемевшей душой пройдем мимо… Не о том ли и короткие, в шесть-семь страничек обычно, рассказы-притчи свердловчанина А. Чуманова из его книги «Иван родил девчонку» (1987)? Умудренно и не без иронии глядит автор на человека, на Вселенную и незамысловато, просто рассказывает свои волшебно-правдивые истории об этом мире. О больном ребенке, который тщетно твердит поглощенной житейской суетой матери, что слышит голос инопланетного разума. О медведе, поднятом из берлоги затяжной оттепелью и в новогоднюю ночь сиротливо бродящем по городу в толпе пешеходов. О стареньком желтом «Запорожце», никак не желающем расстаться с продавшим его хозяином. О сорокалетнем безнадежном холостяке Ванятке, придумавшем себе дочку Оленьку в голубом платьице и сандалетиках. И о многом-многом другом — тоже чудесном, тоже небываемом и волшебном, рассказанном тоже как бы не совсем и всерьез, как бы даже шутейно, однако ж с грустинкой. Потому что разве не позволительно взгрустнуть, если не удается-то жизнь чаще всего у хороших, пусть и неприметных людей, и напротив, внешне очень даже удается у тех, кого ни хорошим, ни скромным при всем желании не назовешь… Хотелось бы упомянуть и повесть «Лицом к лицу» (1986) еще одного свердловчанина — Э. Бутана. Герою этой «фантазии на тему судьбы» представилась возможность попасть в собственное прошлое. Опустившийся, ничего в жизни не достигший и наконец осознавший это, Юрий Иванович Бодров находит юнца-десятиклассника, каким когда-то был. Умного, способного, даже незаурядного, но… Крайне несимпатичен Юрию Ивановичу этот юный, но уже вполне сформировавшийся лицедей и демагог, не приучивший себя ни к труду, ни к дисциплине!.. Поведение обоих персонажей психологически выверено автором до мельчайших деталей, оттого веришь: день, проведенный «лицом к лицу», действительно станет переломным для них. И не нравоучительные сентенции Юрия Ивановича тому причиной, а вот эта реальная до отвращения наглядность собственной лжи и никчемности как в прошлом (для Бодрова взрослого), так и в будущем (для десятиклассника Юрки)… Размышляя о советской фантастике, И. А. Ефремов еще в 1971 году писал о «редкости произведений лирического строя, где бережная нежность к человеку была бы основой вещи». Ныне лирическая фантастика становится все более заметной, в том числе и у нас на Урале. В этой связи хочется особо сказать о книгах лауреата премии Ленинского комсомола В. Крапивина. Доводилось мне слышать такое мнение: известный наш детский писатель Владислав Крапивин оттого, мол, «ударился» в сказки, в фантастику, что вот за много лет работы в литературе поисчерпались у него запасы жизненного материала. Перепевать же самого себя, повторять уже написанное не позволяет ему писательская совесть, либо просто самому неинтересно… Поверхностное мнение это очень легко опровергнуть. И тем, что по сей день не прерываются постоянные — дружеские и глубокие — контакты писателя с его героями: мальчишками и девчонками среднего, младшего и вовсе дошкольного возраста. И тем, что поздние его реалистические повести отнюдь не слабее предшествующих: разве похожи на перепевы прежних его произведений темпераментные и острые «Мальчик со шпагой» или «Колыбельная для брата»? И тем, наконец, что не столь уж и неожиданно — для всех, кто следит за творчеством В. Крапивина, — его обращение к фантастике. Впрочем, для нас интереснее другой вопрос: чем привлекла она к себе писателя реалистического направления? Сам он так отвечает на этот вопрос: «К фантастике я обратился из-за неистребимой любви к приключениям. Сначала меня влекли неведомые моря и острова, потом планета показалась тесной, и космос представился мне продолжением мирового океана. Позднее я понял, что автор, пишущий фантастику, получает возможность строить гораздо более разнообразные ситуации, чем литератор, придерживающийся сугубо реалистических тенденций. А чем разнообразнее ситуации, тем многограннее проявления человеческого характера…» Что ж, не каждый день и не в каждой жизни случаются схватки с хулиганами, борьба с разбушевавшейся стихией; кому-то ведь и до седых волос может не выпасть случай проявить свою стойкость, показать характер, в чем-то большом, серьезном поступить наперекор обстоятельствам, склоняющим к компромиссу. А уметь поступить так — надо и, безусловно же, надо учить этому умению наших детей — первейших, как известно, потребителей сюжетной фантастики. Как раз этому не в последнюю очередь и учит маленькая трилогия В. Крапивина «Далекие горнисты». Между прочим, странное дело: когда в 1970 году появилась заглавная первая ее часть, она казалась вполне самостоятельной, завершенной. Сейчас же трудно отделаться от впечатления, что уже тогда она мыслилась автору как всего лишь экспозиция, завязка будущих событий — так плотно легла она в основание целого…Первая встреча чудесным образом вернувшегося в детство героя с Валеркой и Братиком, выпавшими из своего, как казалось, времени; первые нехитрые игры; завязавшееся товарищество, готовое вот-вот перерасти в дружбу. Сбивчивый рассказ трубача Валерки о всадниках Данаты, о схватке с меченосцами; и ожидание таинственных событий; и боязнь неосторожным или лишним словом спугнуть, нарушить атмосферу Сказки. И первое совместное приключение: громыхающий Змей Горыныч, выросший на пути маленьких пришельцев к родному Городу… Грустные ноты завершали этот рассказ о расставании с другом, возвращающимся в страну, «где не доиграна битва и где он оставил свою трубу». В повести «В ночь большого прилива» преобладающая тональность иного рода; это — тревога, щемящая тревога за жизнь друзей. Взрослый человек Сергей Витальевич вновь становится мальчишкой. Ведомый Валеркой, он попадает в сумрачный, средневекового вида Город. Узнает, что не только время разделяет его и друзей, но и пространство: Валерка и Братик живут на другой планете… В Городе действительно сумрачно. Схватки между кланами горожан, гнетущая атмосфера всеобщей покорности Предопределению. «Лет двести назад Большой Звездный Мастер — самый главный ученый — сумел победить время и побывать в глубине будущего. Он записал все, что должно случиться на много веков вперед…» А в схватках — гибнут дети… И никто из взрослых в этом Городе не способен поверить, что, «если плохое известно заранее, можно постараться… предупредить несчастье!» Но, к счастью, дети есть дети; они не верят иной раз взрослым. Узнав, что о Братике в Книгах Белого Кристалла равнодушно и жестоко сказано: «убит сегодня», Светлый Рыцарь Сережка (он так напоминает другого крапивинского героя — «мальчика со шпагой», которого, кстати, тоже зовут Сережей!) идет к Великому Канцлеру. Его не останавливает снисходительно-уверенное: «Меня нельзя убить. В Книгах сказано…» Он вызывает Канцлера, олицетворяющего собою все зло в этом мире, на поединок — и убивает его, совершая свой подвиг: цепь предопределенности разорвана. Братик будет жить, как будут жить и все другие маленькие барабанщики и факельщики… Завершение всей этой истории — повесть «Вечный жемчуг». Хотя и в ней есть яростная схватка со злом, вещь кажется очень светлой, пронизанной солнечными лучами, озаренной счастьем настоящей мальчишеской дружбы. Пусть здесь происходит прощание со Сказкой, зато герои навсегда связаны отныне символической веревочкой из капрона, прочно соединившей в пространстве две планеты. В крохотную и одновременно ошеломляющую эту деталь, возможно, трудно будет поверить взрослому читателю, но только в том случае, если из памяти его, из его души необратимо выветрилось детство. Эти три повести В. Крапивина — пронзительно лиричные произведения. В полном согласии со словами автора: «Самое главное — не приключение, а два человека: Валерка и Братик» — они обращены не только к детям… Отметим, что, и завершив трилогию «Далекие горнисты», В. Крапивин не расстается с фантастикой. Да, выходят из-под его пера книги реалистического плана: повесть «Трое с площади Карронад», романы «Журавленок и молнии», «Острова и капитаны», где тесно спаяны история и современность… Но одновременно публикуются и новые повести из цикла «Летящие сказки» — «Дети синего фламинго» (1981), «Возвращение клипера „Кречет“» (1984), «Тополиная рубашка» (1986), — и самый пока значительный вклад писателя в фантастику — роман-трилогия «Голубятня на желтой поляне» (1983–1985), и совсем недавняя повесть «Оранжевый портрет в крапинку» (1987). Подробный разговор об этих книгах потребовал бы немало страниц. Но хочется сказать главное. Едва ли не в каждом из перечисленных произведений продолжает звучать щемящая нота беспокойства, тревоги за ребячьи судьбы. Особенно сильна она в «Голубятне на желтой поляне» — порою до невыносимости, до физически ощутимой душевной боли. Вспомним хотя бы сцену похорон маленького фантазера и покорителя пространств Игнатика — и бесконечное отчаяние, гнетущее ощущение полной, как во сне, онемелости и бессилия, переживаемое ведь не только Яром, но и нами, читающими об этом… Крапивинским мальчишкам противостоит в романе не только страшное своей непонятностью зло, воплощенное в «тех, которые велят». К этому-то мы приучены: зло, привнесенное извне, для того и появляется на страницах фантастики в самых жутких своих ипостасях, чтобы отважные ее герои, завоевывая читательские наши симпатии, боролись с врагом реальным и действительно сильным — не с ветряными мельницами. Но рядом с этим злом живет в крапивинском романе и зло изначальное, причем наихудший его вариант-равнодушие! Отъединенность взрослых от детей, обитающих ведь не в параллельных мирах, а здесь, рядом, сейчас… В одном из разговоров с автором этих строк В. Крапивин подтвердил, что толчком к созданию «Голубятни на желтой поляне» действительно послужила «тревога за нынешних ребят, ощущение, что делаем далеко не все, что требуется для них делать», и добавил: «Наше равнодушие — часть равнодушия к жизни вообще, к каким-то высшим человеческим ценностям, которые мы порой подменяем суетой и беготней за мелким сиюминутным благополучием… Нормальное, доброе отношение к детям — это везде Добро, в любой стране, на любой планете, в любой галактике. Ценность человеческих отношений важнее всех материальных ценностей, и понимание этой истины воспитывается с детства, — именно теперь необходимо осознать это, теперь, когда многих захлестывает волна благоговения перед вещами, тряпьем, сытым благополучием…»

