sci_religion sci_religion religion Том Райт Авторитет Писания и власть Бога

О каком авторитете, или власти идет речь, когда разговор заходит о Библии? Что означает авторитетность древнего, сложного и не всегда понятного текста в жизни конкретного христианина? В настоящей книге эти актуальные вопросы рассматриваются в немного необычном ракурсе: внимание читателя переносится с авторитета Писания на авторитет его Автора — ведь именно Богу принадлежит вся власть, и направлена она в первую очередь не на разрешение спорных богословских вопросов, а на спасение падшего человечества. Подвиг Иисуса Христа и действие Святого Духа — главные проявления Божьего полновластия, сосудом которого и выступает Библия. Такой подход проливает новый свет на связь между Святым Писанием, церковными традициями, рациональным мышлением и жизненным опытом верующих, а также на многочисленные вопросы по поводу правильного и неправильного употреблении Библии как отдельными людьми, так и тем или иным обществом в целом. Книга рассчитана на широкий круг читателя.

2005 ru en
Вадим Кузнецов DikBSD ExportToFB21 08.10.2010 Кузнецов Вадим (DikBSD) OOoFBTools-2010-10-8-13-47-16-1-Rayt-Tom-1-DikBSD-1446 1.0

1.0 Вычитка и создание fb2-файла

Райт H. T. Авторитет Писания и власть Бога Коллоквиум 2007 ISBN 0–281–05722–2 (ориг.) ISBN 978–966–8957–06–2 (рус.) Scripture and the Authority of God First published in Great Britain in 2005 Copyright © Nicholas Thomas Wright, 2005 This edition is published by arrangement with SPCK. All rights reserved. © Nicholas Thomas Wright, 2005, © Коллоквиум, 2007

Авторитет Писания и власть Бога

Предисловие

Писать о Библии — то же самое, что строить замок из песка у подножия Маттерхорна. В лучшем случае вам удастся привлечь внимание тех, кто по какой–то причине решил в этот момент взглянуть вниз, или же настолько привык к знакомым очертаниям, что перестал замечать их особую красоту. Но, вот уже многие годы принимая участие в различных дебатах по поводу Библии и ее места в христианском мышлении и служении, я пришел к выводу, что всегда найдется немало таких людей — как в церкви, так и за ее пределами, — которым полезно было бы еще раз поднять глаза и свежим взглядом окинуть не только предгорья, но и утесы, расселины, крутые обрывы и снежные равнины и, наконец, ослепительные грозные вершины. «Но какое отношение все это имеет к Библии?» — спросите вы. Ответ на этот вопрос читатель, я надеюсь, найдет в последующих главах.

Вопрос об «авторитетности» Библии вызывает особенно живой интерес у христиан во всем мире. Современные христианские церкви официально заявляют о главенствующей роли Писания в их жизни, служении, учении и дисциплине. Однако согласия в понимании и практическом применении этой идеи до сих пор не достигнуто.

Участие в обсуждении этой темы, а также тот факт, что в течение вот уже многих лет Библия находится в центре моего профессионального внимания, убедили меня в ошибочности постановки по крайней мере некоторых наших вопросов. Одну из более ранних статей я посвятил рассмотрению главного вопроса: может ли преимущественно повествовательный документ обладать неким «авторитетом»? (Статья эта, озаглавленная «Какой авторитет может быть у Библии?», была опубликована в журнале Vox Evangeiica, 21,1991,7–32. Наряду с другими моими работами, ее можно найти на сайте www.ntwrightpage.com). Позже, в пятой главе книги «Новый Завет и Божий народ» (The New Testament and the Peop of God [SPCK, 1992]), я писал о библейском повествовании представляя его в виде пьесы в пяти действиях и приглашав читателей к совместному творчеству над неоконченным заключительным актом. Настоящий труд основан на эти двух попытках осмысления вопроса, однако в нем предлагается и новый взгляд на его постановку.

К написанию этой книги меня побудило участие в работе двух комиссий, в центре обсуждения которых находилось понятие «Сообщества» (в том смысле, в каком оно используется в выражении «Англиканское сообщество»), разумеется, вопросы о Библии имели для нас первоочередное значение. Международная англиканская доктринально–богословская комиссия, возглавляемая епископом Стивеном Саиксом, продолжает свою деятельность и в настоящее время. Ламбетская комиссия под председательством архиепископа Робина Имса трижды на протяжении 2004 года проводила заседания, а 18 октября были опубликованы результаты ее работы под названием «Виндзорский отчет». Главным толчком к написанию данной книги послужили мои беседы с коллегами в процессе совместной деятельности в составе обеих комиссий. Частичное совпадение некоторых отрывков с выдержками из «Виндзорского отчета» свидетельствует о моей признательности коллегам, общение с которыми заставило меня по–новому взглянуть на обсуждаемые вопросы и прояснить для себя будущее содержание этой книги. Я посвящаю ее Стивену и Робину с благодарностью за проявленное ими умение направлять и вести оживленные дискуссии, которые помогли мне глубже проникнуть в суть интересующих меня проблем.

Настоящая работа ни в коем случае не претендует на завершенность — затронутые в ней темы на разных уровнях будут обсуждаться и далее. Создание же этой небольшой узко направленной работы продиктовано злободневностью обсуждаемой темы. Надеюсь, те, кто были недовольны объемностью более ранних моих книг, не станут теперь ворчать по поводу почти что телеграфной сжатости изложения этой. Хочется думать, что когда–нибудь у меня будет время вернуться к настоящей теме, для того чтобы обсудить ее с богословами, у которых я столь многому научился и чьи идеи не раз появятся на страницах этой книги. Кроме того, я крайне признателен тем, кто нашел время прочесть ее и поделиться своими замечаниями: д–ру Эндрю Годдарду, профессору Ричарду Хейзу, д–ру Брайану Уолшу, а также моему брату д–ру Стивену Райту. Эти люди не несут никакой ответственности за мои высказывания; более того, мы продолжаем расходиться во мнениях по многим вопросам. Тем не менее, именно они помогли мне добиться большей ясности изложения. Как всегда, я благодарен сотрудникам издательства Эс–Пи–Си–Кей: Саймону Кингстону, Джоанне Мориарти, Сэлли Грин, Луизе Клермонт и Трише Дейл за помощь на разных стадиях работы.

Используя понятия «Ветхий Завет» и «Новый Завет», я прекрасно понимаю, что многие считают эти определения несовершенными, предпочитая такие выражения, как «иудейские писания» (хотя некоторые из них сохранились и на арамейском языке) и «христианские писания». Я рассуждаю с точки зрения христианина, а последователи Иисуса Христа с самого начала верили, что древние иудейские писания окончательно исполнились в самом Иисусе, вследствие чего был заключен тот самый «новый завет», о котором пророчествовал Иеремия. Нельзя притворяться, будто мы нашли свои, «нейтральные» определения. Надеюсь, эта и другие лингвистические детали не помешают читателям услышать то, что я хочу сказать.

Книга начинается с краткого описания современного положения дел, а споры, разгоревшиеся вокруг Библии, рассматриваются сначала в контексте церковной истории (глава первая), а затем — в контексте современной культуры (глава вторая). Те, кому все это уже знакомо или кому не терпится добраться до сути, могут сразу перейти к главе третьей, с которой, собственно, и начинается рассказ.

В моей церкви уже многие века возносится замечательная молитва, которую я хотел бы повторить, прежде чем приступить к реализации своего замысла:

Благословенный Господь, даровавший Священное Писание для нашего научения, помоги нам слышать, читать, помнить и постигать его, дабы в терпении и утешении твоего святого Слова мы обрели и никогда не отринули благословенное упование вечной жизни, дарованной нам в Сыне твоем и нашем Спасителе Иисусе Христе. Аминь.

Том Райт Окландский замок

1 .Писание и церковь

Писание в контексте христианства: первые 1500 лет

Место Библии в служении, ее роль в повседневной жизни церкви все чаще становятся предметом жарких споров. Современные «битвы за Библию» (в том числе и в контексте проблемы взаимоотношений между полами) необходимо рассматривать как часть более широких вопросов общественной и церковной жизни. Пока мы не признаем этот факт и не увидим, какие последствия он может для нас иметь, споры по поводу авторитетности Писания, не говоря уже об отдельных темах и отрывках, по–прежнему будут напоминать диалог глухих.

Итак, начнем с краткого описания места Библии в церкви. Библия всегда играла центральную роль в жизни христианской церкви. Значительное влияние на Иисуса оказали хорошо известные ему древнееврейские и арамейские писания. Эти истории, песни, пророчества и мудрые поучения были неотъемлемой частью жизни каждого иудея того времени. Их исследованием занимались и ранние христиане, стараясь до конца осмыслить и понять свершенное живым Богом через Иисуса и желая изменить свою жизнь соответствующим образом. К началу второго века нашей эры собранные воедино ранние христианские писания уже почитались наравне с первоначальными иудейскими источниками. К концу того же века величайшие христианские умы активно занимались изучением и толкованием как древних иудейских текстов, так и новых, греческих, написанных учениками и последователями Иисуса. Эти исследования имели первостепенное значение для миссионерского служения церкви, а также для укрепления ее позиций в борьбе с внешними преследованиями и внутренними разногласиями. И хотя мы часто называем писателей более позднего периода — Оригена, Иоанна Златоуста, Иеронима, Августина и, конечно, Фому Аквинского, Лютера и Кальвина — великими «богословами», сами они прежде всего считали себя библейскими учителями. Более того, им и в голову не пришло бы отделять «богословие» от «изучения Библии».

Писание в контексте христианства: со времен Реформации до наших дней

Реформаторы XVI века опирались на авторитет Писания, выступая против преданий, широко распространившихся в церкви в период средневековья. Церкви, возникшие во время Реформации или после, вслед за отцами ранней церкви подчеркивают определяющую роль Библии. Лютеране, реформаты, англикане, пресвитериане, баптисты и методисты, а также представители современных пятидесятиических церквей безоговорочно отводят Писанию центральное место в своей вере, жизни и учении. В отличие от последователей реформаторов, в Восточной православной и Римско–католической церквях сформировался более сложный и неоднозначный взгляд на участие Писания в жизни церкви. Но и эти церкви — церкви с более глубокой историей — неизменно почитали Библию как письменное откровение Божьего слова. Более того, их недовольство церквями реформаторского толка вызвано не только расхождениями в толковании конкретных частей Библии, но и, по их мнению, слишком бесцеремонным отношением к Писанию в целом.

Главенствующая роль Писания в поклонении, ученичестве и учении

Ни одна из крупных христианских церквей никогда не воспринимала Библию как сборник «полезных советов», к которому следует обращаться при обсуждении спорных вопросов. С самого начала ее особое место в церковном прославлении служило доказательством того, что она является частью не только интеллектуальной, но и молитвенной жизни церкви, а также ее поклонения. Наряду с непосредственны использованием псалмов в качестве основы поклонения многих христианских деноминаций, чтение Евангелия во время евхаристической литургии едва ли не в большинстве церквей свидетельствует о молчаливой, но безусловной уверенности в том, что Библия по–прежнему остается главным средством общения Бога со своим народом и нашего общения с ним. Широко распространенная традиция индивидуального чтения и изучения Писания — явление, когда–то характерное исключительно для протестантизма, а ныне активно культивируемое и католиками, играет ведущую роль в молитвенном поклонении многих поколений христиан. И не только в поклонении, но и в ученичестве. Читая и изучая Писание, мы возрастаем в Божьей любви, более полно постигаем Бога и его истину и вырабатываем в себе привычку жить в соответствии с евангелием Иисуса, даже когда весь мир пытается убедить нас в обратном. Поскольку все это остается жизненно важной частью христианского образа жизни, можно сказать, что Библия неразрывно вплелась в полотно повседневной жизни каждого отдельного христианина.

Различные церкви по–разному реализуют эту теорию на практике. Моя собственная, англиканская церковь (входящая в состав Всемирного англиканского сообщества) традиционно предпочитала не высказывать свои взгляды на Библию в многотомных трактатах и докторских диссертациях по каждому возможному вопросу, которые как бы освобождают рядовых прихожан от необходимости самостоятельно молиться, читать и осмысливать Писание. Напротив, мы утверждаем, что именно чтение Библии находится в самом сердце нашего совместного поклонения. Мы призываем всех христиан к самостоятельному чтению и изучению Писания. А руководству церкви, в частности епископам, предстоит решение самой серьезной задачи — изучать и преподавать Писание, направляя жизнь церкви в надлежащее русло.

2. Писание и современная культура

Писание в современном мире

Библия не живет за закрытыми вратами церкви, поскольку церковь (при условии, что она остается верной своей сущности и призванию) всегда открыта для Божьего мира. Современная культура неизбежно сталкивается с вопросами, имеющими непосредственное отношение к Библии. Это происходит в разных ее сферах. В настоящей главе я хотел бы выделить те из них, которые особым образом взаимодействуют и пересекаются друг с другом: культура, политика, философия, богословие и этика. Этот список никоим образом не следует считать исчерпывающим, однако он дает некоторое представление о том, почему повсюду, в том числе и в западном мире, достаточно сложно использовать Писание таким образом, чтобы добиться признания и согласия хотя бы в пределах церкви, не говоря уже о пристально следящем за нами мире.

Писание и культура

Непрерывное и широко обсуждаемое взаимодействие между «модернизмом» и «постмодернизмом» посеяло некоторую неуверенность в обществе, по крайней мере в западных странах. Прежде всего это отразилось на трех основных сферах.

Сначала сомнению и деконструкции подверглись наиболее значительные из древних повествований о том, кто мы такие и для чего мы живем. В каком–то смысле модернистская риторика обернулась против самой себя. Модернизм (течение, появившееся в эпоху Просвещения XVIII века) начал свое шествие по миру благодаря творчеству таких писателей, как Вольтер, подвергнув нападкам всеобъемлющее повествование, представленное церковью. Постмодернизм, в свою очередь, поступил точно так же в отношении всех великих историй («метаповествований»), сообразно которым люди веками строили свою жизнь. В этот разряд попали, в том числе, и столь почитаемые модернистами истории о «прогрессе» и «просвещении». Очевидно, что Библия не только включает в себя немало отдельных историй о Боге, мире и человечестве. В полноте своего канона, от Бытия до Откровения, она содержит именно такую всеобъемлющую историю, которая вызывает особое неприятие у наших современников. Как и все метаповествования, она немедленно навлекает на себя подозрение в том, что служит интересам определенной группы людей и является одним из элементов борьбы за власть.

Кроме того, с недавнего времени под пристальное внимание (и даже нападки) попало понятие истины. Многие сегодня оперируют двумя разными представлениями об «истине». Так например, задавая вопрос: «Действительно ли Иисус умер на кресте?», мы, как правило, хотим знать: «Произошло ли это на самом деле?» Но спрашивая: «Содержит ли в себе истину притча о Блудном Сыне?», нам и в голову не придет задуматься о реальности описанных в ней событий. Ведь для понимания притчи это совсем не важно. Мы называем притчу «истинной» в совершенно ином смысле этого слова — в ней мы обнаруживаем правдивое изображение Бога и его любви к нам, а также многочисленные проявления человеческого греха, которые можно найти во всех сферах человеческого знания и опыта.

Пока, как будто, все понятно, — хотя в большинстве своем люди редко задумываются о различных значениях слова «истина» и о том, как это может сказаться на поисках ответов на другие вопросы. Вместо этого представители позднего постмодернизма постарались заключить как можно больше сфер человеческого общения в рамки первого типа «истины», превращая все в «факты», аккуратно упакованные для измерения, взвешивания и освидетельствования, в результате чего наша жизнь и общение выглядят как химический эксперимент или математическое уравнение. Однако эти попытки уже исчерпали себя, особенно в таких областях, как история и социология. Теперь же постмодернизм немного изменил свой курс: он подталкивает нас к предположению о том, что всякую «истину», в том числе и пресловутые «факты», полученные в ходе научного эксперимента, можно свести к жажде власти (возможно, ученые работают на компанию, стремящуюся к обогащению за счет продажи особого вида лекарства или что–то в таком роде). Всякие притязания на истину, таким образом» продиктованы погоней за властью, как заявил Ницше более столетия назад. Все утверждения о том, «как на самом деле обстоит дело», превращаются в вариации на тему: «Как я понимаю происходящее» или даже «В каком свете мне это выгодно представить».

Быть может, было бы лучше говорить о том, как мы (представители определенной культуры) воспринимаем происходящее? Идея так называемого «социального толкования» оказала значительное влияние на понимание «истины» в целом. Согласно этой идее, на первый взгляд устойчивые, поддающиеся количественному определению понятия на деле оказываются средством, с помощью которого «отдельно взятое общество истолковывает реальность». Поскольку в Библии много говорится об истине и о том, какое отношение она имеет к каждому отдельному человеку, легко представить себе, что ее заявления могут и должны расцениваться как выражения частных, относительных и ситуативно ограниченных точек зрения. «То, что ты считаешь истиной» не обязательно совпадает с «тем, что считаю истиной я». Социальное толкование реальности разнится в зависимости от конкретно взятого общества. Этот культурный сдвиг до последнего времени был бы недоступен для понимания большинства людей. Однако в наши дни он кажется столь очевидным, что, как это ни парадоксально, сам стал одной из абсолютных и неоспоримых истин.

И, наконец, нам пришлось столкнуться с проблемой самосознания. Ответ на вопрос «Кто я?» уже нельзя найти с прежней легкостью. Перестав быть «хозяином своей судьбы и сердца капитаном», человек заглядывает внутрь себя и видит лишь бурлящие потоки противоречивых желаний. Особую тревогу и беспокойство вызывает то, что принцип неопределенности Гейзенберга распространяется и на наше отражение в зеркале. В доступном изложении этот принцип означает, что в процессе наблюдения за вещами и явлениями объект наблюдения изменяет свои свойства. В Библии много говорится о человеке: о его сущности, о его роли представителя Божьего народа и последователя Иисуса. Прежде всего, мы созданы по образу Божьему и призваны быть людьми, в которых этот образ постоянно обновляется. Итак, мы приходим к выводу, что вера в библейское представление о человеке и стремление жить в соответствии с этим представлением прямо противоречат нашей культуре, поставившей под сомнение не только христианский взгляд на человека, но и все устойчивые и неизменные точки зрения на самосознание личности.

Таким образом, наше понимание мира, окружающей действительности и, наконец, самих себя, вот–вот погрузится в зыбкую трясину, окутанную туманом неведения, в пелене которого невероятной кажется сама мысль о возможности какого–либо познания. Для людей, именно так воспринимающих себя и мир, неопределенность во всем стала образом жизни. А ведь даже беглый взгляд на большинство газет и журналов свидетельствует о том, что многие люди буквально впитали в себя этот дух современной культуры. Такая неопределенность, в свою очередь, возбуждает в людях новое страстное стремление к определенности. Этим объясняется тяга к фундаментализму, которая в современном мире отнюдь не означает возвращение к мировоззрению, предшествовавшему модернизму. Она, скорее, обращает нас к одной из форм модернизма — чтению Библии в контексте псевдонаучного поиска «объективной истины». Каждая сторона этого явления непосредственно связана с чтением Писания в общем и его ролью в церкви в частности. В своей книге я не собираюсь отстаивать ни различные формы модернизма, ни возвращение к эпохе, ему предшествовавшей, ни, тем более, к уступкам постмодернизму. Я надеюсь указать своим читателям путь через всю эту путаницу и беспорядок к жизни наслаждения Божьим творением и служения ему и Божьему народу в духе христианских и библейских добродетелей.

Писание и политика.

От культуры логично было бы перейти ко второй области —политике. Реальность порой находит жестокие способы заявить о себе: кто–то проводит черту в песках Ближнего Востока или на дорогах Северной Ирландии, и пересекшему ее грозит смерть. Страшная трагедия 11–го сентября 2001 года, с одной стороны, стала классическим для постмодернизма событием (великие символы экономической и военной империи модернизма были разрушены, то есть в буквальном смысле слова подверглись деконструкции силами воплощенного альтернативного повествования). Однако в то же время она послужила напоминанием о действительности — в первую очередь о реальности смерти — миру, который полагал, будто может бесконечно открывать сам себя, создавая многочисленные варианты закрытого пространства для собственного удовольствия и выгоды.

Политические проблемы оказывают на нас постоянное давление, в современной западной демократии наступил кризис: люди предпочитают голосовать в телевизионных «реалити шоу», а не на политических выборах. Исполнительная власть глушит парламентские дебаты. Открытые дискуссии выхолащиваются и теряют всякий смысл под нажимом подавляющего большинства и разного рода интриганов, оказывающих недемократическое воздействие на законодателей. Спектр убеждений от левых до правых (который, кстати, многие считают частью установленного порядка вещей, но на деле являющийся всего лишь наследием Французской революции) навязывает партиям, обозревателям и избирателям совершенно недопустимое «комплексное» мышление. Подразумевается, что, приняв определенную точку зрения по одному вопросу, вы автоматически занимаете четкую позицию по множеству других, не имеющих непосредственного отношения к первому. Прежние методы (например, времен холодной войны) разобраться в том, кто мы такие и чем призваны заниматься перестали существовать, заставив нас с горечью признать, что мы не имели малейшего представления о последствиях своих шагов и потому оказались неспособными с ними справится. В результате нам пришлось столкнуться с ситуацией на Балканах и Ближнем Востоке (в частности с палестино–израильским конфликтом), с недостатком продовольствия, СПИДом и другими бедствиями.

Границы так называемой политической нравственности сузились до предела. Холокост и ядерные бомбардировки вот уже более пятидесяти лет омрачают состояние общества. Все нравственные и политические дискуссии на Западе ведутся в мире, обитатели которого знают, что многое из происходящего в нем недопустимо, но не находят средства исправить положение вещей. Всех объединяет желание как можно менее походить на Адольфа Гитлера — цель, без сомнения, благородная, но неспособная помочь нам понять, что происходит в этом изменившемся мире. Не все современные проблемы можно решить, заново переживая события 1930–х годов. Феминизм, постколониализм и другие влиятельные политические движения неустанно напоминают нам о себе. Нередко они черпают жизненную силу в постмодернизме, однако зачастую создают свое собственное новое и «стабильное» понятие о нравственности, примером которого может служить «политическая корректность».

Что же происходит, когда мы читаем Библию в таком мире? Мы понимаем, что ее повествования об исходе и покорении земли обетованной, об освобождении и монархии, об изгнании и возвращении на родину, о том, что Иисус называл себя Богом, и о самом Божьем царстве находят у наших современников совершенно иной отклик, на который нельзя не обратить внимания. Однако вот уже на протяжении двух столетий, начиная с эпохи Просвещения, церковь делает вид, что в Библии ничего не сказано о политике. И потому она более не способна (факт, не признававшийся богословами от Иринея во втором веке нашей эры до Ричарда Хукера в шестнадцатом) к серьезному и ответственному прочтению Писания, обращенному к наиболее важным политическим проблемам современности

Писание и философия

Культура и политика отправляют нас к философии. Возможно, мало кто осознает, что в основе всех наиболее значительных общественных проблем лежат философские вопросы. Где найти источник знаний? Кто мы такие? Что можно сказать о мире в целом? Единообразен он или делится на «материальную» и «духовную» части? И если так, которая из них более важная, настоящая? Какова природа зла, и как с ним бороться, если это вообще возможно? Как правильно жить в этом мире? Это лишь некоторые классические вопросы, изучаемые западными философами.

Четкий ответ на последние два вопроса появился в эпоху Просвещения. Среди множества составляющих этого культурного взрыва был и новый взгляд на проблему зла, которая приобрела особую остроту в связи с религиозными войнами XVII века и Лиссабонским землетрясением 1755 года. Предположим, что мир действительно разделен на два «этажа»: Бог находится на верхнем, а причинно–обусловленный мир — на нижнем. Если это так, значит Бог не управляет материальным миром и не участвует в его повседневной жизни. В противном случае события, подобные произошедшим в Лиссабоне (а сегодня мы могли бы добавить: «И в Освенциме»), оказались бы просто недоступными пониманию. Но если вынести Бога за пределы уравнения, заключив, что вместо этого он предлагает нам духовное утешение в настоящем и надежду на будущее, не имеющие ничего общего с материальным миром, то мир оказывается в руках… человечества и принадлежит только ему. Точнее, он принадлежит той его части, представители которой, пока философы размышляли, занимались развитием новых технологий, обещавших беспредельную власть над природой невиданные дотоле возможности ее эксплуатации. Пусть Бог остается на небесах, а мы тем временем решим все мировые проблемы с помощью промышленных достижений, благодаря нашей бурной энергии и (разумеется) созданным нами империям.

Увы, разрешить их мы не смогли. Просвещение не сдержало своих обещаний. На земле так и не воцарился мир. Более того, страны, где впервые появились на свет идеи Просвещения, сами оказались втянутыми в междоусобные войны, а в числе «разумных» решений вставших перед человечеством проблем оказались такие «победы» просветителей, как Гулаг и Холокост. Величайшая из стран–наследниц идей Просвещения, Соединенные Штаты Америки, по существу превратилась в мировую империю, чье поминутное обогащение особенно заметно на фоне обнищания значительной части остального мира. Все это и многое другое создало благодатную почву, на которой взошли ростки постмодернизма — движения протеста, постепенно переросшего в самостоятельное философское направление. В XX веке философы предпочли оставить обсуждение глобальных вопросов, обратившись к аналитической философии («Давайте, по крайней мере, рассуждать разумно, даже если мы не знаем, о чем говорим») и экзистенциализму («Как оставаться верным самому себе, живя в этом странном, враждебном мире?»). Но и эти новые пути, как оказалось, привели в тупик. Зачем говорить разумно в мире виртуальной реальности и пустых образов, за которыми ничего не стоит? Зачем оставаться «верным самому себе», если я не знаю, что буду представлять собой в следующий момент?

Моя основная мысль заключается в том, что прежние представления о мире оставили свой след в истории изучения Библии, в подходах к ее преподаванию в университетах и церквях, а также в литературе, значительная часть которой все еще считается классической. Однако доверие к самим этим представлениям со стороны господствующей культуры оказалось подорвано. (Многие преподаватели продолжают называть «объективными» результаты исследований, проведенных в отсутствие каких–либо «исходных предпосылок», воспринимая любую попытку поставить их под сомнение как возвращение к наивному некритическому мышлению.) Теперь нас захлестнула новая (и не одна) волна библейских исследований. Постмодернистские движения, подобные упомянутым выше феминизму и постколониализму, привнесли в эти исследования свои, иные подходы. Как уже было сказано, этот процесс продолжает влиять на то, как люди читают и обсуждают Библию, причем это влияние может усилиться именно в тот момент, когда они этого не замечают. Можно ли, читая Библию, «удержаться на плаву» между Сциллой и Харибдой, подстерегающими нас в водовороте философских дискуссий?

Писание и богословие

Не менее сложный, хотя и достаточно широкий контекст для чтения Библии предлагает само богословие, а также непосредственно связанная с ним история библейских исследований, в частности, в североамериканской культуре с присущим ей плюрализмом мнений, который в настоящее время, кажется, перестал устраивать даже своих сторонников. Место, отводимое Библии в богословии, часто становилось темой дискуссий в период расцвета либерального богословия 1960–х и 1970–х годов. Однако в ходе этих дискуссий так и не было найдено четких и ясных ответов. Хотя многие приписывали Джону Робинсону блестящие заслуги в области библейских исследований, в его самой известной работе «Честен перед Богом» вряд ли можно найти решимость постоянно обращаться к Библии в процессе переосмысления христианского мировоззрения. Более того, Робинсон рассматривал Библию, скорее, как часть проблемы, нежели как способ ее решения. Возрождение тринитарного богословия, начавшееся в 1970–х годах (в связи с этим вспоминаются имена столь непохожих друг на друга богословов, как Юрген Мольтман, Колин Гантон и Роуан Уильяме), также не сопровождалось повышенным интересом к Библии и ее толкованию. Возможно, причиной послужил тот факт, что ученые, чьи исследования могли бы оказаться полезными для богословов–систематиков, в свою очередь обошли вниманием божественную доктрину, как впрочем и понятие «доктрины» как таковой.

Мало кто из богословов–систематиков или философов последних двух поколений посвящал свои труды непосредственно Писанию. Поучительным примером стала недавно изданная работа Джона Вебстера «Священное Писание: догматический очерк». Читая эту книгу, практически невозможно догадаться о содержании самой Библии. Вебстер, вероятно, сказал бы, что подобное замечание не имеет отношения к сути вопроса, однако, называя Писание первоисточником христианской мысли, было бы уместно (и не составило бы труда для столь блестящего ученого) подкрепить справедливость своих слов содержанием самого Писания. Возможно, богословы не желают следовать примеру Карла Барта, чье толкование Библии, составляющее значительную часть его «Церковной догматики», не выдержало испытания временем. (Здесь можно назвать двух ученых, труды которых являются выдающимися исключениями из сложившейся практики: Э. К. Тизельтон, чей замечательный объемный комментарий к 1–му Посланию к Коринфянам [Eerdmans, 2000] поистине уникален, наряду с его более ранними работами по философии герменевтики — «Два горизонта» и «Новые горизонты герменевтики», а также Оливер О'Донован, чьи работы, в частности его книга «Желание народов», содержат глубокие размышления о содержании, а не только о факте существования Писания.)

