religion Филип Янси Отголоски иного мира

Неужели тот видимый мир, что на окружает, — это конечная реальность и другой нет? Что такое — вера в мир иной? Пустые мечтания?

Но давайте прислушаемся к отголоскам иного мира, которые способны указать нам путь к совершенно иной жизни, жизни полной красоты, свободы и творчества. Автор с присущей ему честностью пишет о самых главных вопросах, которые задает себе на определенном этапе жизни каждый человек. Мы вместе с Филиппом Янси заглянем на самые окраины материального мира — туда, где он граничит с миром веры.

«Природное и сверхприродноене принадлежат двум разным мирам. Онипроявления одних и тех же реалий», — пишет автор. Янси без стеснения пишет о явных противоречиях между природным и сверхприродным. Ведь если мир был создан Богом, то отчего он так не похож на Божий мир? Отчего на нашей планете столько страдания? Но он же показывает нам, как природное и сверхприродное сливаются в нашей повседневной жизни, открывая нам новый взгляд на мир.

Филип Янси — писатель, автор двенадцати книг, среди которых «Библия, которую читал Иисус», «Иисус, Которого я не знал», «Что удивительного в благодати», «Разочарование в Боге», «Ты дивно устроил внутренности мои», «По образу Его», «Молитва», «Где Бог, когда я страдаю», «В поисках невидимого Бога». Он не боится поднимать вопросы, которые предпочитают избегать в христианском мире.

ru en Г. Ястребов
Вадим Кузнецов DikBSD ExportToFB21 20.04.2011 Кузнецов Вадим (DikBSD) OOoFBTools-2011-4-20-8-38-48-1-YAnsi-Filip-1-DikBSD-55 1.0

1.0 Сканирование, вычитка и создание fb2-файла

Янси, Ф. Отголоски иного мира. Триада М. 2011 978–5–86181–439–3 (в обл.) riginally published in the USA under the title Rumors of Another World by Philip Yancey. Published by permission of Zondervan Publishing House, Grand Rapids, Michigan. www.zondervan.com. © 2003 by SCCT ranslation copyright © 2010 by Philip D. Yancey © Перевод на русский язык, оформление МРО ЕХ ХМ «Триада», 2011

Отголоски иного мира

От автора

Я писал эту книгу для тех, кто живет в буферной зоне веры (фраза, подсказанная Марком Бьюкененом). В конфликтных регионах — например, на Корейском полуострове — войска Северной и Южной Кореи с обеих сторон патрулируют совместную границу, а спорная территория находится посередине в качестве буферной зоны. Стоит на нее зайти — и окажешься на «ничейной земле».

Если говорить о вере, то тут на «ничейной земле» живут очень многие. Есть люди, которые, хотя и не ходят в церковь, но и не отрицают веру совершенно. Они чувствуют, что некая духовная реальность существует. Быть может, красота мира или непонятная внутренняя маета подсказывают им, что надо как–то выбираться из повседневной рутины… Но куда? Значимые события — повышение по службе, рождение детей, смерть близких — порождают вопросы, легких ответов на которые нет. Бог существует? Есть жизнь после смерти? Что такое вера: костыль для хромого или путь к истине?

Знаю я и таких христиан, которые не могут толком объяснить, почему они верят. Возможно, они впитали веру с молоком матери, или им нравится литургия… Но попроси их разъяснить свою веру мусульманину или атеисту, и они придут в замешательство.

А как бы ответил я? Этот вопрос и заставил меня взяться за перо. Своей книгой я пытаюсь не столько обратить в свою веру других, сколько поразмыслить о ней. Имеет ли вера смысл в эпоху интернета и телескопа «Хаббл»? Отыскали ли мы смысл жизни? Или еще не все кусочки мозаики встали на место?

Для меня разница между верой и неверием сводится к простому вопросу: существует ли что–то помимо зримого мира? Люди, которые не могут дать однозначный ответ, живут на «ничейной земле» — и неважно, к чему они ближе, к вере или к неверию. Я говорю о тех, кто мучается вопросом: а вдруг верующие в невидимый мир выдают желаемое за действительное? О тех, кто не уверен в сути веры: является ли вера полезной иллюзией, предполагающей некий самообман, или же, напротив, помогает увидеть незримое оку?

Из моих раздумий и возникла эта книга. Я начинаю с размышлений о зримом мире, в котором все мы живем. Слышны ли в нем отголоски мира иного?

Затем я напишу о противоречиях. Если наш мир — Божий, то почему это столь неочевидно? Почему на планете столько зла? И наконец, я подниму вопрос о том, как взаимосвязаны оба мира, видимый и невидимый, и как они влияют на нашу жизнь. Действительно ли христианский путь — наилучший? Действительно ли христианская вера — лучшее приготовление к вечности?

Сам я — христианин. Сопротивляющийся, осаждаемый сомнениями, обремененный не всегда удачным церковным опытом. Об этом я писал в других книгах и повторяться не буду. Мне хорошо понятны причины неверия. Почему же тогда я верю? Читайте книгу…

Часть первая. Чего нам недостает?

Муравей знает формулу своего муравейника, пчела тоже своего улья (хоть не знают по–человечески, так знают по–своему, им больше не надо), но человек не знает своей формулы.

Ф.М. Достоевский. «Дневник писателя»

Глава 1. Жизнь ущербная

Самое прекрасное и глубокое переживание, выпадающее на долю человека — это ощущение таинства. Оно лежит в основе религии и всех наиболее глубоких свершений в искусстве и науке. Тот, кто не испытал этого ощущения, представляется мне если не мертвецом, то во всяком случае слепым.

А. Эйнштейн. Из статьи «Мое кредо»

Более десяти миллионов человек в Европе и Азии посетили выставку «Миры тела». Немецкий профессор Понтер фон Хагенс изобрел «пластинацию» — вакуумный процесс, который заменяет клетки человеческого тела специальными цветными составами (как минералы замещают клетки деревьев в окаменевшем лесу). Этот метод позволяет сохранить отдельные органы или человеческое тело целиком. Пластинированные тела, как оказалось, можно даже выставлять напоказ, придавая им жутковато реалистичные позы.

Выставка проходила в лондонской художественной галерее «Атлантис». Отправляясь в галерею, я толком не проснулся и не настроился: сказывался ночной перелет из Колорадо и нарушение суточного ритма. Однако уже у входа меня поджидала визитная карточка выставки: человек, весь состоящий из мышц, связок и сухожилий, с содранной кожей, перекинутой через правую руку, словно плащ. Сон слетел с меня мигом, уступив место нездоровому любопытству.

Часа два я осматривал экспонаты — около шестидесяти тел в окружении пальм и подробных описаний. Вот женщина на восьмом месяце беременности: ее утроба распахнута и можно видеть плод, лежащий головкой вниз. Вот спортсмены со снятой кожей – бегун, фехтовальщик, пловец, баскетболист. Они — в обычных для своего вида спорта позах — демонстрируют скелеты и развитые мышцы. Вот шахматист задумчиво склонился над доской: просматриваются канатики спинного мозга, верхушка черепа удалена, чтобы посетители видели головной мозг.

Я видел свисающие с потолка розовые органы пищеварительной системы: от языка вниз — желудок, печень, поджелудочная железа, кишки… Схема–описание рассказывала о процессе пищеварения. Мне почему–то подумалось о копченой семге, булочках с корицей, йогурте, рыбе с жареной картошкой. А потом — несколько чашек кофе. Наверное, съеденный над океаном обед и завтрак стали ощутимой нагрузкой для моего желудочно–кишечного тракта. Я прошел дальше. Сколько интересного я узнал о человеческом теле! Оказалось, что у младенцев нет коленных чашечек; что каждые четыре минуты почки пропускают через себя и фильтруют почти всю кровь, которая есть в организме; что без поступления кислорода кора головного мозга сохраняет деятельное состояние в течение лишь десяти секунд. Я разглядывал печень, сморщенную от злоупотребления алкоголем, и крошечное пятнышко злокачественной опухоли на груди женщины, и бляшки на стенках артерий, и черные от сигаретного дыма легкие, и уретру, сжатую увеличенной простатой.

Время от времени, отвлекаясь от экспонатов, я наблюдал за посетителями. Вот девушка, вся в черном, в маечке на пол пузика, с оранжевыми волосами, кольцом в губе и розочками–татуировками на руке. Она с интересом рассматривает живые тела, трупы ее вовсе не занимают. Японка в цветастом шелковом платье, соломенной шляпке и туфлях на платформе скрупулезно изучает каждый экспонат. Некий солидный мужчина, явно врач, изливает свои познания прекрасной спутнице — лет на двадцать моложе его. Студент в спортивном костюме втолковывает своей подружке, что «правое полушарие мозга отвечает за речь». Даже я знаю, что это неправильно. Люди с пластиковыми наушниками в ушах, зачарованные рассказом аудиоплеера–гида, молча переходят от стенда к стенду. Они чем–то напоминают зомби.

Снаружи доносится острый запах карри и звуки хип–хопа. Близлежащие улицы заполнены местными торговцами, оркестрами — проходит фестиваль карри. Я подошел к окну и засмотрелся на веселую суматоху. За пределами галереи кипела и бурлила жизнь, а внутри галереи молчаливо застыли лишь ее пластинированные остатки.

Где бы ни проходила выставка «Миры тела», от Швейцарии до Кореи ей сопутствовали организованные протесты. Одна из экспозиций целиком посвящена новостям о демонстрациях противников выставки. Оказывается, очень многие считают, что если, скажем, взять только что умершую бабушку, прежде мирно проживавшую со своими родными, расчленить и «пластинировать» ее, а затем выставить на потеху зевакам, то такая затея будет оскорблением ее человеческого достоинства.

Профессор Понтер фон Хагенс постарался защититься от обвинений. Он пояснил, что согласие на использование своих тел модели дали еще при жизни. Более того, у него на очереди стоят еще тысячи потенциальных доноров. Христианство же, по словам фон Хагенса, религия наиболее терпимая к такого рода научным исследованиям (тут профессор дает краткий очерк взаимоотношений между церковью и медициной). Выставка завершается странным экспонатом: два трупа — мышцы, кости, выпученные глаза — стоят на коленях перед крестом.

***

В тот день я ясно усвоил, что существуют два взгляда на мир. Один разъединяет, а другой соединяет и собирает. Нашей эпохе по вкусу первое.

Анатомированные тела, расчлененные на кости, нервы, мышцы, связки, сухожилия, сосуды и прочие внутренности, доказывают, что мы способны разъединять. Иными словами, разбирать на составные части что угодно (в данном случае, препарировать людей). Ученые называют такой подход редукционизмом[1], и для науки он действительно полезен. Сложные структуры, такие как Солнечная система, климат планеты, человеческое тело, можно разложить на простые составляющие. Так легче разобраться в их устройстве и работе.

Нынешняя цифровая революция — торжество редукционизма: компьютеры сводят всю информацию к единице и нулю. Каждый день друзья присылают мне шутливые послания по электронной почте. Сегодня я получил список вопросов для размышления, в частности, такие: почему слово «укороченный» — такое длинное? Почему часы, когда по улицам не проедешь, названы «часами пик»? Почему не производят кошачьей еды с запахом мышей? Затейники, которым больше нечего делать, печатают эти вопросы на своем компьютере и отправляют в электронное пространство на забаву остальному миру.

Какие этапы включает этот процесс? Компьютер шутника реагирует на нажатие клавиш. Механическое воздействие преобразуется в бинарные ряды данных. Информация сохраняется в виде файла на жестком диске компьютера. Затем программа обрабатывает этот файл и кодирует данные, которые через модем или выделенную линию пересылаются на сервер. Некий пользователь находит «шутку дня» на сервере, скачивает ее на домашний компьютер и рассылает на электронные адреса друзей. Этот цикл повторяется снова и снова: шутки мчатся по телефонным проводам и радиоканалам, летят со спутников, а я захожу в интернет и читаю письмо друга, который хочет поднять мне настроение.

Что там шутки! Мы умеем преобразовывать в цифровые ряды художественные тексты, музыку, фотографии и фильмы. В считанные секунды мы перебрасываем их за миллионы километров. На горнолыжных склонах Колорадо я часто встречаю австралийцев, которые каждый вечер посылают друзьям и родственникам очередную порцию фотоотчетов о своем отдыхе. Несколько минут в поисковике — и я могу найти любую цитату из Шекспира или полюбоваться картиной, висящей в Лувре.

Но удалось ли нам создать творение, которое захотят сберечь наши потомки? Дотягивает ли современная живопись до полотен импрессионистов, а литература — до творений Шекспира? Обошли ли наши композиторы Баха и Бетховена? В подавляющем большинстве случаев препарировать легче, чем созидать. Подумайте об искусственных человеческих конечностях, изготовленных с помощью современных технологий: сколь они неуклюжи и ущербны в сравнении с теми, которые даны нам от рождения!

Когда–то в школьных учебниках писали, что химические вещества, составляющие человеческое тело, можно купить за небольшие деньги в магазине «Юный химик». Но это не объясняет красоту и ловкость выдающегося баскетболиста Майкла Джордана или экс–первой ракетки мира Серены Уильямс. На школьных занятиях по сексологии подросткам расскажут о фаллопиевых трубах и семявыносящих протоках, но не объяснят чудо, таинство и волнение супружеского секса. А скандальные экспонаты фон Хагенса перестают удивлять, стоит лишь присмотреться, как обычные люди жуют жвачку, смакуют чай или болтают по мобильнику. Зачем нужна какая–то там пластинация?

Мы умеем разбирать предметы и явления на части, но способны ли мы создать целое? Мы можем имплантировать в живой организм искусственные детали или препарировать тело. Но знаем ли мы, что есть человек? Откуда он произошел? Почему появился во Вселенной? Останется ли жить некая часть личности человека после его физической смерти? Взять этих несчастных с выставки: быть может, их бессмертные души пребывают в ином измерении и удивляются, что их пластинированные тела собирают толпы зевак? И как быть с невидимым миром, о котором сообщают мистики? С миром, который невозможно расчленить на кусочки и выставить напоказ в галерее? Знать отдельные части — не значит понимать целое.

Однажды я слышал, как миссионерка Элизабет Эллиот рассказывала о Даюме, женщине из эквадорского племени аука, которую Эллиот привезла в Нью–Йорк. Когда они шли по улицам, Эллиот объясняла про машины, гидранты, тротуары и светофоры. Даюма жадно впитывала объяснения, но молчала. Затем Эллиот повела ее на смотровую площадку Эмпайр–Стейт–билдинг: с высоты знаменитого небоскреба люди казались лилипутами, а автомобили игрушечными. Даюма опять ничего не сказала. Эллиот было интересно, какое впечатление производит на дикарку современная цивилизация, но добиться ответов она так и не смогла. Наконец, Даюма заговорила. Она ткнула пальцем в большое белое пятно на стене — птичьи экскременты: «Какая птица его оставила?» Женщина увидела нечто знакомое, то, что перекликалось с ее предыдущим опытом…

Некогда мне довелось побывать на Огненной Земле, архипелаге, который находится на крайнем юге Южной Америки. Такое название этим местам дал Магеллан: проходя ночью мимо побережья, он заметил огни и решил, что они вулканического происхождения. На самом деле это были костры местных жителей. Интересно, что туземцы не обратили на корабли никакого внимания. Они сочли корабли призраками: настолько необычен был их вид, который никак не соответствовал их предыдущему опыту. Выходит, чтобы осознать реальность увиденного, туземцам не хватило опыта и воображения.