Говоря о фантастике на Урале, нельзя не сказать о журнале, охотно предоставляющем ей свои страницы. Послевоенный «Уральский следопыт» появился тридцать лет назад — в апреле 1958 года. Задуман он был как продолжатель традиций одноименного журнала, выходившего в Свердловске (вскользь мы об этом уже упоминали) в 1935 году под началом В. А. Попова — бывшего редактора «Всемирного следопыта», с закрытием этого последнего перебравшегося к нам на Урал. Краеведение, путешествия, приключения, героику, романтику-все это обещал читателю довоенный «Уральский следопыт». И, конечно же, фантастику. Но, увы, обещание тогда выполнить не удалось, если не считать одного-единственного рассказа… Однако в конце пятидесятых годов фантастика в нашей стране переживала новый подъем, и родившийся вторично «Уральский следопыт» сразу включил ее в сферу своих интересов. В первом же номере помимо перепечатки беляевского «Слепого полета» была помещена НФ повесть местного автора, печатал журнал фантастику и в дальнейшем, а в 1963–1964 годах даже провел конкурс на лучшее НФ произведение. Правда, при всем том отношение к фантастике у редакции было достаточно сдержанным: хотели ее печатать — печатали, не хотели — и по полгода прекрасно без нее обходились… Но пришло время — задумались. Вот и первый искусственный спутник Земли лет десять как взлетел, и эпохальный полет Юрия Гагарина над планетой давно позади. Если именно этими событиями вызван был вспыхнувший на грани пятидесятых-шестидесятых небывалый интерес к произведениям фантастов, так ведь должен бы этот интерес пойти на спад, поулечься; жизнь всегда берет свое — и самые удивительные свершения становятся в конце концов нормой, теряют окраску невероятности. Но интерес к фантастике не уменьшался, ибо был вызван, очевидно, не тем или иным конкретным свершением, а сдвигами гораздо более масштабными — наступлением эпохи НТР. В общем, с начала семидесятых годов фантастика прочно прижилась в «Уральском следопыте», с недооценкой ее было покончено. Журнал, естественно, всегда охотно печатал и печатает уральских авторов (В. Крапивин, И. Давыдов, С. Слепынин, С. Другаль, А. Чуманов родились как фантасты именно на страницах «Уральского следопыта»), однако формальная прописка литератора никогда не имела для редакции большого значения. Сознательно не перечисляю здесь ни имен, ни произведений. За тридцать лет существования «Уральский следопыт» опубликовал около трехсот романов, повестей, рассказов, написанных почти ста пятьюдесятью фантастами. Тираж журнала за это время вырос в десять раз, достигнув почти полумиллиона экземпляров. И это не в последнюю очередь вызвано растущим интересом к фантастике, из номера в номер печатающейся в «Уральском следопыте». Но интерес к фантастике далеко не всегда соседствует у читателей со знанием и пониманием ее специфики и истории. И шли в редакцию письма до самого недавнего времени, авторы которых испрашивали адреса не только, скажем, братьев Стругацких или Кира Булычева, но и И. Ефремова, и даже А. Беляева… Обидным показалось редакции такое положение дел. И завел «Уральский следопыт» на своих страницах специальный раздел, в котором стал печатать статьи и заметки по истории фантастики, по многочисленным ее проблемам. И выяснилось очень скоро: подобных материалов любители НФ (да и все читатели журнала) ждут едва ли с не меньшим интересом, чем самое фантастику! Парадоксально вроде бы, но вполне объяснимо: где они, популярные брошюры и книги, которые рассказывали бы многовековую историю удивительной Страны Фантастики, рисовали бы географию этого призрачного, однако многими посещаемого края? Мало, недопустимо мало таких книг и брошюр, действительно популярных… А начав публиковать подобные материалы, журнал неизбежно должен был выйти — и вышел — на прямой контакт с читателем. С 1975 года печатаются в «Уральском следопыте» викторины по фантастике, неизменно привлекающие внимание любителей НФ. Вызванный викторинами поток читательских писем дал возможность начать на страницах журнала живой обмен мнениями, впечатлениями от прочитанного и узнанного. Возникла переписка с клубами любителей фантастики, а отсюда и рубрика «Вести из КЛФ». На базе «Уральского следопыта» стало возможным в 1978 году региональное совещание (первое такого рода — вне Москвы и Ленинграда) писателей, работающих в области фантастики и приключений. Оно, надо сказать, немало способствовало повышению престижа фантастики, изменению отношения к ней и в Свердловске, и на Урале в целом. Именно на этом совещании родилась идея единственного пока регионального ежегодника фантастики и приключений, названного «Поиском». Ныне он обрел плоть, достаточно прочно встал на ноги: семь его выпусков выстроились уже на книжных полках, безусловно помогая формированию фантастики Урала, росту свежих сил, входящих в литературу. Памятным событием стало учреждение в 1980 году первой в нашей стране премии за лучшее произведение фантастики. Премия, учрежденная «Уральским следопытом» и Союзом писателей РСФСР, получила имя Аэлиты, прекрасной марсианки из романа А. Толстого, — и тут опять-таки сыграли свою роль читатели. Журнал объявил конкурс на название — и получил многие сотни вариантов; один только девятиклассник из города Снежного Донецкой области предложил — на выбор — 62 названия! А остановилась редакция именно на «Аэлите»: и звучно, и романтично, и первый советский фантастический роман, увлеченно читающийся и в наши дни… «В Свердловске проходил праздник фантастики», — писала «Правда» в апреле 1981 года, когда первые премии были вручены первым лауреатам — бесспорному старейшине нашей фантастики А. Казанцеву, выпустившему незадолго перед тем новый свой роман «Купол Надежды», и братьям Стругацким (за повесть «Жук в муравейнике»). «Аэлиту-82» председатель жюри нашей премии летчик-космонавт О. Макаров вручил З. Юрьеву за роман «Дарю вам память». В 1983 году лауреатом «Аэлиты» стал В. Крапивин (повесть «Дети синего фламинго»; ее же в результате голосования назвали лучшей и 22 клуба любителей фантастики, учредивших в том году межклубный приз «Великое Кольцо»). В 1984 году лауреатом был С. Снегов (трилогия «Люди как боги»), в 1985-м — С. Павлов (роман «Лунная радуга»). 1986 год был пропущен; премия не присуждалась. А обладательницей «Аэлиты-87» стала наконец-то представительница прекрасной половины человечества — О. Ларионова (повесть «Соната моря»). Кстати, на торжествах «Аэлиты-87» журнал, совместно с объединением Уралгеология, объявил об учреждении нового приза — за вклад в развитие советской фантастики. Приз получил имя И. Ефремова и был присужден Г. Гуревичу, именно в тот день-24 апреля — отмечавшему свое 70-летие. Любопытная деталь свердловского «праздника фантастики» — присутствие множества иногородних ее почитателей. Правда, на вручение «Аэлиты-81» приехали лишь соседи свердловчан — любители НФ из Перми, члены упоминающегося нами клуба «Рифей». Они, надо сказать, не прогадали: полтора-два часа отвечал в том году на самые острые вопросы аудитории Аркадий Стругацкий… А в 1987 году на вручение премии съехались в Свердловск посланцы 58 клубов из 48 городов, представлявших едва ли не все регионы страны: от Владивостока, Хабаровска и Комсомольска-на-Амуре до Тирасполя и Одессы, от Мурманска до всех трех кавказских столиц. Что ж, наших гостей можно понять. Встречи в Свердловске — это не только присутствие на торжественной церемонии вручения премии. Это еще и общение, бесконечные разговоры о проблемах и заботах фантастики, о делах и заботах самих клубов, впитывающих чужой опыт и щедро делящихся с «братьями по разуму» своим собственным… Многолик сегодняшний день фантастики Урала. Группа литераторов, работающих в ней, неизмеримо выросла за последние два десятилетия, невозможно даже перечислить всех в этих заметках. Интересно вспомнить, что коллективные сборники фантастики, выходившие в Свердловске, в не столь уж далеком прошлом не мыслились без привлечения авторов со стороны. В первом таком сборнике («Вас зовут „Четверть третьего?“», 1965) иногородние литераторы — из Москвы, Ленинграда, Киева — составляли половину всех участников. В следующем сборнике («Только один старт», 1971) «литгостей» было даже еще больше — почти две трети авторов… А выпуски «Поиска» ежегодного сборника фантастики и приключений, издаваемого с 1980 года поочередно в Свердловске, Перми и Челябинске, — целиком составляются из произведений литераторов-уральцев. Появилась целая группа способных молодых фантастов в Перми — не случайно в пермском «Поиске-87» фантастике отдано едва ли не три четверти объема. Ничего удивительного в этом, впрочем, нет, разгадка проста. Десять лет существует в Перми клуб любителей фантастики «Рифей», десять лет пропагандирует фантастику устно (на своих заседаниях) и печатно (в местных газетах), прививает вкус к ней, и вот — добрые всходы… Подтверждая общее для отечественной фантастики последних десятилетий расширение жанрового спектра, движение от «твердой», технологической НФ к фантастике психологической и притчево-сказочной, произведения литераторов Урала лишний раз демонстрируют органичную связь с общим литературным процессом.

1000 ликов мечты

И все-таки — зачем?