Читая работы богословов–систематиков, посвященные раннему христианскому вероучению, можно подумать, что исследование Библии ограничивается анализом греческой грамматики, а единственными достойными признания библеистами следует считать тех, которые «обнаружили» в Писании идеи, которые искали в нем сами богословы. Никому уже не приходит в голову, что, вооруженные объективными и беспристрастными методами исследования, ученые могли бы предложить богословам для последующего толкования большое количество «фактов», касающихся Писания. Всякий, кто когда–либо занимался исследованием Библии, знает или должен знать, что мы, библеисты, используем не меньше приемов толкования, чем кто–то другой, и ожидаем получить определенный результат. Честность научного подхода заключается не в отсутствии исходных предположений, а в их четком понимании и готовности вести диалог с теми, кто придерживаются иных взглядов. Однако когда это удобно, некоторые до сих пор предпочитают в своих работах делать вид, будто прежние идеи в определенном смысле продолжают оставаться истинными.

В более широком контексте движение, именующее себя «радикальной ортодоксией», представило своего рода новое изложение средневекового богословия, но и в нем не нашлось места для Библии. В противоположность этому, африканские богословы, а также их коллеги из других частей света, не являющихся частью западного мира, в своих работах неизменно опираются на Библию. Но поскольку до недавнего времени мало кто на Западе придавал значение их исследованиям, они не оказали серьезного влияния на развитие богословской мысли. Все большую актуальность приобретают исследования в области взаимоотношения христианства с иудаизмом, исламом, индуизмом и другими религиозными сообществами. Но и в них Библия зачастую предстает как досадное недоразумение, о котором ученые стыдятся даже упоминать.

В современном богословии Библия все чаще рассматривается как один из множества первоисточников — для одних важный, глубокий, дарующий вдохновение; для других — загадочный и неясный. Однако никто не задумывается о том, что христианское богословие может и должно подчиняться ее авторитету, предлагая теоретическое обоснование этого авторитета. Возвращаясь к библейским исследованиям, следует отметить, что многие явления, с которыми нам пришлось столкнуться в последнее время, зачастую незаметно несут на себе печать воздействия упомянутых ранее культурных, политических и философских предпосылок. Среди них можно назвать так называемые «войны за Иисуса», разгоревшиеся в 1990–е годы в Америке, все чаще оспариваемый «новый взгляд на Павла», а также выдвижение на первый план феминистками ( и некоторыми другими) «описаний ужасов» (библейских отрывков, используемых для оправдания насилия и угнетения). В создавшейся обстановке легко понять человека, отчаявшегося найти в Библии нечто большее, чем источник молитвенного вдохновения, причем в отношении определенных отрывков некоторые критики настаивают на необходимости предупреждения читателя о потенциальном вреде здоровью. Итак, есть ли выход из этого положения?

Писание и этика

Этические вопросы всегда занимали важное место в спорах о Писании и его авторитете. Они непосредственно связаны со всеми уже затронутыми нами проблемами, или, вернее было бы сказать, логически вытекают из них. Очевидным примером служат участившиеся отчаянные попытки возобновить дебаты о войне и мире. Люди, никогда раньше не слышавшие о «справедливых войнах», внезапно ощутили острую необходимость задуматься об этом понятии, а также о библейских основаниях, а возможно, и евангельских заповедях пацифизма. Поддержал бы Иисус пацифистов? Если он отвергал насилие, то зачем опрокинул столы храмовых торговцев? Можно ли считать заявление Павла о том, что «существующие власти от Бога установлены» и имеют право «носить меч» (Рим. 13,1–7), разрешением для христиан служить в армии? Причем еще совсем недавно этот последний вопрос не вызывал сомнений у большинства западных христиан.

Кроме того, в современном культурном, политическом, философском и богословском контексте возникли и получили новую формулировку вопросы, связанные со взаимоотношениями полов. Подходящим примером в данном случае являются яростные споры между «эссенциалистами» и «конструктивистами» по поводу гомосексуализма. Первые занимают позицию, близкую к модернистской. По их мнению, объективная «сущность» человека выражается в его сексуальной «ориентации», или предпочтениях. Убежденные в этом, они ведут неустанные поиски «гена гомосексуальности». Шаткую позицию конструктивистов можно считать вполне постмодернистской» Человек делает свой выбор в конкретной ситуации, не будучи обязанным объяснять или оправдывать свое поведение в свете норм, навязываемых ему извне объективной реальностью или его предполагаемой «сущностью». В этих спорах перед нами по–новому открываются если не все, то, по крайней мере, некоторые более ранние столкновения между «природой» и «воспитанием». Но какое отношение все это имеет к Библии?

Писание и новое слово Божье

Необходимость решения спорных вопросов в пяти перечисленных нами областях отнюдь не означает, что христианское прочтение Библии должно принять ту или иную форму под давлением обстоятельств. Все как раз наоборот. Притчи Иисуса, свежим ветром ворвавшиеся в мир иудеев первого века, открыли перед ними возможность понимания Божьего царства и простор для толкования, подаривший людям новый взгляд и новое представления о жизни и молитве. Точно так же Писание обещает нам, что благодатное слово Божье будет вечно могущественно, живо и действенно (см. Ис. 40,8; 55,11; Евр. 4,12). Это должно вселять в нас надежду на то, что, по–новому читая и проповедуя Писание, мы сможем бросить вызов современной культуре и ее влиянию на мир, вместо того чтобы позволить ей выхолащивать это новое прочтение, загоняя его в установленные ею же рамки.

В ходе серьезных дискуссий недостаточно процитировать Рим. 13 для оправдания военных действий или Рим. 1 — для осуждения гомосексуализма, как будто ссылка на соответствующее место в Библии могла бы решить проблему. Ограничиться этим значило бы пренебречь не только давними спорами о контексте и значении каждого из отрывков, но и необходимостью ответа на три основных вопроса:

1)Какого рода авторитетом вообще обладает Библия?

2) Как правильно понимать и толковать Библию?

3)Обладая авторитетом, какое влияние, при условии правильного толкования, может оказывать Библия сначала на церковь, а затем и на весь мир?

Именно на эти вопросы и обращает внимание читателя моя книга.

О признании различия между прежними и новыми битвами

Споры, разгоревшиеся вокруг Библии, порой напоминают дискуссии, которые велись в XVI веке по поводу авторитета Писания в отношении «предания» и «разума». Этот факт приводит многих в замешательство, поскольку христиане — как миряне, так и представителя священства, — принадлежащие к основным деноминациям, изучали богословие именно в рамках этих дискуссий, и потому чувствуют себя обязанными занять соответствующую позицию. Каждый считает своим долгом хранить верность той или иной партии. Протестанты, особенно те, что придерживаются консервативных взглядов, ратуют за авторитетность Писания. Католики отстаивают преимущественное право предания. Те же, кто считают себя либералами, выдвигают на передний план разум.

Однако и «писание», и «предание», и «разум», как и взаимоотношения между ними на протяжении последних четырехсот лет прошли определенный путь развития. Даже Писание, текст которого сохранился в относительной неприкосновенности, претерпев лишь незначительные изменения в связи с новыми археологическими находками, сегодня воспринимается совершенно по–иному в сравнении с XVI веком. Тогда оно считалось вместилищем истинного учения и нравственных принципов, а также наиболее «авторитетным» источником сведений по ранней истории человечества и в частности Израильского народа подобно тому, как Геродот и Фукидид считаются главными «авторитетами» во всем, что касается древнегреческой истории. В наши дни Библия рассматривается, с одной стороны, как неоднородное собрание письменных свидетельств, отражающих ход развития одного из направлений истории культуры и религии, и с совершенно иной точки зрения — как великое повествование, всеобъемлющая история отношений Бога с миром. Значение слова «предание» также значительно отличается от принятого ранее. Это связано, прежде всего, с работами Джона Генри Ньюмана, посвященными истории формирования церковной доктрины. «Разум», в свою очередь, который для Хукера и его современников означал главным образом способность к ясному и логичному мышлению, в наше время обрел независимость и автономию. Это слово, которое, кстати, зачастую пишется теперь с заглавной буквы, стало означать как отдельный источник, так и указание на предполагаемые результаты современных научных исследований. Все это приводит к убеждению о том, что представление о современных дискуссиях как о продолжении споров, начавшихся еще в XVI веке, вводит нас в заблуждение. Разумеется, нельзя сказать, что прежние разногласия не имеют значения или никак не связаны с вопросами современности. Степень их актуальности будет обсуждаться далее. Речь идет о том, чтобы, принимая в расчет возникающие трудности и оказываемое на нас давление, тем не менее, глубоко проникнуть в суть того, как быть верным христианином, а также мудрым и зрелым читателем и проповедником Писания в XXI веке. Опираясь на мудрость своих предшественников, мы не должны, однако, полагать, что перед нами встают те же вопросы, что приходилось решать Лютеру или Кальвину, Кранмеру или Хукеру и уж тем более Фоме Аквинскому или Игнатию Лойоле. В иных условиях находились и Джон Генри Ньюман, Карл Барт, Уильям Темпл, Майкл Рамсей и Джон Робинсон. Наше плавание проходит в неисследованных морях, которые намного глубже, чем это может показаться некоторым участникам современных дискуссий.

Поверхностный уровень современных споров

С грустью приходится признать, что значительная часть дискуссий сегодня ведется на поверхностном, банальном уровне. Это не может не удивлять, учитывая, какой объем исследований был проделан в интересующих нас областях. Мы все привыкли к утомительным перебранкам, цель которых —очернить противника (назвать его «фундаменталистом», «радикалом» и т. д.). Мало кто из нас не выносил приговор: «Виновен в сопричастности». Мы пытаемся определить, кто на чьей стороне, опираясь лишь на сходства, которые мы замечаем в чужих взглядах и убеждениях, хотя это могут быть точки зрения на совершенно разные вопросы. Упрощенческие заявления («В Библии сказано»), равно как и противоположные им («Ваш подход к тексту наивен. Мы читаем его в контексте, и это все меняет»), только мешают серьезному обсуждению. (См. далее, глава 9.)

Схожие проблемы возникают, когда люди откладывают Библию в сторону, потому что не желают слышать то, что в ней сказано. Это происходит, хотя и неявно, с так называемыми «консерваторами», которые предпочитают не замечать церковного, экуменического, обрядового и экологического измерений учения Павла о спасении. Они выдвигают на передний план учение об оправдании и личном спасении, обязанное своим происхождением смешению идей Реформации, Просвещения, романтизма и экзистенциализма. То же самое можно наблюдать в дерзком и бесцеремонном поведении так называемых «радикалов», которые в поисках дешевой популярности у противников традиционных взглядов с удовлетворением заявляют: «Павел писал то–то и то–то, но, как известно, он заблуждался». И если мы действительно стремимся к мудрости и пониманию, все это следует назвать своими именами и с позором изгнать из жизни церкви.

Новые публикации

Вышесказанное не означает, что не существует глубоких, поистине серьезных работ, посвященных сущности библейского авторитета. Поскольку у меня нет возможности представить хотя бы краткое описание различных точек зрения, замечу лишь, что я обнаружил массу полезной литературы по интересующим меня вопросам. Помощь в работе мне оказали книги даже тех авторов, с мнением которых я вынужден был не согласиться. Чтобы не перегружать текст, я перечислил заслуживающие особого внимания работы в приложении. Их обилие указывает на серьезное и пристальное внимание к Писанию. Живой интерес вызывает честный и правильный подход к чтению Библии с учетом культурных и интеллектуальных особенностей современного мира, позволяющий ей занять надлежащее место в жизни и служении церкви. Эти работы, каждая по–своему, отвергают как бесплодные противопоставления классической модернистской полемики, так и отчаянные попытки деконструкции, предпринятые постмодернистами. Они открывают новые пути к глубокому творческому осмыслению всех этих проблем. Все последующее содержание моей книги представляет собой своеобразный и, я надеюсь, конструктивный диалог с деятелями этого зарождающегося движения. Надеюсь также, что желающие продолжить обсуждение данного вопроса не станут необдуманно отстаивать одну из прочно установившихся точек зрения, а будут готовы принять участие даже в самых острых и серьезных дискуссиях.

3. Авторитет Писания как часть общего целого

За авторитетом Писания стоит авторитет Бога, явленный через Писание

Итак, мы добрались до главной мысли этой книги: с христианской точки зрения, выражение «авторитет Писания» имеет смысл лишь в случае, если используется в качестве сокращенного обозначения «авторитета триединого Бога, некоторым образом явленного через Писание». Понимание этого поможет прояснить и многое другое.

«Всякая власть от Бога», — писал Павел о земных правителях (Рим. 13,1). Нечто подобное сказал Иисус в Ин. 19,11. В Мф. 28,18 воскресший Иисус произносит еще более удивительные слова о том, что ему дана всякая власть на небе и на земле. Эта мысль повторяется и в других местах Писания, например в Флп. 2, 9–11. Беглый взгляд на несколько дополнительных отрывков как из Ветхого (напр. Ис. 40–55), так и из Нового Завета (напр. Откр. 4 и 5) лишь дополняет общую картину. «В начале было Слово», — начинает Иоанн. Однако его высказывание достигает своей высшей точки не в утверждении «и Слово было записано», а «Слово стало плотью». В Послании к Евреям выразительно повествуется о том, что в прошлом Бог говорил с людьми через Писание, теперь же, наконец, Бог обратился к нам через своего сына (1,1–2). Итак, Писание авторитетно заявляет, — если, конечно, оно действительно обладает авторитетом! — что истинный и решающий авторитет принадлежит не ему самому, а Богу, наделившему своей властью Иисуса Христа. Именно Иисус, согласно Ин. 8, 39–40, принес в мир истину, которую воспринял от Бога.

Таким образом, за знакомым выражением «авторитет Писания» стоит гораздо более сложное явление, чем может показаться на первый взгляд. Возможно, именно трудности в его понимании и объясняют тот факт, что современные дискуссии зачастую остаются бесплодными.

Подобного рода проблема возникает при изучении многих дисциплин, однако нам следовало бы уже достаточно повзрослеть, чтобы приступить, наконец, к ее решению. Лозунги и клише часто служат кратким выражением более сложных утверждений. В христианском богословии такие фразы выполняют роль «переносных повествований». Мы как бы упаковываем длинные рассказы о Боге, об Иисусе, о церкви и о мире в удобные «чемоданчики», которые потом носим с собой. (Хорошим примером может служить слово «искупление», которое редко встречается в самой Библии. Там мы читаем: «…Христос умер за грехи наши по Писанию», «..так возлюбил Бог мир, что отдал Сына Своего Единородного» и т. п. Однако говорить об искуплении гораздо легче, используя одно слово, «вобравшее» в себя все эти утверждения, чем повторять их снова и снова.) Иными словами, сокращения так же полезны, как чемоданы. Они помогают нам собрать воедино множество сложных понятий и «носить» их с собой. Но нельзя забывать, что так же как вещи не могут всегда оставаться в чемодане, в конце концов нам необходимо будет «распаковать» свои сокращения и использовать их в новых ситуациях. Слишком часто дискуссии об авторитете Писания напоминают драку людей, размахивающих запертыми чемоданами. Настало время расшифровать сокращения и внимательно вглядеться в каждое из них. За долгие годы содержимое нашего чемодана, возможно, обветшало и пропахло плесенью. Ему наверняка не повредит свежий воздух и, возможно, горячий утюг.

Распаковав выражение «авторитет Писания», мы убеждаемся, что в христианском понимании Библия обладает лишь делегированным, или опосредованным авторитетом, тогда как истинная власть принадлежит самому Богу и Иисусу как воскресшему Господу и Сыну Божьему, Эммануилу. Для христианина это выражение должно означать «авторитет Бога, явленный через Писание». В связи с этим возникает вопрос: Что означает власть Бога или Иисуса? Какова роль Писания в этом контексте? Какое место отводится Духу? В чем, собственно, проявляется этот «авторитет»? Имеет ли он непосредственное отношение к «авторитету» руководителей и служителей церкви?

Авторитет и повествование

Прежде чем ответить на эти вопросы, нам придется столкнуться еще с одной трудностью. Дело не только в том, что, по словам Библии, вся власть принадлежит Богу, явившемуся нам в Иисусе и Святом Духе. В наше время, услышав слово «авторитет», люди едва ли представляют себе настоящее Писание, в целом или в отдельных его частях.

Во–первых, Библия — это не свод правил, хотя в ней и содержится множество разного рода заповедей. Нельзя назвать ее и сборником учений, хотя, разумеется, во многих местах Писания ясно и четко провозглашаются великие истины о Боге, об Иисусе, о мире и о нас самих. Правильнее было бы назвать составные части Писания, да и все Писание в целом, повествованием, будь то иудейский канонический текст или христианский. Это сложная и спорная тема, но мы многое потеряем, если откажемся от ее обсуждения.

Вопрос заключается в том, каким образом повествование вообще может обладать авторитетом? Любой солдат был бы весьма озадачен, если бы его командир, зайдя в казарму, начал бы свою речь со слов: «Жили–были». Если секретарь клуба велосипедистов вместо расписания тренировок повесит на дверь короткий рассказ, никто из членов клуба не поймет, когда приходить на тренировку. На первый взгляд, понятие авторитета не имеет ничего общего с нашим представлением о повествовании.

Но даже минутное размышление покажет, что все гораздо сложнее. Вполне возможно, командиру необходимо оповестить солдат о событиях последних нескольких недель, чтобы они смогли лучше понять особенности и внутреннюю динамику миротворческой деятельности, которой они призваны заниматься. Повествовательное объяснения командира позволит им познакомиться с обстановкой, теперь их долгом будет вписать следующую главу в бесконечную сагу. Или, предположим, секретарь клуба, в прошлом безуспешно напоминавший его членам о необходимости соблюдения мер безопасности, решил пойти другим путем и вывесил на всеобщее обозрение трагическую историю о велосипедисте, который пренебрег правилами и жестоко за это поплатился. В обоих случаях мы наблюдаем проявление некоего авторитета, возымевшее, возможно, большее действие, чем простой перечень распоряжений.

Есть и другие примеры, когда повествования сыграли решающую роль в человеческом мышлении и поведении — иными словами, проявляли свою власть и авторитет.( Взаимоотношения между этими двумя понятиями, несомненно, представляют собой еще одну цепочку загадок, но, надеюсь, в данном случае моя мысль достаточно ясна ) Неожиданный поворот в знакомой истории заставляет людей по–иному взглянуть на себя и окружающий мир. Страстное, комичное или драматичное повествование открывает простор для воображения и приглашает читателей и слушателей представить себя в похожих обстоятельствах, предлагая новое понимание Бога и человека, которое поможет им проявить большую мудрость в обустройстве своей жизни.

Несложно вспомнить различные свидетельства того, что Библия активно действует, проявляя свой авторитет. Все они убедительно доказывают, что Библия может сыграть свою роль, только если церковь будет готова выслушать ее до конца, а не делить на части в попытке превратить ее во что–то новое. Но к этому мы еще вернемся.

Авторитет Писания как выражение протеста

Позволю себе еще одно вводное замечание о том, как функционировало и развивалось понятие «авторитет Писания» на протяжении последних нескольких столетий. По моему убеждению, оно возникло как выражение протеста, — будь то протест Мартина Лютера против папы, свободных церковных движений против англиканства (Примером может служить обращение к Писанию Чарльза Сперджена, баптиста XIX века, с целью разъяснения причин, по которым он выступал против официальной церкви.) или распространенный во многих деноминациях протест так называемого библейского меньшинства против якобы либерального руководства. Иными словами, это выражение используется, когда в церкви предлагается или делается нечто, не устраивающее кого–то из ее членов: «Так нельзя, ведь в Библии сказано…» Конечно, употребляется оно и в положительном контексте, например, в проповеди Писания. Но часто приходится наблюдать ситуации, когда люди, ссылаясь на авторитет Писания и получая свободу действий, оставляют, по их словам, небиблейскую деноминацию и основывают свою собственную. При этом очень скоро они вновь делятся на тех, кто предпочитает одно прочтение Библии, и тех, кто отстаивает другое. Это уже говорит о том, что поспешные ссылки на Писание сами по себе не приносят результата. Мы должны рассмотреть Писание в более широком контексте, на который указывали библейские писатели — в контексте авторитета самого Бога. Так что же говорится в Библии об авторитете Бога?

Авторитет, или власть Бога яснее всего просматривается в контексте Божьего царства

Когда мы слышим или произносим слово «авторитет», наши представления далеко не всегда совпадают с библейским описанием того, как единый истинный Бог осуществляет свою власть над миром. Подобные вопросы (в том числе и вопрос о спасительном правлении Иисуса) чаще всего рассматриваются в Писании в свете более динамичного понятия Божьего владычества или царства. Такого рода авторитет выражается не в решениях апелляционного суда, не в приказах командования и не в перечне правил, вывешенном в местном гольф–клубе. Читая Евангелия, мы ясно видим, что власть Иисуса проявляется в даруемом им исцелении и новом учении. И то и другое евангелисты (и сам Иисус) воспринимают как знак приближения Божьего царства. Понятие Божьего царства в нашей культуре не использовалось в своем истинном значении на протяжении последних двух или трех веков. Его следует рассматривать в контексте жизни и устремлений израильского народа как в ветхозаветные времена (см. Псалтирь, Исайя, Даниил и т. д.), так и в дни земной жизни Иисуса.( Подробные исследования современного Иисусу мира и царивших в нем ожиданий проводили разные богословы. См., например, вторую часть моей книги: Райт Н. Т. Иисус и победа Бога, М: 6БИ, 2004 {Jesus and the Victory of God [SPCK, 1996]).)

Библейские авторы сочетали уверенность в извечном владычестве Бога над миром с глубокой верой в его грядущее спасительное царствование, которое придет на смену миру тления и смерти, на смену человеческому неповиновению, идолопоклонству и греху, столь неразрывно с ним связанными. «И Господь будет Царем над всею землею; в тот день будет Господь един, и имя Его едино», — сказал пророк, четко осознавая, что на данный момент дело обстоит иначе (как бы парадоксально это ни звучало в отношении Бога–Творца) (Зах. 14, 9). Иудеи надеялись, что Божье царство свежим ветром ворвется в их мир, неся с собой свободу от угнетения и торжество добра во всем мире. Победа Агнца возвращает все Божье творение в состояние первоначальной гармонии, даруя избавление от зла и смерти. Именно поэтому в Откровении сказано, что вся сила, слава и честь принадлежат Богу и Агнцу. Авторитет Бога, если попытаться дать ему определение, проявляется в обновлении всего творения, совершаемом беспредельным могуществом божьим. Власть Бога над людьми, особенно над церковью, следует рассматривать как часть общего целого.

Здесь я выхожу за пределы имеющих несомненную ценность идей Телфорда Ворка, изучавшего динамичное функционирование Писания в сложном контексте спасения человечества. И это само по себе правильно. Однако согласно Писанию, цель Бога — не спасение людей, а обновление целого мира. Это и есть неоконченная история, в которой читатели Библии призваны сыграть свою роль. Итак, авторитет Писания является подразделом тем: миссионерское служение церкви, действие Святого Духа, главная надежда на будущее, ожидание ее исполнения в настоящем и, конечно же, природа церкви. Часть проблемы заключается именно в невнимании ко всем этим вопросам в ходе обсуждения назначения Писания. Можно наблюдать, как люди, услышав слово «писание», немедленно представляют себе какой–то свод правил. А затем, по своему предпочтению, либо настаивают на беспрекословном подчинении всем этим правилам, либо провозглашают их полную отмену.

Тем не менее, вопрос, поставленный Ворком, справедлив: какова роль Писания в контексте реализации Богом своей цели? Крайне важно видеть назначение Писания не только в предоставлении правдивой информации о спасении и возрождении мира, совершаемых Богом, или в «репортаже с места событий». Оно призвано играть активную роль в достижении этой цели. Только принимая это во внимание, можно дать полноценное библейское определение «авторитета Писания». Желание идти в обход вопроса библейского авторитета, выразившееся в пренебрежении этими первыми шагами, является одной из главных причин нескончаемых проблем и разногласий. Писание должно служить средством, с помощью которого Бог действует в нас и через нас. Это включает в себя простую передачу информации, но никоим образом ею не ограничивается.

Итак, Писание выходит за пределы содержащегося в нем откровения

Все это напоминает нам о том, что Писание представляет собой нечто большее, чем просто откровение в значении «передачи информации» или даже «общения Бога с людьми», а тем более в значении «документально зафиксированного откровения». Мы унаследовали эти понятия от более ранних учений, в рамках которых речь главным образом шла об отсутствующем Боге, периодически направляющем миру сообщения о себе и своих намерениях. Подобные представления искажали великолепную библейскую картину вездесущего и превосходящего всякое бытие Бога, который радуется при виде бьющей ключом жизни своего творения и скорбит о его боли и бесчестии.

Разумеется, есть и гораздо более раннее понятие «откровения», согласно которому Бог непрестанно открывает себя сотворенному им миру и через него. При этом считается, что особое откровение было даровано Божьему народу, Израилю. Такое понимание лучше соответствует тому прекрасному образу, о котором я говорил. Однако под влиянием идей Просвещения его заменило более сжатое выражение той же идеи, и библейское описание Бога служит теперь лишь источником правдивой религиозной, богословской или нравственной информации. Это, в свою очередь, вызвало к жизни альтернативную гипотезу, особенно популярную среди экзистенциалистов, что Писание — всего лишь «документально зафиксированное» откровение, имевшее место где–то еще, предположительно, в жизни Божьего народа или в их личных религиозных переживаниях. За этим последовало ложное представление о Писании, как об удобном хранилище вечных истин, средстве передачи правдивой информации или источнике, которым можно воспользоваться или пренебречь по собственному предпочтению. Этот источник находится в некотором отдалении от описываемой им реальности и может время от времени оказываться полезным в рамках стратегии, планы, цели и движущие силы которой имеют совершенно иное происхождение. Но, когда он больше не способствует достижению этих целей, от него можно с легкостью отказаться. Истинно христианский взгляд на Библию предполагает, что в ней Бог открывает себя людям, но в более широком контексте эта идея преображается. Бог являет себя миру в роли влюбленного и судьи, а не хозяина, давно покинувшего свои владения и безучастно взирающего на них со стороны. Именно поэтому его откровение следует рассматривать в контексте его служения миру и спасительного могущества, явившегося в Иисусе и Святом Духе для исцеления и обновления Божьего творения.

Писание — не просто руководство к молитве

Библия — это не просто откровение и не просто вспомогательное средство для молитвы, даже если при этом ей отводится главенствующая роль. Конечно, многие церкви, в том числе и моя собственная, используют Библию в этом качестве. Я сам не могу представить себе общение с Богом, которое не основывалось бы на Писании. Традиционно оно являлось своеобразным исходным материалом и источником вдохновения для молитвы, поклонения, размышления ит. д. Примером тому могут служить: монашеская методика lectio divina, протестантское «время уединения с Богом», а также получающие все большее распространение созерцательные размышления в подражание Св. Игнатию. В тех церквях, где проходят ежедневные богослужения, сразу за чтением некоторых отрывков Писания следует тишина. Это время предназначено для молитвенных раздумий. Я глубоко убежден, что использование Писания в таких целях воплощает в себе нечто жизненно необходимое для духовного здоровья каждого христианина.

Однако не это в первую очередь входит в понятие «авторитета Писания». Здесь легко может возникнуть недопонимание, особенно в свете настоятельных утверждений протестантов о том, что «Бог говорит с нами исключительно через Писание». В некоторых кругах эти заявления находят сегодня новое выражение. Недопонимание возникает, на мой взгляд, особенно в связи с вопросом индивидуального водительства, поскольку нас предостерегают от того, чтобы идти на поводу идей и желаний, которые не имеют под собой библейской основы или, по крайней мере, не находят подтверждения в Писании.

Однако нельзя путать молитвенное поклонение с авторитетом. В ходе молитвы могут происходить разные вещи, особенно когда она опирается на Библию. На нас нисходит озарение, и мы внезапно обнаруживаем связь между прочитанным отрывком и нашими собственными жизненными обстоятельствами. Порой такие озарения воздействуют на нас с непреодолимой силой. Однако сам по себе этот процесс нельзя считать достаточной или даже необходимой составляющей проявления авторитета Писания в церкви. Яркие искры молитвенного откровения увы зачастую вводят нас в заблуждение. Самообман по–прежнему представляет собой серьезную опасность (как сказал Виттгенштейн: «Труднее всего избежать самообмана»). Церкви и люди, которые в каком–то отрывке Писания «слышали глас Божий» и согласно ему поступали чаще всего становились инициаторами расколов. Кроме того, Писание, наряду с личным опытом христиан (и не только их), убедительно свидетельствует: Бог находит множество разнообразных способов общения с людьми, используя для этого, в том числе, и само творение (Пс. 18; Рим. 1,20; 10,18). Но прежде всего он обращается к нам через свое Живое Слово, ставшее плотью (Ин. 1,14; Евр. 1,1–2).

Бог действительно говорит через Писание. Но мы не вправе ограничивать возможности его общения с нами рамками Писания или не принимать во внимание тот факт, что речь как таковая состоит из «речевых актов» — действий, совершаемых в процессе говорения, в частности определенного рода заявления («Обещаю», «Признаю обвиняемого невиновным»). Не следует также путать тот или иной способ обращения Бога к людям с понятием авторитета. Авторитет представляет собой нечто гораздо большее, особенно в контексте Божьего царства — Божье владычество, несущее суд и исцеление всему творению; всепобеждающая Божья любовь, воплощенная в Иисусе Христе, убивающая грех и дающая жизнь новому творению; свежий ветер Духа, зовущий вперед и вселяющий надежду.