А чего не замечаем мы — строители небоскребов и уже не парусников, а космических станций и телескопов «Хаббл», устремленных к границам Вселенной? Чего недостает нам? Что неспособны разглядеть по недостатку веры или фантазии мы?

***

У знаменитого датского философа Кьеркегора есть притча о богаче. Богач ехал в экипаже, которым правил бедняк. Снаружи было холодно и темно, а внутри — светло и уютно: экипаж освещался светильниками. Но из–за искусственного света богач так и не смог увидеть красоту дивной звездной ночи, которой любовался бедняк.

Так же и в наши времена: наука проливает все больше света на тварный мир, но из–за образовавшихся теней мы все хуже воспринимаем область невидимого.

Я не луддит, который противится всяким технологическим новациям. Благодаря ноутбуку я могу найти любую строку в любой из моих книг, написанных за последние двадцать лет. В компьютере у меня хранятся тысячи выписок и заметок. И хотя я живу в глубокой провинции, с помощью этого чуда техники я посылаю письма друзьям в Европу и Азию. С помощью компьютера я оплачиваю счета. Одним словом, всячески наслаждаюсь плюсами редукционистского подхода к технологии и науке.

Но наряду с достоинствами современного мировоззрения я ясно вижу и его опасности. Наполненный редукционизмом дух времени приучает нас смотреть на вещи упрощенно. Если можно так выразиться, наука создает топографическую карту мира. Вы видели топографические карты? На них зеленым цветом обозначена растительность, а волнистыми линиями — горы и холмы. Я часто пользуюсь такими картами, лазая по горам в Колорадо. Однако ни одна карта — ни двухмерная, ни трехмерная — не способна воссоздать всю полноту картины мира. Она не передаст очарование и великолепие гор: прозрачный и чистый воздух, ковер диких цветов, гнездо куропатки, ручьи с ледяной водой, завтрак на вершине.

Более того, редукционизм не оставляет места миру невидимому. Считается самоочевидным, что материальный мир — это все, что есть. Его можно измерять, фотографировать и классифицировать. Можно даже разложить на мельчайшие частицы с помощью ядерных ускорителей. Изучая части, человек выносит суждение о мире в целом.

С невидимым Богом так обращаться нельзя. Бога не измеришь и не сведешь к простейшим составляющим. Соответственно, в технологически продвинутый мозг человека закрадывается мысль, что Бога и вовсе нет. И человек замыкается в мире, который можно разлагать на все более мелкие составляющие, редуцировать и анализировать. Его слух закрыт для вестей о мире ином. По мысли Льва Толстого, материалисты принимают то, что ограничивает жизнь, за саму жизнь.

Один мой сосед просто помешан на аккуратности. Он живет на лесистом участке в четыре гектара. В какой–то момент ему стал досаждать вид засохших ветвей орегонских сосен: он регулярно проезжал на машине мимо сосновой рощи, и ему претила такая бессистемность и неупорядоченность. Сосед позвонил в лесничество и выяснил, что обрубить сухие ветки сосен обойдется в пять тысяч долларов. Опешив от такой гигантской суммы, он решил взяться за дело сам. Обзавелся цепной пилой и несколько выходных подряд, взгромоздившись на лестницу, пилил ветки, до которых мог дотянуться. Затем он снова позвонил в службу ухода и спросил, сколько они возьмут за спиливание оставшихся веток. Ответ был неутешительным: «Господин Родригес, вам придется заплатить десять тысяч долларов. Чтобы добраться до верхних ветвей, мы могли бы воспользоваться нижними. Но теперь придется вызывать специальную машину с высокой лестницей, а это дорого».

Чем не притча о современном обществе? Мы обрубили нижние ветки, на которых строилась западная цивилизация, и до верхних веток нам уже не дотянуться. Как сказала американская писательница Энни Диллард, «мы погасили свет в священных рощах и на высотах… и от пантеизма перешли к пан–атеизму».

Ни одно общество в истории не пыталось жить без веры в священное. Ни одно — вплоть до современного западного. Этот скачок в умонастроениях имел трагические последствия, и мы только теперь начинаем их осознавать. Мы запутались в основополагающих вопросах, которые всегда волновали человечество: в вопросах о смысле, цели и морали. Один мой знакомый–скептик одно время пытался пользоваться этическим критерием: «Что бы на моем месте сделал атеист?» — этакая пародия на христианское: «Что бы сделал Иисус?» Но потом он бросил это занятие, ибо мало–мальски надежных и вразумительных ответов получить не смог.

Устраняя сакральное, мы меняем всю нашу жизнь. В былые времена люди считали себя творениями любящего Бога, Который дает надежду даже в тяготах: Он держит в Своей длани весь мир и направляет его к окончательному исправлению. Сейчас веры у людей нет. И они чувствуют себя потерянными и одинокими. Исчезло послание свыше, превосходящее все земное. А в этой вести содержалось обетование, которое наполняло жизнь смыслом. Красота природы, уникальная ценность человека, жизненная необходимость нравственных критериев — сегодня все это объявлено иллюзорной надстройкой, призванной сгладить жестокую реальность. А реальность такова: мир — хаос, им правит случай, и роль человека в нем ничтожна.

Большинство же людей на протяжении всей истории человечества считали, что наш мир, с его радостями и страданиями, рождениями и смертями, любовью и горечью, связан с миром сакральным, невидимым. В наши дни так думать перестали. Во всяком случае, огромная часть населения земного шара смотрит на вещи иначе: мы рождаемся, растем, трудимся, обогащаемся (или разоряемся), общаемся и умираем без утешения. Ничто не имеет глубинного смысла.

Знаменитый биохимик Жак Моно на сей счет высказался предельно жестко: «Человек осознает, что, подобно цыгану, живет на краю чуждого ему мира. Мира, глухого к музыке его души, безразличного к его чаяниям, равно как и к его страданиям или преступлениям… Рано или поздно человек осознает, насколько же он все–таки одинок в равнодушной бескрайней Вселенной, в которой он возник по воле случая».

Эйнштейн заметил, что «признак нашего времени — обладание совершенными средствами для достижения неясных целей». Физики сводят материю к элементарным частицам, а программисты практически все наши знания о мире — к битам информации. Мы знаем, как происходит то, что происходит, но не знаем, почему и зачем. Мы даже толком не знаем, почему люди обладают свободой выбора. Действительно, почему мы можем выбирать — любить детей или их бить, учиться и работать или пьянствовать? Почему мы ведем себя именно так, а не иначе и делаем именно такой выбор, а не иной?

***

Возникла новая наука под названием эволюционная психология, которая объясняет, что наше поведение закодировано в ДНК, и в основе всех наших поступков лежит некий принцип, так называемый «эгоистичный ген». Открытие этого гена, по словам приверженцев новой науки, представляет собой важнейшее достижение биологии со времен Дарвина. Суть открытия заключается в следующем: все мои поступки продиктованы необходимостью сохранить генетический материал. Те поступки, которые не идут на пользу мне лично, идут на пользу генофонду человечества.

Как ловко! Всякая доброта оказывается лишь формой эгоизма. Эдвард Уилсон, один из основателей современной социобиологии[2], провозгласил, что альтруизм есть чистой воды эгоизм. По его мнению, человек действует «благородно», желая получить некую награду. Доброта, говорит Уилсон, сопряжена с «ложью, притворством, обманом и даже самообманом, поскольку убедительнее других играет тот актер, который вжился в роль».

Когда его спросили о матери Терезе, Уилсон ответил, что она рассчитывала на награду от Христа — а значит действовала из эгоистических побуждений.

Впрочем, за пределами узкого круга специалистов в эту теорию не очень–то верят. Психотерапевты, ежедневно выслушивающие людей, знают: наш выбор не поддается однозначному объяснению. Да и родители понимают: даже самое продуманное чередование «кнута и пряника» не гарантирует нужного результата.

Что же нами движет? Почему одни учатся старательно и добросовестно, а другие лодырничают, и их исключают из школы? Почему одни работают круглыми сутками, чтобы сколотить себе состояние, другие — чтобы лечить людей, а третьи валяются на диване перед телевизором или пьют кровь из родителей? Простого объяснения не найти ни в одном из этих случаев.

Редукционистам особенно трудно объяснить природу нравственности. Недавно эволюционные психологи навлекли на себя гнев феминисток, назвав изнасилование проявлением естественного отбора: это способ, которым мужчины пытаются распространить свое семя максимально широко. Гипотеза отвратительная, но в свете концепции «эгоистичного гена» не бессмысленная.

Другой видный эволюционный теоретик, Франс де Вааль, говорит: «Мы подходим к рубежу, когда наука вырвет мораль из рук философов».

Он находит немало примеров «этического» поведения в природе: киты и дельфины рискуют жизнью, спасая раненых сородичей, шимпанзе приходят на помощь попавшим в беду, а слоны отказываются покидать убитых товарищей…

Все так, но уж очень однобоко подобраны аналогии. Где, к примеру, можно научиться правильному отношению между полами? У нас в Скалистых горах каждую осень происходит олений гон. Вокруг быка собирается гарем из нескольких десятков важенок, и он мощными рогами отгоняет конкурентов. Да и вообще моногамия, а уж тем более — равноправие, в природе встречаются нечасто. Какой же вывод мы отсюда сделаем? Должны ли женщины брать пример с самок богомолов, которые поедают своих самцов? Ориентироваться ли нам на карликовых шимпанзе, которые устраивают сексуальные оргии?

Или насилие… Некогда зоологи считали убийство себе подобных сугубо человеческим занятием, но оказалось, что это не так. У крякв селезни, случается, насилуют самок, причем последние из–за агрессии самца могут утонуть. Африканские рыбки скалярии запросто выклевывают глаза другим скаляриям. Среди гиен распространен безжалостный каннибализм: новорожденные детеныши дерутся не на жизнь, а на смерть. Некоторые эволюционные психологи полагают, что люди генетически предрасположены развивать цикл насилия, свойственный животному миру.

Мы возмущаемся, когда парень хамит старику–отцу с болезнью Альцгеймера, когда школьники бьют пятилетку, когда десятилетнего мальчика насилуют в туалете, когда мать топит своих детей в пруду, чтобы они не мешали ей жить. Но почему? С какой стати мы возмущаемся, если считаем мораль выдумкой, а поведение объясняем генетическим кодом? А если мораль определяем не мы сами и не генетика, то кто? И как нам тогда быть?

«Обезьяний процесс» над школьным учителем Скоупсом, дерзнувшим преподавать теорию эволюции вопреки запретам, проходил, как известно, в 1925 году. За год до него был еще один нашумевший судебный процесс: ради интеллектуальной забавы два студента университета, начитавшиеся Ницше, решили совершить «идеальное убийство» и убили мальчика. Защищал их известный адвокат Кларенс Дарроу. Он, в частности, говорил следующее: «Можно ли говорить о вине, если человек серьезно воспринял философию Ницше и выстроил по ней свою жизнь? Ваша честь, едва ли будет справедливо повесить девятнадцатилетнего паренька за отличное знание философии, которой его учили в университете».

Одним словом, редукционисты не объяснили, почему мы, люди, должны вести себя лучше животных, а не подражать им. Говорил же Гитлер: «Природа жестока, поэтому и я жесток».

***

Довольно часто редукционизм еще и мешает радоваться. Весьма возможно, представителю племени масаи, который стоит на одной ноге, оперевшись на копье, и глядит в небо, лунное затмение кажется великим чудом, чего не скажешь обо мне — человеке, который прочитал в газете, что в такой–то день и час Земля загородит Луну от солнечного света. Некоторые знаменитые редукционисты с готовностью признают, что способность воспринимать мир как таинство и получать удовольствие у них атрофировалась[3]. У Чарльза Дарвина читаем:

«До тридцатилетнего возраста или даже позднее мне доставляла большое удовольствие всякого рода поэзия, например, произведения Мильтона, Грея, Байрона, Вордсворта, Кольриджа и Шелли. Еще в школьные годы я с огромным наслаждением читал Шекспира. Я находил большое наслаждение в живописи и еще большее — в музыке. Но вот уже много лет, как я не могу заставить себя прочесть ни одной стихотворной строки. Недавно я пробовал читать Шекспира, но это занятие показалось мне невероятно, до отвращения скучным. У меня еще сохранился некоторый вкус к красивым пейзажам, но и они не приводят меня в такой чрезмерный восторг, как в былые годы. Кажется, что мой ум превратился в некую машину, которая перемалывает факты в общие законы. Утрата этих наслаждений равносильна утрате счастья и, может быть, вредно отражается на умственных способностях, а еще вероятнее — на нравственных качествах. Она ослабляет эмоциональную сторону нашей природы»[4].

Необразованные «первобытные» люди интуитивно чувствуют, что буйволы и попугаи, орангутанги и жирафы — это далеко не все существующее. За зримым миром скрывается нечто таинственное, сакральное. Они, не знающие технологической цивилизации, даже начинают поклоняться природе. Напротив, те, кто сводит сущее к материи, могут и вовсе лишиться способности радоваться, удивляться и восхищаться.

Однажды в Финляндии я стоял в поле и, дрожа от холода, смотрел на северное сияние. По темному небосводу расходились гигантские арки изумрудного переливающегося света. Зеленый свет сгущался, соединялся в единый поток, потом разрывался на островки, пульсировал и вновь сливался в цельный узор. Арки парили в небесах, заслоняя звезды и не подчиняясь силе тяжести. Меня поразило, что столь великое и грандиозное чудо совершается в полной тишине. Его не сопровождали ни рокот вулкана, ни даже раскаты грома. Я подумал: как должны были удивляться ему древние скандинавы, которые ничего не ведали ни о магнитном поле, ни о солнечных пятнах, солнечном ветре и ионных бурях.

Библейские псалмы наполнены радостью о тварном мире, появившемся по воле Личности. Мир — шедевр великого Художника. Но можно ли увидеть красоту мира, если считать его случайным сочетанием нанокусочков материи, а наши органы чувств – чисто случайной комбинацией молекул?

Я много лет выписываю журналы, которые предназначены для членов клуба «Сьерра» Общества охраны диких мест и Национального общества Одубона. Чтение невеселое: в основном рассказы о том, как мы отравляем воду и воздух, варварски обращаемся с пустынями и обрекаем на вымирание целые виды животных и растений. Поразительно, однако, сколь часто авторы, взывая к срочным мерам, используют слова «священный», «сакральный», «бессмертный». Говоря о сохранении участка в верховьях Миссури, один защитник природы заявил: «Мы должны сохранить его для потомков. Было бы кощунством не сделать этого».

Клуб «Сьерра» был основан Джоном Муиром, чудаковатым натуралистом, который разработал богословие природы. В ней он видел действие руки Божьей. Гуляя по Кумберлендским лесам на юго–востоке США, Муир записал:

«Ах, эти лесные сады Отца нашего! Какое совершенство, какая божественная архитектура! Какая простота и вместе с тем таинственная сложность деталей! Кто прочтет летопись этих лесных страниц? Кто внемлет учению братьев–родников, радостно поющих в долинах, и всех обитающих здесь блаженных тварей, окруженных нежной заботой Отца?