В самом деле: во имя чего все эти наши маршруты вдоль и поперек фантастики? С разных сторон присматриваемся к ней, касаемся то здесь, то там, странствуем и в пространстве, и во времени, углубляясь в прошлое и вновь возвращаясь в наши дни… Зачем все это — по большому счету? Заполнить незадействованные клетки памяти можно ведь и чем-нибудь иным: интересного в мире хоть отбавляй! Что же, очевидно, пора поговорить о назначении фантастики — о целях ее и сверхзадачах, о той роли, на которую она претендует. Начнем с цитат — и давних, и не очень. Авторов не называем, в данном случае это не так важно. «Хорошее научно-фантастическое произведение — это интересная научная мысль (гипотеза, теория) в добротном литературном изложении». «Наиболее интересные гипотезы фантастики — в области духовной, а не технической. Герои фантастики — это гипотезы человеческой красоты». «Облекать в художественные образы представления о будущем, просветлять его черты, скрытые завесой времени, — такова роль научной фантастики». «Цель научно-фантастического романа не исследование космоса или микрокосма (для этого существует наука), а поиски свежего угла зрения на современность». «Фантастика — это сказка, написанная в литературном стиле существующей эпохи». Думается, нет нужды продолжать эти выписки; уже и приведенные подтверждают; по-разному определяют фантастику пишущие о ней, по-разному соотносят ее с остальной литературой, разное усматривают у нее предназначение. Найдутся, наверно, и такие, что не усматривают никакого… Крайнюю эту точку зрения оспаривать пока воздержимся (но постараемся запомнить, что существует и она); явную же противоречивость толкований фантастики объясним либо требованиями контекста, оставленного за рамками цитат, либо субъективностью самих толкователей. И не будем спешить с осуждением этой субъективности! В подходе к НФ литературе она не только возможна, но и неизбежна. Попробуйте-ка представить себя в роли читателя, с равным удовольствием приемлющего в фантастике все ее виды, жанры, темы, стили! Это лишь на библиотечной полке (да, может быть, в голове идеального редактора) мирно соседствуют социально-утопические романы — с памфлетами, фантастика научно-техническая и даже откровенно популяризаторская — со сказочной, приключенческая — с философской или, скажем, сатирической. Теоретически-то (кабы еще и на практике!) выбор велик, а читатель давно уж не всеяден… Но вернемся к наболевшему: о чем хлопочем, выгораживая для фантастики участок пообширнее да попригляднее, претендуя порой и на территории, издавна считавшиеся собственностью соседей в общих садах художественной литературы (изящной словесности, как непременно выразились бы в данном случае наши предки)? О чем печемся, сетуя на неустроенность — несмотря на растущее признание — недавней еще Золушки — Фантастики? Ответим вроде бы издалека и поначалу опять-таки цитатами. «Паук совершает операции, напоминающие операции ткача, и пчела постройкой своих восковых ячеек посрамляет некоторых людей-архитекторов. Но и самый плохой архитектор от наилучшей пчелы с самого начала отличается тем, что, прежде чем строить ячейку из воска, он уже построил ее в своей голове» (К. Маркс). «Если бы человек был совершенно лишен способности мечтать… если бы он не мог изредка забегать вперед и созерцать воображением своим, в цельной и законченной красоте, то самое творение, которое только что начинает складываться под его руками, — тогда я решительно не могу себе представить, какая побудительная причина заставляла бы человека предпринимать и доводить до конца обширные и утомительные работы в области искусства, науки и практической жизни» (Д. Писарев). Не правда ли: до чего созвучны меж собой эти высказывания! Припомним и знаменитое ленинское: «Фантазия есть качество величайшей ценности» — и уж окончательно сделаем вывод: роль воображения, выдумки, фантазии, мечты даже и в самой обыденной жизни человека — отрицать попросту невозможно! — Да полноте, никто и не отрицает! — заметят на это. И будут, разумеется, правы. Случайно ли в каждом из нас с пеленок вырабатывается ценнейшее это качество? Не вырастает само по себе, не проявляется, как все изначально заложенное, нет: именно вырабатывается — усилиями старших, пусть часто едва ли не инстинктивно, но — культивируется, воспитывается, бесконечно тренируемое в первые годы нашей жизни с помощью сказок, побасенок, прибауток… Того старомодного и наивного на первый взгляд устного народного творчества, что пришло к нам из самой седой древности (развитое воображение требовалось и тогда — просто чтобы выжить!) и до сих пор не иссякло, до сих пор учит ребенка видеть неявные поначалу взаимосвязи во всем вокруг. Неявные, скрытые и оттого на первых порах неизбежно образные, метафоричные, откровенно фантастические — разве не так? Вспомните: а сами вы разве не одушевляли в детстве своих кукол, оловянных солдатиков, разнообразную «машинерию»? И не видели в лисе, волке, медведе и прочих обитателях леса (да и не только леса: а собака, а кошка, а петух?) вполне равных себе, выражаясь языком НФ, «братьев по разуму»? И не пугались Кощея, Бабы Яги, Змея Горыныча и иных сказочных страшилищ, тоже ведь, наверное, не просто в качестве острастки для малышни живущих от века в мудрой народной памяти, но, очевидно, и затем, чтобы — с деятельной помощью воображения — научить с младых ногтей преодолевать самое тяжкое из препятствий — собственный страх?! На какую же, оказывается, поистине широкую ногу поставлено в нашей человеческой жизни обучение воображению! А прибавьте-ка к устным бабушкиным, дедушкиным, маминым, папиным сказкам огромную количественно литературу для самых маленьких — от картонных раскладушек до вполне солидных, капитально издаваемых трудов дедушки Корней и Маршака? Действительно огромную: ведь, сетуя и плачась на хроническую ее нехватку, каждая семья тем не менее исхитряется немало и раздобыть для своего младшенького. Да вспомните-ка еще кукольный театр и многое-многое множество ежедневных телевизионных «мультяшек»… Нет, и впрямь кому после всего этого придет на ум отрицать значение воображения, фантазии, выдумки в нашей жизни?! Отрицать — да, невозможно. Но, увы, можно недооценивать… Впрочем, попробуем сначала представить: а что, собственно, случится, исчезни у человека, притупись почему-либо его способность воображать, фантазировать? Разве так уж совсем и нет вокруг нас таких людей? И ведь ничего, живут не тужат, словно и не касаются их приведенные выше высказывания выдающихся мыслителей… А вот — и неправда! Нет среди нас с вами таких людей — и быть не может!!! Те, в ком мы привычно подразумеваем полную бездуховность: обыватели ли, озабоченные лишь приумножением и реализацией трудовых (и нетрудовых) сбережений, бюрократы ли, ничего не видящие якобы дальше циркуляра и собственного носа, прочие ли малосимпатичные личности, немало нам досаждающие, однако прекрасно рядом с нами уживающиеся… Вот уж нет: они могут быть лишены каких угодно иных человеческих качеств, но только — не этого, не воображения! Ибо без него и на машину не накопишь, и дачу не построишь, и… Словом, ничего — сверх того, что уже имеешь и достиг, — не заимеешь и не достигнешь. Вполне по Писареву. Потому что ничего не придумаешь, не вымечтаешь, не вообразишь: оно же отключено, воображение-то! Страшно представить общество, лишившееся драгоценнейшего свойства… Поначалу оно еще будет жить по инерции — за счет подражания, копирования того, что уже создано. Отчасти поможет ему в этом развитая техника. И привычка эту технику обслуживать. Но, бессильное создать что-либо новое, в любой сфере — производственной ли, культурной ли — обреченное тиражировать лишь то, что под рукою и на глазах, оно в результате меняющихся условий, неизбежных катастроф и катаклизмов очень скоро будет отброшено вспять. Кончится сырье, откажут станки, износится заготовленное впрок, иссякнут запасы — и рассыплется придуманное нами бесфантазийное общество, обратится в жалкое собрание единиц, обреченных искать спасения и пропитания на лоне природы и, значит, обреченных же со временем снова вскарабкаться на деревья. Когда-то еще любознательность сызнова перерастет в сообразительность, а та, шлифуемая практикой, разбудит мысль и даст толчок — Воображению… Впрочем, довольно, картины регрессирующих цивилизаций многократно и разноаспектно обрисованы в фантастике. Вспомним хотя бы «Сумерки на планете Бюр» и «Формулу невозможного» Е. Войскунского и И. Лукодьянова или «Хищные вещи века» А. и Б. Стругацких. Выходило и много других произведений, которые можно было не принимать всерьез и даже «разоблачать» (что и делалось весьма усердно), пока не стала явью агрессивная бездуховность «балдежей» — с наркотиками и без, «тусовок», ухода в скороменяющиеся разновидности «рока». Псевдожизнь на уровне ощущений с примитивной, вполне как у амебы, реакцией на раздражения. С зауряднейшим матом посредине и — вопреки бодрым заверениям о творческом взлете духа сползанием многих в болото невежества… Но обличителей явных и мнимых недостатков сейчас в избытке и без нас! Вернемся к главному. К недооценке фантазийного начала. А разве же нет ее, этой недооценки? Разве же, поначалу всячески (хотя часто и без осознанности) ориентируя своих детишек на ускоренное развитие воображения, искренне умиляясь первым его проявлениям, мы сами вскоре же-с детсадовского еще возраста наших крох! — не начинаем вдалбливать им (теперь уже вполне осознанно) наше выношенное: не выдумывай… не фантазируй… не в сказке живешь и не на необитаемом острове — среди людей!.. Забота о судьбе малыша понятна, разумеется, и вполне естественна. Забота — деятельная, результативная… Немудрено, что разгоревшаяся было ярким пламенем фантазия ребенка очень скоро идет на спад. В конце прошлого века было подмечено: пик развитости воображения приходится на 15 лет. Именно в этом возрасте максимально незначащи преграды для фантазии, она наиболее сильна и необузданна. Не случайно неоперившийся юнец (тьма примеров тому и в прошлых веках, и в нынешнем) в эти свои такие, казалось бы, несолидные годы может проявить себя неординарным поэтом, композитором, изобретателем… Для него нет авторитетов, нет догм! Даже родительское «табу» на выдумку (самое, по-видимому, существенное из ограничений) принимается — если принимается только внешне: внутренне-то наш отрок все равно ощущает себя как бог и царь — в распахнувшемся навстречу мире! Но — вслед за семьею и воспитательницами детского садика — вступает в дело и дальнобойная артиллерия: начальная, средняя, высшая школа, общество в целом; из самых лучших побуждений огонь ведется по «инфантилизму» и «прекраснодушной мечтательности». К счастью, «детское живет в человеке до седых волос», как сказал когда-то так и не исправившийся романтик Александр Грин: окончательно вытравить это «детское» крайне сложно. Загоняя наше воображение в рамки дозволенного и общепринятого, семья, школа, общество лишь в редчайших случаях добиваются стопроцентного успеха: возможно, срабатывают какие-то неведомые нам (наука ведь до сих пор не определилась со сложнейшим, как выясняется, механизмом воображения!) предохранители, недозволяющие вот так — напрочь — ликвидировать ценнейшее качество. Но вглядимся пристальней в наши дни. Практически в каждом доме не выключается голубой (теперь уже чаще многоцветный) экран. Невероятно возросли скоротечность и многообразие контактов человека с окружающим миром в самых разных его проявлениях. Чудовищной плотности информация прямо-таки с пеленок не- зримым густым облаком окутывает новорожденного! А по новейшим данным, и не родившийся еще гражданин сквозь первоначальную дрему во чреве матери уже вбирает в себя первые позывные внешнего мира… Не ясно ли, почему пик развитости фантазии и еще сместился вниз? Он приходится теперь на 11–12 лет! Однако потребность в воображении не исчезает и в 20, и в 40, и даже в 80 лет! Взрастив и — после массированной обработки — максимально дисциплинировав его, мы, однако, по-прежнему рассчитываем на его поддержку и помощь в нашем быстроменяющемся мире. В мире, где, если верить социологам, каждые 14 лет удваивается количество предметов — что в быту, что на производстве, — сама жизнь, дабы не оказаться на ее обочине, требует развитого, тренированного воображения. И мы, разумеется, всю свою жизнь (опять же едва ли то сознавая) не прекращаем этих тренировок: читаем книги, смотрим кино, ходим в театр, на выставки живописи… Фантастика — наиболее действенное средство для поддержания воображения в рабочем состоянии. Реалистическая ветвь искусства стремится вписаться в уже известное нам, опирается на наш собственный жизненный опыт, именно на его базе создает свои сотрясающие нас, очищающие эмоциональные взрывы. Фантастика же впрямую обращается к воображению. Даже просто представить выдуманное писателем «небываемое» требует его воображения — усилий. И пускай это «небываемое» сконструировано из отдельных черточек сугубо земных образов и явлений — оно, если и становится оттого узнаваемой, так только для тех, кто уже изрядно поднаторел в фантастике. А ко многим ли она попадает — издающаяся у нас в лучшем случае 100-тысячным тиражом (а ведь тираж зачастую бывает и 30 тысяч и даже 15) новая книга — свежая фантастика? Да лишь к счастливцам из огромной минимум в несколько миллионов — армии любителей НФ, ее ревностных поклонников и собирателей. А на дворе-то у нас, между прочим, конец XX века! И в разгаре научно-техническая революция… В США — другой великой индустриальной державе — ежегодно выпускается в свет тысяча новых книг фантастики (при наших сорока, от силы пятидесяти в год). Курс научной фантастики там преподают в подавляющем большинстве колледжей и университетов; существует даже специальная премия преподавателей НФ — одна из весьма престижных в развитой системе литературных наград западной фантастики… Но капиталист в массе своей отнюдь не чудаковатый Килгор Траут из романов Курта Воннегута; будучи сверхпрактичным (и, добавим, достаточно дальновидным), просто так, из платонической любви к фантастике, деньги на ветер он не выбросит! Подразумевается обязательная отдача: систематически читающие фантастику инженеры изобретают быстрее, больше и эффективнее; командиры производства смелее и обоснованнее принимают решения; рядовые рабочие быстрее и безболезненнее для себя и хозяев осваивают новую технику. Мир-то вокруг действительно становится в немалой степени эфемерным: «человека связывают с вещами все более кратковременные отношения», утверждает известный социолог Олвин Тоффлер, и с ним трудно не согласиться. Промышленные изделия и даже сооружения, не успев обветшать, уже устаревают, требуют замены, окружающее меняется на глазах, и притом нарастающими темпами, тут без поддержки тренированного воображения и впрямь немудрено отстать, оказаться на обочине прогресса… Не хотелось бы, разумеется, быть понятым превратно. Развитие воображения, поддержание его в рабочем состоянии — далеко не самое главное в фантастике, хотя и исключительно важное с точки зрения практических нужд общества. Будучи разновидностью художественной литературы и осознав это, фантастика переросла старое определение, где ей предписывалось иметь предметом изображения «научное изобретение, открытие, еще не осуществленное в действительности». Главное сегодня и в фантастике — человек, а не машины, не изобретения и открытия. Фантастика успешно выполняет ныне чисто художественные функции. Она воспитывает своего читателя нравственно, учит его простым, но вечным истинам: человек должен быть добрым, гуманным, терпимым. Причем делает это часто едва ли не эффективнее, чем остальная литература, ибо герои фантастики традиционно отличаются активным характером, неординарными поступками. Смелые, сильные, волевые, они обычно по-старомодному благородны. Тогда как в «большой» нашей (а тем более зарубежной) прозе многие герои, увы, негероичны, являют собой пассивных страдальцев, затертых неблагоприятным стечением обстоятельств… А не фантастика ли в отроческие годы формирует и наши представления о будущем? Учебных-то пособий о нем — для младшего и среднего школьного возраста — покамест вроде и не предусмотрено, готовить же своих детей к встрече с грядущим мы обязаны. Будущим, разумеется, занимается не только фантастика: существует огромная специальная литература прогностического характера. Но когда еще дорастет до таких книг и брошюр наш совсем не гипотетический ребенок? Фантастика же проглатывается залпом и вместе с тем небесследно. Ибо успевают отложиться в памяти юного человека наиболее осязаемые, зримые детали, «подсмотренные» писателем в будущем… Эти добавочные плюсы фантастики мы лишь констатируем, хотя, быть может, именно о них и следовало бы сегодня трубить максимально громко. Тем не менее даже и сказанное подводит нас к неизбежному выводу. Не нужно бояться фантастики! Пусть подросток читает ее какое-то время даже, может быть, и в ущерб классике. Обычно «запойное» чтение фантастики непродолжительно: утолив по возможности жгучую эту жажду, наши подросшие дети в массе своей уже через несколько лет без особого сожаления расстаются с книжным Материком Мечты — другие заботы влекут их. Но если при этом встретились на их читательском пути не одни только ремесленнические поделки (коих в фантастике в процентном отношении, по-видимому, не меньше, чем в «обычной» литературе, и вот тут-то бы и побеспокоиться нам, родителям, о доброкачественной духовной пище для наших детей!) — заряда гражданственности и социального оптимизма хватит им едва ли не на всю оставшуюся жизнь.