Говоря о роли Библии в жизни церкви и отдельных христиан, важно помнить о нескольких моментах и прежде всего о том, что Бога которому поклоняются христиане, отличает желание говорить с сотворенными им людьми, обращаясь к ним при помощи слов. Это делает Бога Ветхого и Нового Заветов непохожим на других богов, известных как в древности , так ив наши дни. Значит идея чтения книги с целью услышать и познать Бога не должна казаться странной , поскольку близка характеру самого Бога.

Кроме того, с самых ранних дней христиан призывают «преобразовываться обновлением ума» (Рим. 12, 1–2). Иными словами, важно, чтобы преображение благодатью было даровано нам в значительной степени и через новое мышление. И вновь можно сказать, что стремление наполнить свою жизнь Божьей мудростью через чтение книги не противоречит здравому смыслу, поскольку близко природе христианской святости.

Наконец, мы должны помнить о том, что наш Бог победил мир, явив свое могущество в воскресении Иисуса. И теперь это могущество доступно всякому, кто просит о нем, чтобы с его помощью трудиться на ниве благовестил (Еф. 1,15–23). Идея чтения с целью обрести силы для миссионерского служения миру — не заблуждение. Она вытекает непосредственно из того факта, что мы созданы по образу Божьему. Слушая его слово и повинуясь его призыву, мы получаем возможность исполнить свое призвание — всей жизнью отражать образ Создателя в сотворенном им мире.

Чтобы рассмотреть все это в надлежащем контексте, нам необходимо отвлечься и попытаться осмыслить свое понимание Божьего царства, а затем — роль Писания в рамках этого понимания.

4. Писание и народ Божьего царства до рождения Христа

Божье царство в Ветхом Завете и иудаизме утверждает победу Бога над злом

В Ветхом Завете и в более поздних иудейских писаниях вопрос о царстве, или царствовании Бога возникает в связи с проникновением зла в дотоле неоскверненное грехом творение и среду народа завета. Если все обстоит именно так, можно ли называть Бога Царем? Поэтому провозглашение настоящего и грядущего Божьего царства предполагает, что Бог примет необходимые меры для решения проблемы спасения своего народа и окончательного осуществления своих замыслов для всего творения. Но между спасением Божьего народа и завершением творения существует тесная связь, о чем свидетельствуют многочисленные отрывки от Бытия до Откровения. Призвание Израиля стать Божьим народом, живущим под его властью, было первым шагом на пути изменения положения в мире к лучшему. Однако как общество грешных людей, Израиль сам стал частью проблемы. Поэтому периодически возникавшие в ходе его истории вторичные проблемы отражали первоначальную, доказательством чему служит аналогия между вавилонским пленением и изгнанием из Эдема. В обоих случаях (касалось ли это человечества в целом или Израиля в частности) главным алом считалось идолопоклонство, поклонение кому–то или чему–то, кроме Бога–Создателя. Именно оно является источником всего, что недостойно настоящего человека как в Израиле, так и за его пределами. Вследствие этого встала двоякая задача, во многом оказавшая определяющее влияние на Ветхий Завет, а также на мышление, молитвенную жизнь и писания иудеев: откуда придет спасение Израиля, и как исправить ситуацию во всем мире?

В отсутствие зла отпала бы всякая необходимость рассуждать о Божьем царстве и молиться о его приближении. Оно было бы очевидно для нас как часть объективной реальности. Говорить о Божьем царстве — значит взывать к всемогущему Богу, который обладает правом и властью покончить со злом в мире, в Израиле и в самих людях, и который считает своим долгом преображение всего мира, Израиля и каждого отдельного человека. Этот благодатный и всепрощающий замысел обновления Божьего творения должен осуществиться через заключение нового завета. В таком случае наш вопрос звучит еще более определенно. Какой была и остается роль Писания в свете этого божественного замысла? Если в этом нашел свое воплощение авторитет Бога, какое место отводится Писанию, также наделенному властью?

Принимая в расчет очевидные различия в жанре и тематике библейских книг, можно предположить, что для Израиля священные писания были источником и средством познания истинного Бога, уже приступившего к осуществлению своих царственных замыслов. Одним из главных элементов поклонения была декламация Писания, в частности перечисление Божьих деяний, приближающих наступление царства. Она пробуждала в людях надежду и желание славить Бога. Писание не было простым отражением переживаний и религиозного самосознания Божьего народа, а также происходивших в его среде общественных и культурных событий, хотя, разумеется, оно включало в себя и такие сведения. В соответствии со своим главным предназначением Писание вновь и вновь обращалось к Израилю с чистым пророческим словом, которое звучало порой в самые непростые моменты его истории, проходя сквозь царившие в мире беспорядок и заблуждения. Оно было словесным воплощением деяний, которые совершал в тот момент сам Бог, проникая в мир и в жизнь Израиля своим судом и милостью. Хотя наиболее ясно это следует из пророческих книг (особенно из автобиографичных отрывков, описывающих призвание пророка или его споры с Богом), подробное изображение роли Писания в жизни Израиля становится одной из функций избрания Богом этого народа для спасения мира. Посредством Писания Бог вооружал свой народ для осуществления своих замыслов.

В действительности «вооружение» — недостаточно ПОДХОДЯЩИЙ термин для обозначения многочисленных задач, которые выполняло Писание. С Писанием в жизнь израильского народа вошел порядок, четко установленная система поклонения, мудрость для повседневной жизни, пророческие обличения и обетования, и, наконец, песни, позволяющие в любой момент и в любом состоянии приходить к Богу с хвалой, жалобой, или прославлением, в замешательстве и отчаянии, с надеждой предавая себя в его руки. И это лишь наиболее очевидные свойства Писания.

Богодухновенность и слово ЯХВЕ

Пришло время обратиться к понятию «богодухновенности». Этим словом принято обозначать веру в то, что своим Духом Бог направлял перо столь непохожих друг на друга авторов и редакторов, дабы результатом их труда стали именно те книги, которые Бог пожелал даровать своему народу. Слегка отступая от темы настоящей книги, хотелось бы отметить, что божественная вдохновенность Писания не вызывала сомнений ни у древних израильтян, ни у ранних христиан. Появление канона, хотя это и вызывает в последнее время противоречивые суждения, изначально было попыткой проследить, каким образом именно эти книги могли сыграть решающую роль в жизни Божьего народа, обратить должное внимание на тот факт, что Бог дал их своему народу, напомнить Израилю о необходимости почитать их и обращаться с ними подобающим образом. При этом мы вновь и вновь сталкиваемся с порой неуловимым, но крайне важным понятием Божьего слова не в качестве синонима письменных источников, а для обозначения неповторимого личностного присутствия творца, судьи и целителя, ныне воссоздающего свое творение.

«Словом Господа сотворены небеса, и духом уст Его — все воинство их»; «Слово Мое не подобно ли огню, говорит Господь, и не подобно ли молоту, разбивающему скалу?»; «Трава засыхает, цвет увядает, а слово Бога нашего пребудет вечно.», «Как дождь и снег нисходят с неба и туда не возвращается, но напояет землю,… так и слово Мое, которое исходит из уст Моих, — оно не возвращается ко Мне тщетным, но исполняет то, что Мне угодно, и совершает то, для чего Я послал его»; Весьма близко к тебе слово сие: оно в устах твоих и в сердце твоем, чтобы исполнять его». (Пс. 32, 6; Иер. 23, 29; Ис. 40, 8; 55,10–11; Втор. 30,14)

Ветхозаветное понимание слова Господа весьма поучительно. С одной стороны, оно как бы представляет собой неиссякаемый источник созидательной божественной мудрости и силы, из которого пророки и другие библейские авторы черпали по Божьему призванию и благодати, дабы слово текло из их уст мощным потоком и орошало его народ. Иными словами, Бог–Творец, хотя и не ограничен пределами созданного им мира, продолжает принимать активное участие в его жизни, причем одним из многочисленных средств воздействия Всевышнего на мир является его живое и действенное слово. В этом нашел свое отражение характер самого Бога. Общение вполне естественно для такого Бога, но не для человекоподобного творения деистов! С другой стороны, это понятие свидетельствует о том, что в Божьем мире одним из самых могущественных проявлений Божьего образа в человеке следует считать речь. Слова способны изменить ход событий, когда звучат в обещаниях, повелениях, извинениях, предостережениях, объяснениях в любви или в неумолимом противостоянии злу. Упомянутое нами ранее понятие речевого акта появилось в философии сравнительно недавно. Однако пророков древнего Израиля оно бы не удивило. Рассуждая о стихе Пс. 32, 6 в своем «Ветхозаветном богословии»10, Уолтер Брюггеман писал: «Перед нами возникает образ могущественного властелина, которому стоило лишь произнести свое повеление и отдать приказ, как все свершалось, прежде чем успело отзвучать последнее слово».( Brueggemann, Walter. Theology of the Old Testament (Eerdmans, 1997,146).)

Израиль, народ, из среды которого должно было прийти Божье царство, стал народом, услышавшим Писание

Итак, еще до нашей эры Израилю дано было услышать Божье слово в призвании, обещании, освобождении, водительстве, осуждении и прощении, в повторном осуждении и освобождении и, наконец, в новом обетовании.( Эта последовательность событий кратко обобщает все ветхозаветное повествование от Авраама до возвращения из вавилонского плена) Это я и имею в виду, когда говорю, что Писание нельзя сводить к «письменному откровению» в значении записей, содержащих сведения о более ранних и предположительно более значительных духовных переживаниях. Рассуждать таким образом — значит привносить в Ветхий Завет категории, совершенно чуждые его авторам, редакторам и слушателям. Нельзя заменить слова «Так говорит Господь» словами «Так говорит Иеремия», не навязывая им при этом своих принципов и даже переживаний. Мы слишком долго находились в плену философов, подобных Фейербаху, пытавшихся свести все разговоры о Боге к разговорам о людях и их переживаниях.

Правда и то, что задачей Писания никогда не было просто передать какую–то информацию, чтобы напомнить людям о пережитом ранее. Даже пересказывая историю Израиля, библейские авторы никогда не ограничивались простым описанием событий прошлого. Эта история звучала для того, чтобы вновь заставить Израиль ощутить себя народом, который Яхве избрал для осуществления своих замыслов в мире. Таким образом письменная и устная передача этой истории становилась дальнейшим живым воплощением Божьего призвания и обетования. Она была написана, чтобы направить жизнь Божьего народа в верное русло. Внутренние противоречия и загадки Ветхого Завета свидетельствуют о многогранности этой задачи и о том, как трудно осознать, что Израиль, несший в мир целительное Божье обетование, одновременно являлся частью этого мира и подлежал суду и исцелению наравне со всеми остальными народами. Примером может служить очевидное противоречие между книгами Второзакония и Иова. Первая книга утверждает, что добродетель вознаграждается еще в этой жизни, вторая же горячо оспаривает эту идею.

Используемое нами слово «авторитет», к сожалению, имеет слишком узкую направленность, чтобы вобрать в себя все вышесказанное. Пытаясь выразить в нескольких словах ту роль, которую Писание играло в жизни Израиля, мы должны были бы сказать примерно следующее: «Проявление Божьего владычества в Израиле и через него посредством устного и письменного слова». Или, проще: «Власть Бога, действующая через Писание». «Бог сказал, и совершилось». Как сказано в Ис. 40, 8 и 55, 11, само слово Божье несло в себе силу и новую жизнь.

Писание в период второго храма

В период второго храма (приблизительно последние четыре века до нашей эры) мы наблюдаем, по крайней мере, два взаимосвязанных проявления авторитета Писания.

1. Писание представляло собой господствующее повествование, в контексте которого Израиль усиленно пытался осознать и выполнить свое предназначение — быть народом завета, через который и для которого божественная справедливость в конце концов явится в мире. Вокруг этого повествования уже в древнем мире возникла полемика, когда различные группы людей начали предлагать свое изложение истории Израиля. Эта традиция получила продолжение и в наши дни, когда некоторые писатели стали указывать на то, как сложно выстроить растянутые и неудобочитаемые библейские повествования в единую сюжетную линию. Однако это не означает, что в иудейских писаниях невозможно найти краткое изложение всеобъемлющих повествований, а возникавшие проблемы не мешали Писанию играть именно такую роль в современном Иисусу иудаизме.

2. В нем звучал призыв к послушанию (например, в ранних раввинских толкованиях Торы или в судебных решениях, цитируемых в некоторых кумранских документах), которым Израилю надлежало ответить на Божий зов. Таким образом Израиль должен был стать примером уготованной Богом всему миру истинной человечности, живя «под властью» Писания — господствующего повествования и руководства к повседневной жизни.

Писание читали, изучали, проповедовали, пели и использовали в молитвах в Храме, в ранних синагогах и в Кумранской общине при отправлении ежедневных и еженедельных обрядов, по великим праздникам и в период священных постов. Именно оно сыграло главную роль в становлении Израиля — народа, с нетерпением ожидавшего приближения Божьего царства. В основе многообразия форм иудаизма, существовавших во времена Иисуса, лежали различные толкования Писания и попытки жить по его слову, в трудах и молитвах ожидая, когда Бог поставит, наконец, последнюю очку в истории, которую они проживали.

5. Писание и Иисус

Иисус совершил то, о чем пророчествовало Писание

«Когда пришла полнота времени, Бог послал Сына Своего…» (Гал. 4, 4). Понять личность Иисуса в ее историческом контексте, значит определить, какова была его роль в соответствии с Писанием. Исторически обоснованное понимание его проповеди, его свершений, его смерти и воскресения свидетельствует о том, что главной своей задачей Иисус считал приведение библейского повествования к его кульминационному пункту, тем самым выказывая послушание, без которого невозможно приближение царства. По его собственным словам: «Исполнилось время и приблизилось Царствие Божие». Можно много и долго говорить о самом Иисусе и о его отношении к иудейским писаниям. Я подробно писал об этом в других своих книгах.( Райт Н. Т. Иисус и победа Бога. М: ББИ, 2004 {Jesus and the Victory of God [SPCK, 1996J) и Райт H. Т. Иисус. Надежда постмодернистского мира. Черкассы: Коллоквиум, 2006 [The Challenge of Jesus [SPCK, 2000J).) В настоящий момент достаточно лишь кратко остановиться на некоторых наиболее важных моментах.

По веским историческим причинам я не могу согласиться с учеными (в том числе с некоторыми участниками «Семинара Иисуса»), которые в течение последнего десятилетия высказывали предположение о том, что Иисус был практически неграмотен и его познания в области иудейских писаний, равно как и его интерес к ним, были весьма невелики. Эти люди создают своего собственного Иисуса буквально из воздуха, причем не из того, которым дышали древние иудеи. Я же, напротив, разделяю мнение многих современных ученых, изучавших цели и побудительные мотивы Иисуса, о том, что он видел свое призвание, неоднократно упомянутое в иудейских писаниях, в окончательном осуществлении давнего замысла Бога. По выражению Телфорда Ворка: «Библейская практика иудеев определяет личность Иисуса–человека». Он вступил в битву со злом, осудил его и даровал миру прощение и обновление. Эти события ознаменовали собой заключение нового завета и рождение нового творения. Все, ради чего в Ветхом Завете Бог действовал через Писание, нашло свое воплощение в общественной деятельности Иисуса, в его смерти, воскресении и даре Святого Духа.

Итак, Иисус совершил, наконец, то, для чего, в определенном смысле, было создано Писание: он научил Божий народ, а значит и весь мир, жить по новым законам Божьего царства. И в этом смысле (да и не только в этом) он был Словом, которое стало плотью. Его жизнь и подвиг следует рассматривать в свете всего содержания Писания. Он был «истинным Израилем», сформировавшимся под влиянием Писания и приблизившим наступление Божьего царства. Когда Иисус говорил: «Да сбудутся Писания» (Мк. 14, 49), он не имел в виду отдельные беспорядочные действия, продиктованные давними разрозненными пророчествами. Он представлял себе завершение основной сюжетной линии, когда намеки превратятся в ясные утверждения, а мир теней растает в лучах света. Именно в этом, на мой взгляд, заключается глубокий смысл высказываний, подобных Мф. 5, 17–18, где сказано, что Иисус пришел не нарушить, а исполнить закон.

При этом, как с самого начала признавала ранняя церковь, Иисус был живым воплощением иудейского Бога, чей Дух вел и наставлял авторов Писания. И поскольку он сам рассматривал свое призвание и предназначение в свете Писания, ранняя церковь вскоре убедилась в возможности поменять местами члены уравнения. Они начали читать Ветхий Завет как историю (включая завет, обетования, предостережения и т. п.), так и заповеди в свете того, что им – открылось в Иисусе. Это планомерно изложено в Лк. 24, когда два ученика, направлявшихся в Эммаус, услышали из уст воскресшего Иисуса подробное толкование «Моисея и всех пророков» и уразумели, наконец, истинный смысл Писания (Лк. 24, 27; 44–5). Но в Евангелиях повсюду прослеживается одна и та же мысль.

Иисус настаивал на авторитетности Писания

В основе традиционных аргументов в защиту авторитетности Писания лежат те высказывания Иисуса, в которых о подчеркивает непререкаемость библейского авторитета и осуждает тех, кто его отрицают. Самые известные из таких отрывков включают великолепный ответ Иисуса саддукеям, заблуждавшимся вследствие незнания Библии и Божьей силы (Мф. 22, 29 и параллельные места); его осуждение книжников и фарисеев, своими традициями лишивших слово Божье законной силы (Мф. 15, 6–9, цитата из Исайи приведена с той же целью); а также более загадочный аргумент, состоящий в том, что если в Пс. 81 древние иудеи названы «богами», то почему Божьему посланнику в мир не называться сыном Божьим, и подкрепленный напоминанием о том, что «не может нарушиться Писание» (Ин. 10, 35). Признаем, что все эти аргументы были высказаны в контексте определенной ситуации. Иными словами, Иисус явно не включал авторитетность Писания в число своих главных тем. Однако этот факт нисколько не умаляет важности приведенных аргументов, поскольку они показывают скрытое отношение, которое, как это часто бывает с предположениями, обнаруживается лишь будучи подвергнуто сомнению.

Это отношение прекрасно сочетается с ранее высказанной мыслью о том, что Иисус осознавал свою роль в приближении кульминационного момента библейского повествования. Более того, все его высказывания в защиту авторитетности Писания имеют смысл исключительно в этом контексте. Без него нам оставалось бы лишь недоумевать: почему Иисус в том самом отрывке, где он отстаивает преимущество Писания перед человеческими традициями, одновременно объявляет всякую пищу чистой (Мк. 7, 1–23; замечание самого Марка в ст. 19 подчеркивает главную мысль)? Если он решительно осуждал не только убийства, кражи и прелюбодеяния, но и тайное желание их совершить, как объяснить его очевидно свободное обращение с традицией соблюдения субботы? Если заповедь о почитании отца и матери по–прежнему обязательна для выполнения, почему Иисус не только выражал открытое предпочтение своим ученикам перед собственной матерью и братьями (Мк. 3, 31–5), но и предупреждал своих последователей о том, что им, возможно, придется возненавидеть отца, мать и многих других (Лк. 14, 26)? Если Писание предсказывает возвышение Израиля и последующее единение народов, почему Иисус говорил, что, когда пришедшие с востока и с запада воссядут с Авраамом в царстве Божьем, «сыны царства извержены будут» (Мф. 8,11–12)?

Исходя из привычных понятий и рассматривая Писание «в черно–белом варианте», трудно понять, что происходит. Однако личность Иисуса необходимо изучать в широком контексте библейского повествования, проникаясь его ощущением того, что именно будет означать новый завет, который явится одновременно исполнением и преображением прежнего (хотя эта задача выходит за рамки замысла этой книги). Только в этом случае мы сможем более глубоко ощутить «завершенность» повествования, которая лежала в основе тонкого и безошибочного восприятия Писания ранней церковью.

6. Писание и Божье слово в апостольской церкви

Апостольская проповедь слова: история Иисуса — завершение ветхозаветного повествования

Ранняя апостольская проповедь не содержала ни стандартного набора иудейских учений, дополненных рассказами об Иисусе, ни провозглашения новой религии, оторванной от своих иудейских корней. В ней звучала история Иисуса, воспринятая как завершение ветхозаветного повествования, а значит и как euangelion, благая весть, или «евангелие» — созидательная сила, давшая жизнь церкви и определившая ее жизнь и служение. Именно эта, а никакая другая библейская история (например, рассказы о судьбах империй и духовном самопознании отдельных людей) предоставила толковательную систему координат, в которой раскрывался истинный смысл подвига Иисуса. Сложное многообразие ветхозаветных жанров и тем, определявшее жизнь и мышление Израиля, заключало в себе как теоретические, так и практические вопросы о добре и зле, о взаимоотношениях Израиля с другими народами, о противостоянии империй, и, главное, о владычестве справедливого Бога–Творца, заключившего завет со своим народом, и о его плане спасения человечества. Деятельность Иисуса, направленная на приближение Божьего царства и достигшая своей кульминации в его смерти и воскресении, стала ответом именно на эти вопросы. Цитируя более раннее и широко распространенное краткое изложение христианского учения: «Христос умер за грехи наши, по Писанию… и воскрес в третий день, по Писанию» (1 Кор. 15, 3–4), Павел не имел в виду, что он и его единомышленники имели в запасе несколько отрывков в доказательство своих слов. Скорее, он хотел сказать, что эти события стали кульминационным моментом долгого и сложного повествования иудейских писаний. Авторитетность Ветхого Завета в ранней церкви по сути своей означала следующее: исполняя Божью волю, Иисус Христос стал главным действующим лицом конкретной истории, персонажем портрета, изображенным на фоне определенного пейзажа. Причем, каждая деталь этой истории и этого пейзажа указывает на основные качества главного героя и его подвиг.

Наиболее ранние из дошедших до нас устных и письменных христианских проповедей несут в себе то, что Павел называл «словом», «словом истины» или просто «евангелием» (например, Кол. 1, 5; 1 Фес. 2,13). Итак, еще до появления Нового Завета ранние христиане имели четкое представление о том, что Слово Божье, проповеди которого посвятили себя апостолы, отказавшись от лишних административных обязанностей (Деян. 6,1–4), лежало в основе жизни и служения церкви. Краткое изложение этого Слова не составляет труда. Это история Иисуса (в частности, его смерти и воскресения), поведанная нам в завершение истории взаимоотношений Бога с Израилем. Она явила нам истинную картину мира, одновременно став основанием и движущей силой церковного служения. Именно это (надо признаться, достаточно сложное) прочтение именно этой истории мы находим в четырех канонических «евангелиях», а также в некоторых источниках, которыми, возможно, пользовались их авторы. Последнее утверждение в современных научных кругах считается спорным, однако, по–моему, оно вполне оправдано.

Слово заключало в себе преображающую силу Духа, давая жизнь церкви и определяя ее служение

Павел выразил мысль, к которой пришли все апостолы: новое прочтение древней истории, в центре которой теперь находился Иисус, обладало властью — властью изменять умы, сердца и жизни людей. «Благовествование есть сила Божия ко спасению» (Рим. 1,16; ср. 1 Фес. 1, 5; 2,13). Слово не предписывалось людям в качестве одной из нескольких альтернатив, точно так же, как глашатаям кесаря не пришло бы в голову объявить: «Если вас не устраивает положение дел в империи, предлагаем поддержать нового императора». Божье слово прозвучало как властный призыв. Оно принесло с собой новые обстоятельства, новые возможности и новую силу преображения. Апостолы и евангелисты верили, что это Божья сила действует через сошедший на них Святой Дух, вызывая к жизни народ нового завета, возрожденный «мировой Израиль». Слово не просто содержало информацию о Божьем царстве и его сущности, хотя и это было и остается важным. Посредством слова Божье царство, воплощенное в Иисусе, распространялось в мире (именно так о нем часто говорится в Деяниях, напр., Деян. 6, 7). Следует помнить, что главным в царстве всегда оставался Бог–Творец, своей властью устанавливающий в мире новый, справедливый порядок, осуждающий зло и дарующий прощение и новую жизнь. Такой эффект производило слово в тех, кто принимали его с верой и покорностью.

Истинное христианское учение об авторитете Писания прочно укоренилось на почве миссионерского сообщества и противопоставило властям мира сего весть о Божьем царстве. Орошаемое и питаемое Духом, оно возрастало в проповеди и учении апостолов, принося плод преображения человеческой жизни в преддверии осуществления Божьего замысла исцеления Вселенной. Ранняя церковь верила, что все это Бог совершает посредством слова — истории Израиля, кульминационный момент которой наступил, наконец, с появлением Иисуса. Божий призыв к Израилю обращен теперь к людям, рожденным заново. Именно это слово, благодаря стараниям древних писателей, дошло до нас и окончательно закрепилось в Новом Завете.

Итак, с самого начала церковь представляла собой сообщество преображенных Богом людей, вызванное к жизни Божьими обетованиями, чтобы услышать евангельское слово во всей его полноте. Своим рождением и дальнейшим существованием ранняя церковь была обязана всесильному, действенному и (во многих смыслах этого слова) авторитетному Божьему слову, записанному в Ветхом Завете, воплощенному в Иисусе, возвещенному миру и проповеданному в церкви. В этом суть миссионерского служения церкви (история Израиля пришла к логическому завершению, и мир должен об этом услышать), ее повседневной жизни (первым характерным признаком церкви в Деян. 2,42 было учение Апостолов) и призыва к святости в двух измерениях— истинного Израиля и нового человечества, которое обновляется по образу Божьему. Наиболее важные дискуссии в ранней церкви велись именно по вопросу практического воплощения такого рода святости.

Авторы Нового Завета ставили своей целью побуждать церковь к активным действиям и направлять ее рост и развитие. Их писания должны были стать носителями авторитета Святого Духа и именно так и воспринимались современниками

По крайней мере один из апостолов (Павел), а также некоторые его соратники и последователи стали авторами книг, которые должны были продолжить дело их жизни в более широком масштабе. Современные исследования Посланий, а также замыслов евангелистов показывают, что авторы Нового Завета вполне осознавали свое призвание к авторитетному наставничеству. Ведомые Святым Духом, они писали книги и письма с целью оказания поддержки церкви, ее обличения и возрождения, устанавливая в ней соответствующий порядок и побуждая ее к действию. Апостольские Послания, так же как и слово, записанное ими, не просто рассказывали о наступлении божьего царства — им было предназначено стать средством его приближения, с одновременным преображением участников этого процесса в подобие образа Христова.

Очень скоро читатели обнаружили, что эти книги заключали в себе ту же власть, тот же авторитет в действии, который сопутствовал первоначальной проповеди слова. Ранее было распространено мнение, будто авторы Нового Завета не знали, что из–под их пера выходит Писание.

Сегодня такая точка зрения уже не считается исторически обоснованной. Тот факт, что их писания были, как правило, приурочены к определенному событию (наиболее ярким примером этого являются Послания Павла, посвященные внезапно возникшим чрезвычайным обстоятельствам), в данном случае не имеет значения. Именно в такие критические моменты (например, при написании Послания к Галатам или Второго послания к Коринфянам) Павел особенно остро осознавал, что через апостольское призвание, полученное им от Иисуса Христа, силою Святого Духа он наделен особой властью. Свою задачу он видел в том, чтобы словом направлять жизнь церкви и поддерживать в ней надлежащий порядок. Сколь же яснее осознавал свое предназначение человек, начавший свою книгу потрясающими своей простотой словами: «В начале было слово… и слово стало плотью», и завершивший ее напоминанием читателям о том, что «Сие же написано, дабы вы уверовали, что Иисус есть Христос, Сын Божий, и, веруя, имели жизнь во имя Его» (Ин. 1,1; 14; 20, 31)?

Речь, разумеется, не идет о том, что авторы Нового Завета предвидели момент, когда их книги будут собраны воедино и образуют нечто похожее на современный канон. Сомневаюсь, что такая мысль вообще приходила им в голову. Но факт осознания ими своего странного и неповторимого призвания писать книги, черпая вдохновение в Иисусе и Святом Духе, и таким образом способствовать росту и развитию церкви, не подлежит сомнению.

Богатое многообразие канона кажется противоречивым лишь с точки зрения наиболее поздних, искажающих истину взглядов и учений

Это, конечно же, не означает, что все ранние христианские писатели говорили об одном и том же. Мало кто сегодня решится отрицать богатое многообразие их трудов. Однако, как нам предстоит убедиться, многочисленные обвинения не просто в разнообразии, а в явной противоречивости отнюдь не являются результатом историчеких исследований. Они возникают вследствие привнесения в текст ПОНЯТИЙ, характерных для гораздо более поздней западной мысли (например, XVI или XIX веков). Очевидным примером служит идея о том, что книга, проповедующая оправдание по вере, не может одновременно говорить о суде по делам или, тем более, о том, что теперь называется возвышенным представлением о церкви. Другим примером является якобы существующее противоречие между провозглашением Иисуса Мессией (иудейское понятие) и объявлением его Господом (предположительно, языческий термин). Подобные оценки на протяжении последних двухсот лет заставили многих сделать поспешные выводы о противоречиях, содержащихся в Новом Завете. Однако тот факт, что западные богословы не видят соответствия между его различными частями, еще не означает наличия такой же проблемы в первом веке. Многие другие «спорные» вопросы последовательности и взаимодополняемости каноничных книг принадлежат к тому же типу. Те из них, что по–прежнему находятся в центре внимания, следует скорее считать пищей для размышлений, а не отрицанием удивительной последовательности новозаветного повествования (см. главы 8 и 9).