Впоследствии большая часть руководителей клуба «Сьерра» отказались от богословских основ учения Муира. Но подобно тому, как основатели Соединенных Штатов апеллировали к «неотъемлемым правам», которыми людей «наделил Творец», защитники окружающей среды ищут трансцендентной Высшей Власти, которая бы санкционировала наше почтение к Творению. Но все–таки они пользуются словом «сакральный» как метафорой, хотя само понятие сакральности они утеряли и даже отказались от библейской концепции попечения человека о природе. Но какой ценностью обладают дартеры–моллюскоеды или леса из калифорнийского Мамонтова дерева, если не Господь их сотворил?

Вацлав Гавел, бывший президент Чехии, который успел пожить и при коммунистическом богоборчестве, сформулировал проблему следующим образом:

«Я убежден, что с утратой Бога человек утратил и абсолютную, универсальную систему координат, с которой мог постоянно соотносить все — а прежде всего себя. И вот мир и личность человека стали постепенно распадаться на отдельные разрозненные фрагменты, пытающиеся прилепиться к разномастным и сугубо относительным системам координат».

Гавел говорит о страшных последствиях безбожия: «Я вырос в стране, где умирали леса, где реки были похожи на сточные канавы, где жителям некоторых местностей советовали не открывать окна». Корни этого бедствия он возводил к «гордыне людей новой эпохи, которые возомнили себя владыками природы и всего мира». У таких людей не было метафизического якоря, «то есть смиренного уважения ко всякой твари и чувства ответственности перед ней. Если бы родители верили в Бога, их детям не пришлось бы ходить в школу в марлевых повязках, и их глаза не гноились бы».

Мы живем в страшное время. Повсюду острейшие проблемы — не только экология, но и терроризм, войны, сексуальная распущенность, нищета. Мы пытаемся размыть, затуманить определения жизни и смерти. Обществу насущно необходимо вновь обрести нравственные границы, или, как выразился Гавел, «систему координат». Нам нужно понимать, какое место мы занимаем в мироздании, каковы наши обязанности перед ближними и перед Землей. Можно ли ответить на эти вопросы без Бога?

Современная литература славит бунтаря, который живет в бессмысленном мире, но не сдается. Эволюционная философия уверяет, что человек разумный, Homo Sapiens, — такой же вид, как и все прочие. Им движет программа «эгоистичного гена». Но что если в обеих этих концепциях упущено самое большое, главное, судьбоносное? Что если их авторы проглядели нечто очень важное, как туземцы Огненной Земли не заметили проплывавших мимо них кораблей Магеллана?

*** Бесконечные поиски и открытья Дают знанье движенья, но не покоя; Знанье речи, но не безмолвья, Знанье слов и незнанье Слова. Томас Элиот. «Камень (Песнопения)»[5]

Глава 2. Вести

За трупом в резервуаре, за призраком бледным в петле,

За леди, танцующей в зале, за пьяным беднягой в седле,

За взглядом усталым, за вздохом, мигренью,

прошедшей враз

Всегда скрывается нечто — не то,

что высмотрит глаз.

Уистан Хью Оден. «Ну вот и тайна раскрыта»[6]

Однажды мы с женой были в Тасмании. Это скалистый остров к югу от Австралии. Хозяин овечьего ранчо построил в поле коттедж для гостей, где мы и остановились. За дополнительную плату на ранчо можно было не только завтракать, но и обедать. Понимая, что такой свежей баранины нам нигде больше отведать не удасться, мы согласились.

Как–то за обедом я задал хозяину вопрос о странных пятнах, которые мы приметили на попах у овец: оранжевых, красных, синих и зеленых. «А, пятна! — хозяин хихикнул. — Так легче следить за случкой. Я вешаю каждому барану на стратегическое место коробочку с краской. Исполнив свой долг, он оставляет на овце отметину. Так я знаю, что, скажем, овечки с оранжевыми пятнами были обслужены двадцать первого числа. Беременность у овец протекает очень предсказуемо, и я всегда могу рассчитать дату родов. Я всегда знаю, когда у какой овечки подходит срок. Отвожу ее в отдельное стойло и уделяю ей особое внимание».

В последующие несколько минут я узнал о размножении овец много нового. Оказывается, оптимальное время для спаривания длится всего каких–то шесть часов, но бараны тонко чувствуют момент и безошибочно угадывают, к какой овце подойти. У нашего хозяина на четыре тысячи овец было всего лишь десять баранов. Соответственно, на протяжении нескольких недель бараны работали до седьмого пота: труд, труд и труд, и никакой романтики. Когда я увидел тощего и замученного после случки барана, он выглядел не жильцом на этом свете. То ли дело красота и привлекательность человеческого секса. Кстати, зоологи говорят, что лишь немногие виды — люди, дельфины, некоторые приматы, да еще коты — занимаются сексом ради удовольствия.

На следующее утро, совершая пробежку по полю, я попытался взглянуть на жизнь глазами овцы. Девяносто процентов времени бодрствования овцы, склонив голову, бродят в поисках сочной зеленой травы. Возле них все время крутится надоедливая, постоянно гавкающая собака и, чтобы ее умиротворить, приходится идти в направлении, нужном этой псине. Ах! Оказывается, там, куда гонит псина, и трава получше! Но иногда налетает непогода, и тогда надо сбиваться в кучу и ждать, пока ненастье пройдет.

Раз в год среди овечек появляется баран и переходит от самки к самке, оставляя странные цветные отметины. Потом у овцы набухает брюхо, и на свет появляются ягнята. Все внимание матери переключается на маленькие игривые создания: они крепнут, резвятся на траве. Время от времени братья и сестры пропадают. Их уносят либо страшный тасманский дьявол — этот сумчатый хищник в природе куда опаснее, чем в мультфильмах! — либо существа двуногие. Те же самые двуногие иногда загоняют их в стойла и стригут, после чего овцам становится холодно и неловко.

Потом мне пришло в голову, что овечки (в той мере, в какой они вообще способны думать) могут полагать, что они — хозяйки собственной судьбы. В конце концов, они жуют, гуляют и занимаются своими делами, а все прочие — собаки, хищники, бараны и люди — вмешиваются в их жизнь лишь изредка. Овцы и не догадываются, что весь сценарий их жизни, от рождения до смерти, расписан хозяевами ранчо.

Клайв Льюис предположил, что «возможно, существуют иерархии природ, каждая из которых – сверхъестественная по отношению к тем, которые находятся ниже ее».

Находимся ли мы в таком же положении по отношению к Богу, как овца — по отношению к нам? Судя по Библии, это вполне возможно. Недаром говорит псалмопевец: «Познайте, что Господь есть Бог, что Он сотворил нас, и мы — Его, Его народ и овцы паствы Его» (Пс 99:3). Обратим внимание на притяжательные местоимения: Его народ, Его паства.

Если псалмопевец прав, то мы живем в мире, который принадлежит не нам. Мы можем мнить себя независимыми — «все мы блуждали как овцы» (Ис 53:6), — но наша автономия не больше, чем у тасманской овцы.

Если Бог есть, и если Он создал нашу планету, то, не приняв во внимание эту реальность, мы никогда не поймем, кто мы и зачем мы здесь оказались.

***

Слухи об ином мире долетают и до тех, кто верит только в материальное. Скажем, ученые, которые не смеют упомянуть Бога или Создателя, говорят об «антропном принципе» в творении, который гласит: Вселенная должна иметь свойства, позволяющие развиться разумной жизни. Иными словами, природа тончайшим образом настроена на возможность жизни: были бы силы взаимного гравитационного притяжения хоть чуточку иными, Вселенная бы не сформировалась; были бы электромагнитные силы немного другими, не возникли бы органические молекулы. Как сказал физик–теоретик Фримен Дайсон, «Вселенная словно знала, что мы появимся».

Те, кто знают толк в физике, понимают, что Вселенная не похожа на случайное образование. В ней просматривается замысел. Но чей и какой?

Секулярные исследователи на сей счет высказываются почтительнее иных богословов. Самые умные из светских ученых признают: чем больше мы знаем, тем отчетливее понимаем, сколько еще нам неизвестно. Ясные и рациональные конструкции вроде ньютоновской физики уступили место загадкам. Лишь на моей памяти астрономы открыли семьдесят миллиардов галактик, а также признали, что 96% состава Вселенной остаются для них загадкой («темная энергия» и «темная материя»). Попутно они изменили дату большого взрыва (момент начала Вселенной): теперь считается, что он произошел не четыре, а пять миллиардов лет назад. А биологи с помощью мощнейших микроскопов увидели, как неизмеримо сложны даже простейшие клетки.

Парадоксальным образом, редукционизм сделал мир не проще, а сложнее. В человеческой ДНК содержатся три миллиарда нуклеотидных пар, которые несут информацию обо всей анатомии, выставленной в «Мирах тела». Но кто создал все эти нуклеотиды, генетический код, необычайно сложные биологические молекулы? И зачем? Как нам прочесть не только «микрокод», хранящийся внутри каждой клетки, но и «макрокоды», руководящие всей планетой или Вселенной?

Вести об ином мире просачиваются и в искусство. Поэты, художники, писатели, драматурги — одним словом, люди, которые и сами творят миры, — чувствуют вдохновение, даже если не понимают его источника. Британская писательница Вирджиния Вулф говорила о «моментах бытия», которые поражали ее с силой электрошока:

«Да и для меня самая большая радость — когда во время работы над книгой все вдруг становится на свои места: обретает правильные контуры сцена или характер героя… Я все время думаю: в какой же загадочный узор, мы, люди, вплетены! Весь мир — шедевр искусства, и мы — часть этого шедевра. «Гамлет» или квартет Бетховена — вот правда о громаде, называемой миром. Однако же не существует Шекспира, не существует Бетховена. Говоря грубо и прямо, Бога нет! Мы — слова, мы — музыка. Все дело в нас. И когда меня поражает шок, я это вижу…»

Для художника весь мир — творение сродни квартету Бетховена или «Гамлету» Шекспира. Но что если Вулф ошибается, и Творец–Личность существует? Что если мы — слова и музыка, но не просто слова и музыка, а Божьи слова и музыка? Какой мелодией нам должно звучать? Какой текст нам создавать? Сквозь время доносится до нас вопрос Мильтона:

…ведь возможно, что Земля Лишь тень Небес… Джон Мильтон. «Потерянный рай»[7]

Иногда шок бытия сотрясает не одного человека, а целое общество и даже целую страну. Но, в отличие от Вирджинии Вулф, люди при этом обращаются мыслями к Богу. Так случилось с Америкой 11 сентября 2001 года. Чудовищное зло обнаружило мелко–травчатость нашего общества. Были приостановлены спортивные состязания, сняты с эфира комедии и реклама. Мы внезапно увидели, сколь много в нашей жизни бессмысленного. То, что три тысячи человек пошли, как обычно, на работу и не вернулись, напомнило нам о нашей бренности и смертности. Многие мужья и жены раздумали разводиться, а родители стали раньше приходить с работы, чтобы больше времени уделять детям. Мы узнали новых героев: пожарников и полицейских, которые, вопреки социобиологии, отдавали жизнь за незнакомых им людей.

В следующие месяцы «Нью–Йорк таймс» посвятила каждому погибшему по статье. Каждому, а не только людям известным и публичным. Газета словно хотела сказать, что в тот день жизнь каждого убитого имела ценность и смысл. На какое–то время народ устремился в церкви. Шок от случившегося донес до нас весть о добре и зле, жизни и смерти, абсурде и смысле в столь жестокой форме, что мы обратились за ответами к людям — священникам, пасторам, раввинам, — которые всегда предупреждали нас не строить дома, а тем более небоскребы, на песке.

Американцы тогда узнали — и узнают поныне, — что в наши заумные, гордые, рациональные времена трансцендентное не похоронено, но старательно маскируется жалкими подделками. В отличие от былых поколений, сегодня многие сомневаются, что Бог и невидимый мир действительно существуют. И все же мы жаждем чего–то большего, чем дает нам наш приземленный материализм.

***

Общество, которое отвергает сверхъестественное, обычно обожествляет естественное, природное. Энни Диллард описала энтомологический эксперимент: ученые попытались соблазнять бабочек–самцов картонными копиями бабочек–самок. Эти копии были яркими, цветастыми, более крупными и даже более привлекательными, чем оригиналы. И одураченные самцы попадались на обман. «А совсем рядом настоящая живая самочка открывала и закрывала крылышки напрасно…»

Имея в виду, что такая же опасность грозит и человеку, Льюис говорит о «сладкой отраве дурной бесконечности»[8].

Мы допустили, чтобы вакуум нашего разочарованного мира заполнили ложные идеалы. Яркий пример — политика.

В 1961 году Хрущев уверял Насера, что коммунизм священен.

А десятью годами позже Брежнев повторил, что священно все, связанное с именем и делами Ленина.

Тысячи статуй Ленина в Советском Союзе, мавзолей с его мумией на Красной площади — чистейшее идолопоклонство. Однако в наши дни коммунистические идеалы, как и другие ложные подделки под священное, рассеялись как дым: им остались верны лишь немногие упрямцы. Английский писатель и журналист Эндрю Норман Уилсон говорит: «Это поколение свергло с трона Бога, но не сумело оставить святилище пустым. На Его место оно поставило человека. Однако, парадоксальным образом, это не возвысило человеческую природу, а позволило ей скатиться в беспрецедентную жестокость, испорченность и глупость».

В наши дни, пожалуй, самой заметной подделкой под священное является секс. Помню, много лет назад мне в руки впервые попал номер журнала «Плейбой». И передо мной, подростком, словно спала завеса тайны. Меня поманил новый, неизведанный мир соблазнов… А сейчас такими вещами никого не удивишь: по части откровенности и дерзости «Плейбой» давно перещеголяли. Только сегодня утром я обнаружил в электронном почтовом ящике послание от некой восемнадцатилетней девицы: она призывала посмотреть себя, обнаженную, по веб–камере. Еще одна нимфа обещала сделать для меня «абсолютно все», пока ее муж в отлучке. Никакие фильтры для спама не могут заблокировать весь порно–спам: что–то обязательно, да просочится.

Я не собираюсь брюзжать о сексе и строить из себя старого моралиста. Я лишь хочу сказать, что Запад, по сути, обожествил секс. Журнал «Спортс иллюстрейтед» именует красоток в бикини «богинями», а компания «Секрет Виктории» одевает супермоделей в наряды ангелов. Былые поколения чтили девственность и безбрачие. Мы же изображаем секс наивысшим благом. Это волшебный ключик рекламы, причем даже такой, как реклама кока–колы и зубной пасты. В фильме «Давний друг» один человек ухаживает за умирающим любовником. И вот о чем они говорят: «Как ты думаешь, что будет после смерти?» — «После смерти мы снова займемся сексом». Сравните этот идеал вечности с тем, что ответили бы большинство жителей Средневековья: после смерти мы возрадуемся присутствию Божьему.

Один мой знакомый священник говорит, что сомневается в трансцендентной силе секса, которую воспевают реклама и рок–музыка. Согласно опросам, каждый третий или четвертый человек из тех, кого священник видит ежеутренне в пригородной электричке, занимался в прошедшую ночь сексом. Но эти люди не выглядят полноценнее и счастливее остальных. «Если секс действительно столь могуществен, как уверяют, — я говорю это как целибатный священник, — почему его действие столь краткосрочно?»