Вслед за Жюлем Верном

«Что бы я ни сочинял, что бы я ни выдумывал — все это будет уступать истине, ибо настанет время, когда достижения науки превзойдут силу воображения…» В связи с недавним юбилеем Жюля Верна (сто шестьдесят лет со дня рождения писателя исполнилось в феврале 1988 года) эти его слова знакомы, вероятно, многим. Что ж, выраженная в них позиция характерна прежде всего, конечно же, именно для великого французского фантаста. Писателя, по нынешним меркам крайне «осторожного», сознательно стремившегося писать о том, что находится «на грани возможного» и практически осуществимо в самом иногда близком будущем. Это именно позиция, ведь существуют и другие высказывания Жюля Верна, вполне аналогичные приведенному. Вот что писал он, скажем, незадолго до выхода в свет романа «20 000 лье под водой» своему отцу: «…мне приходят в голову самые неправдоподобные вещи. Но на самом деле это не так. Все, что человек способен представить в своем воображении, Другие сумеют претворить в жизнь». Сходные мысли о воображении, о конечной судьбе фантастических гипотез высказывали (да и сейчас высказывают) и многие другие писатели-фантасты. Причем вовсе не только представители «школы Жюля Верна», сторонники сугубо научной (технологической, как ее теперь называют) фантастики! Эти последние, безусловно, солидарны с Жюлем Верном. «Можно с полным основанием предположить, что то, что будет фактически достигнуто… далеко превзойдет описанное в этой книге», — писал, например, «отец» американской фантастики Хьюго Гернсбек о своем романе «Ральф 124C 41+», действие в котором отнесено на семь с половиной столетий в будущее. «Все, что теоретически возможно, обязательно будет осуществлено на практике, как бы ни были велики технические „трудности“», — утверждает и знаменитый наш современник Артур Кларк, также тяготеющий в своем творчестве к традиции Жюля Верна. При желании можно, очевидно, найти подобные мысли и в статьях А. Р. Беляева и В. А. Обручева, и, несомненно, в работах основоположника космонавтики К. Э. Циолковского; вероятны они и у И. А. Ефремова-фантаста, который и в попытках своих заглянуть на тысячелетия вперед опирался и на глубокую и разностороннюю свою эрудированность большого ученого. Но вот два высказывания, авторы которых, на наш взгляд, для многих любителей фантастики будут неожиданны. «Я ограничиваю себя исключительно тем, что считаю возможным. Я не хватаюсь за любую смелую идею, какая мне придет в голову, и я не ищу сенсаций. Я рисую будущее таким, каким, насколько я могу судить, оно и будет. Я отлично сознаю слабость своего воображения и готов допустить, что могу ошибаться, изображая картины будущего, но утверждаю, что перемены, мною предсказанные, — ничто по сравнению с тем, что действительно произойдет в течение ближайших двух столетий». Эти слова принадлежат… Герберту Уэллсу, которого по традиции мы и сейчас еще продолжаем считать «антиподом» французского «технологиста» Жюля Верна. «Я не знаю, какие из моих догадок и предположений более правдоподобны. Среди них нет неуязвимых, и бег времени перечеркнет многие из них». А это — Станислав Лем, любитель парадоксов, характернейший — в нашем восприятии — представитель современной фантастики, всецело отрешившейся, казалось бы, от «приземленной» технологии и не скованной вроде бы никакими научными «табу»! Что ж, вывод тут может быть, пожалуй, один. Рядясь в самые немыслимые свои — инозвездные, иногалактические — одежды, фантастика всех направлений тем не менее по-прежнему отнюдь не склонна отказываться от столь приятной ей роли провидца будущего, пророка грядущих перемен, проводника человечества в необозримых океанах пространства и времени.