Ранние христиане выработали многослойное прочтение Ветхого Завета — не произвольное, а отражающее их восприятие церкви как народа нового завета и его места в непрекращающейся истории

Именно благодаря уверенности в том, что история Израиля нашла свое логическое завершение в Иисусе, ранние христиане выработали глубокое, многослойное и богословски обоснованное прочтение Ветхого Завета. Они не подвергали сомнению тот факт, что Ветхий Завет был и остается книгой, дарованной Богом своему народу — народу завета, стоявшему у истоков осуществления Божьего замысла в отношении всего мира, из которого произошел Мессия, Иисус. Но они с самого начала читали древние писания по–новому. В частности, они признали, что некоторые части Писания не имели отношения к их дальнейшей жизни. Эти части не были плохи или менее богодухновенны, однако они принадлежали к более раннему периоду истории, которая теперь достигла своей кульминации.

Именно это помогает нам понять, как воспринимали Ветхий Завет ранние христиане и в каких целях его использовали новозаветные авторы. Вновь и вновь мы слышим обвинения в адрес авторов Нового Завета (а также их предшественников по устной проповеди и традиции) в том, что они, якобы, относились к Ветхому Завету как к коллекции лоскутков, из которой они брали понравившееся и отбрасывали все неподходящее. В последние десятилетия это утверждение используется в качестве аргумента в пользу такого же подхода к Новому Завету (не говоря уже о Ветхом!) его читателями. Однако эти заявления совершенно неоправданны и являются следствием недопонимания того, как ранние христиане воспринимали и использовали Писание.

Ранние христиане представляли собой обновленный Израиль — народ, преображенный в Иисусе и Святом Духе в многонациональное сообщество людей, не ограниченное географическими рамками и призванное служить всему миру. Поэтому они очень быстро пришли к соответствующему — и ни в коей мере не произвольному — осознанию как связи между ветхозаветными временами и их собственной эпохой, так и различий между ними.( Это, однако, не имеет ничего общего с фантазиями «диспенсационалистов» и с предпринятыми ими попытками периодизации) Эта тема нуждается в более подробном рассмотрении.

Использование Писания в ранней церкви

Первым христианам очень скоро пришлось задуматься о связи и различиях между двумя заветами. Ранние споры о праве язычников принадлежать к Божьему народу (следовало ли подвергать их обрезанию? следовало ли обязывать их cобладать иудейские законы касательно пищи и празднования субботы?) вылились в подробное выступление, озвученное Павлом во 2–й и 3–й главах Послания к Галатам. В нем говорилось, что Моисеевы законы, выделявшие иудеев из их языческого окружения, подлежат отмене, поскольку Бог исполнил обещание, данное им Аврааму, и образовал единую многонациональную семью верующих. Павел не отрицал пользы этих установлений, однако Бог дал их иудеям с особой целью, которая теперь оказалась достигнутой. Та же ситуация повторяется и в других случаях. Вступление в действие нового завета в Иисусе и Святом Духе заставило христиан задуматься, в каком смысле это было возобновлением уже существовавшего завета, а в какой мере «новый» означало «отличный от прежнего». Павел сам отмечал герменевтическую напряженность, возникшую в результате обновления завета: праведность Божья явилась независимо от закона, хотя о ней свидетельствуют закон и пророки (Рим. 3, 21).

Это помогает нам проследить связи и различия, которые ранние христиане отмечали между своей эпохой и древним Израилем. Связь, или целостность можно наблюдать, например, в том, что ранние христиане сохранили веру в божественное сотворение мира; во взятое на себя Богом нерушимое обязательство покончить со злом; в завет, заключенный с Авраамом, в рамках которого Бог собирался осуществить свой вселенский замысел; в призыв к святости, к истинной и обновленной человечности, противопоставленной бесчеловечному миру языческого идолопоклонства и безнравственности. Хотя, конечно, в первом веке многие считали, что святость эта требует строгого соблюдения иудейских законов. Но в этом случае она переходит в следующую категорию.

Очевидных примеров различий, или разрыва межзаветной целостности — бесчисленное множество. Древние иудейские законы об очищении потеряли свою значимость в сообществе, куда язычники были допущены наравне с иудеями (Мк. 7; Деян. 15; Гал. 2). Иерусалимский храм и происходившие в нем жертвоприношения перестали находиться в центре общения Бога со своим народом (Мк. 12, 28–34; Деян. 7; Рим. 12,1–2; Евр. 8–10). Более того, в Новом Иерусалиме даже вовсе не будет храма (Отк. 21–22 что еще удивительнее, поскольку в основании этого отрывка лежит кульминационный момент книги Иезекииля, в котором воспевается не что иное, как Храм). Закон о субботе отменен (Рим. 14, 5–6) и более того, его соблюдение противоречит евангелию (Гал. 4,10). Святой земли больше нет Рим. 4,13 Павел предлагает новую трактовку данного Аврааму обетования. Бог обещал патриарху не отдельный и клочок земли, а целый мир, предвидя обновление всего творения, как сказано в Рим. 8. Возможно, наибольшее значение имеет падение стены, разделявшей иудеев и язычников (см. все Послания Павла, в частности краткое обобщение в Еф. 2, 11–22). Осознать все это ранним христианам помогло отнюдь не желание бесцеремонно отбросить неугодные им отрывки Ветхого Завета. Им было свойственно глубокое, обоснованное как с богословской, так и с практической точки зрения понимание того, что Иисус Христос подвел итог всему Писанию (Мф. 5, 17 — отрывок, кратко обобщающий содержание всего Евангелия; Рим. 3, 31; 2 Кор. 1, 20). Бог уже заключил новый завет со своим народом, началось обновление всего творения, а значит, все теперь пойдет по–другому. Иоанн выразил эту мысль в предложении, которое до сих пор не дает покоя комментаторам. «Закон, — пишет он, — дан чрез Моисея; благодать же и истина произошли чрез Иисуса Христа» (1,17). Следует ли понимать эти слова как: «Но благодать и истина произошли чрез Иисуса Христа» или же более уместен союз «а»? Все содержание Евангелия указывает на то, что Иоанн намеренно оставил этот вопрос открытым.

Использование Ветхого Завета ранними христианами в точности отражает эту двойственную позицию. Ветхий Завет уже не мог выполнять свою прежнюю роль в христианском сообществе именно потому, что теперь в центре внимания находился неповторимый подвиг Иисуса Христа. Христианство не повторяет уже прочитанных страниц истории, та же как не повторяет оно и подвиг Иисуса. Мы благодарны за них и продолжаем строить на их основании. С самого чала в служении Иисуса и в деятельности Павла мы находим указания на то, что исполнение ветхозаветных пророчеств ознаменовало собой новый этап в истории, новое действие в пьесе. Тяжеловесные измышления Маркиона (якобы, в Ветхом и Новом Заветах речь идет о разных Богах), равно как и близкие к ним с богословской точки зрения заявления реформаторов (Строгое противопоставление закона и евангелия, сводящееся, по словам Лютера (который, впрочем, понимал, что все обстоит не так просто), к следующему утверждению: «Моисей не имел ничего общего с Христом».) не отдавали должного глубокому осознанию ранними христианами реальности продолжения жизни под властью всего Писания, но с учетом представленной выше многоступенчатости. Тем же недостатком страдают и прагматичные, безапелляционные заключения некоторых других писателей XVI и XVII веков, которые, признавая упразднение общественных и ритуальных законов, настаивали на сохранении законов нравственных, забывая о том, что большинство древних иудеев никогда не согласилось бы с подобным разделением.

 Попробуем проиллюстрировать то, как уживаются вместе связь и различия между двумя заветами: переплыв бескрайний океан и ступив, наконец, на долгожданный берег, путешественники оставляют корабль и продолжают свой путь по суше. Так происходит не потому, что корабль стал негоден или маршрут был выбран неправильно. Просто корабль уже исполнил свое предназначение. На новом же, сухопутном этапе своего путешествия его участники остаются —и об этом нельзя забывать — людьми, переплывшими тот самый океан на том самом корабле.

Пожалуй, лучшим примером такой цепочки рассуждений в Новом Завете является один из самых ранних: Гал. 3,22–29. Здесь Павел утверждает, что с точки зрения Бога Моисеев закон имел особое предназначение, которое теперь исполнилось. Этот закон утратил свое значение как определяющий фактор в жизни сообщества верующих не по причине своей негодности, а именно потому, что он уже сослужил свою службу. Однако, как указывает весь текст Послания, Божий народ, переживший обновление в Иисусе и Святом Духе может и не должен забывать уже пройденный ими путь.

Новый Завет ведет диалог со всей человеческой культурой

Итак, Новый Завет стал письменным выражением слова, определявшего жизнь первых христиан во всей ее полноте, которую они впервые открыли для себя именно с его помощью. С самого начала было ясно, что это слово оказало и продолжает оказывать свое влияние на человеческую жизнь, культуру, взгляды и устремления. Силой Свято Духа текст новозаветных книг — воплощение живого слова раннего евангелия — стал средством, с помощью которого единый Бог–Творец вновь заявил свои права на вселенную. В этом качестве Новый Завет предлагал путь к истинно человеческой жизни, вступая при этом в резкое противоречие с другими представлениями об истинной человечности. Это был путь к исполнению Божьего замысла в отношении Израиля. Однако он противоречил другим толкованиям, не позволившим многим иудеям признать Иисуса Мессией. Подобно притчам самого Иисуса, ранние христианские писания изменили существовавшие представления о том, какие вопросы были по–настоящему важными и где искать на них ответы.

Суть сказанного в том, что нельзя просто взять и возвысить или осудить один компонент любой культуры, древней или современной. Ранние христиане позаимствовали многое из иудейского мира, тогда как от многого другого им пришлось отказаться по серьезным богословским причинам. В языческом мире также были моменты, которым нашлось применение в контексте раннего христианства. Павел призывал «пленять всякое помышление в послушание Христу» (2 Кор. 10, 5), предполагая глубокую общность между мирским восприятием добра и зла и тем, которого придерживается христианская церковь (Рим. 12,9; 17; Флп. 4,8). Однако, независимо от той (возможно, определяющей) роли, которую некоторые элементы культуры играли на протяжении даже многих веков, церковь тем не менее по праву их отвергла. Вспомните Артемиду Ефесскую и восстание ремесленников, в центре которого оказался Павел. Слово, устное и письменное, призывает людей к доставшемуся дорогой ценой искуплению и обновлению через единение со смертью и воскресением Христа в крещении и стремление жить, отражая образ Бога–Творца. Мы вновь и вновь убеждаемся, что именно апостольская проповедь, в конце концов, нашедшая свое выражение в новозаветных писаниях, помогала ранним христианам разобраться в сложных взаимоотношениях между окружавшей их культурой и путем, которым следует обновленное человечество.

Все это не имеет ничего общего с авторитарным провозглашением неких «господствующих» нравственных принципов, навязанных ранней церкви извне властью того или иного деспота. Речь идет о необходимости рассматривать обновление человека как начало процесса, в ходе которого Бог окончательно уничтожит в мире всякое зло, вызвав к жизни новое творение. Итак, по убеждению ранних христиан, Божье слово силой Святого Духа продолжало действовать, в сообществе верующих, дабы подвиг Иисуса нашел свое практическое воплощение, и царство Божье окончательно утвердилось во всем мире. Кратко обобщая сказанное, можно заключить следующее: Новый Завет документально фиксирует вновь заключенный договор Бога со своим народом. Это книга, лежащая в основании нового прочтения истории, посредством которого происходит рождение и преображение христиан в Божий народ, призванный служить всему Божьему миру. Таково наследие, завещанное нам ранними христианами для последующих размышлений о том, что на практике означает авторитет Писания в наше время.

7. Писание в период со второго по семнадцатый век

В борьбе с первыми ересями (учением Маркиона, гностицизмом и пр.) христиане использовали Писание, а также (когда под сомнение был поставлен авторитет самого Писания) предание и толкование

Перед нами стоит задача в сжатой форме изложить долгую и сложную историю взаимоотношений церкви с Писанием не протяжении семнадцати столетий, останавливаясь лишь на том, что имеет непосредственную связь с предметом настоящего исследования.

Во втором и третьем веках нашей эры христиане считали жизненно важным, чтобы церковь воспринималась как сообщество, жизнь которого полностью определяется Писанием. В Писании церковь находила руководство к проповеди Божьего царства и жизни в нем. Оно укрепляло церковь в молитве и святости и помогало ранним христианам отражать нападки и преодолевать сомнения. На призыв Маркиона и гностиков к радикальному пересмотру христианства (что означало, по крайней мере, частичное возвращение к язычеству) христиане ответили обращением к Писанию. Они заявили, что церковь всегда придерживалась именно такой точки зрения (здесь мы уже наблюдаем формирование «правила веры»), приводя подробное обоснование истинного смысла отрывков, вызывавших особенно жаркие споры (например, выступление Иринея против гностиков). Так создавалось представление о церкви, которое она сама предлагала окружающему миру, и непрерывное познавание ею своих богатств: в центре всего находится Писание, поддержанное более ранними трактовками (преданием) и тщательно продуманным толкованием, в разной степени сочетающимся с превалирующими идеями своего времени (Иустин, Тертуллиан и др.) или противоречащим им. Это толкование мы могли бы теперь с небольшим нарушением исторической точности назвать «разумом». Писание сохраняло свою ведущую роль. Проповеди, основанные на Писании, и комментарии, предлагавшие его подробное истолкование, находились в центре повседневной богословской жизни ранней церкви. Изучение древней церкви в свете ее верности Писанию является одним из лучших способов добраться до самой сути раннего христианства.

Библейское повествование (об оскверненном и возрожденном творении, о нарушенном и возобновленном завете) восторжествовало над противопоставленными ему статичными неиудейскими учениями, не приемлющими идеи сотворения мира

Обращение к Писанию было, прежде всего, обращением к тому, что можно назвать обновленным иудейским представлением о Боге, о мире и о человечестве. Причем обращение это происходило как на структурном, так и на детальном уровне. Это можно продемонстрировать на примере тысяч конкретных утверждений. Не углубляясь в подробности, достаточно вспомнить осознание христианами самих себя как народа, чьи истоки уходят корнями в древнюю историю Израиля, народа, возрожденного смертью и воскресением обещанного Израилю Мессии и живущего теперь в соответствии со своим призванием — служить примером истинной человечности. Именно это осознание защищало монотеизм сотворения и завета от по своей сути платонического дуализма гностиков, а также от язычества, распространившегося повсюду в греко–римском мире.

Ирония того, что христиане, называя себя обновленным Израилем, в то же время поклонялись Мессии, которого большинство иудеев считали самозванцем, прослеживается у христианских мыслителей от Павла (напр. Рим. 9 — 11) до Иустина («Диалог с Трифоном») и далее. Но существовавшая напряженность лишь напоминает нам о цене, которую церкви приходилось платить за свою неуклонную решимость жить по слову Писания, отвергая совершенно чуждые богословские положения таких произведений, как «Евангелие от Фомы». В основанных на Писании трудах таких писателей, как Иустин, Тертуллиан и Ириней, главный акцент делался на историческую природу церкви, на преемственность, существовавшую в ней со времен Иисуса. Народ Авраамов, преображенный Мессией Иисусом, был по–прежнему послушен изменяющему мир Божьему призыву.

В последнее время эти идеи были вновь поставлены под сомнение, однако привычные возражения приобрели новое звучание. Кое–кто прилагает все усилия в поисках альтернативных представлений о раннем христианстве и доказательств, что некоторые писания были исключены из Основного канона с целью подавления живого проявлений свободы, характеризующей раннее христианство. В этом особенно преуспели как некоторые протестанты, недовольные столь очевидно «католической» позицией ранней церкви, так и поздние модернисты с их стремлением к религии самопостижения вместо искупления. Подобные точки зрения получают широкое распространение благодаря тому, что вполне соответствуют общему настрою, царящему в западной культуре периода позднего модернизма, в частности в Соединенных Штатах. Считается, что традиционное христианство оказывает пагубное влияние на отдельных людей и на общество в целом, а его деспотичная природа, всегда служившая интересам поработителей, прослеживается уже в самом создании современного библейского канона и возвышенному отношению к нему.(Следует отметить, что эти взгляды популярны как в научных кругах, так и среди широкой общественности. Ведь огромный интерес к фантастическому роману «Код Да Винчи» объясняется теми же причинами, что и ликование ученых по поводу открытия коптских или сирийских источников, якобы проливающих свет на истинные). Иногда можно даже услышать, что сам процесс канонизации свидетельствует о желании церкви присвоить себе верховную власть. Подобные предположения исходят чаще всего от консервативных католиков, утверждающих превосходство церкви над Библией, а иногда и от скептически настроенных постмодернистов, заявляющих, будто сам канон, а значит и включенные в него книги — не что иное, как орудие в борьбе за власть в церкви и за общественное признание. Столь очевидную ошибку мог бы совершить солдат, который, получив по почте приказ к выступлению, принял почтальона за своего командира. Те, кому поручено передать послание, недостойны занять место его автора.

Подобные предположения несерьезны с исторической точки зрения, несмотря на горячую поддержку, которую они встречают в определенных кругах. Помимо всего прочего, они лишают христианство его живой связи с иудейской традицией. Процесс канонизации Писания как иудейского, так и христианского, без сомнения, осложнялся несовершенством человеческих мотивов, однако то же можно сказать и о создании самого Писания. Но канонизация не заключалась в простом предпочтении одних книг перед другими. Предназначение этого процесса заключалось в том, чтобы поведать людям главную историю, создать повествовательный контекст, привносящий смысл и порядок в Божий мир и в жизнь Божьего народа. Большое значение в ранней истории церкви, сохранившей приверженность Библии, имеет тот факт, что христиане, сожженные заживо, брошенные львам и претерпевшие всевозможные другие гонения, пытки и мучения, как правило, читали Матфея, Марка, Луку, Иоанна, Павла и им подобных. Духовность читателей «Фомы» не вызывала обеспокоенности у Римских властей. Причины этого были непосредственно связаны с тем, что эти собрания идей не носят повествовательного характера и даже не пытаются вписать свои идее во всеобъемлющий контекст истории Израиля. В последнее время можно часто услышать мнение о том, что, в отличие от апокрифов, канонические книги были написаны с целью добиться признания в общественном и культурном окружении. Ириней увидел бы в подобных заявлениях мрачную иронию. Он сам вернулся в Лион в качестве епископа после того, как его предшественник вместе с другими христианами принял мученическую смерть в 177 году. Ириней всю жизнь оставался непримиримым противником богословских учений, содержащихся в «Евангелии от Фомы» и других апокрифах, и посвятил свою жизнь толкованию и проповеди Писания. Его труды красноречиво свидетельствуют о том, что именно канонические писания поддерживали раннюю церковь в ее неустанном служении и ее необъяснимой для наблюдавших за ней язычников приверженности совершенной святости.

Повествовательный характер и «иудейское измерение» Писания постепенно отошли на задний план, и Писание стало восприниматься как «последняя инстанция» или предмет Lectio Divina

Церкви нелегко было сохранять иудейское представление о библейской истории. В последующие несколько веков восприятие церковью самой себя и принадлежавшего ей Писания постепенно утратило всякую связь с историей израильского народа. Понятие библейского авторитета, в свою очередь, оказалось лишенным своего повествовательного контекста и одновременно оторванным от дара и замысла царства. Как указывает Телфорд Ворк, многие богословы, и в их числе Августин, сохранили приверженность Божьему слову, неустанно трудясь ради обращения людей к вере, к святости и к спасению. Однако в некоторых вновь зарождающихся традициях утрачено живое восприятие Писания как средства приближения Божьего царства. По нашему определению, авторитет заключается в следующем: «Через Писание Бог приближает свое царство, призывая и взращивая народ нового завета, вожди которого станут учителями и проповедниками Слова». Однако со временем употребление данного понятия свелось к двух конкретным моментам. Прежде всего, Писание стало рассматриваться как своего рада последняя инстанция или свод правил, содержащий доктринальные положения, а также этические принципы и критерии оценки нововведений. Кроме того, Писание стало широко использоваться для lectio divina — методики чтения Библии, благодаря которой каждый читатель мог услышать Божье слово, обращенное лично к нему для совершенствования его духовной и молитвенной жизни.

Обращение к аллегорической интерпретации свидетельствует о приверженности церкви Писанию даже в тех случаях, когда его толкование вызывало большие затруднения, а методы их разрешения еще более осложняли ситуацию

Уже начиная с Оригена (около 185–254 г. н. э.), христианские богословы использовали аллегорию в качестве основного приема толкования Библии. По своей сути аллегория (широко применявшаяся иудейским философом и государственным деятелем первого века Филоном, жившим, как и Ориген, в Александрии) воспринимает формальный текст как некий код, с помощью которого можно определить его скрытый смысл. Во всяком случае некоторые притчи Иисуса предполагают именно этот подход, хотя в какой мере сам Иисус намеревался таким образом ограничить толкование своих историй, по–прежнему неясно. Аллегорическая трактовка апокалиптических картин у Даниила и в других книгах Ветхого Завета предлагается непосредственно в самом тексте. Павел прибегает к аллегорическому толкованию отрывков из Ветхого Завета в Гал. 4,21–31. То же делает и Петр 1 Петр. 3, 20–22. Возможно, наиболее ярким примером последующего аллегорического прочтения Писания является использование великолепной эротической поэмы о любви, известной как Песнь Песней, в качестве аллегории любви между Христом и церковью или (в иудейском понимании) между Яхве и Израилем.

Использование аллегории, прежде всего, подчеркивает решимость церкви сохранить приверженность всему Писанию, включая и те отрывки, толкование которых вызывало большие затруднения — например, ужасающие сцены из Ветхого Завета. В данном случае взаимоотношения между авторитетностью и толкованием становятся крайне напряженными. Как далеко можно зайти в толковании. Прежде чем оно перестанет быть авторитетным, а следовательно, потеряет всякую значимость? На каком этапе этого процесса нам придется заключить, что реальным авторитетом обладает система богословских взглядов, уже воспринятая по другим причинам и лишь затем «обнаруженная» в тексте посредством избранного метода толкования?

По моему мнению, у авторов Нового Завета возникла бы масса вопросов к поклонникам аллегорического толкования при встрече с ними. Почему именно эти тексты показались им особенно проблематичными? Разве они не понимали, что Библия представляет собой нечто большее, чем сборник примеров высокой нравственности и догматических учений? Разве не ясно, что Писание в целом, равно как и многие его отдельные части, — это повествование, в котором человеческие пороки часто предстают перед нами, чтобы помочь правильно понять мотивы действий Бога по отношению к Израилю? Так, например, обличение Иуды в грехе кровосмешения (Быт. 38) выступает недостающим звеном в цепочке перехода от надменности, побудившей его продать Иосифа в рабство (37, 62) к смирению, с которым он готов был стать рабом Иосифа, заняв место Вениамина (44, 18–34). Леденящая кровь история наложницы левита в Суд. 18 отнюдь не предназначалась в качестве примера для подражания. Она лишь служила дополнительным подтверждением мысли автора книги о хаосе, царящем в обществе, лишенном верховной власти. Прелюбодеяние, совершенное Давидом с Вирсавией (2 Цар. 11), создает при дворе обстановку, в которой и происходит изнасилование Фамари Амноном (2 Цар. 13)» повлекшее за собой мятеж Авессалома и бесчестие Давида (2 Цар 15) . Эти отрывки едва ли можно считать поучительными примерами наподобие приятных нравоучительных историй. Однако это не значит, что извлечение их глубокого богословского смысла непременно требует аллегорического прочтения. Возникает и дополнительный вопрос: почему любители аллегорий отказались от разнообразного и многоэтапного понимания новозаветными авторами последовательности и разрывности в христианском прочтении Ветхого Завета?

Итак, аллегоризация одновременно свидетельствует как о готовности церкви хранить верность Писанию и жить под его властью, так и о неудачных попытках проникнуть в его суть. Разумеется, существуют различные типы аллегорий, а также различные причины, побуждающие людей прибегнуть к аллегорическому толкованию. Обсуждение этой темы увело бы нас далеко от предмета настоящей книги. И все же создается впечатление, что, по крайней мере, в некоторых случаях использование аллегории означало отдаление от мира иудеев первого века, в котором Иисус и его первые последователи чувствовали себя как дома. В каком–то смысле аллегория, как часто заявляют, дала возможность сохранить Библию для церкви, поскольку, с учетом особенностей других доступных в то время приемов толкования, наименее привлекательные отрывки из Ветхого Завета могли оказаться полностью отвергнуты. И, конечно же, сторонники аллегорического толкования всегда действовали в соответствии с раннехристианским правилом веры, что придавало их идеям истинно христианский повествовательный характер. И все же им приходилось многим поступаться на самом основополагающем уровне, тем самым лишая Библию ее повествовательности и ее иудейских корней. В этом смысле аллегория стала одним из первых шагов сомнения в главенстве библейского повествования, тем самым предвосхитив современные попытки признания авторитетности Писания, обращенные в действительности не к самой Библии, а к той или иной церковной традиции.

Средневековое учение о четырех оттенках смысла также стало попыткой постичь всю глубину характера Писания в отсутствии понимания богословской методологии ранних христиан

В эпоху средневековья традиция аллегорического толкования, предложенного в более ранние периоды истории, получила продолжение и дальнейшее развитие, приобретая все большую утонченность и образность. Богословы выделили в Писании четыре оттенка смысла: буквальный, аллегорический, анагогический и нравственный.

Под буквальным смыслом они понимали первоначальное значение текста, которое, к всеобщему замешательству, само порой содержало в себе аллегорию (например, в интерпретации Павлом истории Сарры и Агари в Гая. 4) или метафору, как в словах Иисуса: «Я есмь пастырь добрый». Аллегорический смысл открывался в процессе обнаружения христианской доктрины в отрывках, которые, казалось бы, не имеют с ней ничего общего. Так, например, история об Аврааме, пославшем слугу на поиски невесты для своего сына (Быт. 24), аллегорически изображает Бога, пославшего евангелие, Святого Духа и благовестников к невесте (т. е. церкви) своего сына Иисуса Христа. Анагогический смысл позволял увидеть в тексте картины будущего. Возможно, наиболее известным (и по–прежнему часто воспринимаемым на инстинктивном уровне) примером является использование псалмов, описывающих паломничество в Иерусалим, как указания на будущее жительство христиан в небесном граде.( Анагогический — устремленный ввысь, возвышающий ум сердце к «помышлениям о горнем» (Кол. 3 1–2).) Нравственный смысл заключался в наличии руководства к надлежащему поведению в текстах, на первый взгляд не содержащих поучений .

Как и во времена Оригена, столь сложная система должна была напомнить церкви о ее долге и призвании жить по Божьему слову, даже если его смысл порой оставался неясен. Это прочтение Писания также подчинялось правилу веры, утверждая авторитет Писания, хотя и упуская порой из вида его истинный смысл. Однако очень важно понимать суть оценки, которая сегодня дается средневековому мировоззрению. Мы, наследники Просвещения и научной революции, ощущаем себя живущими в нелогичном и бессистемном мире. Мы с трудом осознаем, что все в нем взаимосвязано в гораздо большей степени, чем можно себе представить. Об этом свидетельствует, например, наша забота об экологическом состоянии планеты. Средневековый ум не подвергал сомнению то, что в божественном и человеческом бытии, во всех сферах сотворенного порядка вещей, все связано в единую, удивительную и сложную систему, в пределах которой можно мысленно переноситься из одной точки в другую, повсюду находя нерушимую гармонию. Четыре разновидности смысла, вкладываемого в Писание, могут сегодня показаться весьма условными, хотя с тех пор мы уже не раз изобретали их заново в совершенно ином обличии. Так, современные критики редакции отказываются от буквального толкования Евангелий в попытке обнаружить различные пласты символического смысла в их сюжете, характере, географии и т. п. Упомянутые четыре смысла, опираясь на ощущение взаимосвязанности вещей и событий в мире, предполагали, что, открывая Библию, мы обнаруживаем в ней не только описание прошлого, но и все богатство христианской истины, грядущую славу и твердое основание христианской нравственности. Эта весьма похвальная цель включала в себя, по крайней мере, некоторые элементы того, что может быть достигнуто с помощью прочтения, рекомендуемого в настоящей книге.

Однако все имеет свою цену. Даже защитники средневековых методов толкования вынуждены будут признать, что безраздельное господство аллегории привело к построению всевозможных догадок, якобы основанных на Писании, вследствие чего возникали самые причудливые и в высшей степени умозрительные теории. Иногда они представлял собой просто полет фантазии. Так, в двенадцатом веке некто Хью из монастыря Св. Виктора предположил, что Ноев ковчег, длиной в триста локтей, символизировал крест, поскольку греческая буква «Т», напоминающая по форме крест, обозначает также число 300. (Это лишь одно из свидетельств настойчивой решимости средневековых богословов рассматривать все связанное с историей Ноя как прообразы событий из жизни Иисуса, руководствуясь содержанием 1 Петр. 3, 20–22. Интересно, что это коснулось даже опьянения Ноя, которое стало сюжетом многих великих полотен.) В данном случае проблема заключается, конечно же, в отсутствии какого–либо контроля. Когда Писание заставляют плясать на задних лапках, оно из грозного льва превращается в ручную собачку, теряя свою авторитетность в более или менее строгом смысле этого слова. Его по–прежнему можно цитировать в доказательство той или иной идеи, но при этом оно уже не ведет за собой церковь, придавая ей силу свежим дуновением Божьего Духа. В любую эпоху полезно задаваться вопросом: не поставили ли мы Писание на службу господствующим богословским учениям? Озабоченность этим и подобными вопросами способствовала возникновению сложной цепочки обстоятельств, вызвавших к жизни Реформацию XVI века.