В Ветхом Завете Бог сетовал: «Меня, источник воды живой, оставили, и высекли себе водоемы разбитые, которые не могут держать воды» (Иер 2:13). Идолопоклонник выбирает вещи, которые сами по себе, возможно, и хороши. Но он приписывает им силу, которой эти вещи не обладают. То, что некогда называлось идолопоклонством, просвещенные жители Запада именуют «пристрастиями».

Однако в конце концов идол («пристрастие») поглощает человека, овладевает его волей. Известный режиссер Вуди Аллен, объясняя свой роман с двадцатидвухлетней приемной дочерью, сказал: «Сердцу не прикажешь. В таких вещах не бывает логики. Встречаешь человека и влюбляешься. Вот и все».

Поэт Майкл Райан в автобиографии «Тайная жизнь» открыто признал, что его сексуальные пристрастия приобрели форму идолопоклонства: «Они определяли мои мысли и чувства. Они формировали мою личность. Служению им были посвящены все мои таланты, все мои добрые человеческие качества. Ради них я был готов пожертвовать чем угодно. И хотя с практическими задачами я справлялся неплохо, моей жизнью управляла страсть».

Да, видимо, неслучайно в некоторых языках слова «страсть» — «страдание» — «страх» являются родственными и входят в одну этимологическую семью.

Идолом может стать практически все. Древние египтяне почитали навозных жуков, а некоторые современные индусы почитают кобр и даже вирус оспы. В Меланезии есть самолетопоклонники: они молятся о том, чтобы на них снова, как во времена второй мировой войны, низошли ящики с тушенкой и галетами. За каждой такой подделкой стоит искажение системы ценностей, и она многое говорит об обществе, которому присуща.

Спортивные журналисты подсчитали, что когда Майкл Джордан во второй раз ушел из баскетбола, он получил от участия в рекламе в два с лишним раза больше, чем все американские президенты за все время своих сроков. Один только рекламный контракт с фирмой «Найк» принес ему денег больше, чем зарабатывают все малайзийские рабочие на фабриках «Найка». Прошу меня правильно понять: я хорошо отношусь к Джордану и желаю ему всего самого наилучшего, но если общество платит ему за год (да еще когда он не играет в баскетбол!) больше, чем всем своим президентам вместе взятым, с этим обществом что–то неладно.

Из всех живых существ только у человека есть способность и свобода сосредотачивать все свои душевные силы, всю жизнь в один импульс. Создается впечатление, что мы попросту не в силах жить без поклонения[9].

Поэтому, если мы убираем Бога, нам приходится глотать «сладкую отраву» и творить себе кумиров.

«А совсем рядом настоящая живая самочка открывала и закрывала крылышки напрасно…»

***

Католический священник, профессор богословия Роберт Баррон пишет:

«Похоже, Богу нравится использовать деревья и цветы, реки и машины, друзей и врагов, храмы и картины, чтобы возвещать о Своем присутствии или осуществлять Свои замыслы. Представления о Боге, Который вмешивается в пьесу напрямую как deus ex machina[10], прерывая диалоги других героев и нарушая действие, слишком грубы. Насколько возвышеннее Бог, Который скрывается, намекает, уговаривает главного героя устами других людей или через события его жизни, часто неведомым герою образом. Это смиренный Бог…»

Сверхъестественное скрыто в обычном природном мире. Это необходимо, ибо мы не способны общаться со Всевышним напрямую. Бога лучше всего наблюдать как затмение Солнца: смотреть на солнечный диск без светофильтров нельзя: ослепнешь.

К сожалению, у людей слишком часто создавалось впечатление, что Церковь выступает против естественных желаний человека, считая их «бездуховными». Отрекаясь ради поисков сверхъестественного от всего мирского, уходили в пустыни и пещеры мистики. Клеймя всякое выражение природных желаний, впадали в законничество целые деноминации.

Я и сам, даже после того как отпал от южного фундаментализма с его сплошными запретами, прошел через периоды умерщвления плоти. Начитавшись рассказов о верующих в концлагерях — Солженицыне в советском ГУЛАГе, Бонхеффере и Корри Тен Бум в нацистских застенках, Эрнесте Гордоне в японском трудовом лагере — я попытался изменить образ жизни, то ли из солидарности с узниками, то ли в параноидальном ожидании чего–то возвышенного, сейчас уже не помню. Я пил кофе через день (ибо в какой тюрьме подают хороший кофе?), перестал закапывать в глаза капли и пользоваться лосьоном. Я отдавал на благотворительность две трети заработка, носил изо дня в день одну и ту же опостылевшую одежду и пытался избавиться от «лишней» собственности.

Жизнь простую я приравнял к жизни скучной. Я решил терпеть, даже страдать, в ожидании жизни будущего века. Однако потом меня осенило: почему нужно ждать лучшей жизни исключительно в будущем? Почему бы не вкусить ее предвосхищение здесь, на земле? Я осознал, что естественные желания не враг сверхъестественному, и что подавлять их — не выход. Более того, радость несла намек на ее запредельный Источник.

Здравому подходу я научился у Клайва Льюиса, который понял реальность иного мира через скандинавские мифы, природу и музыку Вагнера. В земных радостях Льюис увидел не просто вести и слухи, но даже отголоски горнего мира. Проблески красоты и щемящая сладость — это «еще не есть самое подлинное, но лишь запах цветка, которого мы еще не нашли, эхо мелодии, которую мы еще не слышали».

Я решил прислушаться к музыке и к запахам цветов, чтобы услышать весть о горнем, которую они доносят. Перестал жестко делить жизнь на естественную и сверхъестественную, духовную и недуховную. Я попытался сочетать эти стороны жизни, чтобы обрести единство и целостность, задуманные Создателем.

«Какие радости можно вкусить?» — спрашивал я сам себя. Я стал находить вкус в диких местах. Я погружался в тишину лесной опушки. Осторожно ступал по скользкому горному утесу. Я слушал раскаты грома и наблюдал за всполохами молний неподалеку. Столкнувшись на тропинке с медведем–гризли, я понимал, что самое мудрое мое решение ничего не изменит: здесь выбирает только зверь. Я знакомился с экзотическими культурами, где и еда, и запахи, и звуки — все было мне незнакомо. А есть и маленькие домашние удовольствия: кофе гурме, мороженое крем–брюле, персики и черника. Сейчас, когда я живу в сельской местности, мне не хватает радостей, которые дарит искусство: европейских фильмов, хорошей музыки, театральных спектаклей, о которых потом вспоминаешь неделями.

Я стал относиться к этим радостям как к весточкам об ином мире, как к намеку на характер Творца. Я понял: было ошибкой считать весь природный мир бездуховным, а в Боге видеть врага всему приятному. Ведь именно Бог создал материю, включая органы чувств, через которые мы получаем удовольствие. Природное и сверхприродное — не разные миры, а разные грани одной и той же реальности.

Неожиданно я нашел наставника в лице блаженного Августина — знатока женщин, искусств, еды и философии. Он учил о благости всего тварного. «Вся жизнь хорошего христианина есть благое желание», — писал Августин.

В его сочинениях часто встречается латинская фраза dona bona («благие дары»). «Мир — место улыбки, — утверждает святой, — и Бог есть largitor, податель даров». Эти дары блаженный Августин уподобляет обручальному кольцу, которое жених дарит возлюбленной. Но какая невеста скажет, что ей достаточно только кольца, а без жениха она уж как–нибудь обойдется? Нет, кольцо — знак и залог любви ее суженого.

Августин, как никто, знал соблазн желаний, способных отвлечь, увести от Подателя благих даров. Он молился о том, чтобы его «рассеянные» желания были собраны и сосредоточены в нужном направлении. О своих желаниях в языческой жизни он сказал: «Я стоял спиной к свету и лицом к тому, что было освещено».

Лишь обратив лицо к свету, блаженный Августин увидел щедрый источник благ[11].

Мы находим похожие мысли и у других духовных авторов. По словам американского поэта, монаха, богослова Томаса Мертона, в его обращении важную роль сыграло религиозное искусство Рима. «После пресной, скучной, полупорнографической скульптуры империи какое счастье было увидеть гений искусства, исполненный духовной подлинности и силы: искусства предельно серьезного и актуального, жизненного и красноречивого».

Мертон стал искателем Бога постепенно, почти случайно. И это вполне понятно, замечает он, коль скоро религиозные произведения искусства создавались для назидания людей, душа которых еще не способна вместить откровения более высокие.

Симона Вейль, философ и революционерка, повторяла наизусть стихи Джорджа Герберта, особенно «Любовь» — это было ее средством против мигреней. Она обнаружила в стихах Герберта не только эстетическую, но и анестетическую силу, а потом, к ее удивлению, эти стихи стали молитвой. «Сам Христос сошел и овладел мною». В минуту острой физической боли она ощутила «присутствие более личное, более несомненное, чем присутствие любого человека».

Сам Джордж Герберт уповал на грядущее:

«И всяк, кто зрел умом несомый прах,

Прозрит, в твоих уверившись дарах,

В дарах, что похоть похищала прежде…»

Джордж Герберт. «Любовь (II)»[12]

В великий День Пришествия красоте, искусству, природе и культуре будет возвращен их первоначальный смысл. А пока нам остается лишь улавливать намеки. Подобно реставраторам, которые перебирают кусочки разбитой бомбежкой мозаики, мы ищем следы первоначального источника и замысла.

Таким образом, мои естественные желания — не помеха, а указатель на сверхъестественное. Бог хочет, чтобы в мире, отпавшем от первоначального замысла, мы принимали их не как собственность, а как дары. Не как саму любовь, а как ее залог любви. Следуя примеру блаженного Августина, я молюсь не о том, чтобы Бог развеял и угасил мои желания, а чтобы собрал и просветлил их в едином Источнике.

И когда в мой почтовый ящик упало приглашение восемнадцатилетней девицы посмотреть на нее, голую, через веб–камеру, я сразу подумал о неупорядоченном, редукционистском мире. Компьютер сулил мне не живого человека, а пиксели нагой плоти с цифровой камеры. У Бога же есть для моих рассеянных стремлений нечто гораздо большее, чем развоплощенный обман.

***

Мы, будучи странным сочетанием двух миров, постоянно разрываемся между ними. Мы словно застряли посередине: ангелы, барахтающиеся в грязи, и млекопитающие, пытающиеся взлететь. У Платона есть образ двух лошадей, которые тянут в противоположных направлениях: бессмертное начало влекомо к божественному благу, а животное — уводит прочь. По словам Екклесиаста, Бог «вложил мир» в наши сердца (Еккл 3:11), но мы, как гласит предание древних шумеров, склоняемся под «бременем богов». Мы спотыкаемся от колыбели до могилы, то устремляясь к вечности, то клонясь к земле, из которой были созданы и от которой получили имя.

Клайв Льюис заметил, что «почти все христианское богословие можно вывести из двух положений: а) люди склонны к грубым шуткам и б) смерть наводит на них особый, жуткий страх. Грубые шутки свидетельствуют о том, что мы — животные, которые стыдятся своего начала»[13]. Многие из них связаны с телесными выделениями и размножением, то есть, с двумя самыми естественными природными процессами на земле. (Овцы не уединяются, чтобы сходить в туалет, да и бараны, занимаясь сексом, не краснеют.) Мы же, люди, говорим об этих биологических функциях не иначе как с ухмылочкой, изъяснемся двусмысленностями, словно речь идет о чем–то неестественном, даже комическом.

К смерти мы тоже подходим иначе, чем животные. Смерть в природе — нечто естественное, она абсолютно в порядке вещей. Она шокирует лишь нас, людей. Лишь мы уделяем ей столько внимания, словно не можем с нею свыкнуться. Мы наряжаем трупы в новую одежду, бальзамируем, хороним в воздухонепроницаемых гробах и бетонных склепах, чтобы остановить естественное разложение. Нечто в нас противится самому факту смерти.

Эти две «неестественные» реакции недвусмысленно намекают на существование иного мира, намекают, что наш подлинный дом — не здесь. Нас влечет к чему–то более высокому и более долговечному. И хотя в наших клетках могут найтись следы звездной пыли, мы несем в себе еще и образ Бога, сотворившего звезды.

Меня мучает противоречие. С одной стороны, как я уже объяснил, редукционистская картина мира кажется мне весьма сомнительной. Вести о трансцендентном пробуждают мою духовную интуицию. Следуя ей, я могу найти хотя бы частичную разгадку бытия. Почему мы здесь? Потому что мы — творение Божие, незаконченный шедевр, в завершении которого и сами играем решающую роль.

С другой стороны, с трудом верится, что люди с их вопиющим несовершенством связаны со сверхъестественной реальностью. Мы — образ Божий, но мы лысеем, страдаем от геморроя, старческой дальнозоркости, остеопороза и сотен других болезней, не говоря уже о нравственном несовершенстве. Химические вещества, из которых состоят наши тела, стоят копейки. И все же апостол Павел пишет, что тело может стать храмом Духа Божия (1 Кор 3:16–17). Но как может сверхъестественный мир найти обитель в земной оболочке?

Поскольку мы — существа из плоти и крови, Бог работает с нами на материальном уровне. Каждый духовный опыт требует от нас физических усилий. Инсульт может положить конец молитвенной жизни святого. Перестаньте есть и пить, и всякое мистическое состояние испарится. Почти все, что мы знаем о сверхъестественном мире, преломляется, фильтруется через мир обычный, природный, и это играет на руку скептикам.

Такое положение вещей искушало меня годами. Я сталкивался с мошенниками, которые вели себя в точности как верующие, но на самом деле это было надувательством, подделкой.

В свою бытность журналистом я познакомился с женщиной, которая, используя сорок вымышленных имен, выманила из церквей в разных штатах тысячи долларов. Она внимательно изучила поведение и язык евангелических церквей и научилась им подражать. Она приходила в «Часовню на Голгофе», Ассамблеи Божьи, баптистские церкви и свидетельствовала, что готова отказаться от мормонских верований. Всюду ее радушно привечали, «защищали» от мормонов (якобы ее преследовавших), давали деньги, еду и жилье, оказывали медицинскую помощь. Мошенница играла свою роль столь убедительно, что ей всячески сочувствовали. Потом она переезжала в другой город и приходила уже к мормонам, уверяя в своем желании отказаться от евангелических убеждений. Ее окрестили более пятидесяти мормонских церквей и множество евангелических. Наконец, она попалась в Бирмингеме выдавая себя за бывшую свидетельницу Иеговы.

А еще раньше я следил за деятельностью Марджо Гортнера. Он стал проповедником в четыре года. Я видел фильмы, как он, маленький ребенок, становится на стул для проповеди, кричит на дьявола и жестикулирует. Став подростком, Марджо широко развернул проповедническую деятельность, обращая тысячи людей и загребая миллионы долларов. Наконец, в двадцать восемь лет он признался, что сам не верит ни единому слову из того, что говорит, и решил «завязать», — но лишь после того, как организовал съемку документального фильма о своем миссионерском турне. В фильме он говорит на иных языках, льет крокодиловы слезы, просит (якобы находясь в Духе) о пожертвованиях, сулит громы и молнии ослушникам и призывает новообращенных к «молитве грешника». А потом мы видим, как за сценой он со смехом подсчитывает купюры и объясняет каждый из трюков, которые использовал во время богослужения.