1000 ликов мечты

Фантастика — многообразна. Сегодня это утверждение принадлежит к разряду аксиом. Роман, повесть, рассказ, очерк, трактат, эссе, зарисовка, пьеса, поэма, стихотворение — каких только жанров не встретим мы в фантастике (это если речь идет о литературе; ведь есть еще и живопись, и скульптура, и кино, и театр, и музыка, и цирк… скажите, если сможете: какой из этих видов искусства изначально чужд фантастике, несовместим с нею?). А у самой фантастики — масса подвидов. Фантастика познавательная, техническая, утопическая, предупреждений, антиутопическая, философская, памфлетная, политическая, сатирическая, юмористическая, приключенческая, детективная, психологическая, лирическая, сказочная, мистическая… ничего не упустили? А ведь можно попытаться разложить фантастику по полочкам и тематически: космическая, историческая, экологическая, путешествия во времени, роботы, пришельцы, антимиры, Атлантида… и несть им числа — и темам крупным, и не так чтобы очень (вроде фигурировавшего у нас Северного полюса, к примеру). И исторически поделить на периоды — тоже можно. Сегодняшняя фантастика, завтрашняя, вчерашняя… послевоенная, довоенная, дореволюционная… И географически: по странам. И лингвистически: по языкам. И, наконец, идеологически: советская — и западная, прогрессивная — и реакционная. И так далее… Не поспоришь — воистину так: 1000 ликов у фантастики! А между тем… В пору моей юности (в пятидесятые годы) и даже позже писателей-фантастов, этих искателей завтрашнего дня, нередко весьма надолго загоняли в угол, приклеивая почти не смываемый ярлык на их продукцию: «антинаучная». Чашу сию сполна испил, к примеру, старейшина нашей фантастики Георгий Гуревич, первую свою повесть опубликовавший более сорока лет назад… Известный популяризатор науки Я. Перельман, в 1914 году введший у нас в употребление термин «научно-фантастический рассказ», думал лишь о том, надо полагать, как отделить зерна от плевел: фантастику жюльверновского плана — от фантастики религиозно-мистической. Но свершилась революция, церковь была отделена от государства. В печатной продукции, исходящей из государственных издательств, стала невозможной пропаганда, религии, да и мистика оказалась в литературе вне закона. Но термин-то — научная фантастика — остался! Окреп, набрал силу. Забылось постепенно его происхождение и назначение… Как забылось и прежнее многообразие фантастики. Добросовестно следовать установившимся в науке положениям, если и заглядывать в будущее, то лучше всего не дальше опытных цехов и испытательных полигонов — такое вот пожелание стало вкладываться в понятие «научная». И поскольку еще оставшимся авторам становилось неуютно и тесно, не хватало воздуха в этом сурово ограниченном пространстве — уходили они постепенно из фантастики, исчезали кто куда, оставляя ее на откуп… Кому?! В том и беда, что некому было ее оставить. Полистайте, скажем, журнал «Техника-молодежи» полувековой давности. Кое-что из фантастики, разумеется, в нем все-таки печаталось (бесспорной заслугой редакции была, например, публикация в самый канун войны антифашистского «Генератора чудес» Ю. Долгушина), но в целом — как вид она фактически выродилась в единственную свою разновидность полуочерки-полузарисовки для рубрики «Окно в будущее». Впрочем, даже и не зарисовки. Сугубо технические проекты и прожекты, изложенные немудрящим газетным Языком, снабженные схемами и цифровыми выкладками, — вот во что превратилась, за редкими исключениями (романы А. Беляева, Г. Адамова, А. Казанцева), наша фантастика. В подраздел научно-популярной литературы… С этого же начинала она и после войны, поскольку ничего другого уже (или еще) не умела. На тогдашнем фоне и незамысловато-очерковая повесть В. Захарченко «Путешествие в Завтра» еще в 1952 году казалась событием (хоть и техническая, а утопия же!), фигурировала едва ли не во всех тогдашних обзорах (благо, обозревать было практически нечего) и тут же была переиздана… Ясно, что пришедшее в фантастику три десятилетия назад новое поколение (А. и Б. Стругацкие, Д. Биленкин, В. Журавлева, Г. Альтов, А. Днепров, В. Савченко…) отнюдь не было встречено восторженным «ура!». Иные из старших коллег, может быть и уловив свежие веяния, да не сумев перестроиться, приложили максимум усилий, чтобы не впустить в литературу этих «выскочек», явно посягавших на их монопольное положение. Многогранность фантастики? Нет, не дозволялась в те годы эта роскошь! Разве что И. Ефремову сходила она с рук, поскольку был он и независим, и сам достаточно мастит: доктор наук, лауреат высокой премии! Впрочем, доставалось и ему. «Писатель И. Ефремов в „Академии схоластики“»; «„Туманность Андромеды“ или бедуин перед верблюдом»… Непривычные заголовки для статей о знаменитом романе, не правда ли? Критикам из «Промышленно-экономнческой газеты» еще и в 1959 году хотелось бы видеть фантастику в устоявшемся амплуа оракула ближайшей пятилетки… Словом, вопрос о многообразии, многожанровости НФ всего лишь двадцать с небольшим лет назад был куда как неясен! Это сегодня никому и в голову не придет требовать, скажем, от сказочной фантастики столь же строгого обращения с фактами науки, какое обязательно для фантастики, к примеру, технической. Истина рождалась в спорах горячих и, увы, не слишком-то продуктивных. Самая бурная из дискуссий была косвенно связана с появлением повестей А. и Б. Стругацких «Трудно быть богом» и «Хищные вещи века». Статьей В. Немцова «Для кого пишут фантасты?» ее начали «Известия», а участие в ней приняли «Комсомольская правда», «Литературная газета», «Труд», «Юность», «Иностранная литература», «Детская литература», «Советский экран»… Правда, и эта дискуссия мало что дала: слишком много сил отнимал у спорящих злополучный эпитет «научная», перечеркивавший добрую половину тех разновидностей фантастики, что были перечислены в начале этих заметок. Пожалуй, лишь к концу шестидесятых годов восстановилось у нас постепенно право фантаста на самую дерзкую выдумку, рассеялся туман вокруг диаметрально, казалось бы, противоположных требований к фантастике. Наконец-то сошлись на том, что и у писателей-фантастов каждое конкретное произведение следует судить по тем законам, по которым оно написано… Надо сказать, утверждению тезиса о многожанровости НФ немало способствовал и бакинский фантаст Г. Альтов, будораживший умы коллег то остропроблемной статьей, то таблицей сбывшихся и не сбывшихся идей Ж. Верна, Г. Уэллса, А. Беляева, то очередным вариантом «Регистра». Об этом последнем хочется сказать особо. Полное его название — «Регистр современных научно-фантастических идей и ситуаций». Первый вариант появился в 1963 году и был невелик — 19 страниц на машинке. Через три года Г. Альтов прислал в редакцию «Уральского следопыта» пятый вариант своего «Регистра», еще через год — седьмой, в нем было уже 328 страниц… Идеи и ситуации, включенные в «Регистр», строго классифицированы. В седьмом варианте они разбиты на 10 классов, 73 подкласса, 326 групп и 2034 подгруппы. Допустим, вас заинтересовали разумные инопланетяне, способные принимать любую форму, на память же ничего не приходит… Вы открываете «Регистр», просматриваете указатель классов: «Класс 1. Космос… Класс 2. Земля… Класс 3. Человек… Класс 4. Общество… Класс 5. Кибернетика… Класс 6. Инопланетные разумные существа…» Ага, это уже то, что нужно! «Подклассы: 1. Человекоподобные; 2. Нечеловекоподобные». Находите второй подкласс, среди включенных в него групп обнаруживаете: «3. Необычные формы». И уже в этой группе отыскиваете нужную вам первичную ячейку. «5. Разумные существа, способные принимать любую форму». А в ячейке — список произведений: К. Саймак «Однажды на Меркурии»; Р. Шекли «Форма»; А. Бердник «Сердце Вселенной»; И. Росоховатский «На Дальней»; Д. Буццати «И опустилось летающее блюдце»; О. Ларионова «Планета, которая ничего не может дать»… И так далее. У каждого произведения в скобках указан год публикации на русском языке (если оно у нас переведено); в приложенной к «Регистру» библиографии вы сможете найти и сведения о месте публикации. Дело теперь за немногим — отыскать сами тексты. Как видите, работать с «Регистром» несложно — и очень интересно! Но «Регистр» задуман вовсе не в качестве заурядного путеводителя по Стране Фантазий (хотя вполне справляется с этой ролью). В том убеждаешься, едва начав перелистывать его страницы. Листаешь их, листаешь, и постепенно закрадывается в голову крамольная мысль: а ведь фантастика-то наша… бедновата. На хорошие свежие идеи бедновата. Повторы, повторы — сколько же их… С пришельцами, к примеру, явное «перепроизводство» у фантастов. Задумываешься: да так ли уж обязательна она — новизна НФ идей, новизна ситуаций? Главное-то в нынешней фантастике — были бы люди живые! Характеры! Образы!.. Потом вспоминаешь из своего читательского опыта: одну книгу — не дочитал, отложил… другую — бросил на середине… в третью — лишь заглянул… Не потому ли, что слишком похожи они одна на другую? Идеи — те же, ситуации — почти неотличимы… И художественным совершенством наша фантастика — в массе своей — пока не блещет… На невеселые мысли способно настроить знакомство с «Регистром»… А позиция его автора? В предисловии Г. Альтова к одному из вариантов читаем: «…Я отнюдь не считаю идеи главным (и, боже упаси, единственным) в фантастических произведениях. Просто новые идеи, новые ситуации, новые приемы являются, на мой взгляд, одним из необходимых компонентов. Как атом серы в молекуле серной кислоты: нужны, конечно, другие атомы и нужен синтез, чтобы получить продукт». Действительно, мало сказать в фантастическом романе (повести, рассказе), что герой — крупный ученый и живет, допустим, в двадцать втором веке. Нужно и показать это. А показать можно только при помощи соответственно крупных (и обязательно свежих, не из популярной брошюры позаимствованных, и обязательно не заведомо абсурдных) идей, этим ученым выдвигаемых. И достаточно убедительной обрисовки тех новшеств (именно по ним судить мне, читателю, о развитости общества, не так ли?), что окружают героя в его двадцать втором веке. В противном случае поверю ли я, читатель, в героя, будь он даже «дважды лауреатом Нобелевской премии»? Не уверен, что и вам тоже, но мне такой дважды лауреат уже встречался на страницах фантастики и, увы, только этим двойным лауреатством и запомнился… И все-таки видеть в «Регистре» лишь «обвинительное заключение», уличающее писателей-фантастов в сбоях воображения или даже откровенном нежелании фантазировать самостоятельно, — значит слишком утилитарно подходить к делу. Да, «Регистр» может быть использован и как оружие критики, оружие грозное и действенное. Но к мысли о «Регистре» Г. Альтов пришел вовсе не из злокозненности — им руководило стремление быть обстоятельным и в фантастике, вполне понятное для человека, профессионально занимающегося изобретательством, разработавшего алгоритм (а позднее и теорию) решения изобретательских задач. Четвертое из правил знаменитого философа Рене Декарта прямо рекомендует составлять настолько полные обзоры сделанного предшественниками, чтобы быть уверенным, что ничего не пропущено… Альтовский свод идей и ситуаций призван, словно таблица Менделеева, отражать реальное состояние фантастики. И — как Менделеевская таблица — он не только открыт для постоянного пополнения новым (и пропущенным старым) материалом. Давая богатейшую пищу для размышлений, «Регистр» наводит на сопоставления, помогает выявлению закономерностей в развитии фантастических идей, прямо способствует дальнейшему их генерированию… Искренне жаль, что, до сих пор существуя лишь в виде рукописи, «Регистр» недоступен для широкого читателя. У нас, увы, нет ни одной, даже самой краткой энциклопедии НФ, которая отражала бы поистине невероятную многоликость этого популярного вида литературы. «Регистр» Г. Альтова разносторонне и чрезвычайно убедительно как раз и демонстрирует эту неохватную многоликость.