Как складывалось предание

Популярность теории четырех смыслов совпала по времени с ростом авторитета не только Писания, но, наряду с ним, и так называемого предания, что неизбежно означало укрепление позиций церкви, создавшей и сохранившей предание. Если Фома Аквинский определял предание как «замечания, сделанные церковью в процессе толкования Писания», то уже к XVI веку церковное предание приобрело статус обязательного приложения к Библии, служившего также основой для ее толкования.( Этот переход имеет нечто общее с иудейским понятием «неписанной Торы», которая, наряду с записанной Торой, была, предположительно, получена Моисеем от Бога на горе Синай.) Таким образом, все, что к тому времени прочно закрепилось в церковной традиции, приобретало особую авторитетность и обосновывалось с помощью искусного аллегорического толкования, даже если это никак не было упомянуто в Библии или, более того, даже если это противоречило ее содержанию (в качестве примера можно привести учение о вечной непорочности Марии). Положение, занимаемое преданием, и его взаимоотношения с Писанием до сих пор остаются предметом жарких споров не только между католиками и протестантами, но и в среде самой римско–католической церкви.

Принцип Sola Scriptura и Реформация

Лозунг реформаторов Sola scriptura стал одним из выражений их протеста против искажений, допущенных церковью в период средневековья. «Вернитесь к Писанию, — настаивали они, — и вы прочтете там об искупительной смерти Иисуса, а не о мессе; об оправдании по вере, а не о чистилище; о власти Божьего слова, а не папы». Их настойчивые заявления о том, что Писание содержит в себе все необходимое для спасения (мысль, которая до сих пор ясно и четко прослеживается в учении большинства церквей, берущих свое начало в Реформации), была частью их протеста против включения католиками таких догматов, как учение о пресуществлении, в число обязательных артикулов веры. Реформаторы никогда не утверждали, что для спасения необходимо верить в каждое слово, содержащееся в Писании. По их мнению, этот лозунг, с одной стороны, выступал в роли ограничителя: спасение не требует веры во что–либо, кроме Писания. С другой стороны, он служил предостережением: великие истины Писания являются единственным путем ко спасению, и те, кому доверено служение проповеди, не вправе привносить в свое учение что–либо иное.

Итак, реформаторы заявили о преимуществе Писания над церковными традициями, буквального смысла — перед засильем трех остальных и, наконец, права каждого христианина самостоятельно читать Библию — перед присвоением священных текстов избранным кругом владеющих латынью. Таким образом они попытались доказать, что церковь впала в заблуждение, и теперь Бог желает с помощью Писания вернуть ее на путь истинный. Писание нельзя считать простым инструментом, используемым для доказательства или опровержения конкретной идеи. При условии верного толкования, в процессе которого должное внимание уделяется главной новозаветной теме — распятию и воскресению Иисуса Христа как поворотному моменту в истории человечества (что случилось однажды и не может повторяться в каждой мессе), Божье слово сможет вновь совершать свой труд обновления в сердцах и в жизни простых людей. Именно забота о простых людях подвигла некоторых великих реформаторов выступить в роли переводчиков, наиболее известные из которых — Лютер в Германии и Тиндейл в Англии. Оба они оставили неизгладимый след не только в христианском мышлении, но и в языковедении на многие столетия вперед.

Буквальный смысл в эпоху Реформации

Важно отметить различие в значении, существующее между одним из основных использовавшихся реформаторами специальных терминов, и смыслом, который вкладывается в это слово в настоящее время. Настаивая на буквальном толковании Писания, реформаторы имели в виду первую из четырех средневековых разновидностей смысла. Как мы уже убедились, это часто относится к непосредственному историческому смыслу и основанию Писания (не стоит, например, искать скрытое значение в словах Писания о том, что Храм был построен слугами Соломона). Однако если буква текста — конкретные слова, употребленные авторами или редакторами, содержит в себе метафору, значит буквальный смысл будет одновременно и метафорическим. Поэтому, возможно к нашему замешательству, буквальный смысл Пс. 17, 9, где говорится о «дыме, поднявшемся из Божьих уст», заключается в том, что эта яркая метафора позволяет псалмопевцу живо изобразить страшный гнев Господень на угнетателей его народа.

Реформаторы с большим вниманием относились к разъяснению данного момента, когда речь шла о метафорическом смысле слов, произнесенных Иисусом на Тайной Вечере («Сие есть тело мое»), в противоположность тому, что сегодня назвали бы буквальным толкованием мы с вами. Утверждение, будто слова Иисуса (как теперь говорится) следует воспринимать буквально, означало бы возвращение к довольно грубой форме пресуществления. Буквальным реформаторы называли тот смысл, который вкладывали в Писание его авторы и который в нашем случае следует понимать образно. Оставив в стороне данную конкретную ситуацию, необходимо помнить, что попытка извлечения буквального смысла Писания в надежде разрешить спор, используя терминологию реформаторов, увенчается успехом лишь в том случае, если мы имеем в виду буквальный в противоположность не метафорическому (ведь первоначальный смысл вполне может содержать в себе метафору), а трем другим средневековым разновидностям смысла (аллегорическому, анагогическому и нравственному). Это один из множества примеров, когда обращение к риторическим приемам реформаторов должно быть тщательно продумано. Сегодня сторонников буквального понимания текста чаще всего отождествляют с фундаменталистами. Акцент же реформаторов на буквальном понимании никоим образом не соответствует такой позиции. Но к этому мы еще вернемся.

Реформаторы и предание

Хотя реформаторы отказывались признать небиблейское предание в качестве независимого авторитетного источника (многие из них любили цитировать такие отрывки как Мк. 7, 8, где Иисус сурово осуждает книжников и фарисеев, поставивших человеческие обычаи выше божественной поведи), они часто обращались к трудам Отцов церкви, демонстрируя свою преемственность с более ранними, предшествовавшими средневековью традициями толкования. Ведь их нередко обвиняли в отрицании накопленного столетиями опыта. «Церковь существует вот уже пятнадцать веков, — возражали их противники, — а где все это время были вы?» Подобно Иринею в его борьбе с гностицизмом, они вновь и вновь возвращались к лексически обоснованному историческому толкованию (многие реформаторы, в частности, Жан Кальвин, были выдающимися библейскими толкователями) в попытке предотвратить искажение первоначального смысла, утверждавшее совершенно иное мировосприятие, характерное для средневековой церкви. Однако существует мнение, что реформаторы не пошли дальше тупика, в который их завело противопоставление Писания и традиции. Они объявляли себя наследниками лучших традиций прошлого, но так и не сумели объяснить возможность сосуществования самого Писания и комментариев церкви, сделанных в процессе его прочтения.

Писание и предание в период Контрреформации

Тридентский Собор, созванный папой для того, чтобы достойно ответить на обвинения и предложения реформаторов, рассмотрев вопрос о Писании и предании, выработал догматы, которые и по сей день являются неотъемлемой частью римско–католического учения и катехизиса. Собравшиеся в Тренто провозгласили (Заседание 4.8; 8–е апреля 1546 года), что Писание и предание обладают равным авторитетом. Четыреста лет спустя Второй Ватиканский Собор объявил, что Писание и предание «проистекают из одного неиссякаемого божественного источника, сливаясь в единый поток и устремляясь к общей цели». Протестанты же всегда видели в Писании критерий оценки того, какие предания являются истинным толкованием Писания (таковым, например, почти во всех церквях считается Никейский символ веры), а какие содержат в себе искажения. Споры по этому поводу не утихают и в наши дни.

Желая как следует разобраться, в чем конкретно проявляется авторитетность Писания, мы должны помнить о следующем: рассматривая Писание и предание как два авторитетных источника, мы используем слово авторитетность в несколько ином смысле. Если мужчина называет двух женщин своими женами, имея в виду, что он одновременно женат на обеих, меняется значение самого слова «жена». Когда речь идет об авторитетности, идея двух параллельных потоков указывает на то, что и реформаторы, и их противники воспринимали это понятие, прежде всего, как источник авторитетных мнений. Это вполне естественно, ведь таково было одно из основных в то время значений слова «авторитетность». Однако все это едва ли имеет отношение к вопросам, поднятым в настоящей книге. Наша задача — показать, что именно Писание заключает в себе живую спасительную Божью силу.

Реформаторы и божественное повествование

Читая труды реформаторов, мы зачастую упускаем из вида нечто жизненно важное для самого Писания, чему они, будучи озабочены мелкими подробностями, не уделили должного внимания. Великое повествование о Боге, Израиле, Иисусе и мире звучит и сегодня, возвещая о грядущем окончательном возрождении всего творения. Их настойчивые утверждения о том, что своей смертью Иисус раз и навсегда принес жертву, необходимую для нашего спасения, имеют, как сейчас принято говорить, эсхатологическую природу. Иными словами, реформаторы сознавали, что единое и великое Божье повествование в тот момент достигло своей решающей стадии, которая не может более повторяться, не теряя своей первоначальной ценности. Ведь если вас попросят подписать договор во второй раз, значит первый окажется недействительным. Однако они так и не позволили этой истинно библейской идее перерасти в реальное представление о непрерывном повествовании, героями которого на поздней стадии стали и мы с вами. Так, например, их прочтение Евангелий свидетельствуют о том, что они видели в них не более чем вместилище Христовых учений. Их восприятие ограничивалось событиями Страстной пятницы и Пасхи которые однако , не имели никакой связи с предшествовавшей им проповедью Божьего царства. Этот недостаток легко объяснить. Ведь в своем стремлении порвать с недавним прошлым и вернуться назад на тысячу лет они едва ли могли придавать большое значение сохранению исторической преемственности.

Но главное, что следует отметить, оглядываясь назад на события XVI века, заключается в следующем: отстаивая авторитет Писания, реформаторы внесли важный вклад в историю богословия, и все же многие вопросы по–прежнему остаются открытыми. В одном мы можем быть совершенно уверены: если бы реформаторы получили возможность обратиться к нам из прошлого, они ни в коем случае не сказали бы: «Мы ответили на все вопросы. Вам остается лишь следовать нашему толкованию и нашим богословским учениям, не отступая от них ни на йоту». Скорее они обратились бы к нам со словами: «Следуйте нашей методике: читайте и изучайте Писание, и пусть через вас и ваши церкви оно воздействует на весь мир». Их бы не удивило, если бы мы в итоге пришли к иным богословским и практическим заключениям. Они бы призвали нас следовать Писанию, пользуясь всеми доступными средствами, и быть готовыми бросить вызов человеческим традициям, в том числе и самим традициям Реформации, если этого потребовало бы от нас Писание

Понятие «разума» в богословии XVI века

Если слово «буквальный» требует к себе особого внимания, когда речь идет о возвращении из современности в XVI век, то едва ли не с удвоенной долей осторожности следует относиться к слову «разум» и его производным. У этих слов своя долгая и сложная история, изучение которой выходит за пределы нашей темы. Однако споры, вновь разгоревшиеся по этим вопросам в XVI веке, не утихают, оказывая значительное влияние на современные дебаты по поводу авторитета.

В конце второго века Тертуллиан произнес свои знаменитые слова: «Что общего у Афин с Иерусалимом?» Иными словами, что общего у философского разума с Божьим откровением в Иисусе Христе? Сам он, однако, не боялся прибегать к помощи тонких философских аргументов. Итак, вопрос остается открытым: как и на каком уровне человеческий разум, как и ясность мысли и речи, способны внести свой вклад в богословие. Фома Аквинский разработал единую систему, на которую опиралась богословская наука в период расцвета средневековья. Ученые продолжают спорить о степени его убежденности в том, что определенные факты, включая и существование Бога, можно познать с помощью одного лишь человеческого разума, не пользуясь преимуществом особого откровения, данного в Писании и предании, которые, разумеется, имели огромное значения для самого Фомы.

Вопрос о том, возможно ли познание без помощи откровения, приобрел особую остроту в самом начале Реформации, когда Лютер гневно обрушился на Эразма в своем выступлении по поводу способности человеческой воли и мышления проникнуть в суть евангелия. По его словам, первородный грех настолько омрачил и поработил наш разум, что последний, несмотря на все усилия, остается беспомощным, постоянно нуждаясь в благодати и откровении. Этот вопрос так и не был окончательно разрешен первым поколением реформаторов, возможно, потому, что они предпочитали простое и ясное толкование Писания сложностям средневековой экзегезы, тогда как само понятие «простого и ясного толкования» требует разумного осмысления.

Все это еще больше осложняет вопрос о смыслах Писания, поскольку «простой и ясный смысл» — понятие, возникшее, как это ни парадоксально, для облегчения полемики, а не для внесения ясности, — отличается от буквального смысла, о котором шла речь ранее. Буквальный смысл может оказаться отнюдь не простым, в случае если сам отрывок сложен для понимания. Слова «простой» и «ясный» неизбежно вносят элемент субъективности. Возникает вопрос: «Простой и ясный для кого?», предвосхищающий проблемы, с которыми нам предстоит столкнуться при обсуждении места разума в современном мире.

В Англии эти вопросы встали особенно остро во второй половине XVI века. В надежде распространить в Англии свой вариант кальвинизма (как это уже случилось в Шотландии), пуритане утверждали, что право на существование имеют лишь те обряды и ритуалы, которые непосредственно предписаны Библией — единственным авторитетным для церкви источником. В противовес их точке зрения Ричард Хукер (около 1554–1600) развил теорию, которая еще раз подчеркивала первостепенную важность таких основополагающих реформаторских доктрин, как оправдание по вере, одновременно опиралась на учение Фомы Аквинского и средневековое «целостное» мировоззрение. Он утверждал, что мир управляется естественным законом, который сам по себе чрезвычайно рационален и является выражением высшего божественного разума. Хукер упрекал пуритан в излишнем упрощенчестве. Человеческое общество развивается, указывал он, и церковь, будучи на определенном уровне собранием обычных людей, представляет собой живой растущий организм, подверженный переменам. По мере своего роста она неизбежно выходит за пределы того, чему открыто учит Писание, и неоспоримым свидетельством этому служат великие символы веры. Методы церковного управления, оказавшиеся в тот момент в самом центре дискуссий, также должны претерпеть определенные изменения. Итак, высокая оценка, данная Хукером разуму, ни в коем случае не умаляла роли Писания. Напротив, она была призвана гарантировать сообществу, устроенному на прочном основании Писания, полноценную жизнь и здоровое развитие. Разум должен был освещать путь церкви, сам опираясь на Писание и согласуясь с естественным законом, установленным Богом–Творцом. Писание сохраняло свои главенствующие позиции, но дарованный Богом и просвещенный Писанием разум помогает церкви развиваться, возможно, не по букве, а по духу очевидных утверждений Писания.

 На этом этапе у нас есть прекрасная возможность увидеть разницу между значением слова «разум», придаваемым ему Хукером, и тем, как это слово стало использоваться впоследствии. Ирония заключается в том; что требование пуритан предоставить каждому христианину право самостоятельного толкования Библии проложило путь тому самому рационализму, сторонники которого, начиная с XVIII века, объявили человека хозяином собственной судьбы и капитаном своей души, ведомым исключительно человеческим разумом, освободившимся от власти как библейских, так и церковных учений. Разумеется, к тому времени религиозное рвение пуритан и жесткий авторитет церковного руководства остались далеко в прошлом. Хукер пришел бы в ужас. В его понимании разум был частью общего естественного порядка вещей, который направлял мысли человека к единому истинному Богу, полностью и окончательно явившемуся нам в Иисусе Христе. Мысль о разуме как о самостоятельном источнике информации, который можно даже противопоставить Писанию и преданию, была совершенно несовместима с его убеждениями. Ценность наследия Хукера, привнесшего в Реформацию богатство средневековой мысли, заключается именно в возвращении к «целостному» мировоззрению. В соответствии с этой всеобъемлющей системой взглядов Писание не должно предстать перед судом разума и отступить, не выдержав испытания. Чтение и толкование Писания должно определяться не случайными предпочтениями, а ясностью мышления и обоснованными историческими суждениями.

Однако нам вновь приходится задаться вопросом, уже знакомым в связи с реформаторским понятием «простоты и ясности смысла»: «Чье мышление и чьи обоснованные исторические суждения должны сыграть решающую роль?» Но таким образом мы переносимся в эпоху, когда этот вопрос остался в стороне, а якобы бесстрастный разум, присвоив себе право судить Писание, вынес ему обвинительный приговор

8. Вызов эпохи Просвещения

Просветители призывали к историческому прочтению, надеясь подорвать авторитет традиционного христианства с помощью новой разновидности разума — рационализма

Мы все — потомки просветителей XVIII века, их родные или приемные дети и внуки. У каждого из нас есть основания для благодарности за вытекающие из этого блага, как и основания для беспокойства в связи с возникшими из–за этого проблемами. В последнее время принято подвергать сомнению теоретические основы и достижения Просвещения, поэтому стоит начать с благословений, которые оно принесло в мир. Наука и техника поистине совершили чудеса (никому из нас не хотелось бы оказаться в кресле у доисторического зубного врача), однако не удалось избежать и катастроф (существование газовых камер и атомных бомб было бы технически невозможно еще триста лет назад). Настойчивое желание просветителей ставить и исследовать исторические вопросы помогло пролить свет на многие проблемы, имеющие жизненно важное значение для христианской мысли, хотя отрицательной стороной того же настойчивого желания часто становился рационалистический скептицизм, подтачивающий самые основы христианства.

По большей части просветители (наиболее выдающимися из них были Джефферсон, Юм, Вольтер и Кант) были отрицательно настроены по отношению к христианству. Неопределенность, с которой приходиться жить каждому христианину в модернистском мире (этим термином как правило, обозначается любая эпоха, по времени следующая после Просвещения), порождает необходимость переосмыслить многие утверждения просветителей и решить, какие из них следует отвергнуть, а какие оставить, на какие из их вопросов следует искать ответы, какие из их достижений достойны одобрения и дальнейшего развития. Хотя постмодернизм поставил под сомнение многие стороны просветительского мировоззрения, большинство людей в современном западном мире и за его пределами по–прежнему считают некоторые элементы этого мышления единственно возможным способом восприятия действительности. Это значительно осложняет процесс осмысления и принятия решений.

Так, просветители выделяли разум как главную из человеческих способностей, дающую нам возможность думать и действовать правильно. Другими словами, человек считался по своей природе существом рациональным и благим. Разум должен был стать критерием ценности тех или иных религиозных и богословских воззрений (вспомните знаменитую работу Канта «Религия в пределах только разума»). Поэтому многие мыслители эпохи Просвещения тяготели к атеизму. Те же, кто сохранял подобие веры в некое божество, склонялись к абстрактному, не тринитарному теизму или же простому деизму (признанию Бога, отчужденного от своего творения), отвергая традиционно христианские убеждения. Все это оказало необратимое влияние на восприятие нашими современниками БИБЛИИ и ее авторитета. Большая часть того, что было сказано о БИБЛИИ за последние двести лет, вытекает из учения просветителей, является реакцией на их заявления или же находится на полпути между принятием и отрицанием их идей.

Чтение Библии в контексте идей Просвещения

Расцвет исторического богословия может рассматриваться, по крайней мере, с двух сторон: прежде всего, просветители заставили церковь признать необходимую и весьма полезную истину, о которой говорили реформаторы двумя столетиями ранее. Писание следует рассматривать с исторически обоснованных позиций, в стремлении открыть для себя первоначальное значение текста, не ожидая, что оно просто повторяет гораздо более поздние высказывания церкви. С годами положение дел не изменилось. Лишь совсем недавно было признано, что выражение «сын Божий» во многих новозаветных писаниях вовсе не обязательно означает «вторую ипостась Троицы». Этот титул для иудеев первого века имел скорее мессианское, нежели божественное звучание (таким образом, высокую христологию Нового Завета следует рассматривать именно в этом контексте).

Кроме того, начиная с XVIII века историки, разделявшие идеи просветителей, стали предпринимать сознательные попытки доказать несостоятельность самих основ христианства. По их утверждению, БИБЛИЯ не выдерживает критики в вопросах истории (в ней упоминаются события, которые на самом деле не происходили), науки (в Писании сказано, что Бог сотворил мир за семь дней, хотя, как известно, для этого потребовался долгий период эволюции) и нравственности (в ней Бог приказывает израильтянам истребить хананеев и амалекитян). Все это — стандартные обвинения, по сей день выдвигаемые модернистами против христианства. В свет постоянно выходят новые исследования происхождения христианского вероучения, в которых раскрывается его несостоятельность с «объективно исторической» точки зрения. Издатели, как и журналисты, по–прежнему пытаются извлечь мелодию из старой шарманки времен Просвещения, хотя ни один серьезный мыслитель последних нескольких десятилетий не решится отстаивать возможность объективного взгляда на что–либо вообще. Итак, на протяжении уже двух веков библеисты вынуждены метаться между проведением увлекательных исторических исследований и использованием рационалистической историографии в качестве оружия в руках противников церкви. Правда, некоторые из них отказались от мысли о дискредитации христианства и, заявив о полной несостоятельности Просвещения, призвали оставить попытки исторического толкования и принять на веру трактовку Писания, давным–давно предложенную церковью. Мне кажется, я знаю, что по этому поводу сказали I реформаторы — Жан Кальвин, например.

Поскольку обе эти цели претендовали на связь с идеями форматоров, наиболее выдающиеся представители протестантской библеистики зачастую с трудом видят разницу жду историческими исследованиями для обоснования первоначального смысла Писания (и, тем более, для придания ему какого–либо авторитета) и характерным для большинства просветителей обращения к разуму. Причем разум рассматривается не в качестве гарантии того, что всякое толкование будет соответствовать общему представлению о Боге и о мире в целом (как у Хукера), а в качестве самостоятельного независимого источника. Все это привело к укреплению позиций современного рационализма с его склонностью к упрощению и насмешливому скептицизму в адрес прежних христианских убеждений, которые вдруг стали устаревшими и несовременными. Причем, насмешки раздаются как в научных, так и в общественных кругах, несмотря на обвинения, которые, как нам еще предстоит убедиться, раздаются теперь в адрес самих просветителей. В результате авторитет Писания сводится к представлению о том, что оно обеспечивает нам доступ к разного рода религиозному опыту, которому и призывает нас подражать. Но это понятие не только являет собой слабую и неубедительную замену полноценной реальности. Оно изначально не имеет под собой основы, поскольку Новый Завет содержит описание множества проявлений религиозного опыта (хотя это и не является о главной целью), в том числе и вызывающих очевидное неодобрение его авторов. Опасность такого подхода дает о е знать, когда ученые все чаще начинают заявлять, что оправдывает тот религиозный опыт, который обсуждают сами авторы Нового Завета. На этом этапе выражение «авторитетность Писания» подверглось практически полной деконструкции.

Решающий момент человеческой истории в представлении просветителей

За внешним фасадом исторического скептицизма мыслители эпохи Просвещения скрывали свои глубинные мотивы, состоящие в попытке убедить современников, что человечество достигло, наконец, своего «совершеннолетия». Вся предшествующая история, по словам Вольтера, представляла собой поступательное движение к новой культуре, основанной на разуме. Идея прогресса оказалась наиболее жизнеспособной в наследии просветителей. Говоря: «в наше время…» или «Поскольку мы живем теперь в двадцать первом веке…», люди лишь демонстрируют свою уверенность в том, что, начиная с XVIII века, в мире совершается необратимое движение к нравственной, общественной и культурной рационализации, в условиях которой прежние законы и убеждения либо полностью отрицаются, либо, лишаясь своей истинной сущности, вынуждены подчиниться разуму. Философы провозгласили наступление новой эпохи. Теперь все в мире должно было измениться.

Таким образом, просветители предложили свою собственную альтернативную эсхатологию, светскую аналогию библейской картины Божьего царства, провозвестником которого стал Иисус. Христианство провозгласило, что Иисус засвидетельствовал приближение Божьего царства своей смертью и воскресением. Однако ощущение неповторимости этого исторического момента впоследствии ослабло в христианском богословии, и на смену эсхатологии пришли учение о спасении и системы нравственных принципов. Такая перемена осталась для большинства незамеченной, но она значительно облегчила задачу просветителям, которые поспешили осыпать насмешками библейскую картину грядущего царства, причем сделав это таким образом, что это до сих пор не вызывает вопросов в некоторых кругах и воспринимается как должное. Сначала просветители исказили смысл Писания («Все ранние христиане ожидали немедленного конца света»), а затем и вовсе втерли его в грязь («Они были ярыми фанатиками, но теперь их неправота доказана окончательно»). За этим отношением («но мы–то знаем…»), столь характерным для различных направлений просветительской мысли и оказавшим решающее влияние на интеллектуальное и эмоциональное состояние современно–западного общества, скрывалось нежелание признать, что предложенная просветителями альтернатива не менее странна и фанатична. Можно ли поверить, что в истории человечества, погрязшего в невежестве и суевериях, произошел решительный поворот, заметный исключительно в Европе и Северной Америке, и люди наконец прозрели? И все благодаря развитию науки и техники!

Новый взгляд просветителей на проблему зла

Просвещение предложило миру новый взгляд на проблему и ее решение, полностью противоречащий идеям иудаизма и христианства. Истинное зло, в понимании просветителей, заключалось в том, что люди отказываются думать и действовать разумно, а рационализм Просвещения должен был научить их этому, создав общественно–политические условия, которые дали бы им такую возможность. Библеистика, зародившаяся в недрах Просвещения, с легкостью последовала указанным путем, ограничив Божье откровение в Иисусе Христе рамками нравственного учения и примера для подражания. (Поразительно, как часто люди заявляют сегодня: «Иисус был всего лишь проповедником великих нравственных принципов», полагая, будто изрекают нечто новое, тогда как этой идее уже более двухсот лет. С самого начала она отличалась чрезвычайной ограниченностью и до сих пор так и не получила достойного подтверждения). Во времена просветителей для нее предлагалось следующее обоснование: если прогресс в состоянии решить проблему зла, Иисусу нужно было лишь указать людям верный путь, явив пример истинной любви и сострадания. Разумные люди, конечно же, последуют этому примеру. С молчаливого согласия многих псевдохристианских мыслителей (в том числе и тех, кто относит себя к числу библеистов) за последние два столетия эти идеи получили повсеместное распространение. «Божье царство» превратилось в «надежду на райскую жизнь после смерти», а смерть Иисуса стала, в лучшем случае, средством, с помощью которого грешники обретают прощение и надежду на будущую жизнь в ином мире. Политикам же и экономистам просветители предоставили право распоряжаться в мире, что, как оказалось, имело для него гибельные последствия. (Эти политические устремления были, разумеется, неотъемлемой частью программы просветителей. Богу место на небесах, религия должна стать личным делом каждого, и тогда мир можно будет без помех переделывать по собственному усмотрению. С тех пор эта философия остается лейтмотивом жизни всего западного мира. Она легла в основание нескольких великих империй и создала идейные предпосылки для возникновения кровавых тоталитарных режимов, приведя современный мир в полное смятение. Однако об этом мы поговорим в другой раз). Писание же все это время оставалось безгласным по вине обеих сторон. Так называемые секуляристы отвергают его как исторически неточный документ, не имеющий отношения к реальной действительности. Этого следовало ожидать, ведь в противном случае им пришлось бы расстаться со своей мечтой о всемирном господстве. Но едва ли не большее беспокойство вызывает искажение Писания верующими, которые пренебрегают его всеобъемлющим характером и содержащимися в нем идеями справедливости, воспринимая его как вспомогательное средство укрепления своей веры и источник истинных учений о вечном спасении. Таким образом мирская и церковная трактовки Писания, а также наука, оказавшаяся, образно выражаясь, между двух огней, сообща произвели на свет весьма поверхностное толкование, которое, как мы уже убедились, и создало непосредственно стоящую перед нами проблему.