Такие подделки задевали меня за живое. Я же сам подростком ходил на молитвенные собрания и подражал уважаемым христианам! Я быстро уловил, что в церкви лучше принимают тех, кто «свидетельствует»: мягким и душевным тоном рассказывает, как Господь благословил его и «говорил с ним». И вот, спустя несколько недель, я стал одним из лучших свидетелей в церкви. Я мог вызывать у людей молитву благодарения и покаянные слезы.

Мне тогда казалось, я изобличил безосновательность христианской веры. Ведь если, следуя определенной формуле, я схожу чуть ли не за святого, то о каком подлинном духовном опыте можно говорить? Мне стыдно и больно вспоминать о тех днях, ибо с тех пор я познал милость и благодать Божию, которые могут излиться даже на человека, пытавшегося опорочить веру. Однако из периода агностицизма я вышел с сочувствием к тем, кто хочет верить, но не видит доказательств сверхъестественного. Сейчас мне шлют письма люди сомневающиеся, скептики. Они требуют железных доказательств. А мне ничего не остается, как сказать, что явных и несомненных доказательств нет[14].

Как сказал сомневающимся Сам Христос, нужны глаза, чтобы видеть, и уши, чтобы слышать (Мф 13:16). Это тайна веры: Бог никого к вере не принуждает. (В противном случае Воскресший явился бы не только ученикам, но и Пилату с Иродом.)

Значит, вместо доказательств у нас есть лишь вести, слухи о мире ином. Слова молитвы иногда кажутся пустыми и сонными: они отскакивают от стен и выше потолка не взлетают. Подчас, становясь на колени, чувствуешь лишь боль в них, а не присутствие Божие. Мы воспринимаем высшие реальности через низшие, и должны научиться видеть разницу между ними.

***

«Я вспомнил, как однажды жестоко обошелся с осой. Она ела джем с блюдечка, а я ножом разрубил ее пополам. Не обратив на это внимания, оса продолжала пировать, и сладкая струйка сочилась из ее рассеченного брюшка. Но вот она собралась взлететь, и только тут ей стал понятен весь ужас ее положения. То же самое происходит с современным человеком. Ему отсекли душу, а он долго — пожалуй, лет двадцать — этого просто не замечал».

Джордж Оруэлл. «Мысли в пути»[15]

Глава 3. Как обрести внимание

Владыка красоты, создатель снежинок, неподражаемый выдумщик, соделавший Землю столь яркой и отличной от скучной Луны! Благодарю тебя за этот дар.

Джон Берримен, американский поэт

У испанской писательницы Кармен Корде есть рассказ о женщине, которая родила слепого сына. Она не хотела, чтобы сын знал о своей слепоте, а потому попросила соседей и родственников не употреблять при нем слова «свет», «цвет» и «зрение». Мальчик так и рос, не подозревая о своей неполноценности, пока его иллюзию не разрушила незнакомая девочка, случайно попавшая в сад. Она употребила все запретные слова сразу. Перед лицом новой реальности мир мальчика пошатнулся до основания. Христиане в наши дни — как та девочка–вестница. Они рассказывают скептикам о мире «за изгородью», о жизни после смерти, о любящем Боге, который вершит Свою волю в хаотической с виду истории нашей планеты. Как сказала о христианах католическая писательница Фланнери О'Коннор, «мы забываем: то, что для нас есть зрение, остальные принимают за своеобразную и весьма спесивую слепоту».

Однако жизнь с верой в незримый мир требует постоянных усилий. Ведь наш «сад», то есть природа, не только являет, но и скрывает Бога. Вестминстерский катехизис учит, что основная цель жизни — «славить Бога и всегда радоваться Ему». Но как осуществить это в повседневной жизни, особенно когда Бог, Которому нужно радоваться, скрыт от глаз?

Для начала я могу попытаться сделать свою повседневную жизнь сакраментальной, то есть исполненной постоянной памяти о Божием присутствии. Не надо бежать от материального мира, как бегут гностики, монахи–пустынники и фундаменталисты. Не надо и отвергать сверхъестественное (ошибка редукционистов). Эти два мира, видимый и невидимый, следует свести воедино. Они должны стать единым целым, как и задумал Бог.

В конце концов, мир либо Божий, либо нет. Как сказал знаменитый средневековый немецкий теолог и философ, один из крупнейших христианских средневековых мистиков, учивший о присутствии Бога во всем существующем, Мейстер Экхарт, «если бы душа могла познать Бога без мира, мир никогда не был бы создан».

Если серьезно отнестись к сакральным истокам мира, надо выучиться рассматривать его как Божие произведение искусства, как то, что доставило Богу неизъяснимую радость. «И увидел Бог все, что Он создал, и вот, хорошо весьма» (Быт 1:31).

Увы, современное общество не относится к Земле как к шедевру божественного искусства. Мы бетонируем плодородные земли под паркинги, загрязняем ядами воздух и реки, бездумно обрекаем на вымирание животные виды. Не лучше и наше обращение с людьми: ежегодно от излечимых болезней умирают 24 000 детей. Ежегодно совершаются 126 000 абортов. Многие семьи не имеют крыши над головой и ночуют под мостами или в картонных лачугах. Мы изготавливаем оружие, способное истребить большую часть человечества. И, как становится ясно из выставки «Миры тела», некоторые люди дурно обращаются даже с собственными телами, выказывая глубочайшее неуважение к дивному творению Божьему.

Мы помещаем священное на особые отгороженные территории, чуть ли не в резервации. Многие люди вспоминают о Боге раз в неделю: послушают воскресным утром проповедь, воспоют песнь хвалы — и назад, в секулярный мир. По словам моего пастора, прихожане рассказывают на автостоянке скабрезные анекдоты, которые не рискнули бы повторить в церкви. Иными словами, из сакрального пространства они вышли, дверь захлопнули, — и можно жить, не вспоминая о Боге.

Блез Паскаль, знаменитый математик и духовный автор, предлагает иное: рассматривать природный мир как предвкушение сверхприродного. «Явив Свое милосердие в благах видимой природы, Он хотел показать, что может дать блага и в невидимом…»[16]

Природа изобилует красотой: самое красивое, что у меня есть — это коллекция морских раковин.

Между тем раковины — всего лишь броня моллюсков… Согласно же библейским Псалмам, Бог хочет, чтобы, взирая на Его творения, мы любили Его еще сильнее.

Кельты говорили о «тонких местах», где естественный и сверхъестественный миры соприкасаются почти вплотную. Мне известны такие места. Там я видел, как чудеса природы буквально, явственно возвещают о величии Создателя: белоголовые орланы и белуги на Аляске, необыкновенные кораллы и тропические рыбы Большого Барьерного рифа возле северо–восточного побережья Австралии, экзотические птицы и бабочки у водопада Анхель в лесах Венесуэлы, морские раковины на пляжах Кении… О каждом таком диве потом вспоминаешь годами, вновь и вновь перебираешь фотографии, хотя они и не могут в полной мере передать виденного чуда. Однажды я с удивлением осознал, что Бог созерцает все чудеса земли постоянно, каждое мгновение. Да что там созерцает! Он и есть их Источник, а они несут весть о своем Творце.

Год назад у нас в Колорадо останавливалась наша добрая знакомая. Врачи вынесли ей суровый приговор: ей суждено ослепнуть. И эта женщина решила: прежде чем она окончательно потеряет зрение, ей надо побывать в своих любимых местах. Когда она погрузится во тьму, эти уголки земли будут жить в ее воспоминаниях. Для нее, как и для меня, красота — признак близости Бога. И она создавала своего рода банк памяти о красоте.

Однако для начала нам необходимо осознать свою тварность. Моя нынешняя жизнь в Колорадо очень способствует этому: когда вокруг величественные горы, поневоле ощущаешь, что ты тварь! Мир чикагских небоскребов был совсем другим: рестораны и магазины, автобусы и офисы, спортивные и детские площадки. Много удобств, но как же эти удобства искажают восприятие мира! Городские огни тушат сияние звезд, а из–за высоких зданий не видно полей и рек. То ли дело, когда живешь среди скал и лесов.

Несколько лет назад в Скалистых горах нашли стадо из двухсот лосей, убитых шаровой молнией. На фотографиях, сделанных с вертолета, видны раздутые тела животных, разбросанные среди тысяч деревьев, вырванных силой взрыва. Когда я стою на горной круче, а вдали собираются тяжелые грозовые облака, я иногда вспоминаю эту сцену. Один опытный альпинист сказал, что горы нельзя назвать ни справедливыми, ни несправедливыми: они просто есть. Быть может, он прав, но когда я стою, уязвимый для лавины, града, бури, молний и прочих опасностей, я чувствую себя очень маленьким и очень хрупким. Гордыня горожанина спадает с меня, словно сухая шелуха. Природа напоминает мне о моей смертности и слабости. И о том, что я — существо тварное.

***

«Поздно полюбил я Тебя, Красота, такая древняя и такая юная, поздно полюбил я Тебя!» — восклицает Августин в «Исповеди»[17].

Далее он описывает, как раньше его соблазняли, уводили прочь от Бога–Создателя красивые вещи. Впоследствии Августин вернулся к ним и увидел не только сами солнечные лучи, но и их Источник. Вот и я тоже постоянно должен помнить об Источнике, «освящать» мир вокруг себя.

Однажды в Коста–Рике я был на ночной экскурсии в заповеднике. Нам собирались показать удивительное явление: как гигантские кожистые черепахи откладывают яйца. Чтобы не спугнуть черепах, гид пользовался фонариком с красным фильтром. К полуночи мы медленно и осторожно продвинулись километра на полтора вдоль пляжа по все еще горячему после дневного солнца песку и наконец увидели самочку, готовящую гнездо.

Черепаха выползла на мягкий песок и, орудуя мускулистыми ластами, стала рыть яму. Вычерпанный песок она бросала за спину. По мере того как яма углублялась, работать ей было все труднее. Песок становился влажнее и тяжелее, и будущая мама бросала его с заметным усилием. Наконец черепаха зарылась вглубь почти на метр. Ее тело полностью ушло в яму, и вычерпывать песок стало совсем трудно: он скатывался с края вниз. Самочка вновь подбирала его и изо всех сил кидала обратно.

Мы, туристы из Германии, Голландии, Коста–Рики и США, завороженно наблюдали за этой древней драмой. Слышались ритмичные звуки прибоя, на луну наползли серебряные облака. Мать–черепаха тяжело дышала и вздыхала, ее рот открывался и закрывался, как у рыбы, выброшенной на берег. Наконец, через час тяжелого труда, яма ее удовлетворила, и она начала откладывать небольшие белые яйца размером с биллиардные шары. Они сияли в лунном свете. Мы насчитали как минимум шестьдесят яиц. Последние несколько яиц были поменьше. По словам гида, эти яйца были еще и неоплодотворенными: если гнездо найдет хищник, первыми ему попадутся именно они.

Выполнив основную задачу, черепаха медленно выбралась из гнезда и взялась закапывать яйца. На это у нее ушло минут сорок пять. Мощными передними ластами она бросала песок метра на три назад. И вот она заполнила яму, тщательно утрамбовала, присыпала сверху еще песка, снова утрамбовала, потом слегка разворошила песок по соседству, чтобы сбить с толку хищников. После этого, устав вконец, черепаха еле–еле поползла к волнам, отдыхая каждые несколько движений. Она была настолько ослабевшей, что даже самые маленькие волны несколько раз отталкивали ее к берегу. Наконец, черепеха набралась сил, рванулась вперед, окунула голову под воду и вскоре скрылась из виду.

Гид сказал, что весит эта черепаха около тонны, а возраст у нее — лет сто. (Вообще кожистые черепахи могут жить более двухсот лет. Но ловцы креветок опускают сети слишком глубоко, черепахи попадаются в них и их популяция уменьшается.) Кожистые черепахи — самые большие рептилии на Земле. В первые шестьдесят лет жизни они не размножаются. И, конечно, самка никогда не видит плодов своих усилий.

Когда малютки вылупляются, они пробираются на поверхность, где их ждет опаснейший рывок к морю. До родной стихии добирается лишь треть новорожденных черепашек: остальные гибнут от койотов, енотов и морских чаек. Еще больше опасностей поджидает их в море, и лишь немногие доживают до того времени, когда смогут откладывать яйца. И эти дожившие спустя шестьдесят лет вернутся на тот же пляж в Коста–Рике — один из трех пляжей, навещаемых кожистыми черепахами.

Наутро я снова сходил на место кладки и еле его нашел. К морю вели огромные следы, напоминающие следы квадроцикла. От ласт черепахи остались колеи, между которыми угадывался след поменьше, от волочившегося хвоста.

Я сел на бревно, вынесенное на берег волнами, и задумался о богатстве морской жизни. Как все–таки мало мы знаем, и сколь малое нам подвластно! Чудеса инстинктивного поведения, природные ритмы, которые незаметно продолжают свой бег, и малость, ничтожность, незначительность нас самих… Я решил обратить память о прошедшей ночи в акт благодарности, даже поклонения Творцу. Эта ночь указала мне мое место.

Пятьсот лет назад Джованни Пико делла Мирандола, итальянский мыслитель эпохи Возрождения, произнес речь, в которой обозначил роль человечества в творении. После создания животных все значимые роли были уже заняты, но «закончив творение, пожелал Мастер, чтобы был кто–то, кто оценил бы смысл такой большой работы, полюбил бы ее красоту, восхищался ее размахом»[18]. Осмыслить и оценить, почтить и освятить, воздать хвалу немому творению — эти роли были оставлены для Homo Sapiens, человека разумного, созданного по образу и подобию Божьему.

Великий французский энтомолог Жан Анри Фабр поднимался на одну и ту же гору высотой в два километра более сорока раз, ибо восхождение помогало ему увидеть и его собственные труды, и все человечество в правильном свете. Он сказал: «Жизнь таит в себе бездонные тайны. Человеческое знание сотрется из летописей этого мира, а мы так и не узнаем последнего слова, которое может сказать нам Комар». Не говоря уже о Черепахе.

***

Как и многие христиане, я пережил два обращения. Первое — от материализма к сверхприродному миру, и второе — когда, благодаря своему мистическому опыту, увидел в новом свете природу. У некоторых людей второе обращение происходит почти без усилий. Английский священник и поэт Джерард Мэнли Хопкинс почти всегда жил в мире, «пронизанном величьем Божиим».

Св. Франциск Ассизский считал братьями не только людей, но и птиц, животных, даже солнце и луну. Как сказал в IV веке преподобный Пахомий Великий, «в монастыре самое близкое к Богу место не храм, а сад. В нем монахи блаженнее всего».

А известный американский натуралист Джон Муир разграничения между естественным и сверхъестественным в своих работах практически не проводил. По словам самого Муира, в его жизни было два лучших момента: когда он нашел в канадских болотах редкую орхидею Калипсо и когда отдыхал с писателем Ральфом Эмерсоном в Йосемитском национальном парке. Муир столь сильно любил Божье творение, что однажды с грустью сказал: «Какое утешение, что до того как был создан человек, множество тварей, больших и малых, бесконечных числом, жили — причем жили неплохо! — в любви Божьей».

У меня со вторым обращением дела обстоят сложнее. Да, я восхищаюсь природой: разве могла оставить меня равнодушной та же орхидея Калипсо, которую я видел среди папоротников на холме недалеко от дома? И я изведал милость и благодать Божию. Но как совместить оба мира? Ведь в природе не все ровно и гладко: в ней есть красота, но есть и жестокость, и страдание.