Задержавшееся знакомство

Неохватная многоликость… Да, за потоками фантастики, выпускаемой тысячами издательств земного шара, не уследить, не угнаться даже самым рьяным знатокам и ценителям НФ литературы. Конечно, в этих потоках много откровенно ремесленных, а то и просто бульварных поделок — о них и жалеть не приходится. Но вдвойне обидно, когда читатели не имеют доступа к книгам больших, талантливых писателей, когда запретительские рогатки, — мол, как бы чего не вышло, — преграждают путь выстраданным мыслям, наболевшим словам тревоги и предостережения… К сожалению, так нередко случалось у нас еще в недавние годы. И, пожалуй, особенно не везло книгам, относимым к жанру антиутопии. Считалось, что такие произведения выходят из-под пера во всем разуверившихся пессимистов-скептиков и, дескать, ничему хорошему эти мрачные картины будущего научить не могут. Но так ли уж четка грань между антиутопией и «фантастикой предупреждений»? Вспомним, что сам термин — фантастика предупреждений — утвердился у нас в середине 60-х годов. Весьма активно его пропагандировали, обосновывая в своих статьях, Е. Брандис и В. Дмитревский. Что привело к рождению этого термина? Что помогло ему выжить? Восходит он, очевидно, к выражению «утопия — предостережение» из книги английского критика А. Мортона «Английская утопия», переведенной у нас еще в 1956 году. Причиной же достаточно широкого его распространения явился, по-видимому, тот негативный оттенок, который закрепился в нашей литературе и — шире — в общественном нашем сознании за термином «антиутопия». Впрочем, что-то похожее произошло в свое время и с освященным веками словом «утопия». Попытки осуществления идеального общественного устройства никак не удавались даже в малых масштабах изолированных фаланстеров — и даже ярым приверженцам Утопии сама ее идея начинала представляться несбыточной, заведомо нереальной. Словно бы скомпрометированной неудачными попытками… И эта скомпрометированность как бы наложилась и на само слово. Сошлемся на Джека Лондона: «…Магическую силу имело тогда слово „утопия“. Произнести его значило перечеркнуть любое экономическое учение, любую теорию преобразования общества, как бы она ни была разумна…» Это свидетельство взято нами из романа «Железная пята» (1908), где оно приведено в виде примечания историка 27-го века к событиям первых десятилетии века 20-го. Но его — это свидетельство — вполне можно распространить и на весь 20-й век: неприязнь к «утопиям» проскальзывает еще и сегодня. В конце 60-х годов была даже — с благими, естественно, целями предпринята попытка ввести для нашей, советской утопии иной термин: «эвтопия». И тем самым с помощью древнегреческою дифтонга «эу» (придающего значение осуществления, успеха) заменить наконец обидное, по-видимому, для нас «место, которого нет» (таков буквальный перевод слова, придуманного в 1516 году Томасом Мором) на место, которого еще нет, но которое обязательно будет… Что ж, специалисты знают довольно много терминов, производных от «утопии»: негативная утопия (изображает нежелательные варианты будущего), контрутопия (полемизирует с предшественниками), дистопия и какотопия (смысл в обоих случаях — «плохое место»), практопия (рисует не самый лучший из вариантов будущего, но и не самый худший: приемлемый, одним словом) и даже — ухрония («хронос» — время, и термин этот относится к утопиям, помещаемым не в пространстве, а во времени). Правда, почти все эти обозначения малоизвестны даже среди больших любителей НФ. Не прижилась покамест и «эвтопия» — хотя и употребляется отдельными энтузиастами. А вот «фантастика предупреждений» — живет… хотя кто нынче поручится за долгую жизнь этого не менее искусственно рожденного контртермина? Ведь сегодня, пересматривая содержимое тех запасников, что в прошлом бесследно поглощали многое из написанного и у нас, и за рубежом, мы по-новому присматриваемся и к антиутопиям. Отринув прежнее, десятилетиями утверждавшееся прямолинейно-однозначное отношение к этой разновидности НФ, мы и во многих антиутопиях отчетливо видим теперь беспокойство авторов за судьбы цивилизации — то самое чувство, в котором столь решительно отказывали им совсем недавно. «Мы» Евгения Замятина (1920), «О дивный новый мир» Олдоса Хаксли (1932), «1984» Джорджа Оруэлла (1949) — все три наиболее знаменитые антиутопии XX века, запретные прежде для нас и аттестуемые не иначе как «злобные памфлеты», получают ныне вид на жительство и в наших библиотеках. Замятина напечатали «Знамя» и «Знание-сила». Хаксли опубликован в «Иностранной литературе», Оруэлла обещает вот-вот выпустить издательство «Прогресс», а в отрывках роман уже напечатал украинский журнал «Всесвiт»… Чем же поучительно для нас знакомство в этими запретными прежде плодами?

Мир романа Евгения Замятина, русского писателя, стоящего у истоков сатирической антиутопии 20 века, суров и сумрачен. Это мир «нумеров», а не личностей, досконально во всем расчисленный огромный механизм Единого Государства с идеально притертыми «винтиками». Расчислено действительно все. Не только рабочие часы — все стороны жизни «нумеров» охвачены Государством, посекундно расписаны в Часовой Скрижали. «Ночью — нумера обязаны спать; это обязанность — такая же, как работа днем. Это необходимо, чтобы работать днем. Не спать ночью — преступно…» «Издалека, сквозь туман постукивает метроном, и под эту привычно ласкающую музыку я машинально, вместе со всеми считаю до пятидесяти: пятьдесят узаконенных жевательных движений на каждый кусок…» Даже искусство подчинено в этом истинно казарменном будущем узкопрактическим целям. «Просто смешно: всякий писал — о чем ему вздумается… Теперь поэзия — уже не беспардонный соловьиный свист: поэзия — государственная служба, поэзия — полезность». И вот Институт Государственных Поэтов и Писателей создает «Ежедневные оды Благодетелю», бессмертную трагедию «Опоздавший на работу», настольную книгу «Стансов о половой гигиене»… «Красиво только разумное и полезное: машины, сапоги, формулы, пища и проч.» — и, оберегая свою машинную стерильность, Единое Государство отгораживается Зеленой Стеной от мира дикого и неупорядоченного «неразумного, безобразного мира деревьев, птиц, животных». Этот рационализированный «рай» жестко оберегаем от любых, самых мелких потрясений: «для того, чтобы выкинуть вон погнувшийся болт, у нас есть искусная, тяжелая рука Благодетеля… есть опытный глаз Хранителей…» И есть, добавим, чудовищная логика подавления, свойственная любому тоталитарному режиму: «Настоящий врач начинает лечить еще здорового человека, такого, какой заболеет еще только завтра, послезавтра, через неделю. Профилактика, да!..» Герою-рассказчику, математику Д-503, выпадает невозможное, абсолютно, казалось бы, немыслимое в этом мире (где «всякий из нумеров имеет право как на сексуальный продукт — на любой нумер…») счастье истинной любви. Укрывшись в своей прозрачной стеклянной клетке, Д-503 пытается вернуть своим мыслям прежний стройный порядок. «И вот — две чашки весов! рассуждает он. — На одной — грамм, на другой — тонна, на одной — „я“, на другой — „Мы“, Единое Государство. Не ясно ли: допускать, что у „я“ могут быть какие-то „права“ по отношению к Государству, и допускать, что грамм может уравновесить тонну, — это совершенно одно и то же. Отсюда распределение: тонне — права, грамму — обязанности; и естественный путь от ничтожества к величию: забыть, что ты — грамм и почувствовать себя миллионной долей тонны…» Но тщетно — уже не выздороветь ему, «болезнь» его неизлечима. «Плохо ваше дело! — говорит герою знакомый врач. — По-видимому, у вас образовалась душа…» И в довершение всего наш математик узнает, что его возлюбленная I-330 участвует в подготовке восстания. Показательный диалог происходит между ними — диалог, в который стоит вслушаться повнимательнее: он многое открывает нам в позиции автора. «Я вскочил: — Это немыслимо! Это нелепо! Неужели тебе не ясно: то, что вы затеваете это революция? — Да, революция! Почему же это нелепо? — Нелепо — потому что революции не может быть. Потому что наша… наша революция была последней. И больше никаких революций не может быть. Это известно всякому… Насмешливый, острый треугольник бровей: — Милый мой: ты — математик. Даже — больше: ты философ — от математики. Так вот: назови мне последнее число. — То есть? Я… я не понимаю: какое — последнее? — Ну — последнее, верхнее, самое большое. — Но, I, — это же нелепо. Раз число чисел — бесконечно, какое же ты хочешь последнее? — А какую же ты хочешь последнюю революцию? Последней — нет, революции бесконечны»… Финал романа трагичен. Восстание подавлено, в чем косвенно виноват и Д-503: его дневник, откровенные записи в нем, естественно, не ускользнули от недреманного ока Хранителей. Сам Д-503 подвергнут операции, в результате которой в его мозгу нейтрализован центр, ведающий фантазией. И вот уже возвращается к нему готовность испытывать сладостное ощущение «победы всех над одним, суммы — над единицей»… Но и неудавшееся восстание-факт, заставляющий читателя крепко усомниться в казарменной долговечности Единого Государства.

А вот — Олдос Хаксли, английский писатель, несомненно многое почерпнувший у Замятина. В его романе нам предстает довольно миролюбивый, «спокойный» вариант регламентированного кастового общества. Умиротворенное, прямо-таки распираемое от всеобщего счастья, сытости и довольства сообщество «рожденных в пробирке», для которых слова «отец» и «мать» звучат как неприличные ругательства (или, в лучшем случае, сугубо научные термины). «Общность, Одинаковость, Стабильность» — таков девиз Мирового Государства, благоденствующего на 632-м году Эры Форда (летосчисление ведется от 1908 года, когда была выпущена первая модель легкового автомобиля, предназначенного для массового производства). Что наиболее характерно для этого мира? «Оптимальный состав народонаселения, — поясняет Мустафа Монд, один из десяти Главноуправителей, — смоделирован нами с айсберга, у которого восемь девятых массы под водой…» Наверху — привилегированные альфы, способные в определенных пределах к свободному выбору и самостоятельным решениям. Ниже — беты, гаммы, дельты, эпсилоны, которые, однако ж, ничуть не несчастней тех, кто наверху, потому что труд их не тяжел, детски прост, не перегружает ни головы, ни мышц, а в награду — наркотик «сома», игры, беззапретное совокупление (каждый принадлежит всем!), «ощущалки» — чего еще и желать им? Широчайшее использование химических и лучевых воздействий на зародыши дополняется гипнопедией — именно она помогает сверхуспешно манипулировать общественным сознанием. «Дети-альфы ходят в сером. У альф работа гораздо трудней, чем у нас, потому что альфы страшно умные. Прямо чудесно, что я бета, что у нас работа легче. И мы гораздо лучше гамм и дельт. Гаммы глупые. Они ходят в зеленом, а дельты в хаки. Нет, нет, не хочу я играть с детьми-дельтами. А эпсилоны еще хуже. Они вовсе глупые, ни читать, ни писать не умеют. Да еще ходят в черном, а это такой гадкий цвет. Как хорошо, что я бета…» — шелестит себе непрекращающийся бормоток в сумраке зашторенного спального зала: крохам-бетам, лежащим в кроватках, преподаются основы кастового самосознания… Обезличивающий рационализм — во всем! Если, скажем, любовь к природе не содействует загрузке фабрик заказами — отменить ее! А чтобы не снизилась загрузка транспорта — привить, гражданам любовь к загородным видам спорта, дабы заодно загрузить и фабрики спортинвентаря… Развитая индустрия развлечений (среди которых и вот такое, например: «суперпоющий, синтетико-речевой, цветной стереоскопический ощущальный фильм с синхронным органо-запаховым сопровождением» — в просторечии «ощущалка»). Упор перенесен с истины и красоты на «счастье и удобство», и в этом — все та же экономическая целесообразность: «Такого сдвига требовали интересы массового производства. Всеобщее счастье способно безостановочно двигать машины; истина же и красота — не способны…» Сознательно заложенный инфантилизм («В умственной сфере и в рабочие часы мы взрослые. А в сфере чувства и желания — младенцы…»). И «мягкое» избавление от всех тех, в ком почему-либо развилось самосознание до такой степени, что они стали непригодны к жизни в обществе потребителей (но и они вроде не слишком то страдают, ибо ссылаются на острова — в среду себе подобных). Это — замороженное, истинно неподвижное общество, в котором хотя и внушается гипнопедически, что «наука превыше всего», но на деле приторможен прогресс, строго ограничен размах научных исследований: науке позволено заниматься лишь самыми насущными, сиюминутными проблемами… Таков сатирически изображенный «дивный новый мир», уготованный Земле технократами Олдоса Хаксли.