Современная библеистика и культурные течения

Итак, на протяжении последних двухсот лет библеистика никогда не была объективной, несмотря на непрестанные утверждения обратного. Вместо этого она имеет возможность, а быть может, и несчастье, поддерживать сложные взаимоотношения со своим культурным окружением. Особенно тесными они становились под воздействием разнообразных политических течений. Возьмем, к примеру, развитие нацизма ( На ум приходят имена таких великих ученых, как Герхарда Киттеля, редактора всемирно известного «богословского словаря Нового Завета», попавшего под сильнейшее влияние господствовавшего в тот момент антисемитизма.) и возникновение в противовес ему традиции еврейского представления о раннем христианстве, которая нашла свое выражение в работах таких ученых, как В. Д. Дейвис. Ирония заключается в том, что притязания историков на объективность заставили многих забыть об этой контекстуализации. Одно стало совершенно невозможным: заявить о том, что современные исследования Библии позволили прийти к обоснованным заключениям, которые можно было бы предложить для изучения в университетах и семинариях. Об этом важно помнить, ведь многие из принимающих участие в современных дискуссиях по основным вопросам жизни церкви получили именно такое образование, в результате чего их восприятие Писания и умение использовать его на практике имеет серьезные недостатки. В действительности, как показывают многие научные открытия, достаточно иногда лишь взглянуть на имеющиеся свидетельства с новой точки зрения (скажем, в новой книге об Иисусе, как это сделал Э. П. Сандерс в работе «Иисус и иудаизм»), и многое из того, что ранее считалось исторически недостоверным (в данном случае осознание Иисусом своего призвания в контексте возрождения Израиля) неожиданно выходит на первый план и становится не только исторически возможным, но и неоспоримым. Это не значит, что историки не имеют права на категоричные заявления. Напротив, я считаю труды Сандерса и других исследователей большим шагом на пути познания, хотя они и нуждаются в доработке и исправлении. Большинство современных библеистов понимают, что и они сами, и те, с кем они ведут полемику, пишут в условиях постоянного взаимодействия с окружающей их средой, и это необходимо учитывать в оценке их работы.

Что же означает в таком контексте обращение к авторитету Писания? Это выражение иногда используется, чтобы сказать: «Чума на всю вашу науку. Мы просто верим Библии». Но подобные заявления совершенно безосновательны. Если бы не ученые, составившие греческие словари и сделавшие на их основе переводы, мало кто сегодня смог бы прочесть Новый Завет. Если бы не исторические исследования, показавшие, что представлял собой мир в первом веке нашей эры, немногие смогли бы его понять. Это становится особенно очевидным, когда люди, не имеющие необходимых знаний, пытаются читать Библию вслух, да еще и толковать ее. Определенная научная база присутствует всегда, но протест, к сожалению, зачастую означает, что говорящий предпочитает держаться давно усвоенных и якобы общеизвестных истин, не желая пробудиться от интеллектуального сна и начать думать по–новому. Все чаще приходится убеждаться, что результаты более ранних исследований, наряду с прежними толковательными традициями, содержат в себе массу недостатков или нуждаются в дополнении. Конечно же Писание неизменно, но этот факт не освобождает нас от необходимости постоянного стремления к совершенству и непрестанных попыток лучше его понять. Мой собственный опыт показывает, что такие попытки нередко оказываются весьма плодотворными. В результате нам открывается глубокий и многосторонний смысл прочитанного текста, и любое усилие в этом направлении вознаграждается новыми идеями, полезными в проповеди и пасторском попечении. Утверждая авторитет Писания, ни в коем случае нельзя говорить: «Мы знаем, о чем говорится в Писании, и у нас нет больше невыясненных вопросов». Напротив, каждое новое поколение христиан должно с удвоенной силой стремиться к более полному постижению Писания и реализации его истин на практике, даже если это приведет к разрушению привычных традиций. Это становится особенно актуальным, когда традиции, о которых идет речь, называются «библейскими». Всегда есть люди, готовые, услышав новое толкование, вновь обратиться к Писанию, чтобы проверить, верно ли оно (Деян. 17,11). Но найдутся и другие, чья реакция на новые идеи будет прямо противоположной. «Поскольку великие проповедники и учителя прошлого уже разъяснили смысл того или иного отрывка, — скажут они, — нет никакой необходимости добавлять еще что–то», сочтя саму попытку нового прочтения греховной и самонадеянной. И вновь нет сомнений в том, что сказал бы на это Мартин Лютер.

Те, кто отказывается по–новому взглянуть на Библию, зачастую ограничиваются рамками одной конкретной разновидности западного мировоззрения, обязанной своим происхождением Просвещению, — фундаментализма. При этом многое в Евангелиях и Посланиях Павла остается без внимания, даже если считается библейским. Среди таких исключений оказался политический оттенок, несомненно присутствующий в Новом Завете, а также мессианство Иисуса. Фундаменталисты, как правило, связывают слово «Христос» не с его первоначальным значением «Мессия», а с божественностью Иисуса, в доказательство которой в Новом Завете приводятся совсем другие аргументы. Их протест против либерализма так называемой модернистской библеистики (которая часто принимала вид религии, но отрицала ее силу) — не более чем конфликт двух точек зрения, так или иначе впитавших в себя идеи Просвещения. Прискорбно взирать на этот раскол. Остается только находить утешение в мрачной иронии по поводу крайней закоснелости людей, которые, восприняв либеральные взгляды тридцать или сорок лет назад, полагают, будто, повторяя их, как мантру, остаются столь же либеральными и современными.

Буквальный и переносный смысл

Вышеупомянутое противостояние иногда выражается в разделении на сторонников и противников буквального толкования. Как мы уже успели убедиться, такое использование слова «буквальный» и подобных ему терминов значительно отличается от того, которое было принято в XVI веке, и люди, называющие себя сторонниками буквального понимания текста в современном смысле этого слова, не должны думать, будто могут рассчитывать на поддержку реформаторов. Более того, за такими обозначениями могут стоять не просто различные герменевтические подходы, а (в особенности в США) целые системы взглядов. Это практически исключает возможность серьезного обсуждения спорных отрывков, поскольку все сводится к взаимным обвинениям типа: «Ты всего лишь фундаменталист и буквоед» или «Ты просто неверующий либерал».

Это ложное противопоставление приводит к искажениям восприятия. Не все те, кто старается следовать букве и духу Библии, являются фундаменталистами. Нельзя огульно обвинять их всех в культурных, интеллектуальных и нравственных прегрешениях, которые американские (и не только) либералы вменяют своим консервативно настроенным, соотечественникам. Точно так же не всех, кто подвергав сомнению некоторые элементы новозаветного учения и его актуальность, можно считать либералами в том уничижительном смысле, в котором это слово используют американские консерваторы или традиционалисты. В ходе дискуссий необходимо помнить о примерах удивительного, а порой и ужасающего поведения обеих сторон в контексте социальной и культурной политики Северной Америки. Кром того, следует принимать во внимание тот необъяснимый ( с точки зрения постороннего наблюдателя) факт, что наиболее активные приверженцы консервативного христианств в некоторых вопросах предпочитают игнорировать библейское учение о любви к врагам и экономической справедливости. Забывают они и о том, что многие великие Отцы ранней церкви были убежденными противниками смертной казни. Желая придерживаться буквального смысла Писания мы должны со всей серьезностью отнестись к отрывкам, в которых затронуты эти темы.

Однако нельзя позволить современному общественному, культурному и политическому резонансу определять значение и актуальность тех или иных книг или тем. Как свидетельствует 2 Петр. 3,16, искажение текста Писания началось на самых ранних этапах церковной истории. Но это не означает, что Писание утратило свою ценность или что возвращение к его надлежащему применению невозможно. Эти вопросы будут подниматься в главе 9.

Историческое толкование остается основополагающим, однако оно не всегда приводит ко всем обещанным модернистами результатам

Проблема использования церковью достижений модернистской библеистики обострилась в ходе культурных войн, разгоревшихся в Северной Америке, которая, приняв эстафету у Германии, стала крупнейшим центром библеистики. Но немногие понимают, что взгляд на эту проблему должен измениться в свете кропотливой и обстоятельной работы, проделанной за последние полвека в области исследований как иудейского, так и греко–римского исторического и культурного контекста раннего христианства. Многие из прежних общепринятых мнений (например, того, что Павел не мог написать Послания к Ефесянам и к Колоссянам; что иудейские формы евангельской традиции возникли позже, чем эллинистические) обязаны своим происхождением рационалистическому протестантизму эпохи Просвещения, представители которого, помимо всего прочего, предпочли оставить за бортом иудейскую природу Нового Завета, а также все, что хотя бы отдаленно напоминало им о раннем католицизме. В своих исследованиях (независимо от их актуальности для церкви) мы достигли того этапа, когда необходимо по–новому оценить сложившееся положение вещей. Очевидным примером являются поиски исторического Иисуса, атмосфера которых за последние тридцать лет претерпела значительные изменения.

Тот факт, что я не одобряю раскол между приверженцами буквального толкования и их противниками, не говорит о моем безразличии к вопросу о реальности описанных в Евангелиях событий. Ни в коем случае. Однако недостаточно повторять устаревшие лозунги, воображая, будто в этом и заключается решение проблемы. Глубокая пропасть разделяет людей, стремящихся доказать историчность всего изложенного в Библии, чтобы продемонстрировать ее истинность, и тех, кто, признавая над собой авторитет Писания, внимательно прислушиваются к тому, что оно на самом деле проповедует. Что важнее: доказать истинность Библии (зачастую, с целью оправдать свое желание отстоять привычные позиции) или относиться к ней достаточно серьезно, чтобы быть готовыми услышать нечто, чего мы никогда раньше не слышали, да и не хотели слышать?

Я отнюдь не предлагаю вернуться к домодернистским трактовкам, как могут подумать желающие увековечить модернистские традиции просветителей. Напротив: я призываю к еще более серьезным историческим исследованиям, чем те, на которые когда–либо осмеливались модернисты. Только тогда мы сможем убедиться, что многочисленные проблемы или «противоречия», обнаруженные модернистскими критиками, возникли в результате привнесения в текст чуждых ему точек зрения. Сегодня мы располагаем гораздо лучшими словарями, более новыми изданиями древних текстов и большим количеством археологических и нумизматических находок, за которыми большинство из нас не в состоянии даже уследить. Нам следует с благодарностью использовать все эти источники. Поступая так, мы убедимся, что идейное единство модернистов не выдерживает испытания серьезным изучением исторических условий, к которому с таким усердием обратились они сами. Как указывает один из современных писателей: «Критикам Просвещения ничего не остается, как признать способность просветителей повернуть собственное оружие против самих себя». Просветители ссылались на историю, но это не должно пугать христианина. Если правда, что истинный Бог жил, умер и воскрес в Палестине в первом веке нашей эры, эти события можно подвергнуть внимательному рассмотрению, которому подверг себя сам Иисус, представ перед скептиком Фомой (Ин. 20, 24–29). «Блаженны те, кто не видели, но уверовали», — сказал тогда Иисус Фоме, но тем, кто продолжает задавать скептические вопросы, христианство должно быть готово дать ответ относительно того, что же действительно произошло и как доказать достоверность этих событий, используя знания, доступные историку. Я бы пошел еще дальше. Изучая этот вопрос, мы, возможно, обнаружим в Писании нечто, отвергнутое нашей собственной церковью. Быть может, лишь под давлением со стороны наших высокообразованных противников мы вновь приступим к решению задачи, которой должны были бы заниматься все это время, — превзойти даже своих предков в неустанных попытках постижения Писания в стремлении жить по его слову. Это еще один способ практического признания авторитетности Писания.

Постмодернистская критика и нигилистическая деконструкция

Модернизм и его трактовка Писания, как я уже указывал, одновременно подверглись другого рода нападкам, на этот раз со стороны постмодернистов. Разоблачая борьбу за власть, скрыто присутствующую в различных текстах и движениях, в том числе и за последние двести лет, постмодернисты бросили идеологический вызов не только многим древним и современным источникам, но и самому модернизму, в частности экономическому и культурному господству Запада, которое опирается на достижения просветителей. Нам известны самые разнообразные новые трактовки библейских текстов: феминисток, представителей различных национальностей, жителей бывших колоний, а также тех, кто пережил Холокост. Все эти группы людей нашли в Библии ужаснувшие их отрывки, которые применялись в качестве орудий угнетения или еще того хуже. Причем, по мнению некоторых, они были предназначены именно для такого использования.

Очевидным примером служит восклицание; «Кровь Его на нас и на детях наших» в Мф. 27, 25. Эти слова вызвали бурю возмущений в процессе создания и обсуждения фильма Мела Гибсона «Страсти Христовы». Еще одним известным примером деконструктивистского прочтения является анализ личности Ирода Антипы в описании Марка (6,17–29), будто бы изобразившего царя с типично мужской точки зрения. Ирод, мол, предстает перед нами лишь косвенно виновным в смерти Иоанна Крестителя — беспомощная жертва в руках обольстительной падчерицы и интриганки–жены. Иногда перемены в политическом климате наполняют текст новым, порой нежелательным смыслом. Так, например, едва ли следует ожидать, что палестинские христиане будут петь псалмы, повествующие о военных победах Израиля над врагами. Это может кого–то шокировать, однако в сложившейся обстановке такое положение дел неизбежно.

Многие считают, что деконструктивисты оказали нам услугу, указав на возможность нового прочтения текста, независимо оттого, соответствует ли оно замыслу авторов. Кроме того (и это лишь укрепило позиции модернистского рационализма), их усилия способствовали исключению некоторых отрывков из традиционного канона, на место которых было предложено несколько альтернативных вариантов. В некоторых случаях целые книги объявляются непригодными, поскольку постмодернистский Запад, преисполненный лицемерного ощущения своей вновь обретенной праведности, предъявил им обвинение в непростительных идеологических грехах. Деконструкция привычных трактовок далеко не всегда оказывает отрицательное или разрушительное воздействие. Иногда она поневоле заставляет нас отказаться от удобной полуправды и разглядеть в тексте его истинное значение, остававшееся прежде за пределами нашего внимания. Однако слишком часто деконструкция открыто используется в качестве предупредительного знака («Осторожно! Идеологические предрассудки!»), стоящего перед отрывком в целом.

Итак, по большей части постмодернизм пагубно сказался на толковании Писания современным западным миром, и не только на нем. Вслед за своими предшественниками постмодернисты с презрением относятся к эсхатологическому учению христианства и его способу решения проблемы зла, ничего, однако, не предлагая взамен. Единственное, что остается в таком случае делать с текстами, — это получать удовольствие от понравившихся и предостерегать окружающих против тех, которые причиняют неудобство нам самим или тем, кто вызывает наше (весьма избирательное) сочувствие. Именно так ведет себя сегодня большинство представителей западного мира. Тот факт, что сторонники этой позиции не объявляют о ней во всеуслышание, лишь придает ей силы, поскольку постмодернизм в современной западной культуре остается на уровне приятных ощущений, не желая публично заявлять о себе и тем самым подвергать себя критике. Более того, всякая критика рассматривается как попытка возвращения к модернизму или даже к предшествовавшей ему эпохе. Нельзя не заметить иронии создавшейся ситуации: идеология, заявившая, будто целью любой идеологии является борьба за власть, отстаивает собственную позицию, исключая даже саму возможность поставить ее под сомнение. Критика, которой церковь активно подвергалась со стороны как модернистов, так и постмодернистов, после многолетних щедро финансируемых исследований, проводимых в семинариях и университетах, в значительной степени лишила ее способности использовать Библию так, как это представляли себе Иисус и ранние христиане. Этим и объясняется отсутствие библейского основания во многих так называемых традиционных церквях по обе стороны Атлантики и во всем мире. Вот почему наши споры о библейском авторитете зачастую сводятся к шумным ссорам. Но что если есть лучший выход?

Признак бессилия постмодернизма: низвергая империи, он не может противопоставить им власть Писания

Невозможно избежать проблемы, просто опираясь на вечные авторитеты, как это делают фундаменталисты («В Библии сказано…»). Однако на уровне культурных изменений нельзя не отметить как скрытый культурный империализм модернизма, так и полную неспособность постмодернистских критиков исправить такое положение вещей. Ведь именно постмодернисты впервые разоблачили имперские наклонности своих предшественников, в то же время увековечив его, дав понять, что только они осознают суть происходящего. Как указывает Николас Бойль, все, чего добиваются деконструктивисты, это полного отрицания всего и вся, а единственным утешением остается своеобразное герменевтическое самолюбование, и человек использует текст для собственного развлечения, предоставляя остальному миру жить своей жизнью. Они не в состоянии бросить вызов злу, поскольку всякий вызов можно деконструировать на отдельные скрытые побудительные мотивы тех, кто его бросают. Они заглушают голос Писания, тем самым вынуждая его молчаливо потворствовать злу.

Так, заявления о «мужском шовинизме» Марка, проявлением которого стало его описание действий Ирода, мешают нам увидеть, что его история о Божьем царстве, приблизившемся со смертью и воскресением Иисуса, содержит в себе глубокую политическую и богословскую критику правящей языческой империи, солдаты которой казнили иудейского Мессию (см., например, Мк. 10,42–45).

Еще один пример: утверждать, будто очевидная патриархальность семейных законов, представленных в Посланиях к Ефесянам и Колоссянам, делает эти книги непригодными в современных условиях, значит обойти вниманием изображенную Павлом картину церкви — единого обновленного Божьего народа, который самим фактом своего существования бросает решительный и неоспоримый вызов языческой религии и власти.

Я утверждаю, что повествовательный подход к чтению Писания с точки зрения критически настроенного реалиста даст нам возможность выбраться из постмодернистской трясины. Эта задача представляется особенно важной теперь, когда новоиспеченная империя навязывает миру свое экономическое, политическое, военное и культурное господство, а сторонники радикальных взглядов в современной войне культур бессильны ему помешать.

А как же жизненный опыт?

Говоря об авторитете в церкви, сегодня неизменно ссылаются на жизненный опыт. Более того, хотя это и не входит в официальные формулировки, многие церковные лидеры теперь объединяют Писание, предание, разум и опыт, как будто всем известная трехногая табуретка была модернизирована путем добавления еще одной ножки, равнозначной сем остальным. Главным историческим обоснованием этого стало более позднее толкование важного значения, которое придавал христианскому опыту Джон Уэсли. Некоторые даже говорят о «четырехугольнике Уэсли», хотя он сам никогда не пользовался этим выражением. Для самого Уэсли главным авторитетом всегда оставалось Писание. Опыт же, о котором он писал, заключался в реальном переживании Божьей любви и силы Святого Духа, в воплощении библейских истин в жизнь верующего. Потому логически совершенно неправильно использовать все это, чтобы представить опыт в качестве самостоятельного авторитетного источника, противопоставляя его самому Писанию. Но именно это все еще происходит во многих богословских кругах («В Писании сказано то–то, предание гласит то–то, разум диктует то–то, но опыт учит тому–то, так что мы поступим следующим образом»). Иногда этот вопрос рассматривается в контексте раннего христианства, как будто определяющим фактором в истории ранней церкви и в самом Новом Завете было их свидетельство о раннехристианском опыте. Такая трактовка целиком и полностью соответствует идеологии как модернистов, так и постмодернистов, но в моем представлении она лишь вводит людей в заблуждение. Лишняя ножка далеко не всегда придает табуретке устойчивость.

Прежде всего, Писание, предание и разум никогда не принадлежали к одной и той же категории вещей. Образ табуретки с тремя одинаковыми ножками сам по себе обманчив. Они сравнимы между собой даже не так как яблоки, груши и апельсины, а как яблоки, слоны и отвертки. Как мы уже убедились, целая череда богословов от Фомы Аквинского до Хукера, в том числе и многие современные ученые, утверждают, что предание следует считать итогом многовекового осмысления церковью Писания, а разум — средством, избавляющим его от случайной бессмысленности и делающим его частью целостного восприятия Бога и мира. Но и это лишь часть общей истории, требующая, возможно, более четкого и устойчивого представления о предании, чем то, что может предложить церковь. Иными словами, нельзя рассматривать Писание, предание и разум в виде трех книжных полок, на каждой из которых, порывшись как следует, можно найти ответы на главные вопросы. Писание действительно представляет собой заполненную книгами полку. Предание хранит воспоминания о том, какое впечатление (верное или неверное) оставило у хозяев дома чтение этих книг. Разум же подобен очкам, которые люди надевают, чтобы лучше понять прочитанное, хотя, к сожалению, очки со временем меняются, и есть все основания полагать, что некоторые читатели, используя дарованный им разум, сильно исказили содержание прочитанных ими текстов. Опыт, в свою очередь, не похож ни на одно из перечисленных явлений. Он служит отражением влияния на читателей самих текстов, а также мировоззрения читателей, жизненного опыта и политической ситуации, в контексте которой происходит процесс чтения.

В этом можно убедиться «на опыте» того хаоса, который воцарится, если за опытом останется последнее слово. По официальной статистике и по рассказам очевидцев, опыт христиан, равно как и всех остальных людей, неизбежно рисует совершенно разные и порой взаимно противоречивые картины. Опыт — понятие слишком ненадежное, чтобы служить опорой или авторитетом, если только, как мрачно замечает автор книги Судей, каждый из нас не намерен «делать то, что ему кажется справедливым». Но это, разумеется, означает отсутствие всяческих авторитетов. Ведь именно повышенное внимание к опыту в немалой степени способствовало возникновению той формы плюрализма, граничащего с анархией, который мы сегодня наблюдаем в западном мире.

Однако перед нами стоит еще одна, более серьезная, проблема, относящаяся к области логики. Опыт отдельных христиан и целых церквей и есть то самое, на что и в условиях чего распространяется власть Писания. Именно потому, что опыт непостоянен и, порой, загадочен, а человеческие существа, в том числе и верующие христиане, подвержены опасному и глубокому самообману (о чем сокрушался Иеремия [17, 9]: «Лукаво сердце человеческое более всего»), и возникает насущная потребность в надежном авторитете. И в этом мы тоже неизменно убеждаемся на опыте! Итак, говорить об авторитетности опыта — значит признать, что само слово «авторитетность» утратило смысл и не может более выступать ни в роли последней инстанции, ни в более библейской роли средства приближения Божьего царства. Одной из главных (антихристианских) целей просветителей, в несколько измененном виде воспринятых и постмодернистами, было лишение понятия «авторитетности» всякого смысла, заглушая тем самым вызов, брошенный Богом миру идолопоклонства. Если сам по себе опыт является источником авторитета, то к нам уже нельзя обратиться через слово, звучащее извне. При этом богословие и христианский образ жизни теряют живую связь с Богом, и теперь все зависит только от нас самих. Иными словами, они становятся одной из форм идолопоклонства, и мы подменяем Божью истину человеческой ложью. Это или нечто подобное можно обнаружить в популярных сейчас гностических учениях. Высочайшей религиозной добродетелью современные гностики считают самопознание и способность хранить верность своему «я» (постмодернизм отвергает подобные идеи, хотя это не всегда бросается в глаза в ходе дискуссий на затронутую тему). Однако возвышение этого требования до его теперешнего положения означает большой шаг в сторону от всех известных форм традиционного христианства.

Опыт и контекст

Положительный эффект обращения к опыту лучше заметен, если определить опыт как контекст, в рамках которого мы воспринимаем Писание. Опыт — необходимый субъективный этап всякого познания — это то «место», где мы находимся, когда слушаем Божье слово, познаем его любовь и постигаем его мудрость. Для каждого христианина жизненно важно испытать на себе Божью силу и любовь. Это ни в коем случае нельзя считать механическим проявлением Божьего авторитета, как если бы люди, носители его образа, представляли собой полное ничтожество. Именно потому, что зло живет внутри нас, а не только в мире (просветители всеми силами старались умалить значение этой проблемы), необходимо подвергать испытанию нашу субъективную внутреннюю сущность, а не просто успокаивать нас заверениями в нашей добродетели.

Эту мысль можно выразить следующим образом. Опыт — это то, что само по себе произрастает в саду. Авторитет проявляется в желании садовника подчеркнуть ценность сортовых цветов и овощей и уничтожить сорняки, дабы красота и плодородие восторжествовали над хаосом, терниями и волчцами. Излишне авторитарная церковь, не обращая внимания на опыт, решает эту проблему, заливая площадку бетоном. Церковь, придающая излишнее значение опыту, решает (реальную или воображаемую) проблему бетона (строгих «ли суровых форм веры), не препятствуя росту чего бы то ни было называя бетон «законом» и радуясь каждому сорняку, как благодати. Напоминая нам, носителям его образа, обо всем, что с этим связано, Бог одновременно призывает нас ответу, когда мы искажаем этот образ идолопоклонством, обещает прощение и преображение. Он заключил с нами Новый завет в Иисусе, сделав нас частью нового творения, которое уже началось и однажды завершится. И конечно же (из–за нашей склонности к самообману) нам необходимо постоянно сверять свою жизнь с Писанием. Мы должны быть уверены, что позволяем Божьей благодати, заключенной в евангелии, и признанию нас носителями Божьего образа исцелить извращенную форму человечества, погрязшую в идолопоклонстве. Когда обличающий и целительный Божий авторитет изливается в нашу жизнь и наши церкви, мы по–настоящему испытываем Божье признание и познаем его и себя, как и Бог познал нас.

9. Современные ошибки в толковании Писания

Распространение неправильных трактовок

В столь сложном культурном контексте никого не удивляет обилие разного рода ошибочных толкований, распространившихся как среди тех, кто заявляют о своей вере в Библию, так и среди отказавшихся от нее, хотя и претендующих на некую преемственность библейской традиции. Многие из таких трактовок стали уже настолько привычными, что воспринимаются как должное в широких церковных кругах.

Рискуя способствовать разобщенности, которая, по моему мнению, лишь вводит людей в заблуждение, я хочу представить эти трактовки двумя блоками. Список приведенных здесь примеров нельзя назвать исчерпывающим. Мне пришлось руководствоваться необходимостью экономии места, к тому же я не ставил целью высмеять ту или иную сторону. Каждую категорию, конечно же, можно было бы дополнить более подробными пояснениями и примерами.

Заблуждения консервативных кругов

Для начала приводятся заблуждения консервативных кругов (так называемых «правых»), вызванные серьезными ошибками в толковании Писания:

1) откровенно дуалистическое прочтение 1 Фес. 4 (примером может служить чрезвычайно популярный и резко «правый» сериал «Оставленные»). Такая трактовка, как ни странно, прекрасно уживается со следующим пунктом;

2) материалистичное восприятие библейских обетований в духе «евангелия благополучия»;

3) поддержка рабства (Писание всегда «ставило своей целью» сделать более гуманной систему, от которой нельзя было полностью избавиться; особое место, которое в Библии занимает повествование об Исходе, служит постоянным напоминанием о всеобъемлющей истории Бога, дарующего свободу пленникам; некоторые места, например Послание к Филимону, можно считать «бомбой замедленного действия», грозящей со временем разрушить всю систему рабства);

4) расовая дискриминация, присущая Западному обществу (сторонники неоапартеида по–прежнему пытаются поставить Писание в основу идеологии расизма);

5) недифференцированный подход к чтению Ветхого и Нового Заветов, который, конечно же, прекрасно сосуществует со следующим пунктом:

6) произвольное выделение «канона внутри канона» (немногие христиане когда–нибудь приносили в жертву животных или отказывались есть свинину, моллюсков и тому подобное, но мало кто может объяснить, почему; некоторые церкви сурово осуждают сексуальные грехи, но терпимо относятся к гневу и насилию, в других все происходит наоборот; немногие сегодня придают значение библейскому запрету на ростовщичество);

7) практическое применение идей «нового Израиля» (напр., при прочтении Второзакония) к некоторым просветительским «проектам» (наиболее ярким примером служат Соединенные Штаты, однако интересно, что в католическом переложении подобное можно обнаружить и в Квебеке);

8) одобрение смертной казни (противниками которой были многие Отцы ранней церкви);

9) поиск религиозного и отрицание политического смысла Писания, что в результате зачастую приводит к молчаливому одобрению положения дел в обществе; в определенных культурных условиях это прекрасно сочетается с первым пунктом;

10) трактовка трудов Павла в целом и Послания к Римлянам в частности без учета их иудейской природы, придающей смысл всему Посланию; это заблуждение часто сосуществует со следующим пунктом;

11) поддержка государства Израиль как воплощенного исполнения библейского пророчества;

12) полное пренебрежение контекстом и герменевтическими методами.