Иисус обещал: «Не две ли малые птицы продаются за ассарий? И ни одна из них не упадет на землю без воли Отца вашего; у вас же и волосы на голове все сочтены; не бойтесь же: вы лучше многих малых птиц» (Мф 10:29–31). Однако воробьи падают на землю и поныне. У человека после химиотерапии выпадают волосы. Из шестидесяти новорожденных кожистых черепах выживают всего две–три. И Бог, владычествующий над мириадами галактик, держащий под Своим попечением даже самую крошечную живность, это попускает. Как здесь свести концы с концами?

Иногда я чуть ли не бунтую против таких загадок, иногда смиряюсь с ними. Для начала я исхожу из того, что подобающее отношение твари к Богу — смирение. Надо осознать, что ты — всего лишь тварь и, подобно Иову, склониться перед замыслом Всевышнего, даже если он тебе совершенно непонятен.

Перед лицом сомнений я начинаю обдумывать иные варианты. Если Творца нет, что тогда? Тогда Земля со всем ее страданием и красотой — случайное порождение бессмысленного Космоса, секундная вспышка спички в космической тьме. Возможно, само ощущение, говорящее мне: «Что–то не так», уже является весточкой о трансцендентном? О заложенной в нас тоске по исцеленной планете, на которой воля Божия «будет на земле, как и на небе»?

«И помни Создателя твоего в дни юности твоей, доколе не пришли тяжелые дни», — учил Екклесиаст, размышляя о приближающейся старости и смерти (Еккл 12:1). Он систематически описывает альтернативу, жизнь без Творца. И, в конце концов, приходит к выводу, что и отчаяние, и погоня за удовольствиями заводят в тупик бессмысленности. Остается одно: «Выслушаем сущность всего: бойся Бога и заповеди Его соблюдай» (Еккл 12:13).

Однако Всевышний, повторимся, себя не навязывает, предпочитая оставаться за кулисами. Поэтому, чтобы «помнить Создателя», нужны усилия и внимание. Когда же нас увлекают ложные боги, Господь тихо отходит в сторону, уважая нашу роковую свободу отвергать Его.

***

Ицхак (Исаак) Лурия, иудейский мистик XVI века, пытаясь объяснить страдание и зло, а также взаимосвязь Бога с миром, разработал учение о «цим–цум». Это слово означает «самосжатие», «самоограничение», «возврат». Чтобы дать возможность существовать материальному миру, Бог самоограничивается, освобождает место в Себе Самом. Бог изливает Свою световую сущность в святые сосуды, которые затем изливают этот свет на творение.

Добровольное самоограничение Бога сделало возможным существование сил противления, в частности, зла. Произошла космическая катастрофа, внесшая в творение хаос. Некоторые искры божественного света вернулись к Источнику, а оставшиеся в разбитых сосудах, или «скорлупах», пали на животные, растительные и минеральные уровни.

Таким образом, согласно Лурии, творение отчасти скрывает в себе божественный свет. Или, если воспользоваться другой метафорой, творение несет в себе «аромат» Бога подобно тому, как мехи сохраняют аромат вина. Скептики, лишенные духовного зрения, могут отрицать, что Бог есть. На верующих же лежит задача высвободить святые искры из скорлуп. Мы делаем это через освящение, и в данном процессе каждый из нас значим, каждый вносит в него вклад.

Многие богословы не раз уточняли концепцию Лурии, и от них я постиг, что освящение — процесс сознательный и долгий. Взгляд на мир в подлинном, неиллюзорном свете не возникает в одночасье. Необходимо ежедневно, ежечасно и ежесекундно освящать творение Божие, будь то кожистые черепахи на Коста–Рике или соседский мальчишка–шалун. Святые искры, которые необходимо высвобождать, раскиданы всюду.

Кальвин призывал своих последователей «принять за общее правило не оставлять без внимания – по легкомыслию, забывчивости или небрежности — явленные в творениях божественные добродетели»[19].

Чтобы следовать этому правилу, необходимо тренировать в себе духовное восприятие, как натуралисты развивают физическое восприятие[20].

Филиал Национального общества охраны природы в нашем городке возглавляет пожилая чета. Билл страдает от полноты, перенес много операций и ходит с палочкой. Сильвия — добрая душа, целыми днями вяжет и печет пирожки мужу и внукам. Но когда я хожу с ними в орнитологические экспедиции, их тренированные уши и глаза с моими нельзя даже сравнить. Пожилые супруги с легкостью распознают птичьи голоса и за считанные секунды укажут на нужную птицу. Я могу пройти мимо и ничего не заметить, а они углядят за ветками и листвой целые птичьи города, изобилие дикой жизни.

Я стараюсь воспитывать в себе восприятие как мира чисто природного, так и «искусственного», который мы, люди, создаем вокруг себя. Из своего дома в Колорадо я весь день могу наблюдать величие Божие. Настоящий парад! Я обычно начинаю день с чтения и кофе на веранде. Летом сначала появляются колибри с широкими хвостами. Они, словно сверхсовременные истребители, делают вертикальный взлет, летят, тормозят у кормушки и вытягивают длинные язычки, чтобы напиться подслащенной воды. У другого окна висит кормушка с семенами подсолнуха. (Из–за многочисленных средств для отпугивания белок, она напоминает космический корабль в миниатюре.) Заглядывают туда небольшие пичуги, вьющие гнезда на соседних деревьях: три разновидности поползней, синицы, сосновые чижи и иногда щеглы, яркие как утреннее солнце. Потом приходят закусить птицы побольше: красногрудые и вечерние дубоносы, голубые сойки, чечевицы Кассина, волосатые и пушистые трехпалые дятлы.

Клюв дятла предназначен для того, чтобы долбить древесину, а не для лузгания семечек подсолнуха, поэтому дятлы вечно роняют семечки на землю, усеивая ими траву. Тут наступает черед белок. Сначала прибегают обыкновенные белки, потом их горные родственницы. Белки Аберта — темные, с кисточкам на концах ушей и красноватыми глазами, немножко зловещего вида. Где–то с полчаса они гоняют обыкновенных белок, а потом усаживаются пировать сами. Затем появляется рыжая лисица. Каждое утро она подкрадывается из–за одного и того же камня, — привычка, которую белки Аберта хорошо знают. После нескольких выпадов и тщетной погони рыжая обычно сдается и семенит прочь, а белки презрительно фыркают ей вслед.

Правда, восемь раз я видел, как лиса поймала белку. Однажды видел, как камнем упавший с неба ястреб выхватил прямо из кормушки маленького поползня, а потом сидел на поленнице и вертел головой. Тем временем жертву, зажатую цепкими когтями, медленно покидала жизнь… Я видел олениху с двумя оленятами, которые, настороженно осматриваясь, подошли к поилке для птиц. Еще нас навещают лоси. К сожалению, они поедают ухоженные кусты и цветы. Однажды к кормушке ухитрился подобраться медведь, но я прикрикнул на него, и он ушел. По ночам нас навещают скунсы и еноты. А неподалеку, в трубе водослива, обосновался сурок.

Сидя за окном теплого дома, я не могу не думать, что во всей этой суете, в этом таинстве жизни я — самозванец. И мне нетрудно поверить, что вокруг меня — Божий мир, в котором мне даровано жить. «Красота и милость совершаются независимо от того, чувствуем мы их или нет, — пишет Энни Диллард. — Самое малое, что мы можем сделать, это попытаться быть здесь и сейчас».

В центре Чикаго мой день складывался совершенно иначе. Утром — пробежка по парку. Никаких животных кроме белок и голубей. Хотя если выбрать маршрут через зоопарк, то и бегемота можно увидеть… А что я видел по дороге? Пьяницы и бомжи ночуют под газетами и вонючими одеялами. Проститутки спят прямо на порогах возле использованных презервативов. Преуспевающие молодые люди выстроились в очереди на автобусных остановках. Эмигрантки из Азии везут коляски с детьми этих дельцов. А еще — мусорщики, дворники, работники коммунальных служб. Они делают самую черную работу, необходимую для жизни города.

Все они, напоминал я себе, святые искры Божий. И не просто искры: они несут в себе образ Божий. Бог создал их и возложил на каждого миссию, какой не наделил ни одно другое творение. А что я делал тогда? И что я делаю теперь, чтобы высвободить эти святые искры и отполировать зеркало, отражающие Божий лик?

***

Переехав в Чикаго, я приспособился к шуму Кларк–стрит далеко не сразу. Лежа в постели летом, я слышал, как за открытым окном фырчат автобусы, завывают сирены, звенят бутылки, которые кидают в мусорный контейнер возле ночного бара, как переругиваются шоферы у светофора. Думал, не привыкну никогда. Но постепенно притерпелся: звуки слились в один фоновый шум.

А в Колорадо мне, наоборот, пришлось привыкать к тишине. Я просыпался от малейшего звука. Вздрагивал, когда включался и выключался холодильник, или вдруг тихонько запевали трубы парового отопления. Интересно, думал я, от каких еще звуков я отвык за время жизни в Чикаго?

В плане внимания я многому научился у одного эксцентричного дирижера. В Чикаго с Мюнхенским филармоническим оркестром приехал немецкий музыкант румынского происхождения Серджиу Челибидаке. Работать с Челибидаке соглашались немногие оркестры, не все могли вынести требуемый им режим из двенадцати–восемнадцати репетиций перед каждым выступлением (обычное число репетиций — три–четыре). У Челибидаке был восточный подход к музыке: он считал, что необходимо добиваться «трансцендентного опыта» встречи с музыкой. Поэтому Челибидаке не слушал звукозаписей и даже не разрешал записывать собственные концерты — разве можно перенести на диск уникальную обстановку в концертном зале, реакцию публики? Он говорил: «Музыку, как и фасоль, не стоит консервировать».

Впервые Челибидаке побывал с гастролями в США в семьдесят один год. Я слышал его пятью годами позже. Дирижер был уже очень стар и не мог взобраться на подиум без посторонней в помощи. Для концерта он выбрал знакомые мне произведения, но как незнакомо они звучали! Он игнорировал обозначения темпов в нотах и растянул сюиту Мусоргского «Картинки с выставки» раза в два по сравнению с ее обычной продолжительностью. Рассматривая одну музыкальную фразу за другой, он думал больше о том, как удержать тональность отрывка, а не о том, в каком темпе она должна исполняться.

Один концертмейстер, работавший с Челибидаке, сказал: «Согласно его концепции, каждая фраза имеет форму, и играть нужно от фразы к фразе. Таков путь к истине, сокрытой в музыке». Некий критик уподобил его концерты религиозным обрядам, где дирижер выступает в роли первосвященника. Сам же Челибидаке говорил: «Каков этот отрывок? Сразу и не скажешь. Это надо понять. Пустота — высшая форма концентрации». Когда мы чему–то внимаем, наши тела включаются в определенное действо. На концерте я наклонился вперед, качал головой в такт музыке, руки сложил чашечкой у уха и закрыл глаза. По словам Симоны Вейль, поэт «создает красоту, сосредоточив внимание на реальности»[21].

Возможно, то же самое относится и к внутренней жизни с Богом. Мне нет нужды постоянно искать новых прозрений и истин: «Даже самая заурядная истина, если она завоевала душу целиком, становится подобна откровению»[22].

Со временем я понял, что оперирую слишком большими отрезками времени. Я все планирую загодя, намечаю цели и пытаюсь идти к их решению. И меня сильно выбивают из колеи разные неожиданности, например, телефонные звонки. Совершенно иначе относился к жизни Иисус: нередко Его дневное расписание определяли люди и внеплановые события! Все Его внимание было полностью обращено на того человека, который находился перед Ним, будь то римский сотник или женщина, страдающая от кровотечения. Христос умел вывести духовный урок, взглянув на самые обыденные, казалось бы, вещи: полевые лилии, пшеницу, виноградники, овец, свадьбы и другие события человеческой жизни.

***

Американский невропатолог Оливер Сакс обнаружил чудодейственный эффект леводопы — лекарства от паркинсонизма. Его применяют также при лечении летаргического энцефалита. В 1990 году об этом открытии был снят фильм «Пробуждение» с Робертом де Ниро в главной роли. Де Ниро играет одного из пациентов. Некоторые пациенты были неспособны разговаривать и общаться и жили в таком полукоматозном состоянии десятилетиями. Новое лекарство пробудило их от ступора к жизни.

Героя де Ниро радовали самые простые действия. Он мог теперь подняться с инвалидной коляски и пройтись, решая по своему усмотрению, повернуть ему направо или налево. Он мог разговаривать и реагировать. Он мог дотрагиваться до людей. В одной из сцен фильма к жизни пробуждается целая палата. Они выбираются в город, танцуют, слушают музыку. Но потом им придется вернуться к прежнему состоянию: действие лекарства было недолговечным.

Доктор внимательно отслеживал судьбу пациентов. Оказалось, что не все способны справиться с новой реальностью. Скажем, Роза Р. так и не смирилась со скачком в сорок три года, выпавших из ее жизни. Другие, например, Леонард Л., восприняли пробуждение с радостью. «Я чувствую себя спасенным, — говорил он, — воскресшим, возрожденным. Есть чувство здоровья, которое воспринимается просто как милость свыше». Он читал «Рай» Данте, посещал ночью Манхеттен, прикасался к листьям и цветам, и за три недели написал автобиографию объемом в пятьдесят тысяч слов. Концовка у фильма трагическая: действие леводопы заканчивается, и Леонард, как и большинство других пациентов, возвращается к своему прежнему состоянию.

Читая мемуары Сакса, я понял тайну мистиков, которых мы называем святыми. Они живут сиюминутно, здесь и сейчас. Возможно, именно поэтому многие из них уходили в пустыню: пустыня помогает предельной концентрации внимания. Если человек способен прожить насыщенно один лишь миг, то он сможет прожить насыщенно и целый день. А вслед за насыщенными днями придет и полноценная жизнь. Я же трачу столько сил на исправление жизни в целом, что конкретные моменты пролетают мимо меня. Однако вот чему учит сестра Джоан Читтистер, монахиня ордена бенедиктинцев: «Мы должны почтительно относиться к каждой отдельно взятой вещи, аккуратно с ней обращаться и заботиться о ней независимо от ее возраста. Мы входим в святость мироздания, когда признаем: абсолютно каждый элемент в нем есть искра Божественного…

Мы — часть святой вселенной, а не ее творцы и не повелители. Творец — Бог, Судья — Бог, и Бог ждет, когда до нас это дойдет…

Все, что мы есть; все, что нам говорят; все, что с нами происходит, есть зов Божий. Более того, все происходящее есть призыв Бога принять все то, что нам не следует изменять, и изменить то, чего нам не следует принимать. И тогда Божье Присутствие восторжествует вокруг нас…

Путь к обретению Бога лежит в максимальном проживании каждой минуты».

Задача созерцания состоит в том, чтобы увидеть мир таким, каким его видит Бог, в единстве зримого и незримого. Это учеба длиною в жизнь, хотя бывают и редкие вспышки откровения.

***

«Нет ничего в самом себе нечистого», — пишет апостол Павел (Рим 14:14). «Итак, едите ли, пьете ли, или иное что делаете, все делайте во славу Божию» (1 Кор 10:31). Стало быть, важен настрой, мотивация: ради чего мы делаем то или иное. Природа, люди, еда, работа, богослужение — все может привести к Богу. И напротив, пренебрегая сексуальными, личными, социальными, профессиональными и политическими заботами и обязанностями, мы приуменьшаем реальность Божьего присутствия в мире. Поэтому апостол Павел и не чурался самых разных занятий, но все их посвящал Всевышнему.