Будущее в романе Джорджа Оруэлла еще неизмеримо мрачней. Его мир — это мир сверхдержав, непрерывно воюющих между собою. Война необходима для них, потому что именно ненависть — та основа, на которой только и могут держаться тоталитарные режимы. Англия у Оруэлла входит — вместе с другими англоязычными странами — в состав Океании, которой правит Большой Брат. Теперь это провинция Океании, именуемая Взлетно-Посадочной Полосой Номер Один. Вот — Лондон. Ветхие, сооруженные в XIX веке здания с забитыми окнами. Разбомбленные кварталы в тучах пыли от штукатурки, жалкие деревянные постройки на пустырях, расчищенных от руин. Замершие из-за нехватки электроэнергии лифты, запах вареной капусты в подъездах. Полуголодные обтрепанные обитатели, — экономика работает на войну, все скуднее пайки, приходится все туже затягивать пояса… Материальные тяготы людей усугубляются беспросветно гнетущим духовным климатом в обществе. Четыре министерства, составляющие правительство, выполняют функции, в корне противоположные их наименованиям: Министерство Правды в угоду конъюнктуре и «высшим интересам» систематически лжет, искажает все данные социально-политического характера, Министерство Мира ведет воину, Министерство Любви с помощью изощренных пыток поддерживает «закон и порядок», Министерство Изобилия успешно скрывает плачевное состояние экономики. В стране насаждаются страх, ненависть и жестокость, постоянно выискиваются враги, устраиваются казни. Телеэкраны выполняют роль вездесущих соглядатаев. Всевидящая благодаря им Полиция Мысли неотступно контролирует подопечных, беспощадно подавляет все духовное в человеке… Не жалея самых черных красок, Оруэлл показывает: в тоталитарном обществе человек абсолютно беззащитен и… безотказен, ибо с ним можно сделать все! В том убеждает судьба Уинстона Смита, главного героя романа. Пройдя сквозь невообразимые пытки в подвалах Министерства Любви, он предает себя, предает любимую девушку и выходит «на свободу» живым мертвецом, полюбившим… своих палачей и остро ненавистного прежде Большого Брата… Надежды нет, — доказывает Оруэлл, — нет и не будет, если только вы, не содрогнувшись от возможных последствий, своим бездействием допустите возникновение подобных режимов…

Вот мы и познакомились с ними — тремя самыми знаменитыми антиутопиями XX века. Понятно, что десятилетия административно-волевого управления страной привнесли в нашу жизнь немало черт и деталей, часто невольно ассоциировавшихся с тревожными видениями авторов негативных утопий. В разной степени проявлялись они у нас, но ведь были же и «неприкасаемость» правящей прослойки, и двойная мораль, и психология «винтиков», неизбежно рождающая общественную инертность, и, наконец, догматическая убежденность в том, что построенное нами общество — лучшая, а потому не подлежащая критическому обсуждению форма социализма… Это и отпугивало от антиутопий: вместо того, чтобы извлекать из них уроки, внимать им, как и должно внимать предупреждениям, — неумеренно бдительные «стражи идеологии» видели в них карикатурные портреты. Но вот наступили иные времена, мы сами, вслух и публично, заговорили о серьезнейших недостатках нашего общества, начали поиск путей к преодолению этих недостатков. И даже на этом первоначальном этапе революционной перестройки уже узнали о себе горькой правды много больше, чем иным мерещилось в прочитанных теперь нами «злобных памфлетах»… И все-таки: что же, любая антиутопия, даже самая мрачная, тождественна фантастике предупреждений? Так получается? Конечно же, нет. Ибо можно было бы вспомнить и антиутопии изначально реакционные, написанные с целью проповеди, например, расистского либо чисто религиозного переустройства мира. К слову сказать, подобное можно отыскать и в старой русской фантастике — назову хотя бы «Рай земной» (1903) К. Мережковского, «сказку-утопию XXVII века», утверждающую бесперспективность и бессмысленность прогресса. «Прочтите мою сказку… — снова и снова призывал автор в предисловии и обширном послесловии. — Вся она есть не что иное, как практический проект остановки прогресса в человечестве. Проект, смею думать, весьма разработанный и детальный…» Из такой сказки урока, пожалуй, не извлечь при всем желании… Но при всем том при оценке той или иной антиутопии важно все же не торопиться с навешиванием ярлыков на ее автора, ведь именно от этого пострадал в свое время Евгений Замятин. Его роман «Мы» был без всяких на то оснований объявлен «антисоветским», и писатель, не в силах преодолеть стену бойкота, в 1932 году добился разрешения выехать за границу, где и умер… Будем же мудрее в своих опенках! Тем более что, думается, и в нашей фантастике еще проявит себя по-настоящему эта серьезнейшая разновидность НФ. Как уже проявляла в двадцатые годы: кроме Замятина были ведь у нас и Михаил Булгаков с его повестями и пьесами, и Андрей Платонов — с «Котлованом» и «Чевенгуром»… Ну, а долго ли еще жить термину «фантастика предупреждений»? Да пусть себе живет! Он, во всяком случае, понятнее (а теперь уж и привычнее) любых «дистопий» и «практопий».

Проблемы, проблемы…

Да, фантастика наша уже не Золушка, она занимает ныне достойное место в общем литературном строю. Но это не означает, конечно, что все в сегодняшней советской фантастике гладко и безоблачно, все отлажено, отрегулировано и дело только за выдачей новой продукции, которая почему-то не столь обильна, как всем нам хотелось бы. Настораживает — не правда ли? — уже само это обстоятельство. Ведь лет двадцать назад в стране издавалось ежегодно до шестидесяти книг фантастики. Сейчас их выходит едва ли не на треть меньше… Странная метаморфоза приключилась со вчерашней Золушкой, именно в последние десятилетия утвердившей собственное гражданство в большой литературе! Что ж, вот вам и проблема № 1, волнующая не только любителей фантастики, но в еще большей степени и ее авторов… Читатель ждет от фантастики (далеко не в последнюю очередь) картин грядущего мира, завесой времени скрытого от рядовых землян. «Расскажите нам о будущем!» Но попробуйте вспомнить хотя бы одну новинку последнего десятилетия, по масштабности, по широте охвата проблем грядущего сопоставимую с «Туманностью Андромеды» И. Ефремова! Ручаюсь: не вспомните, поскольку таких новинок попросту не было. Так что же, может быть, утопия, представляющая собою многосторонний обзор будущего, вообще изжила себя в наши дни, когда и специалисты-то в отчаянии хватаются за голову, оказавшись не в состоянии переварить безбрежный океан безмерно выросшего Знания? Может быть, фантастам осталось только прорисовывать штрихи, высвечивать интересные, но при всем том частные детали той глобальной картины, что щедрыми мазками создана в «Туманности Андромеды»? Вот вам еще одна проблема для раздумий о фантастике наших дней… Кстати, а сами эти штрихи и детали? Конкретные, захватывающие дерзновенностью мысли идеи и ситуации, которым, если вдуматься, фантастика и обязана своей сегодняшней популярностью? Запас оригинальных идей и ситуаций, создававшийся фантастами на протяжении столетия, по мнению некоторых литераторов, в наши дни близок к исчерпанию. Действительно, едва ли не каждая дееспособная идея предшественников многократно интерпретирована — или просто повторена последователями. К слову сказать, мы не раз имели возможность убедиться в этом на страницах нашей книги… Но разве не сходные трудности стояли перед предшественниками? Разве легко было Уэллсу придумывать машину времени за десять лет до того, как Эйнштейн обнародовал теорию относительности? Или разглядеть возможность использования энергии атома? Оригинальные фантастические идеи появляются, разумеется, и сегодня. И ни один фантаст, даже самый «чистый», даже яростно открещивающийся во всеуслышание от фантастики технологической, не пройдет мимо такой свежей идеи. Но в целом как не хватает еще нам, нашей фантастике той раскованности воображения, свободного полета фантазии, которые только и способны обеспечить произведению долгую жизнь, устойчивый интерес читателей! Что ж, вот и еще одна проблема. Проблема раскованности воображения. Проблема вымысла в фантастике. Впрочем, нерешенных проблем у фантастики хоть пруд пруди! Их у нее, пожалуй, больше, чем решенных… «Бум» вокруг фантастики, резкий рост читательского внимания к ней рождены, несомненно, научно-технической революцией, в первую очередь вступлением человечества в космическую эру. В виде весьма успешно реализующихся — один за другим — проектов утвердилась в жизни фантастичнейшая, едва ли не самая дерзкая человеческая мечта — мечта о полетах к иным мирам. И фантастика, давний пропагандист этой мечты, расцвела! Однако первый спутник разнес над миром свое «би-бип» еще в 1957 году, первый космонавт стал известен планете четырьмя годами позже. Народилось и успело вырасти поколение, уже не мыслящее окружающего мира без спутников, без космонавтов, без полетов к ближним и дальним планетам, и ничему этому, отметим, уже не удивляющееся. Даже широко обсуждаемые сегодня проекты полета на Марс воспринимаются как нечто вполне реальное. Казалось бы, закончился скоротечный праздник торжества — и пора фантастике закрыть до лучших времен поистратившееся свое «патентное бюро» и вновь уйти в замарашки-золушки, освободив место более практичным своим сестрицам: оформившейся в особую науку прогностике, бурно преуспевающей литературе научно-популярной. Но — вот парадокс! — хоть и куда сдержаннее относятся сегодня к фантастике наши издательства, ан нет; и не думает она отступать на задний план литературной сцены! Напротив. Крепнет, глубже уходит корнями в толщу не только науки, техники, истории, но и повседневной человеческой жизни. Вспомним: в советской литературе фантастика возродилась после войны в облике непритязательных зарисовок завтрашнего дня науки и техники, чаще техники, чем науки. Эти зарисовки могли обретать форму романа, в них могли появляться более или менее полнокровные характеры, — существо дела от того не менялось. Но минули годы. Многое из того, о чем мечтали наши фантасты, вошло в повседневный быт советских людей. Кое-что оказалось несвоевременным либо вообще ненужным. И выяснилось: инженерные разработки завтрашнего дня — еще далеко не все, что читатель хотел бы узнать о будущем. Так наметился поворот, который мы отчетливо видим сегодня в творчестве наших фантастов. Взаимоотношения людей в будущем, жизнь общества, его социальный облик, его мораль, дальние цели, счастье человечества — вот что стало главным в нашей фантастике. Не эта ли очеловеченность необыкновенного и является той самой струной, что находит отзвук в сердцах нынешних читателей? Привыкнув уже не удивляться новшествам и диковинам, сплошь и рядом внедряемым в жизнь научно-технической революцией, мы зато никогда не перестанем удивляться вечному чуду, имя которому — Человек. И когда фантастика, которой по штату положен необычный взгляд на все явления, в новом свете являет нам человека, мы как бы обновляем собственные представления о самих себе…