Заблуждения либеральных кругов

В порыве освободить Библию от фундаментализма, многие либеральные христиане, справедливо ассоциируя вышеизложенные ошибки с субкультурой, враждебной им по разным причинам, занимают прямо противоположную позицию. Сопоставим приведенный выше список с заблуждениями, распространенными, как правило, среди занимающих крайне левую позицию:

1) притязания на объективность или нейтральное прочтение текста (классическая постмодернистская позиция);

2) утверждение о том, что современная история и наука либо опровергли Библию, либо продемонстрировали бессмысленность, нежелательность или неправдоподобность ее основных заявлений;

3) аргумент «культурной относительности» («Библия — это старинная книга, порождение иной культуры, так что в современном мире ее нельзя воспринимать серьезно»);

4) пересмотр истории, исходной точкой которого ставятся рационалистические предпосылки просветителей (например, что некоторые события из жизни Иисуса просто не могли иметь место), несмотря на то, что они в этом не преуспели;

5) попытка сделать относительным вполне конкретное и часто повторяющееся библейское учение посредством принципа обобщения, слишком явно напоминающего идеи Просвещения (напр. терпимость или желание все понять и принять); обратите внимание, что желание Иисуса обедать у Закхея (Лк. 19,1–10) многих шокировало, но для Закхея это был момент преображения; кроме того, проявив терпимость к женщине, взятой в прелюбодеянии, и обнаружив лицемерие ее обвинителей (Ин. 8,1–11), Иисус велел ей больше не грешить;

6) осмеяние одних библейских учений ради отрицания других. Например, несмотря на частые заверения в обратном, Новый Завет в определенных обстоятельствах позволяет семейным парам разводиться, а женщинам нести апостольское и дьяконское служение и руководить церковным поклонением; в Новом Завете (см. выше) делается все возможное, чтобы придать рабству более мягкие формы и затем окончательно бросить ему вызов;

7) поиск политического смысла в ущерб религиозному, причем люди часто не замечают, что, лишив таким образом Писание его силы, все их усилия ограничиваются повторением пустых лозунгов. Это может служить ложным утешением для верующих, внушая им ощущение своего нравственного превосходства («Благодарю тебя, Господи, за то, что я не такой, как эти аполитичные пиетисты»), но никак не меняет ситуации в мире;

8) предположение, что Ветхий Завет цитируется в Новом произвольно и безосновательно; иногда, как мы уже убедились, эта мысль служит оправданием такого же обращения с Новым Заветом. Стандартным примером является цитируемая Матфеем Книга пророка Осии (2,15) и использование Павлом темы «семени» (Гал. 3, 16). В обоих случаях смысл зиждется на отношении между Иисусом и Израилем, так и оставшимся неясным для многих протестантских богословов времен модернизма, но получившим в настоящее время широкое распространение у ученых, внимательно изучающих использование ветхозаветных тем и повествований в Новом

9) утверждение о том, что авторы Нового Завета не думали, что создают Писание, и потому мы не имеем никакого права приписывать им подобное намерение;

10) постоянное подчеркивание длительности промежутка времени, понадобившегося церкви для составления точного канона, как и того, что в ходе дебатов, которые велись по этому поводу, сыграли свою роль и политические факторы. Это используется в качестве аргумента для подрыва авторитета канона и выдвижения на первый план других книг (напр., «Евангелия от Фомы»), проповедующих совершенно иное мировоззрение. Ирония заключается в том, что такое предпочтение возвращает нас к заявлениям неопозитивистов о древнем происхождении неканонических документов;

11) поверхностное отношение к контекстуальной трактовке, как если бы простым повторением волшебного слова «контекст» можно было не обращать внимания на смысл и актуальность текста;

12) попытки, с одной стороны, свести истину к научным постулатам, а с другой — полностью ее деконструировать.

Многое из вышеперечисленного, к сожалению, характерно для так называемого либерального толкования Писания. Западные церкви и семинарии, придерживающиеся традиционного направления, называют все это достижениями современной науки, утверждая, что сомнения в их ценности означают возвращение к прошлому и отрицание разумного познания. Причем, усомнившийся рискует лишиться занимаемого положения, доверия окружающих, а возможно, и заработной платы. Следствием этого стало удивительное невежество в области того, что представляет собой Писание и его учение. Церковь оказалась неспособна использовать Библию как подобает серьезным и зрелым христианам. Все это неизбежно вызывает соответствующую реакцию у консервативных христиан, которые справедливо ассоциируют это с другими неприемлемыми для них культурными и общественными факторами и занимают прямо противоположную позицию.

Необходимость исторически обоснованного толкования, в основании которого лежала бы проповедь Божьего царства

Именно культурно обусловленные «библейские войны», разгоревшиеся на Западе, и особенно в Америке, стали причиной разобщенности участников современных дискуссий. Именно в этом контексте можно чаще всего услышать, что трактовка Писания целиком и полностью определяется индивидуальным толкованием. Иными словами, одно толкование ничем не хуже другого. Это лишь одна из разновидностей классической постмодернистской идеи о том, что текстов нет, существуют лишь их толкования. Когда я читаю текст, он становится чем–то отличным от того, во что превращается этот же текст, когда его читаете вы (принцип неопределенности Гейзенберга).

Нетрудно убедиться в ошибочности подобных утверждений. Многие (включая меня самого) уже пытались доказать, что «литературно–реалистичное» прочтение Писания вполне способно выдержать любую критику со стороны постмодернистов и отстоять возможность исторически обоснованного толкования. Я посвятил этой теме вторую часть своей книги «Новый Завет и народ Божий». Мы должны слышать задаваемые нам вопросы и учиться находить на них ответы, отказываясь от бессмысленного повторения старых истин, как будто вопросов не существует; стоит принять брошенный нам вызов. Серьезные исторические исследования по–прежнему остаются наиболее подходящим средством более полного постижения смысла, вложенного в Писание го авторами. У нас есть доступ к прошлому. Разумеется, мы смотрим на него новыми глазами, которые привыкли замечать одно и не замечать другое. Тем не менее, мы все–таки можем созерцать, и при условии непрерывного диалога с окружающими людьми, которые смотрят на мир с других точек зрения, у нас появляется реальная, а не призрачная картина того, что произошло на самом деле. Можно с уверенностью сказать, что некоторые трактовки древних документов исторически предпочтительнее других. (Так, например, существуют объективные способы убедиться в том, что книга, в которой утверждается, будто Евангелие от Марка посвящено излечению от алкоголизма (а такая книга действительно существует) не так близка к пониманию сути текста, как та, в которой благая весть возвращается в контекст противостояния иудейских и римских властей, и где затем предпринимается попытка понять религию и политическое окружение нашего общества, которому мы и призваны благовествовать) Изучение реальных исторических событий возможно, ведь именно этим и занимаются настоящие историки. Новое, исторически обоснованное прочтение Библии, отвечающее всем требованиям серьезного исторического исследования, вне всяких сомнений, помогает нам глубже проникнуть в суть Писания.

Делая такие заявления, я отнюдь не предлагаю, как утверждают некоторые, отступить перед идеологией просветителей. Не стоит жить в палатке только потому, что строители прошлого использовали для возведения здания негодные материалы. История — события прошлого и их изучение — часть Божьего творения, которое надлежит исследовать с помощью соответствующих инструментов. Реальная история должна составлять единое целое с истинным богословием, которое само по себе (благодаря воплощению Иисуса) подчеркивает актуальность и своевременность стоящих перед историками задач. Только при условии, что мы достойно пройдем весь путь современных идеологических дискуссий, можно надеяться на прояснение, а тем более на решение проблемы. Лишь в этом случае мы можем претендовать на умение жить по слову Писания и под его властью. К счастью, как показывает настоящий анализ, критерием оценки раскола, образовавшегося как среди модернистов, так и среди постмодернистов, могут служить Писание, христианское предание и разум. Можно быть уверенным, что ни те ни другие не выдержат такого испытания. Исправление обеих категорий ошибок и отражение нападок постмодернистских критиков –задача сложная и актуальная.

10. Возвращение к правильному толкованию

Потребность в целостном представлении авторитетности Писания

Нам крайне необходимо целостное представление о глубоком и сложном понятии авторитетности Писания Оно должно подчеркивать особую роль Святого Духа своим могуществом совершающего чудо преображения. В основе такого представления должна лежать идея Божьего царства о наступлении которого на земле, как и на небе, впервые возвестил Иисус и которое однажды предстанет перед нами в полном совершенстве. В этом целостном представлении церковь должно более всего отличать желание с молитвой вслушиваться в Божье слово, настойчиво стремиться к его постижению, смиренно подчинять ему свою жизнь и неустанно проповедовать его. Последнее должно составлять неотъемлемую часть служения ее официальных лидеров. Следующие несколько разделов содержат размышления на данную тему.

Бог, Писание и миссионерское служение церкви

Главный вывод из всего сказанного до сих пор состоит в следующем: короткая фраза «авторитетность Писания» при ближайшем рассмотрении открывает перед нами божественный план спасения вселенной. Началом его осуществления стало явление самого Иисуса, но теперь он должен найти свое воплощение в жизни ведомой Духом церкви–сообщества людей, посвятивших себя чтению Писания. Слово «чтение» в данном случае является кратким обозначением целого комплекса задач, к обсуждению которых мы еще вернемся. Однако хотелось бы подчеркнуть, что для получения четкого представления о том, какими должны быть формы и внутреннее содержание церковной жизни необходимо понять, в чем заключается миссионерское служение церкви. Но для этого, прежде всего, следует внимательно изучить намерения Бога в отношении всего мира, о которых говорится, например, в Быт. 1–2, Быт. 12, Ис. 40–55, Рим. 8, 1 Кор. 15, Еф. 1 и Откр. 21–22. Мы читаем Писание, чтобы освежить свою память и глубже проникнуть в суть истории, в которой каждому из нас отведена особая роль. Важно помнить о том, как она началась и каков будет ее исход, а также о той роли, которую предстоит сыграть в ней нам с вами.

Таким образом, авторитет Писания наиболее ярко проявляется, когда церковь несет в мир евангелие — благую весть о том, что в Иисусе Христе живой Бог одержал победу над силами зла, приступив теперь к обновлению своего творения. С Библией в руках, умах и сердцах, а не просто вооружившись свежей газетой или новой политической программой, христиане начинают свое служение в мире с уверенностью в господстве Иисуса и бессилии кесаря. Мудрость, прославляемая в самом Писании (Кол. 4, 5–6; 1 Петр. 3,15), гласит, что это служение не ограничивается пересказом содержания Библии. Силой и мудростью Святого Духа мы должны глубоко осознать основные цели евангелия и то, как, достигая их, мы разрушаем твердыни (2 Кор. 10, 3–6), чтобы с учетом конкретных условий и обстоятельств самим как можно яснее выразить призыв Бога, возлюбившего мир и пожелавшего спасти его от безрассудства, угнетения и порока. Итак, авторитетность Писания наилучшим образом раскрывается в том влиянии, которое оно оказывает на интеллектуальную жизнь церкви, укрепляя нашу решимость поведать миру о воскресении Иисуса в ожидании дня, когда Бог сотворит все новое, и на земле восторжествуют радость, мир и справедливость (Еф. 1,3–23).

В свете сказанного Писанию отводится более конкретная роль относительно евангельского призыва, обращенного к каждому отдельному человеку. Благая весть, услышав которую люди обретают веру и переживают то самое преображение, о котором столь часто говорится в Новом Завете, представляет собой индивидуальную «версию» ранее упомянутого призыва к каждому мужчине, женщине и ребенку с верой покориться владычеству распятого и воскресшего Иисуса и через крещение и членство в теле Христовом стать живым воплощением ожидания окончательного обновления Божьего творения (Гал. б, 15; 2 Кор. 5,17). Божья сила, действующая через евангелие для достижения этой цели, как мы успели убедиться, неизменно присутствует в сочетании силы Духа и устного или письменного слова. На всем историческом протяжении миссионерского служения церкви под словом, как правило, подразумевалось Писание, которое христиане читают, проповедуют, разъясняют и применяют на практике. Выражение «авторитет Писания» в большой степени относится к тому, как Бог в Писании открывает нам Иисуса, своей силой и исцеляющей любовью Святого Духа преображая умы и сердца людей. И хотя это возможно даже в условиях «необитаемого острова», когда человек читает Библию в одиночестве, он, тем не менее, нуждается в Божьих служителях, осуществивших перевод и публикацию Библии (даже на необитаемом острове человек зависим от других!) или, подобно Филиппу в Деян. 8, помогающих ближним лучше понять слово Писания и применить его в свой жизни.

Итак, авторитет Писания в том значении, которое он имеет для созидания Божьего царства, проявляется на всех уровнях от вселенского и политического до личного. Только когда оно выходит на первый план, мы понимаем, что может означать это выражение в контексте организации жизни церкви как исполнителя Божьей воли, которой должна быть подчинена вся жизнь христианина.

Чтобы лучше разобраться во всем этом, необходимо, прежде всего, определить, какое место занимали и продолжают занимать в жизни церкви предание и разум.

Место, отводимое преданию: живой диалог с предшествующими толкованиями

Если роль Писания в исполнении церковью Божьего поручения действительно такова, как предложено в предыдущем разделе, каким образом это сказывается на организации жизни самой церкви? Я намереваюсь обратиться к конкретным проявлениям авторитетности Писания (то есть Божьей власти, действующей через Писание). Но прежде хочу поделиться размышлениями о роли предания.

Прислушиваться к преданию — значит внимательно (смиренно, но критично) исследовать историю взаимоотношений церкви и Писания. Нам необходимо помнить о своей ответственности в Общении Святых, чтобы последнее слово не оставалось за нашими славными предшественниками, а их труды не становились альтернативным источником истины, независимым от самого Писания. Если они единогласны в каком–либо вопросе, мы должны быть особенно внимательны. Они нередко ошибались, но, не придавая должного значения их словам, мы подвергаем себя опасности. Изучение церковной истории неотделимо от внимательного христианского прочтения Библии. Каждый ее период и каждый выдающийся церковный деятель оставил свой след в последующей трактовке Писания. Осознание этого помогает понять, почему то или иное восприятие текста кажется нам естественным.

Процесс взаимодействия с преданием и чтения Библии в свете его традиций начался на самом раннем этапе истории христианства. «Христос умер за грехи наши, по Писанию». Как только кто–то произнес эти слова (а согласно Лк. 24 нечто подобное говорил сам Иисус), слышавшие и размышлявшие над ними неизбежно руководствовались его заявлением при чтении Писания. Павел периодически упоминал о более ранних традициях, передачу которых он сам считал совершенно необходимой (1 Кор. 11,23; 1 Фес. 4,1). Авторы Апостольского и, тем более, великого Никео–Цареградского Символов веры своим трудом закладывали основу, создавали систему координат, образец для последующих поколений читателей Писания. Этот образец нельзя назвать совершенным, ведь в нем не упоминается о главной теме самих Евангелий — проповеди Иисуса, возвестившей о приближении Божьего царства (если, конечно, не считать слов «Царству Его не будет конца»). И все же церковь всегда видела в нем глубокое и многостороннее изложение тех убеждений, к которым пришли христиане в результате исследования Писания в сочетании с отличающим христианина благодарным послушанием Богу.

Оглядываясь на недавнее прошлое, христианам важно осознавать, какие традиции близки им самим. Каждая традиция способна дать своим приверженцам повод для благодарности. Ни одна из них не совершенна, в том числе и те которые носят гордое имя «библейских». Чтобы одновременно оценить достоинства и недостатки той или иной традиции нам следует определить степень ее полезности в публичном чтении и индивидуальном изучении Писания. При этом ее сторонники не должны прибегать к избирательному прочтению или экзегетическим уловкам. Именно здесь особенно остро стоит истинная задача исторической экзегезы (в противоположность экзегезы ложной, которая на деле является попыткой разрушить христианскую веру как таковую). Суть взаимоотношений церкви с преданием заключается не в том, чтобы, как официально заявляет католическая церковь, предание и Библия сливались в едином потоке. Мы должны позволить преданию оставаться самим собой — живым голосом церкви, состоящей из обычных людей, которые, стремясь к познанию Писания, порой заблуждаются, а порой достигают сияющих высот библейской истины. Вот почему каждому новому поколению приходится решать эту задачу заново. Предание повествует о наших истоках. Но лучшим проводником в будущее является само Писание.

Место, отводимое разуму и эрудиции: внимание к контексту и смыслу

Точно так же разум предполагает отказ от произвольных трактовок в пользу совокупности лексических, контекстуальных и исторических факторов. Разум устанавливает пределы необузданному полету фантазии толкователей. Взять, например, предположение, которое со всей серьезностью рассматривается современными лжеучеными о том, что Иисус был на самом деле членом египетской масонской ложи. Разум требует, чтобы всякая трактовка была осмысленной. Конечно же, вопрос о том, что считать осмысленным и разумным остается спорным, но не в той степени, чтобы свести на нет все возможные дискуссии. Для этого нам необходимо хорошо изучить окружающий контекст и содержащиеся в нем предрассудки. Вот почему возникает насущная потребность в публичных дебатах, а не в состязаниях в пустословии. Слишком часто обсуждение спорных вопросов сводится к использованию риторических приемов с целью, образно выражаясь, смести с шахматной доски фигуры противника еще до начала игры.

Разум обращает наше внимание на многочисленные выдающиеся открытия в области биологии, археологии, физики, астрономии и так далее, проливающие свет на Божье творение и состояние человека. Это, разумеется, не предполагает необходимости уступить давлению со стороны атеистической или рационалистической науки. Нельзя забывать о том, что наука, в противоположность истории, изучает повторяемые явления. Кроме того, разум не следует бездумно отождествлять с достижениями современной науки, как если бы существовало некое естественное богословие, прямой путь от пробирки к утверждениям о Боге и его царстве. Разум больше напоминает законы гармонии и контрапункта: он создает не сами мелодии, а язык, в контексте которого эти мелодии обретают свое звучание.

Таким образом, разум — не альтернативный источник истины, независимый от Писания и предания. Это необходимое дополнение, жизненно важное средство, позволяющее убедиться в том, что мы действительно прислушиваемся к Писанию и преданию, а не к отзвуку собственных голосов. Кроме того, он заставляет нас прислушиваться друг к другу, напоминая о том, что мы живем в одном мире и созданы одним Богом, который открылся нам в Иисусе Христе. Разумный диалог — это часть образа жизни, который Бог противопоставляет миру насилия и хаоса. Возможно поэтому, говоря о разумном поклонении, Павел настаивает на необходимости преображения через обновление ума (Рим. 12,2) и противопоставляет это искушению. Все вышесказанное имеет первостепенное значение как в обсуждении роли Писания, так и в других областях.

Модель драмы в пяти актах

В наше время мы особенно нуждаемся в многоступенчатом представлении о Писании, соответствующем тому, которое мы наблюдаем у ранних христиан. Необходимо признать важность жанра, художественного оформления, литературного стиля и т. п., а также значительное влияние, оказываемое ими на наше восприятие текста. Еще важнее понимать основное различие между Ветхим и Новым Заветами, его суть и причину. Пренебрегая этим различием, мы неизменно возвращаемся к бесплодным спорам между теми, кто говорит: «В Библии сказано то–то и то–то» и отвечающим им: «Ну да, а еще в Библии сказано, что прелюбодеев надо побивать камнями и что нельзя носить одежду, сшитую из разных типов ткани». Нам крайне необходимо преодолеть это препятствие и перейти к более серьезным занятиям.

Именно здесь уместно будет вспомнить об идее герменевтики «в пяти актах», которую я предложил в пятой главе книги «Новый Завет и народ Божий». Там я подробно рассуждал о том, что Библия содержит в себе модель толкования, предполагающую осознание нами своего места в общей драме и дающую характеристику каждого действия. В Писании различаются пять действий божественной драмы: сотворение, грехопадение, Израиль, Иисус и церковь.

Позволю себе три вступительных замечания к этой модели:

1) ранее предлагались и другие формулировки данной модели, но, поскольку это всего лишь модель, я рад возможности ее усовершенствования, хотя в нашем случае мы будем придерживаться первоначальной версии;

2) я с радостью признаю, что последняя сцена в новозаветной картине будущего, которая открывается нашему взору в заключительных главах Откровения, больше похожа на начало новой пьесы, написанной в продолжение прежней;

3) кроме того, я готов признать, что в моей модели делается более ощутимый акцент на грехопадение, нежели у многих других библеистов. Не имея желания спорить здесь по этому вопросу, скажу лишь, что события, описанные в Быт. 3, лежат в основе большой части новозаветных писаний, а не только Посланий Павла. Хотя в первом веке иудеи придерживались различных взглядов на происхождение зла, общее представление о совершенном творении, оскверненном грехом, было широко распространено и, скорее всего, преобладало и в раннем христианстве.

Независимо от того, что думает читатель по поводу данного алгоритма толкования, важно, чтобы мы понимали Писание и свои взаимоотношения с ним в контексте некого всеобъемлющего повествования, придающего смысл каждому отдельному тексту. Нельзя, с одной стороны, сводить Писание к набору вечных истин, а с другой — делать его «строительным материалом» для своих молитв. На структурном уровне и то и другое означало бы предательство по отношению к самому Писанию.

В соответствии с моей схемой сейчас разыгрывается пятое действие — наступил век церкви. Он начался с Воскресения и Пятидесятницы, а первыми действующими лицами стали апостолы. Основополагающим документом был Новый Завет, а предполагаемый финал ясно описан в таких отрывках, как Рим. 8,1; Кор. 15 и Откр. 21–22. В самом центре предлагаемой мною модели, а также всего многоступенчатого представления о том, как проявляется авторитет Писания, находится следующее: живущих в пятом действии связывают с четырьмя предыдущими весьма неоднозначные отношения, причина чего заключается не в нашей измене традициям своих предшественников, а, как раз напротив, в нашей верности их части истории. Если бы один из персонажей в пятом акте пьесы «Все хорошо, что хорошо кончается» начал бы вдруг повторять монологи из первого действия, пьеса потеряла бы всякий смысл. Мы должны действовать в соответствии с требованиями настоящего момента истории, сохраняя преемственность предыдущих действий (мы не вправе менять само повествование или пьесу). Но в то же время мы наблюдаем и определенный разрыв с прошлым, когда воистину начинает твориться все новое. Мы призваны хранить нерушимую верность прошлому и с радостным нетерпением смотреть в будущее. Так, например:

1)мы не должны думать, будто живем в раю, в мире, где нет зла, и поэтому можем на собственном опыте сравнивать «то, что есть» с «тем, что должно быть». Принципиально мы вправе сравнивать то, что было (т. е. Быт. 1–2), с тем что должно быть. Однако практически это трудно осуществимо, поскольку содержание первых глав Бытия сжато и стилизовано, а искупление вместо возвращения в Эдем обещает переход к новому творению, в котором старое уже не будет восстановлено в своем прежнем обличии, а предстанет перед нами в преображенном и окончательно завершенном виде;

2) нельзя воображать, будто мы живем в мире, где нет места искуплению. Поэтому мы не должны считать очевидное для нас зло вездесущим и всемогущим, с которым нельзя бороться;

3) мы живем не в древнем Израиле, поэтому — приведу лишь один пример — нам не нужно восстанавливать иерусалимский храм и возобновлять жертвоприношения;

4) мы не живем во времена земного служения Иисуса, а потому не должны считать, что временный запрет на благовестие язычникам (Мф. 10, 5–6) распространяется и на нас. (О том, что этот запрет носил временный характер, свидетельствует его отмена сразу после воскресения Иисуса в Мф. 28,19. Не всегда так легко разобраться в происходящем, но даже в самых трудных случаях, как правило, где–то кроется ключ к разгадке. Примером могут служить мучительные размышления Павла об иудейских законах.) 

Сформулируем это следующим образом. Мы читаем первые две главы Бытия, как начало пьесы, в пятом акте которой живем мы сами. Быт. 3–11 представляют собой второй акт, а история Израиля от Авраама до Мессии (кратко изложенная Павлом в Гал. 3 и Рим. 4) — третьим. Читая историю земной жизни Иисуса, мы погружаемся в решающий и кульминационный четвертый акт. Мы сами не живем в нем — не странствуем вместе с Иисусом по Палестине, не видим воочию, как он исцеляет людей, проповедует и садится за стол с изгоями общества, не ломаем голову над его планами последнего путешествия в Иерусалим — однако именно это ложится в основание нашего собственного, пятого акта. Более того, рассказ об Иисусе, явление которого стало решающим моментом в истории Израиля и главным событием в истории искупления создателем своего творения, имеет первостепенную важность для действующих лиц пятого акта. Поэтому как устная традиция проповеди Иисуса, так и написание канонических Евангелий в свойственной им повествовательной манере, были и остаются одним из его основополагающих моментов.

Итак, жить в пятом действии — значит, опираясь на все вышесказанное, осознавать, что именно с нашей помощью великое повествование движется теперь к своему логическому завершению. Когда мы, наконец, окажемся у цели, там не будет ни Храма, ни таинств, ни даже, осмелюсь сказать, молитвы в привычном для нас смысле этого слова, ибо все растворится в непосредственном присутствии Бога и в его любви. Нам уже не нужно будет читать Писание — не потому, что оно утратит свою значимость, а потому что оно, подобно карте, приведет нас к желанной цели. Именно этому я хотел бы посвятить последний раздел своей книги.

Крайне важным во многих современных дискуссиях является то, что наши взаимоотношения с Ветхим и Новым Заветами существенно отличаются друг от друга, причем мы заявляем об этом, нисколько не умаляя своей приверженности Ветхому Завету как бесспорно значительной части Священного Писания. Новый Завет — основополагающий документ пятого акта. Несмотря на многочисленные перемены, произошедшие в человеческом обществе, мы продолжаем жить в том же действии исторической драмы об отношениях Бога с его творением, что и апостолы и евангелисты. За все это время не произошло ничего подобного великой смене действий (от третьего акта к четвертому и от четвертого к пятому), имевшей место в период, отделявший их от Торы, Пророков и Исторических писаний. Даже с учетом того, что авторы Нового Завета (вопреки частым заявлениям об обратном) с большой ответственностью относились к Ветхому, между нами нет того разделения, которое существовало между апостолами и их каноническими предшественниками.

Называя себя христианами, мы должны поведать миру об Иисусе, появление которого стало кульминационным моментом в истории Израиля и легло в основу нашей собственной. Мы стали непосредственными преемниками христиан, живших когда–то в Коринфе, Ефесе и т. п., и потому не можем оставить без внимания все сказанное им, как если бы эти слова были обращены к нам самим. Нельзя отрицать актуальность Посланий, ссылаясь на разделяющий нас отрезок времени или на произошедшие за этот период общественные и культурные сдвиги, под влиянием которых они, якобы, устарели и вводят теперь своих читателей в заблуждение. Неотъемлемой частью христианского ученичества можно назвать способность видеть в Новом Завете основание для еще не завершенного пятого акта, признавая, что его ни в коем случае нельзя вытеснить или дополнить. Пятый акт продолжается, но его первая сцена не подлежит изменениям, оставаясь критерием оценки различных импровизаций, возникающих в последующих сценах. Только при этом условии церковь может и дальше жить под властью Писания, или, как я неоднократно подчеркивал, под властью Бога, осуществляемой им через Писание.

Новый Завет предлагает нам заглянуть в самый конец повествования. Его итогом станет не наше вознесение на небеса, как следует из многочисленных гимнов и молитв, а завершением нового творения. Наша задача заключается в том, чтобы с помощью Святого Духа и молитвы написать достойный сценарий происходящего между первоначальными событиями и главным документом с одной стороны, и окончательным установлением Божьего царства — с другой. Как только мы уясним эту структуру, все остальное понемногу встанет на свое место.

Понятие импровизации очень важно, хотя зачастую оно и понимается совершенно неправильно. Как известно любому музыканту, импровизация отнюдь не означает всеобщий беспредел. Она предполагает необходимость постоянно и тщательно прислушиваться ко всем окружающим голосам, а также проявлять неослабное внимание к темам, ритму и созвучию исполняемого произведения, в которое вплетается и наша партия. В то же время она приглашает нас, беспрекословно подчиняясь партитуре и прислушиваясь к звучащим вокруг нас голосам, искать новые возможности самовыражения при условии, что они, в конце концов, приведут нас к новозаветной цели — завершению нового творения, провозвестником которого стало воскресение Иисуса. Уже исполненная музыка, звучащие вокруг нас голоса и обещанное совершенное созвучие всех инструментов нового мира вместе задают параметры импровизации, допустимой в процессе чтения Писания и подтвержденной собственным примером проповеди содержащегося в нем евангелия. Каждый христианин, каждая церковь вольны предлагать свои вариации на заданную тему, но ни один христианин и ни одна церковь не вправе нарушать мелодию. Возвращаясь к образу театра, актеры и труппы, к которым они принадлежат (различные церкви), вольны разыгрывать новые сцены. Но никто из них не имеет права вставлять в пьесу сцены из других произведений или менять концовку. Если бы мы понимали это, мы были бы уже на пути к взаимному уважению и полноценной жизни под властью Писания.

Исключительно контекстуальная трактовка Писания

Таким образом, мы должны стать приверженцами исключительно контекстуальной трактовки Писания. Каждое слово необходимо толковать в контексте стиха, каждый стих — в контексте главы, каждую главу — в контексте книги, и, наконец, каждую книгу — в ее историческом, культурном и каноническом контексте.( Конечно же, может возникнуть противоречие между историей создания одной из частей Писания и местом, отведенным ей в завершенном каноне. В таком случае необходимо принимать во внимание оба фактора.) Все Писание культурно обусловлено. Наивно было бы отрицать это в отношении одних частей Писания, считая их в каком–то смысле главными или универсальными, и признавать — в отношении других, с облегчением оставляя их в стороне. Учение о божественной природе Иисуса культурно обусловлено: как писал Павел, воплощение произошло, когда пришла полнота времени (Гал. 4, 4), и одной из составляющих этой полноты следует считать культуру, созвучную такому развитию событий. Учение об оправдании по вере также культурно обусловлено: оно могло появиться только в мире, знакомом с понятиями Божьей справедливости, с иудейским законом и с обещаниями, данными Богом Аврааму. Библию необходимо читать с полным и ясным осознанием подобного контекста.

Это очень сложная, хотя и волнующая задача. К счастью, сейчас существует больше средств, облегчающих ее выполнение, чем когда бы то ни было. Их так много, что новичку порой трудно разобраться, с чего начать.

Но понимания одного только библейского контекста недостаточно. Как указывают многие, в равной степени важно понимать и правильно оценивать свой собственный контекст, не забывая о том, что именно он заставляет нас уделять особое внимание одним библейским темам и обходить молчанием другие. Я уже упоминал об этом в своих рассуждениях о современном культурном контексте и предании.