Рецукционист вечно склоняет голову долу: в поисках ключей к человеческому поведению Эдвард Уилсон ползает с лупой возле муравейника. Получается, что мы — существа насквозь эгоистичные: дабы сохранить гены, следуем инстинкту похоти; эксплуатируем природу исключительно в интересах своего вида, а весь наш альтруизм — лишь видимость, за которой стоит тонкий расчет.

Искатель священного взирает вверх и видит, что источник солнечных лучей — солнце. Подростковая сексуальность пробудила у Данте страх, и он, пытаясь понять, что делать, стал смотреть не на свое тело, а на Бога. Джон Муир увидел в природе искусство Художника, Которого, склонившись, возблагодарил. Мать Тереза разглядела в умирающих калькуттских нищих горний свет, и служила она им словно Самому Христу. Кельтский святой Колумба ощущал Божие присутствие всюду: «Иногда — собирая крабов на скалах, иногда — ловя рыбу, иногда — давая пищу бедным, иногда — в келье»[23].

Тот, кто смотрит вниз, приходит к выводу: наша судьба — биология. Перспектива довольно убогая, ибо, по мнению психологов, человеку не чужды ни желание убить собственных родителей, ни склонность к лени и безделью, ни жестокость и грубость.

Тот, кто смотрит вверх, заключает: наша судьба — вечность. Да, в генах, возможно, и заложены животные инстинкты. Но мы призваны возвыситься над ними. Долго же нам придется смотреть на муравейник, прежде чем мы обретем любовь, радость, мир, долготерпение, благость, милосердие, веру, кротость и воздержание! По словам апостола Павла (Гал 5:22–23), именно эти качества — «плоды Духа» — и указывают на Божье присутствие в человеческой жизни. Там, где обитает Бог, плоды Духа являют себя сполна.

Человек проносит в себе борьбу между импульсом и подавлением импульса, падшей природой и образом Божиим сквозь всю жизнь. Взгляд на жизнь как на таинство предполагает доверие: в конце концов, Создатель человеческой природы все обратит нам на пользу.

***

«Все мы более мистики, чем думаем или, по крайней мере, хотим думать. Все мы видели больше, чем готовы сами себе признаться. В минуты красоты и страдания, во время неуловимых поворотных моментов жизни мы улавливали отблески света, который ослепляет святых. Но только, в отличие от святых, мы жили дальше так, словно ничего не случилось. Жить так, словно что–то случилось, пусть даже мы не уверены, что именно случилось и зачем, — значит войти в область жизни, которая именуется религией».

Фредерик Бюхнер, американский писатель и богослов

Глава 4. Богу важно не «что», а «как»

Я ежедневно благодарю Бога за три вещи: за то, что Он дал знание Промысла Своего; еще больше за то, что во тьме Он зажег для меня светильник веры, и еще больше за то, что я могу надеяться на жизнь иную — радостную, со светом, цветами и небесной песней.

Хелен Келлер, слепоглухая американская писательница, преподаватель и общественный деятель

В прошлое воскресенье я выступал в церкви с рассказом о недавней поездке. Потом ко мне подошли два незнакомца. Один из них, мужчина средних лет во фланелевой рубашке, слегка растрепанный и с непослушным седым вихром, высказывался оживленно и увлеченно. Я обрадовался его заинтересованности. Но затем вмешался его спутник, который поддерживал его за локоть:

— Джейсон говорит правду, ему очень понравился ваш рассказ. Но должен вас предупредить: я работаю с людьми, которые перенесли тяжелые травмы мозга. Двенадцать лет назад в автокатастрофе погибла жена Джейсона, и он тоже пострадал, у него пропала долгосрочная память. К тому моменту, как я отвезу его домой, он забудет все, что вы говорили, и даже этот наш разговор.

— Верно, — Джейсон смущенно–глуповато улыбнулся, — я даже и вас забуду.

…Жить одним моментом не всегда хорошо. Если частицы моей жизни не сложатся в стройный ряд, толку от них будет не больше, чем от переживаний бедняги Джейсона. Учась у Челибидаке созерцательности и осознанию важности сиюминутного, я думаю: части должны соединяться в целое, иначе будет казаться, что музыканты просто нестройно разыгрываются перед концертом (когда валторнист, скажем, играет Брукнера, скрипач — Баха, а барабанщик — рок).

В жизни каждого человека, осознает он их или нет, существуют определенные закономерности. Скажем, некоторые из моих знакомых целиком поглощены накопительством. Они ежедневно изучают котировки акций, имеют дома в нескольких странах и каждый год покупают дорогие автомобили. Другие, наоборот, работают за минимальную плату — так они выражают протест против родителей, которые заставляли их делать карьеру. Одни вкалывают по десять часов в день, другие спят до полудня. Есть женщины, которые прихорашиваются часами, а есть такие, которые за собой особо не следят и не пользуются косметикой. Виноторговец держит в хорошо проветриваемом подвальном помещении десятки тысяч бутылок марочного вина, а алкоголик не способен сохранить дома ни одной непочатой чекушки. Один мой сосед поставил себе целью выступить в популярной телевизионной игре–викторине «Рискуй!». Он тренируется по два часа в день, используя экран, на который выводятся вопросы…

Эти закономерные особенности, свойственные каждому человеку, вырастают из естественных желаний и устремлений. Наши тела нуждаются в пище, питье, тонусе, удовольствиях и сексе. Есть и более высокий уровень потребностей — жажда красоты, любви, ценностей, смысла и востребованности. Такие нужды имеются у каждого, и наше отношение к ним во многом определяется нашим представлением о том, почему мы оказались в этом мире.

Если Homo Sapiens — всего лишь один из животных видов, если нет загробной жизни, если человек не несет ответственности перед Высшей Силой, то почему бы ему и не отдаться удовольствиям целиком? С другой стороны, если я считаю нашу планету творением рук Божьих, а в своих желаниях вижу отголоски иной реальности, то я буду стремиться познать Божий замысел по тем сигналам, которые получаю из невидимого мира. Я хочу соединить оба мира, а для этого мне необходимо признать: мне следует искать водительство не в себе самом, а вне меня, выше меня.

***

Бог изливает благие дары в мир, и от того, что мы с ними сделаем, зависит, останутся ли они благими, полезными. Жить гармоничной жизнью — все равно что ехать на лошади: чуть сильнее накренишься налево или направо — упадешь. Радость же от верховой езды можно получить, лишь удержавшись в седле.

Я вырос в репрессивной церковной среде, а потому не понаслышке знаю, как легко соскользнуть с «лошади». Шестидесятые годы были горячими: молодежь ставила под сомнение все подряд. Мы искренне считали, что строим новое общество, общество свободы, мира и любви.

Сексуальная революция освободила секс от уз брака. Революционеры уверяли, что «народные правительства» Кубы и других стран построят справедливый мир. Такие богословы, как Харви Кокс, проповедовали религию без Церкви и духовность без религии. Журналы кричали: «Похоть возвращается!» и «Жадность — это хорошо!» Прием наркотиков нередко поощряли даже преподаватели высших учебных заведений.

Задним числом все, происходившее в шестидесятых, выглядит иначе. После политических потрясений за перераспределение богатств пришлось заплатить дорогую цену: гибель множества людей, а часто и новая нищета. Сексуальная революция оставила после себя разрушенные семьи, подростковые беременности, эпидемии венерических болезней и, пожалуй, рост эксплуатации женщин. Алчность довела крупные компании до банкротства и уничтожила сбережения работников. Духовность без религии и без Церкви оторвала людей от общинной жизни. Наркотики разрушали не только умы, но и тела: от них погибли рок–певица Дженис Джоплин, выдающийся гитарист, певец, композитор Джими Хендрикс, певец и поэт Джим Моррисон и еще множество молодых талантливых людей…

Необходима золотая середина между необузданным потаканием желаниям и полным их подавлением. И вот, когда Запад ударился во вседозволенность, в других частях света наметились свои крайности. В некоторых мусульманских странах женщинам запрещали водить машину, показываться на людях с открытым лицом и даже выступать публично (как бы мужчин не соблазнил их голос!). Социалистические правительства, при всем своем атеизме, оказались почти столь же репрессивными: увлечение «загнивающим» Западом могло дорого обойтись гражданам стран, идущих к коммунизму.

Я вернулся в христианство, ибо оно лучше всего объясняет окружающий мир и предлагает золотую середину. В каждом человеке оно видит образ и подобие Божие, однако предупреждает: этот образ отчасти поврежден — закон, исключений из которого я не знаю. И физическая близость, и деньги, и власть могут оказаться благими Божиьми дарами, однако обращаться с ними надо весьма осторожно, как с радиоактивными материалами. Одним словом, к хаосу человеческих вожделений христианство подходит трезво и реалистично.

Возвращение мое не обошлось без проблем, ибо в известных мне церквях такой золотой середины не придерживались. К удовольствиям и вообще желаниям относились с глубочайшим подозрением. У меня ушли годы на то, чтобы понять: источник всякого блага на планете — именно Бог. «Вор приходит только для того, чтобы украсть, убить и погубить. Я пришел для того, чтобы имели жизнь и имели с избытком» (Ин 10:10), — сказал Иисус, обращаясь к религиозному истеблишменту Иудеи. Он пришел в наш мир из иного, чтобы показать, КАК лучше всего жить в нашем мире.

Тем не менее, многие христиане прямо–таки шарахаются от удовольствий. В древности верующие во Христа могли пройти сотни километров, чтобы поглядеть на суровых аскетов, столпников и затворников. Американский писатель Джеймс Эйджи как–то назвал человека «яростным ангелом, пригвожденным к земле собственными крыльями». Мне кажется, что это высказывание вполне применимо к христианским аскетам. Они бежали от человечества. Впрочем, справедливости ради, следует заметить, что мудрейшие из аскетов не считали секс, еду и бытовые удобства злом, но видели в них благие дары Божий. Именно это понимание и делало их жертву столь ценной. Они отказались от удовольствий естественных ради сверхъестественной радости.

Со временем христианство стало восприниматься людьми как враг всякого удовольствия. Согласно этому распространенному стереотипу, христиане чураются прижизненных радостей и уповают лишь на посмертные награды. Чем решительнее мы отвергаем естественные желания, тем более духовными кажемся. Однако апостол Павел сурово обличает подобные притязания на супердуховность, которые оборачиваются принижением благости Божьих даров. Он говорит о «лицемерии лжесловесников, сожженных в совести своей, запрещающих вступать в брак и употреблять в пищу то, что Бог сотворил, дабы верные и познавшие истину вкушали с благодарением. Ибо всякое творение Божие хорошо, и ничто не предосудительно, если принимается с благодарением» (1 Тим 4:2–4).

Христианство не сулит исполнения всех личных желаний и не учит гедонизму. Оно зовет к упорядочиванию жизни, к гармонии и полноте: удовольствия должны играть в жизни ту роль, которую предначертал им Создатель. Иначе нас ждет гибель, как наркомана, который не может остановиться. Беда начинается, когда удовольствия становятся для человека самоцелью, а не отголоском чего–то большего. «Совершенны благие желания, которые Ты даровал мне, — молился Блез Паскаль, — будь же их Концом, как Ты стал их Началом».

***

Пуритане говаривали: «Богу важно не что, а как». Иными словами, дух, в котором мы живем, для Бога важнее, чем наши конкретные дела. Они пытались привязать жизнь к ее божественному источнику, и не делить два мира на священный и секулярный, а связать их воедино.

Угождать Богу не означает измышлять для себя новые «духовные» занятия. Как считали пуритане, приношением Богу в равной степени могут быть уборка дома и проповедь, подковка лошадей и перевод Библии на языки малых народов. Томас Мертон заметил: «То, как монах пользуется метлой, говорит о нем больше, чем любые словеса».

Однако лично мне «освящать» повседневные занятия намного сложнее, чем, например, увидеть Божье присутствие в природе. Как наполнить глубинным или высоким смыслом рутину? Как свести два мира воедино, чтобы Бог неизменно присутствовал во всех моих делах?

Подсказку дает лютеранский профессор и писатель Мартин Марти, который описывает свою профессиональную деятельность следующим образом: «Я хожу на работу, она — часть моей профессии, а профессия — часть призвания…» То есть, все дело в призвании. Все дневные задачи, в данном случае, проставление оценок ученикам, чтение лекций, заседания комитетов, литературная и исследовательская деятельность, в конечном счете упираются в призвание. По словам Марти, ощущение призвания — важнейший шаг для тех, кто ищет цель и смысл.

Марти следовал примеру Лютера, который в любом труде видел освящающее ее призвание. «Даже грязная и неприятная работа вроде уборки навоза и стирки детских пеленок есть работа чистая и святая, если исходит от чистого сердца», — говорил он. Лютер призывал простых людей — крестьян, прачек, торговцев, сапожников — делать свое дело так, словно на них смотрит Сам Бог[24].

По сути, Лютер, говоря о Божьем присутствии в повседневной жизни, сводил оба мира воедино. А еще в VI веке Бенедикт Нурсийский основал орден, целью которого было разрушить искусственную возведенную преграду между духовной и мирской деятельностью. Молиться — значит работать, а работать — значит молиться, говорил он своим последователям. Монахи–бенедиктинцы не только изучали теологию, сохраняли и переписывали древние рукописи, но и трудились физически: осушали топи, возделывали поля. Они заложили основы современной Европы, и даже сейчас, спустя полтора тысячелетия, «Устав святого Бенедикта» находит многочисленных приверженцев.

Бенедиктинская монахиня Джоан Читтистер говорит, что духовность — это «умение прожить обычную жить предельно качественно. Если мы недуховны такие, как мы есть, недуховны каждый на своем месте, то и не станем духовными ни при каких других обстоятельствах».

Бенедиктинцы высоко ценят благие Божьи дары. Если у них ломается инструмент или машина, они не покупают новые, а чинят сломанное. Они сами выращивают себе пищу и не нанимают слуг. Они не считают ни одну работу недостойной себя и извлекают духовные уроки из самых будничных дел. Например, по словам Читтистер, урок смирения: «Богачи не подметают быстрее и лучше, чем бедняки; образованные не стирают лучше, чем необразованные; квалифицированному специалисту чистить снег не легче, чем работнику фермы; клирик не меняет масло в автомобиле с большей ловкостью, чем механик».

В современном высокотехнологическом обществе большинству из нас нелегко увидеть связь между трудом и горним миром, нелегко извлечь духовные уроки из занятий пусть даже физической работой. Утром мы уходим из дома — жизнь прерывается. На работе проводим деловые встречи, делаем доклады, вбиваем гвозди, чиним электропроводку. А потом возвращаемся домой — и жизнь возобновляется. И при этом мы еще жалуемся: как мало сил остается для жизни, выматываемся на работе!

Однако Мартин Марти правильно говорит о необходимости превратить ежедневные труды в призвание: то, что мы делаем, — это служение, на которое нас поставил Бог. Мне, как и Марти, посчастливилось иметь работу, которая связана с божественными предметами. Я не продаю машины, не занимаюсь страховками, не чищу ковры и не сижу в офисе. Я пишу книги о Боге. Но, как ни странно, мне тоже не всегда легко увидеть в своих занятиях Божью руку: чтобы видеть Бога в мелочах, необходим натренированный взгляд.