Длиной в жизнь

Послесловие

Не помню уж в чьем рассказе инопланетянин, прилетев на Землю, первым делом является к литератору-фантасту. И с порога объясняет, что шел по «мыслекомпасу»: «Потому что вы больше всех о нас думаете». Следуя этой логике, пришелец, попавший в Свердловск, наверно, прежде всего направился бы в редакцию «Уральского следопыта» и постучал в дверь кабинета Виталия Бугрова. Единственную в городе — да и вообще от Москвы до Тихого океана дверь, на которой написано «Отдел фантастики». Шутки шутками, но имя Виталия Бугрова знакомо любителям НФ и на Урале, и далеко за его пределами. Знают его не только как критика и редактора, но и как большого знатока фантастики, чья картотека НФ литературы сегодня одна из самых крупных в стране. Но мало кто знает, что первые записи в этой картотеке сделаны рукой школьника тридцать пять лет назад. Родился Виталий Бугров в 1938 году в Ханты-Мансийске. Отец, преподаватель педучилища, рано умер, и поднимала троих сыновей мать, учительница начальных классов. В школьном возрасте болезнь на несколько лет оторвала мальчишку от детских игр. И тем сильней притягивали книги, особенно фантастика. Может, еще и потому, что было тех захватывающих воображение книг до обидного мало — и вообще в тогдашней нашей фантастике и тем более в северном таежном городке. Да что там книги, если и писать порой было не на чем, в младших классах частенько приходилось решать примеры между строк оставшихся от отца тетрадей… На клочках и письма писал — в журналы, писателям, — просил хотя бы назвать «самую интересную фантастику». Но отвечали нечасто. Запомнилось, как какая-то добрая душа прислала из московской редакции вырезанный из журнала портрет Жюля Верна и список его романов. И это стало мечтой — прочесть всего Жюля Верна, всего Беляева, всего Уэллса… И если уж попадал в руки томик фантастики или журнал с новой публикацией прочитав, обязательно записывал суть. Вот так и начиналась его картотека, которая протянулась потом через всю жизнь. Быстро стала пополняться эта картотека в Свердловске, куда, окончив в 1955 году школу, приехал Виталий учиться. Стал студентом филфака и, конечно же, одним из самых рьяных во всем Уральском университете книгочеев. Недаром и библиотекари его сразу выделили: без слов пускали в «святая святых» своих хранилищ. Понимали, наверное, как нелегко парню из северной глубинки нагонять начитанных сокурсников. После окончания университета Виталий Бугров преподавал литературу в школе на станции Егоршино, потом был воспитателем в интернате. Но чем бы ни занимался, центром всех интересов оставалась фантастика, как раз в те годы первых космических стартов начинавшая новый взлет. И увлеченность фантастикой привела молодого учителя туда, куда и должна была привести — в редакцию «Уральского следопыта». Там, на страницах журнала, увидели свет первые фантастические рассказы Бугрова, первая его критическая статья-обзор. А с 1966 года Виталий Бугров работает в «Уральском следопыте» сначала литсотрудником, затем заведующим отделом фантастики. Двадцать два года работы в журнале — это сотни и сотни прочитанных и отредактированных рукописей, это потоки читательских писем, на каждое из которых надо ответить, это поездки, встречи а споры, личное знакомство почти со всеми писателями-фантастами страны, ибо редко кто из них не печатался за эти годы в «Следопыте». А вечерами — новые книжно-журнальные груды, которые надо «пропустить сквозь сеть поиска», чтобы новые карточки встали в ящики картотеки, теперь уже напоминающей солидный библиотечный каталог. Без этой широты литературного кругозора, без этой неутомимости библиофила не могли бы появиться статьи, очерки, эссе Виталия Бугрова, посвященные истории фантастики и сегодняшним ее проблемам. Они публиковались в «Уральском следопыте» и «Урале», в журналах «Спутник» и «Советская литература» (на иностранных Языках), в различных сборниках фантастики, выходивших в Свердловске, Москве, Новосибирске. Многие из этих материалов легли в основу первой книги Бугрова «В поисках завтрашнего дня», изданной в Свердловске в 1981 году. И вот теперь — новая книга. Кому-то она может показаться переизданием, пусть и доработанным, заметно «потолстевшим», дополненным новыми главами. Но, вчитавшись, отмечаешь, что в «Тысяче ликов мечты» автор выходит на иной уровень исследования Мира НФ. И не только потому, что стали глубже, объемней, обогатились новыми именами и фактами страницы, рассказывающие о русской дореволюционной и ранней советской фантастике (за книгами старых, часто незаслуженно забытых наших фантастов Бугров особенно «охотится» и сумел откопать в них немало неожиданного). Шире, масштабней, чем прежде, стремится автор осмыслить В новой книге весь опыт развития НФ, место этого вида литературы в делах и тревогах человечества. Книга многожанрова, многолика, как сам мир мечты, которому она посвящена. Мы встретим здесь и очерки, и памятное автору интервью с И. Ефремовым, и короткие литературоведческие заметки, этюды, порой иронично-улыбчивые. Исследуя научно-фантастические идеи, сюжеты и образы в их историческом развитии — от произведений фантастов минувших веков до новинок сегодняшней советской НФ, в том числе и книг, выходящих на Урале, — критик еще раз подтверждает старую истину: все жанры хороши, кроме скучного. Скучных страниц в «Тысяче ликов мечты» мы почти не найдем, но вот необязательные детали встречаются. Автора подчас подводит чрезмерная дотошность собирателя, изучившего, тщательно классифицировавшего поистине неохватный материал и стремящегося максимально пустить эти накопления «в дело», даже там, где лаконичность была бы уместней. К счастью, это дотошность не сухаря- педанта, а романтика, влюбленного в фантастику еще с тех далеких лет в северном городке. Романтика, который очень хочет, чтобы читатели прониклись его верой: литература мечты нужна, необходима людям, и прежде всего юношеству, еще и потому, что в ней живет интернациональное, объединяющее начало. Недаром сказано одним из писателей: «звезды объединяют», мечты об иных мирах, о грядущих глобальных свершениях заставляют нас всех с новой силой ощутить себя членами рода человеческого. Наверно, и интерес самих фантастов к работе друг друга — в той или иной мере связан с этим чувством. Вот лежит сейчас на столе у Виталия Бугрова только что присланный из Берлина НФ сборник, где напечатан на немецком его очерк об А. Беляеве. А рядом гость совсем издалека — журнал американских фантастов «Локус». В репортаже о вручении в Свердловске премии «Аэлита-87» среди прочих фигурирует и В. Бугров, что «ведет фантастику в журнале „Юрэлз сталкер“», — именно так переводится «Уральский следопыт», который, оказывается, читают и там, за океаном… А копилка картотеки продолжает наполняться. Сегодня в ней уже больше двадцати пяти тысяч карточек. И значит — поиск продолжается. Поиск длиной в жизнь.

М. Немченко

Примечания

1

Статьи Г. Альтова опубликованы в коллективных сборниках: «Мир приключений», кн. 9 (1963), «Эти удивительные звезды…» (1966) и «Талисман» (1973).

2

Так называлась его статья, опубликованная в сборнике «Фантастика».М.: Молодая гвардия, 1965. — Вып. 3.

3

Рассказ этот явился откликом на смерть гиганта русской литературы Льва Толстого.

4

Подробно об этой дискуссии см. главу «История с географией» в очерке Евг. Брандиса «Забытые страницы Жюля Верна» (Мир приключений, вып. 14. М., 1968). Что же до «лишних» суток, то появление их объяснено самим Жюлем Верном: «…Продвигаясь на восток, Филеас Фогг шел навстречу солнцу, и, следовательно, дни для него столько раз уменьшались на четыре минуты, сколько градусов он проезжал в этом направлении. Так как окружность земного шара делится на триста шестьдесят градусов, то эти триста шестьдесят градусов, умноженные на четыре минуты, дают ровно двадцать четыре часа, то есть сутки, которые и выиграл Филеас Фогг».

5

Название гигантской пушки в романе Жюля Верна, ставшее нарицательным для огромных орудий.

6

Кстати, К. Фламмарион, незримо, но тем не менее очень ощутимо присутствующий на страницах эпопеи Ле Фора и Графиньи, предпослал первой книге тетралогии весьма и весьма лестное предисловие.

7

Ревич В. Не быль, но и не выдумка: Фантастика в русской дореволюционной литературе. М.: Знание, 1979.

8

Книга эта была задумана и написана еще до войны. Но трудности военных лет помешали своевременному ее изданию, роман был выпущен в Свердловске в 1948 году.

9

В 1935 году в Свердловске начато было издание еще одного популярного журнала — краеведческо-приключенческого «Уральского следопыта». Но этот журнал просуществовал недолго — всего вышло 9 номеров — и ничем из фантастики (кроме рассказа А. Беляева «Слепой полет», перепечатанного в 1958 году новым «Уральским следопытом», ведущим свою родословную от того предвоенного издания) прославить себя не успел.

10

«Литературный критик», 1940, № 7–8, с. 152. (Выделено мною, — В. Б.)

11

Иные главы книги начинаются чуть ли не с середины фразы, вместо других значатся одни лишь их номера; текст во множестве мест перебит подозрительными — подчас на полстраницы! — просветами… Нет, явно не по душе пришлись царской цензуре картины жизни справедливого марсианского общества, с понятной симпатией сочиненные политическим ссыльным Инфантьевым!…