Контекстуальная трактовка Писания не ограничена во времени. Мы никогда до конца не сможем проникнуть в «неисследимое богатство» библейского текста, выражаясь его собственными словами. Потому нас всегда будут радовать новые открытия в области лексикографии, археологии и прочих наук, расширяющие наши познания.( Это не означает, что мы никогда не найдем достойные ответы на сложные вопросы. Дальнейшее развитие науки не заставит нас усомниться в двух уже упомянутых мною учениях (о божественной природе Иисуса и об оправдании по вере), а лишь поможет лучше в них разобраться.) Кроме того, мы так сильно отличаемся друг от друга в личном и вселенском масштабе, а также от тех, какими мы были еще несколько лет назад, что нам необходима постоянная переоценка своих трактовок. Мы должны радоваться их совершенствованию, а также появлению новых идей, которые со временем прочно закрепляются в нашем сознании. По–настоящему контекстуальное прочтение Писания отдает должное многоликое богатство канона в поисках общего единства, вбирающего в себя различные мнения, отвергая все попытки свести его к монотонному однообразию. Чтобы расширить угол зрения и устранить искажения, возможно, будет необходимо обратиться к целому в обход частного. Однако и этот прием может послужить оправданием при желании избегать тех частей Писания, которые не вписываются в общую картину, по той или иной причине предпочитаемую толкователем.

Более того, контекстуальная трактовка близка идее воплощения, поскольку отдает должное человечности как самого текста, так и его читателей. Только с ее помощью мы сможем заново открыть для себя божественность или богодухновенность Писания, а также действие Святого Духа в церкви, где звучит Божье слово. Слишком часто старинные споры о воплощении Иисуса находят свое отражение в обсуждении природы Писания, причем консерваторы отстаивают его божественность, а либералы или радикалы — человечность.(Я понимаю, что аналогия между Библией и личностью Иисуса далеко не совершенна, и некоторые находят в ней серьезные недостатки. Однако я продолжаю считать ее полезной при условии, что мы воспринимаем ее как аналогию, а не абсолютное двустороннее тождество). Истинная ортодоксия диктует необходимость установления между ними соответствующих взаимоотношений.

Литургически обоснованная трактовка Писания

Итак, пришло время внести конструктивные предложения, которые позволили бы авторитету Писания, вернее, Божьему авторитету, проявляющемуся в Писании, исполнить свое предназначение и стать движущей силой, которая вдохновляла бы народ Божий на миссионерское служение и соответствующим образом меняла их жизнь.

Писание звучит в церкви прежде всего во время совместного поклонения.( Очень скоро мы обратимся и к вопросу индивидуального чтения, однако, на мой взгляд, совместное поклонение имеет первоочередное значение.) Эта традиция уходит корнями в те далекие времена, когда Ездра читал вслух Моисеев закон, Иисус — Книгу пророка Исайи в Назаретской синагоге, а прихожане первых церквей — Послания Павла. Несмотря на разделяющие нас личные, контекстуальные, культурные и другие тому подобные различия, читая Писание, мы пребываем в общении со всеми христианами, преодолевающем пространство и время. Это означает, в том числе, и необходимость правильного публичного чтения Писания, а также наличие особой системы отбора текстов и подготовки тех, кто будет этим заниматься. Чтобы это стало реальностью, важно не допустить вырождения публичного чтения Библии в этакие акустические обои — благозвучный шумовой фон, не отвлекающий нас от собственных мыслей.

Кроме того, это означает, что независимо от деноминации, чтение Писания должно занимать центральное место в общецерковном поклонении. В Сообществе англиканских церквей во многом показательным в этом отношении являются утренняя и вечерняя молитвы. В это время с Писанием происходит то же (посредством молитвы, музыки и ответствия), что происходит с произведением искусства на хорошо организованной выставке: мы получаем возможность оценить его в полной мере и впоследствии продолжить свои размышления. Публичное чтение Писания призвано не просто донести до людей его содержание, хотя и это является прекрасным дополнением (слово «урок» в таком контексте первоначально означало «чтение», а не «наставление»; его современный смысл делает акцент на неверном значении).

Кроме того, там, где чтению Писания отводится достойное место, авторитет Бога бросает вызов авторитету власть имущих, в частности тех, кто использует средства массовой информации, чтобы оказывать влияние на жизнь и мышление людей. Но главное — чтение Писания должно само по себе быть актом поклонения, прославляющим Божью историю, силу и мудрость, но прежде всего — Божьего сына. Благодаря такого рода поклонению, церковь преображается в Божий образ и получает новое направление своего служения. Писание служит главным средством, с помощью которого Бог ведет свой народ и придает ему силы для выполнения поставленной задачи. Именно в этом, как я и утверждал на страницах настоящей книги, заключается смысл выражения «авторитет Писания».

Итак, во время вечерней и утренней молитвы в звучании отрывков из обоих Заветов перед нами проходит вся история Ветхого и Нового Заветов, открывая вид на всю широту библейского повествования сквозь два крошечных окошка — прозвучавшие отрывки Писания. Сократить все это до одного урока или краткого фрагмента, прочитанного в качестве вступления к проповеди (и, возможно, сопровождаемое получасовым пением) — значит исказить суть этого события или даже деконструировать его а, вероятнее всего, ограничить силу и значение Писания в данном контексте передачей информации или наставлением. В равной степени чтение продолжительностью в девяносто секунд, которое предваряет и завершает пение пяти–или десятиминутных гимнов (практика, распространенная в так называемом соборном поклонении), производит то же самое впечатление, великолепный хрустальный бокал с каплей вина на дне. Бокал, несомненно, ценен, но вино в нем все же важнее. Система отбора фрагментов для чтения (в некоторых церквях они называются «апостолами») должна быть организована таким образом, чтобы прихожане, насколько это возможно, регулярно слышали полный текст Писания, особенно Нового Завета.

В последнее время наблюдается тенденция к сокращению длины звучащих отрывков, вне всякого сомнения вызванная нежеланием затягивать богослужение. Кое–кто использует ее как оправдание, стараясь избежать тех частей Писания, которые не подходят в качестве привычных для прихожан «акустических обоев», но, напротив, могут внезапно заставить их прислушаться с повышенным вниманием. Серьезным препятствием для многих внутрицерковных дискуссий становится то, что некоторые части основного текста постепенно исчезают из общественной жизни церкви. Нет никакого оправдания намеренному пропуску стихов, отрывков и целых глав, особенно из Нового Завета. Мы должны оставить все попытки «приручить» Библию. Это наш основополагающий документ, и мы не вправе обращаться с ним безответственно.

Проповедь уже на самых ранних этапах церковной истории рассматривалась, прежде всего, как толкование Писания или размышления над его содержанием. Конечно же, она тесно связана с публичным чтением Писания, однако, повторимся, нельзя расценивать последнее как простое вступление к проповеди, или ограничивать библейскую проповедь одним единственным методом. Именно здесь уместно вспомнить наш пятый акт. Когда Писание читается так, как было описано выше, у нас появляется возможность сказать новое слово, проливающее свет на услышанные отрывки отражая их, и одновременно продвигаясь вперед к наполнению их новым смыслом для настоящего и будущего.

И, наконец, чтение Писания во время Евхаристии, главного момента в поклонении, благовестии и жизни церкви является определяющим для Божьего народа, собравшегося, чтобы торжественно «возвещать смерть Господню, доколе Он придет». В этом контексте оно становится жизненно важной частью личного становления каждого из причастившихся. Писание созидает Божий народ, согревая их сердца, как это случилось с направлявшимися в Эммаус учениками. Глаза их внезапно открылись, и они узрели Господа в преломлении хлеба.

Индивидуальная трактовка Писания

Чтобы все вышесказанное обрело более глубокий смысл, преображающий жизни людей и приближающий Божье царство, каждому христианину надлежит, преодолевая трудности, читать и изучать Писание самостоятельно, в группах и индивидуально. Знаменитый отрывок о богодухновенности Писания во 2 Тим. 3,16–17 был написан не столько для того, чтобы дать людям правильное представление о Писании, но и в качестве призыва к самостоятельному его изучению. Свойственное Западу стремление к индивидуализму выдвигает такого рода чтение на первый план, отводя публичному чтению второстепенную роль. Таким образом свидетельство церкви в целом оказывается раздробленным в лучших традициях Просвещения. Изменяя последовательность, я ни в коей мере не принижаю значимость индивидуального чтения. Изучение Библии, совместное и индивидуальное, является частью изначального призвания церкви внимательно прислушиваться к Писанию в целом и по частям. Писание помогает нам расти и учиться любить Бога «всем разумением» (изучение) и всем сердцем (молитвенное чтение). Оно является частью того сложного пути, который приходится пройти всем христианам, призванным к молитве и поклонению, наделенным новым пониманием, ищущим ответа на новые вопросы (что служит лишь дополнительным стимулом к дальнейшим исследованиям) и готовым занять свое место в непрерывной истории Божьего народа, несущего его служение в мире. Именно так авторитетность Писания проявляется на практике день за днем, неделю за неделей в жизни обычных христиан; а к этой категории относимся мы все.

Здесь необходимо сделать дополнение: если изучение и молитвенное чтение Писания является правом и долгом каждого христианина, то важно, чтобы он имел возможность поделиться открывшимся ему с церковью. Конечно, не всегда итогом индивидуального чтения становятся свежие идеи, но зачастую происходит именно так. Церковь должна всеми средствами способствовать привлечению внимания к взглядам отдельных своих членов как для духовного обогащения всего сообщества, так и для надлежащего исправления всякого инакомыслия или откровенного заблуждения.

Трактовка Писания, обновленная соответствующими научными изысканиями

Библеистика — это великий дар Божий для церкви. Наука эта помогает нам еще глубже проникнуть в смысл Писания и облегчает выполнение задачи, стоящей перед нами в мире. Многие церкви, включая мою собственную, унаследовали стремление реформаторов к поискам буквального смысла Писания. При этом я имею в виду не буквальное восприятие всего сказанного, а желание открыть для себя замысел автора в противоположность беспочвенным рассуждениям. Как уже указывалось, под буквальным смыслом текста мы понимаем значение, первоначально вложенное в него создателем. Так, буквальный смысл притчи предполагает прежде всего, признание ее особого стиля в отличие от описания реальных событий. Постижение первоначального смысла писания является постоянной задачей ученого, проповедника и обычного читателя.

Библеисты должны иметь возможность исследовать различные значения. Не только современному ученому необходимо постоянно выдвигать новые теории с целью продвинуться по службе или получить штатную должность в университете. Это крайне важно и для церкви. Любая церковь должна быть готова заново открывать для себя Библию, в особенности те церкви, что с гордостью называют себя библейскими. Это единственный способ не потерять себя в потопе новомодных течений и не попасть в плен своих собственных ограниченных трактовок и искаженных традиций, полагая, будто именно они наиболее полно и точно отражают то, о чем говорится в Библии. Но в то же время, желая служить церкви, а не просто с упоением излагать излюбленную точку зрения, библеистами должно двигать стремление хранить верность христианскому сообществу в пространственно–временном измерении. Предлагая новый взгляд на давно знакомую тему, библеисту, равно как и любому другому богослову, следует осознавать свою ответственность перед сообществом, которому он обязан доказать, что его новая идея не ставит под удар жизнь и служение церкви, а напротив, способствует ее духовному росту.

Подобное заявление неизбежно вызывает протест, отчасти свидетельствующий о том, что его выразители все еще живут в рамках модернистской парадигмы, сохраняя видимость обособленного нейтралитета. Конечно, церковь иногда ошибалась, требуя от ученых строгой приверженности конкретным словам и выражениям. Однако такой подход противоречит самому Писанию. Христианское правило веры не препятствует развитию науки, даже в тех случаях, когда оно побуждает ученых к более точному и стройному его изложению. Ведь это само по себе является достойной задачей. Однако те, кто пытаются уйти в свободное плавание, рано или поздно обнаруживают, что, отказавшись от одной системы взглядов, они не оказываются в пустыне, где нет никакой системы координат. На смену прежней очень скоро приходит другая, возможно заимствованная у одной из философских школ. Точно так же пренебрегающие одной средой общения (например, церковной) неизбежно находят для себя другие (научное сообщество или модное идеологическое течение).

На своем опыте я убедился, что верность лучше всего доказывать на практике, вместо того чтобы ставить друг другу препятствия в виде тщательно сформулированных догматов, отражающих все более узкие определения в рамках конкретной церкви. Библия достаточно объемна, и церковь должна быть достаточно широким сообществом, что внутри нее складывались доверительные взаимоотношения между библеистами и теми, кто заняты решением множества других стоящих перед нами задач. Необходимо признать, что при жизни нескольких последних поколений это доверие подверглось суровым испытаниям. Иногда между понятиями свободы ученого и его верности сообществу верующих возникало невыносимое напряжение. Некоторые ученые покинули церковь или выдвинули теории, высмеивающие все то, что так дорого большинству христиан. Последние, в свою очередь, отказались от серьезных научных исследований, отрицая какую бы то ни было пользу науки, которая, в их представлении, способна лишь осквернить чистую веру. Пора прекратить это противостояние и вернуться к герменевтике доверия (неразрывно связанной с евангелием) вместо герменевтики подозрения, которую церковь, к несчастью для себя, заимствовала у окружающего ее постмодернистского мира. Намеченная мною схема отношений призвана способствовать примирению и единству всех сфер жизни церкви.

Трактовка Писания, проповедуемая признанным церковным руководством

Наконец, необходимо пропагандировать трактовку Писания, одобренную признанным церковным руководством? (Само слово «руководство» по разным причинам нельзя считать наиболее удачным, но я воспользуюсь им для обозначения различных служений, перечисленных в Еф. 4,11 и в других местах.) Сюда, разумеется, входят служители разных уровней, в том числе и те, кто проводит занятия в воскресных школах и домашних группах. В моей же церкви оно относится, прежде всего, к епископам, и, возможно, именно на этом уровне необходимы определенные изменения.

То, что руководство церкви должно проповедовать Писание, должно быть само собой разумеющимся, однако сегодня дело обстоит совершенно иначе. Слишком часто официальные лидеры различных деноминаций настолько загружены бюрократической и административной работой, что, даже если у них остается время на проповеди или лекции, они не в состоянии поделиться с общиной результатами тщательного, сопровождаемого молитвой исследования текста. Они скорее готовы воспользоваться своими прежними заготовками или же руководствоваться сиюминутным вдохновением. Когда это происходит, церковь не просто лишается возможности духовного и интеллектуального обогащения, довольствуясь переработанными «затертыми до дыр» идеями. Настоящая опасность заключается в том, что церковное руководство забывает, что на практике означает авторитет Писания. А в такой ситуации вероятность его надлежащего проявления становится невелика.

Как я не раз уже писал на страницах этой книги, выражение «авторитет Писания» на самом деле является кратким обозначением понятия «авторитет Бога, проявляющийся через Писание». Но авторитет Бога не ограничивается его правом руководить жизнью церкви. В Иисусе и Духе он являет нам свою верховную власть, дабы покорить все в небесах и на земле своему владычеству, одновременно несущему суд и исцеление (наиболее ярко это описано в Еф. 1). Иными словами, желая на самом глубоком уровне сохранить верность авторитету Писания в его истинном смысле, мы должны понимать его следующим образом. Бог обращается к нам через Писание (то есть через Духа, который действует в тот момент, когда люди читают, изучают и проповедуют Писание), поддерживая и направляя миссионерское служение церкви в ожидании полного обновления всего творения во Христе. В то же время Бог использует эти средства для обустройства жизни церкви и отдельных христиан, чтобы их единство и святость стали отражением и воплощением нового творения. Руководить церковью — значит, по определению, своим трудом всячески способствовать этому служению, черпая силы и вдохновение в Писании, а также, опираясь на него, служить источником и хранителем единства и святости.

Потому, довольствуясь организацией и ведением внутрицерковных дел, служители и руководители церкви оставляют ничем не заполненное пространство именно там, где жизнь должна бить ключом. Без сомнения, христианским лидерам необходимы навыки управления организацией. Неумелое беспорядочное руководство тех, кто надеется добродетелью и благими намерениями восполнить свою некомпетентность, способно лишь завести церковь в тупик. Но сколь же больший профессионализм требуется христианскому служителю в области исследования Писания, а также того, как оно помогает ему проповедовать, учить, молиться, осуществлять духовное попечение и решать глобальные проблемы, стоящие перед всем обществом и каждым из нас в отдельности. Будучи компетентными в других вопросах, мы должны стыдиться своего неумения самостоятельно изучать Библию и доносить ее непреходящие истины до своих ближних.

Итак, проповедь Писания занимает центральное место в жизни церкви наряду (и в тесной связи) с таинствами, прежде всего с Евхаристией.( Настоящая книга написана не о таинствах; тем же, кто начинает подозревать меня в предпочтении слова перед таинством, советую прочитать мою небольшую работу «Трапеза, уготованная Иисусом» (The Meal Jesus Gave Us [Hodder and Westminster John Knox, 2002)) Пропорции в сочетании слов проповеди с образованием, выходящем за рамки богослужения, определяются каждой конкретной церковью. Справедливо будет сказать, что даже те церкви, которые могут похвастаться наличием тщательно разработанных образовательных программ, далеки от совершенства в своей проповеди Писания. Кроме того, важно напомнить проповедникам, что если реформаторы называли таинства видимым словом Божьим, то проповедь можно считать слышимым таинством. Цель ее — не просто передать информацию (хотя и она приобретает все большее значение для людей, несведущих в самих основах Писания и богословия). Проповедь должна содержать в себе не только наставления, и уж конечно, она не предназначена для развлечения. Это один из тех моментов в жизни христианина, когда небеса встречаются с землей. Силой Святого Духа Божье слово звучит не только в ушах, но и в сердцах самого проповедника и его слушателей. Проповедь — это одно из главных средств, с помощью которых личный авторитет Бога, облеченный в Писание и действующий через Святого Духа, проявляется в жизни церкви.

Исследуя понятие «авторитета Писания» в развитии, мы по–новому убеждаемся в том, что авторитет признанного церковного руководства не должен ограничиваться юридическими факторами, хотя и церковное устройство, и каноническое право по–своему важны. На первом месте должна стоять проповедь слова в силе Святого Духа, как это было во времена апостолов. В западной церкви вот уже на протяжении нескольких поколений существует опасное «разделение власти», в соответствии с которым преподавание Писания целиком сосредоточено в руках профессуры, тогда как церковью управляют священники, которые, за редким исключением, полагаются на чужие и давно устаревшие трактовки Писания (конечно, новейшие научные достижения еще не гарантируют истины; церковь только выиграла бы, если бы как можно большее число ее учителей воспитывалось на работах Лайтфута и Весткота!). Результатом всего этого стало глубокое духовное обнищание и медленная, но верная бюрократизация церкви, чьи руководители, занимаясь кадровыми перестановками, надеются с помощью комитетов, картотек и юридических норм совершить то, чего они призваны добиваться молитвой, убедительной проповедью Писания, преподаванием и пасторским попечением. По словам профессора Оливера О'Донована, прозвучавшими не так давно в его проповеди на церемонии рукоположения одного епископа:

Епископ, наделенный… законными полномочиями, должен, помимо всего прочего, опираться на авторитет более могущественный, чем любые законы. Ему необходим авторитет, проистекающий непосредственно из присутствия и действия Святого Духа среди нас… Это может оказаться рискованным и ни с чем не сравнимым проявлением власти, но именно это лучше всего отражает природу церкви.

Христианам первых веков показалась бы удивительной модель церковного управления, которую мы, сами того не замечая, приняли по крайней мере в современных западных церквях. Несовместима она и с какими–либо притязаниями на апостольское служение. Конечно же, преподавание не должно быть целиком и полностью возложено на епископов и других церковных лидеров. Наука и образование по–прежнему играют ведущую роль в решении этой задачи. Преподавание должно вестись на разных уровнях. Но если епископы и другие руководители отказываются заниматься библейским образованием и таким образом направлять миссионерское служение церкви так, чтобы в ее повседневной жизни отражались Божье единство и святость, то действие авторитета Писания в представленных выше значениях этого понятия становится невозможным. Различные проявления кризиса, охватившего современную западную церковь, — уменьшение числа прихожан, финансовые затруднения, вопросы, требующие сделать нравственный выбор, внутренние расколы, неумение последовательно донести евангелие до нового поколения — все это и многое другое должно побуждать нас молиться о возвращении Писанию принадлежащей ему по праву власти. Нам нужны учителя и проповедники, которые в силе Святого Духа и с Библией в руках способны придать церкви силы, направить ее служение и возродить ее в Божьей любви. Более же всего нам следует молиться о том, чтобы слово Божье продолжало совершать свой труд в мире. Плодом этого труда, как свидетельствовал Исайя, должно стать рождение истинно нового творения — нового мира, где не останется и следа от мрачных последствий греха:

Как дождь и снег нисходит с неба И туда не возвращается, но напояет землю И делает ее способною рождать и произращать, Чтобы она давала семя тому, кто сеет, и хлеб тому, кто ест, — Так и слово Мое, которое исходит из уст Моих, — Оно не возвращается ко Мне тщетным. Но исполняет то, что Мне угодно, И совершает то, для чего Я послал его. Итак вы выйдете с веселием и будете провожаемы с миром; Горы и холмы будут петь пред вами песнь, И все дерева в поле рукоплескать вам. вместо терновника вырастет кипарис; Вместо крапивы возрастет мирт; И это будет во славу Господа, в знамение вечное, несокрушимое. Исайя 55,10–13

Приложение. В помощь толкователю Писания

Начинаем изучать Библию

Изучение Писания — гораздо более полезное занятие чем простое теоретизирование по его поводу. Для желающих взяться за дело самостоятельно издано большое количество прекрасных материалов. Я перечислю лишь некоторые них, а чтобы познакомиться с остальными, достаточно посетить хороший магазин христианской литературы или один из соответствующих Интернет–сайтов.

Продолжают появляться новые переводы Библии, имеющие особую ценность для тех, кто не владеет языками оригинала. Все большее распространение как в церкви, так и в академических кругах, получает «Новое переработанное стандартное издание» (New Revised Standard Version), у которого, однако, есть свои недостатки: так, например, не все попытки переводчиков избежать тендерной асимметрии оказались уместными. «Английское стандартное издание» (English Standard Version) продолжает традиции «Переработанного стандартного издания» (Revised Standard Version), однако его создатели не отказались от использования в тексте перевода тендерной асимметрии. «Новое международное издание» (New International Version) по–прежнему популярно, хотя даже в его исправленных изданиях есть слабые места, в частности в трактовке Посланий апостола Павла. В Америке хорошо зарекомендовало себя «Новое американское стандартное издание» (New American Standard Version).

Существуют также целые серии комментариев, а также руководства по изучению отдельных книг Библии. Я назову лишь несколько наиболее доступных. Те, кого интересует серьезный научный анализ конкретных книг и отрывков сумеют, я уверен, найти соответствующую литературу без моей помощи. Моя работа над серией комментариев по Новому Завету, озаглавленных «- для каждого» и т. д. («Евангелие от Матфея для каждого и т.д) и включающей в себя новые варианты перевода, близится к завершению. Очень полезные книги вышли в свет в серии «Тиндэйл», опубликованной издательством «Интерварсити Пресс» (Inter–Varsity Press) в Великобритании и издательством «Ирдмэнз» (Eerdmans) в Соединенных Штатах. Серия постоянно обновляется в соответствии с потребностями нового поколения, только приступающего к изучению Библии. Издательство «Джон Нокс Пресс» (John Knox Press) выпустило серию комментариев под названием «Толкование», предлагающую мудрые и полезные советы для ясного понимания текста Писания. «Комментарии Блэка к Новом Завету», опубликованные издательством «Континьюум» (Continuum), отличаются несколько более академичным подходом. Прекрасное собрание из двенадцати томов, озаглавленное «Новая Библия толкователя», вышло в издательстве «Эбингдон» (Abingdon). Оно охватывает все книги Библии, а также апокрифы. Среди однотомных библейских комментариев следует особо отметить два. Первый выпущен издательством «ХарперКоллинз» (HarperCollins) под редакцией Джеймса Мейза, а второй — в Оксфорде под редакцией Джона Бартона и Джона Маддимана.

Как начинающим, так и опытным читателям необходимо иметь в распоряжении Библейский словарь. Среди лучших назову шеститомный словарь «Энкор Байбл Дикшнэри» (Anchor Bible Dictionary) под редакцией Д. Н. Фридмана (Doubleday, 1992). Недавно выпущены два однотомных словаря: «Библейский словарь изд–ва Харпер Коллинз» (Тле HarperCollins Bible Dictionary) (переиздание) под редакцией Пола Ахтемейера и «Библейский словарь изд–ва Ирдмэнз» (Eerdmans Dictionary of the Bible) под редакцией Д. Н. Фридмана. Массу полезного материала содержат изданный издательством «Интерварсити Пресс» в США четырехтомный словарь (Dictionary of Jesus and the Gospels (Грин Дж., ред. Иисус и Евангелия. (М: ББИ, 2003).), Dictionary of Paul and his Letters, Dictionary of the Later New Testament and its Developments и Dictionary of New Testament Background). Более широкий круг вопросов, имеющих, однако, непосредственную связь с изучением Библии, рассматривается в «Оксфордском словаре христианской церкви» (Oxford Dictionary of the Christian Church) под редакцией Ф. Л. Кросса и Э. А. Ливингстона (третье издание), а также словарь «Оксфордские пособие по христианской мысли» (Oxford Companion to Christian Thought) под редакцией Эдриана Гастингса.

Многие издания Библии включают в себя карты, однако они, как правило, слишком мелкие и не отличаются подробностью. Для того чтобы понять, где в действительности происходили описываемые в Библии события, необходимо обзавестись одним из недавно изданных библейских атласов. Их существует великое множество, среди которого хотелось бы отметить «Оксфордский библейский атлас» под редакцией X. Г. Мея (третье издание) и Библейский атлас издательства «ХарперКоллинз» под редакцией Дж. Притчарда.

В продолжение темы

Желающим продолжить исследование темы, затронутой в настоящей книге, на более глубоком уровне или познакомиться с работами авторов, с которыми я веду диалог на ее страницах, вероятно, покажутся интересными следующие издания.

Полагаю, серьезное герменевтическое исследование, предложенное Э. К. Тизельтоном в его работе «Новые горизонты герменевтики» (New Horizons in Hermeneutics. HarperCollins, 1992), а также вклад, внесенный в эту науку Никол асом Вольтершторфом в работе «Божественный дискурс» (Divine Discourse. CUP, 1995), две книги Френсиса Уотсона — «Текст и истина» (Text and Truth, Eerdmans, 1997) и «Текст, церковь и мир» (Text, Church and World. Т. & Т. Clark, 1994) — укажут читателю направление дальнейших исследований. Книга Френсиса Янга «Искусство представления» (The Art of Performance. DLT, 1990) стала для меня дуновением свежего ветра побудившим меня продолжить изучение некоторых тем.

Другие важные недавно изданные работы: две книги Кевина Ванхузера, «Искусство понимания текста»( Кевин Дж. Ванхузер. Искусство понимания текста. Черкасс Коллоквиум,2007.) (Is there a Meaning in This Text? Zondervan, 1998) и «Основное богословие Бог, Писание и герменевтика» (First Theology: God, Scripture and Hermeneutfcs. IVP, 2002); «Пересказывая историю Бога. Библия, церковь и повествовательное богословие» Джерарда Лафлина (Gerard Loughlin, Telling God's Story: Bible, Church and Narrative Theology. CUP, 1998); «Изучение Писания. Модель богословского толкования» Стивена Фаула (Stephen Fowl, Engaging Scripture: A Model for Theological Interpretation. Blackwell, 1998); «Канон и критерии христианского богословия. От Отцов церкви до движения феминизма» Уильяма Эйбрахама (William J. Abraham, Canon and Criterion in Christian Theology: From the Fathers to Feminism. OUP, 1998); «Священное Писание. Догматические зарисовки» Джона Уэбстера (John Webster, Holy Scripture: A Dogmatic Sketch. CUP, 2003), а также несколько книг Ричарда Бокэма: «Библия в политике» [The Bible in Politics. WJKP, 1990), «Бог и кризис свобод. Библейский и современный взгляд» (Godand the Crisis of Freedom: Biblical and Contemporary Perspectives. WJKP, 2002) и «Библия и миссия. Христианское свидетельство в мире постмодернизма» (Bible and Mission: Christian Witness in a Postmodern World. Paternoster/Baker, 2003).

Еще три недавно изданные книги предлагают свежий взгляд на тему в целом: «Живое и действенное. Писание в устроении спасения» Телфорда Уорда (Telford Word, Living and Active: Scripture in the Economy of Salvation. Eerdmans, 2002); «Искусство прочтения Писания» под редакцией Эллен Дэйвис и Ричарда Хейза (Ellen F. Davies and Richard В. Hays (eds.). The Art of Reading Scripture. Eerdmans, 2003); и «Дом толкователей. Прочтение Писания и прочтение культуры» Дэйвида Джеффриза (David Lyle Jeffries, Houses of the Interpreter: Reading Scripture, Reading Culture. Baylor University Press, 2003). Несколько важных очерков на похожие темы включены в сборник «Между двумя горизонтами. История изучения Нового Завета и систематического богословия» Джоула Грина и Макса Тернера (Joel В. Green and Max Turner (eds.). Between Two Horizons: Spanning New Testament Studies and Systematic Theology. Eerdmans, 2000). Особенно живо и глубоко обсуждаются затронутые нами темы в серии, посвященной Писанию и герменевтике и изданной под редакцией Крейга Бартоломью и другими издательствами «Патерностер» и «Зондерван». На сегодняшний день вышли в свет пять объемных томов, за которыми должны последовать и другие.