Взять сегодняшний день. Подрегулировал программы на компьютере. Позвонил заказать авиабилет: ответили не сразу, пришлось минут пять слушать музыку в трубке. Выпил кофе. Ксерокс зажевал бумагу — открыл его, почистил. Получил посылку по почте. Посмотрел в интернете подробности о Мартине Лютере и Бенедикте Нурсийском. Снова выпил кофе. Несколько раз перечитал написанный отрывок, уточнил формулировки, снял повторы, внес правку. Заглянул в словарь. Ответил на несколько читательских писем. Оплатил через интернет несколько счетов. Съездил в кофейню.

И где здесь священное? Отчасти можно сказать, что житейские, казалось бы, дела работают на главную рабочую цель — написание книги. Как человек, набивший руку на литературном процессе, я знаю: из всей этой возни, рутины и подчас малой продуктивности действительно должна вырасти книга. К тому же писательство я считаю своим призванием.

Христианский психолог и богослов Льюис Смедз (мне посчастливилось быть его другом) рассказывает о том, как в студенческие годы услышал на уроках литературы о Боге, «о Котором ранее не подозревал». Этот Бог, говорит Смедз,

любил красивую речь и не любил несогласованных предложений. Если задуматься, эта мысль может сказать о Творце многое! Ведь если Создателю мира нравятся красивые словосочетания, то как же Он, должно быть, любит ясное мышление и гармоничные созвучия концертов Баха! И как же Он, наверное, ценит любое человеческое усилие, направленное на то, чтобы дать страдальцам мира сего надежду, пусть даже очень слабую, на то, что грядет Царство справедливости, мира и счастья. Одним словом, я повстречал Создателя, Который любит созданный Им мир и собирается его спасти. В Господе я обрел радость. И ощущение этой радости пришло ко мне не во время молитвы, а на уроках литературного мастерства».

Так или иначе, но в конце концов я понял, что моя работа, со всей ее рутинностью, значима для Создателя мироздания. Для Бога важно не что, а как.

Куда труднее другое: распознать в каждой земной задаче ее глубинную ценность. Уделил ли я продавцу авиабилетов, почтальону и моим читателям то внимание, которого они заслуживают? Ожидал ли я, несмотря на мой напряженный рабочий график, что в рутину вторгнется нечто необычное? Освящал ли свой обыденный день с той же верой и восторженностью, с какими восхищаюсь природой? Удалось ли мне распознать Божье присутствие в каждой детали моей жизни?

А ведь большая часть жизни уходит на быт. Люди заботятся о старых родителях и убирают за ребенком, болтают с соседями, отвечают на жалобы покупателей, прокладывают стекловолоконный кабель и заполняют медицинские карты пациентов, стоят в дорожных пробках и пилят дрова, дают чаевые и ходят за продуктами. Очень непросто верить, что все это имеет высший смысл и является исполнением призвания.

И все же, думаю я, ведь апостол Павел написал свое великое Послание к Римлянам в ходе кампании по сбору пожертвований для иерусалимских нищих. И ведь почти все его письма начинаются с возвышенных молитв и теоретического изложения учения, после чего следуют чисто практические советы и просьбы передать привет друзьям? За одиннадцатой главой Послания к Римлянам, в которой апостол вдохновенно прославляет Бога, следуют главы, посвященные гостеприимству, сексу, налогам, долгам, праздникам, вегетарианству и прочим вопросам практической земной жизни.

«Мы имеем ум Христов», — пишет Павел Коринфской Церкви (1 Кор 2:16), которая показала себя наименее здравомыслящей из всех основанных им Церквей. Что же значит иметь «ум Христов» в миру?

Я многое понял, когда писал книгу «Выжившие души». В ней я рассказал о тринадцати великих людях, которые оказали на меня сильное влияние. Я размышлял о том, что они изменили во мне, как воздействовали на ход моей жизни. И что же? Когда я чувствовал себя обманутым или обделенным, я спрашивал себя, как поступил бы на моем месте Мартин Лютер Кинг. Покупая новую машину, я задавался вопросом, какую машину купил бы себе Ганди (если вообще стал бы это делать). Раздражаясь на официантку, я вспоминал рассказы психиатра Роберта Коулза о лицемерии в обращении с прислугой. Когда мне было лень собирать старые распечатки своих книг, чтобы распечатать на чистой стороне листов новую книгу, я думал о докторе Поле Брэнде и о том, как он научился бережливости в Индии.

Быть может, похожим образом действует и ум Христов? Святой Дух меняет мое отношение к критикам и обидчикам. Воздействует Он и на людей, с которыми я общаюсь.

«Не вы Меня избрали, а Я вас избрал», — сказал Иисус ученикам (Ин 15:16). Быть может, эти слова обращены не только к апостолам, но и ко мне, и даже ко всем людям, с которыми свела меня жизнь: к жене, коллегам, соседям, случайным знакомым? О таких вещах сложно говорить с уверенностью, тут нужна духовная чуткость. Но, возможно, в каждом контакте с людьми мы призваны видеть потенциальное откровение Иисуса Христа.

Одна книжка о браке советует не ждать от брака удовлетворения наших романтических и эгоистических потребностей, а отнестись к нему как к божественному средству воспитания характера. Всякий раз, когда я вспоминаю об этом принципе (то есть примерно в пяти случаях из ста), моя точка зрения радикально меняется. Проигрыш в споре — возможность научиться смирению, а вынужденное воздержание от интимной близости — возможность научиться терпению и надежде. Однажды меня посетила мысль, что характер можно воспитывать через общение с любым человеком, даже с грубым чиновником, эгоистичным соседом и настырным родственником. Так вот ценности иного мира и входят в наш мир. Возможно, апостол Павел, когда писал «Мы никого не знаем по плоти» (2 Кор 5:16), думал как раз об этом…

Когда я в молодости работал журналистом в журнале «Жизнь кампуса», моя помощница держала на столе табличку со словами:

Есть только одна жизнь, и она

скоро пройдет,

А останется лишь то, что сделано

ради Христа.

И всякий раз эти слова заставляли меня задуматься: пусть так, но как это осуществить? Вот я, скажем, меняю масло в машине, или смотрю по телевизору футбол, или рассказываю анекдоты, или планирую отдых на Мичиганском озере, или вношу правку в рукопись — что из этого сделано мною ради Христа? Как моя вера в невидимый мир должна повлиять на повседневную жизнь в мире видимом?

Иисус учит, что не надо строить свою жизнь так, чтобы угождать людям. Важна только Божья воля. Даже и молиться заповедано не в публичном месте, а в уединении: Бог везде увидит человека и вознаградит его (Мф 6:6). Иными словами, жить надо не для людей, а для Бога. Я же все время оглядываюсь на мирской успех. Но такая конкурентная гонка не соответствует духу Евангелия: мне необходимо постоянно помнить, что в конечном итоге значение имеет лишь то, что думает обо мне Бог.

По словам французского философа мадам Гюйон, «в мироздании есть только два принципа нравственной жизни: один ставит в центр себя или ограниченное частное благо; другой ставит в центр Бога, всеобщее благо». Стало быть, начало духовной жизни представляет собой переориентацию с первого центра на второй.

Я все думаю: сколь сильно изменилась бы моя жизнь, если бы я подлинно предстоял перед Единым и постоянно спрашивал не «чего я хочу?» и не «как получить одобрение других людей?», а «чего желает от меня Бог?». Без сомнения, мое эго и моя конкурентная жилка оказались бы не у дел: ведь больше не пришлось бы никому ничего доказывать. Я угождал бы только Богу, а своей жизнью привлекал остальных к христианскому образу жизни.

У меня изменились бы и сами критерии успеха. В нашей культуре они разработаны до мелочей: какие сборы принес последний фильм, в скольких миллионах исчисляется сумма контракта спортивной звезды, насколько резко происходит подъем рынков. Христос же учит, что важнее всего любить Бога и ближнего. Он говорит, что мы служим Ему, когда даем воду жаждущим, заботимся о больных и навещаем заключенных. О таком «успехе» в СМИ, как правило, не пишут. И это понятно: в Царстве Небесном награды иные. Необходима вера, чтобы, живя в нашей одержимой успехом культуре, понять: вечное Божье воздаяние намного важнее сиюминутной славы.

«Угождая не человекам, но Богу», — говорит апостол Павел о своем служении, по ходу которого ему часто приходилось сталкиваться с противодействием (1 Фес 2:4). «Ибо никто из нас не живет для себя, и никто не умирает для себя; а живем ли — для Господа живем; умираем ли — для Господа умираем: и потому живем ли или умираем, — всегда Господни» (Рим 14:7–8).

Кардинал Ханс Урс фон Бальтазар пишет, что мы должны думать о себе как об участниках «теодрамы».

Мы не режиссеры пьесы, а всего лишь актеры, и должны тщательно прислушиваться к указаниям режиссера. В хорошей пьесе неотъемлемыми участниками сюжета являются даже вроде бы второстепенные персонажи. В драме, разворачивающейся на нашей планете, моя собственная неповторимая роль проясняется лишь по ходу действия (жизни). Однако спектакль состоится, и у нас все получится, если мы будем слушаться Режиссера, Который один знает, как сочетаются в единое органичное целое все части.

Сегодня утром, зная, что у меня впереди тяжелый рабочий день, я отправился в местное кафе: решил вместо обычных хлопьев съесть яичницу с беконом, жареную картошку и оладьи. Я надеялся, что, если поем поплотнее, у меня прояснится голова и сил для размышлений о духовных вопросах прибавится, как прибавилось бы их у спортсмена перед длительной тренировкой.

Ходя по комнате, я молился о знакомой женщине, которую как раз сегодня должны оперировать по поводу рака молочной железы. В воскресенье я пойду в церковь. Если там не произойдет ничего особенного, то я во время богослужения буду многократно отвлекаться, блуждать мыслью, а потом возвращаться обратно. Возможно, какой–то гимн или проповедь вызовет у меня раздражение. Потом я пройду вперед между рядами, чтобы причаститься…

Мое тело участвует во всех этих духовных актах. Оно взаимодействует с природным миром. Но то же самое можно сказать и о служении бедным, о строительстве домов для бездомных, о защите веры, о любви к семье и ближним, о прогулке по соседним холмам, во время которой я исполняюсь духом благодарности и хвалы. Эти обычные действия, подпитываемые верой, уводят меня от фиксации на самом себе, и жизнь становится ближе к Богу.

Известная ирландская поэтесса Евангелина Патерсон говорит о своей жизни: «Меня воспитывали в христианской среде, где считалось, что важнее всего Бог, а все остальное неважно. С тех пор я осознала: все остальное тоже имеет значение — именно потому, что существует Бог».

***

«Не будем забывать, что ценность и интерес жизни состоят не столько в том, чтобы делать нечто выдающееся… а чтобы выполнять повседневные дела с осознанием их огромной значимости».

Тейяр де Шарден

Глава 5. Божий замысел о сексе

Может быть, — думал я, ощутив, как ее слова повисли между нами в воздухе, точно клок табачного дыма, чтобы потом растаять как дым и не оставить в душе следа, — может быть, всякая наша любовь — это лишь знак, лишь символ, лишь случайные слова, начертанные мимоходом на заборах и тротуарах вдоль длинного, утомительного пути, уже пройденного до нас многими; может быть, ты и я – лишь некие образы, и грусть, посещающая нас порою, рождается разочарованием, которое мы испытываем в своих поисках, тщась уловить в другом то, что мелькает тенью впереди и скрывается за поворотом, так и не подпустив к себе.

Ивлин Во. «Возвращение в Брайдсхед»[25]

Мой знакомый врач провел два месяца в западноафриканской республике Бенин. В самолете на обратном пути показывали фильмы, большей частью о сексе. Такое интенсивное погружение в сферу интимных отношений показалось Дэвиду очень необычным: последнее время он жил в обществе, где люди больше думали о болезнях, нищете, голоде, религии и смерти. Самолет сел в Брюсселе для дозаправки. Дэвид вышел поразмяться. В киосках были разложены журналы с нагими девицами – груди выставлены на всеобщее обозрение. Дэвид подумал, что грудь часто обнажали и негритянки, но не для того, чтобы стать сексуально привлекательнее, а для того, чтобы накормить младенца. Добро пожаловать обратно в западную цивилизацию…

В 1873 году английский мыслитель и экономист Джон Стюарт Милль предсказывал, что с развитием цивилизации сексуальные стимулы будут иметь все меньшее значение: «Я считаю наиболее вероятным, что у мужчин, как это уже происходит у многих женщин, эта конкретная страсть будет поставлена под контроль разума».

Надо же было так ошибиться! Получилось наоборот: в подавляющем большинстве стран каждая инновация сопровождается очередным выбросом порнографии, только облеченной уже в новую технологическую форму. Общества, отказавшиеся от священного, как это произошло на секулярном Западе, возвеличили сексуальность.

Вообще я не знаю более ясного примера современного редукционизма, чем человеческая сексуальность. Ученые изучают интимную жизнь человеческих пар и даже наблюдают за сексом в лабораториях. На основе полученных данных пишут учебники. В школы пришли уроки сексологии, немыслимые для предыдущих поколений.

В то же время христиане в общем–то не сумели дать убедительный ответ на вопрос о значении секса. Нецерковные люди видят в Боге не Творца человеческой сексуальности, а ее величайшего врага. В обществе, пропитанном сексом, даже искренним христианам сложно поверить, что традиционная христианская мораль обещает полноту жизни и радостей. Римский Папа издает указы, деноминации разрабатывают подробные инструкции, а большинство верующих не обращают на них внимания и живут как хотят. Судя по опросам, люди церковные столь же часто вступают в добрачные связи, сколь и люди нецерковные. Более того, опросы показывают, что миллионы отвернулись от Церкви из–за ее лицемерия в отношении секса: сплошь и рядом священники и пасторы не исполняют сами того, к чему призывают остальных.

Говоря о разнице между редукционистским и религиозным взглядами на мир, мы должны задуматься о сексе. Я понимаю, сколь непросто говорить на эти темы в условиях нынешней вседозволенности. Но я считаю, что христианство истинно, а значит, истину оно должно говорить обо всем.

***

Ничто в человеческой сексуальности не мешает экспериментировать со многими партнерами, обоими полами, даже с детьми, близкими родственниками и животными. Однако антропологам хорошо известно, что каждое далекое от цивилизации племя имеет запреты, табуирующие некоторые виды секса. Даже народы, находящиеся на низших стадиях развития инстинктивно видят в сексе нечто большее, чем просто физический акт.

Лишь в технологически развитых обществах на секс стали смотреть как на чисто животное удовольствие. Взять хотя бы музыку. Тина Тернер вопрошает в песне: «При чем здесь любовь?» Одна шведская рок–группа поет: «На похоть уповаем» (пародируя известное «на Бога уповаем»). А группа «Бладхаунд Гэнг» объясняет: «Мы с тобою, детка, всего лишь млекопитающие. Давай будем делать это, как на канале Дискавери». В самом деле, почему бы и нет? Каждый вечер в прайм–тайм по каналу «Дискавери» показывают секс в животном мире.

Однако попытки свести человеческий секс к сугубо животному проявлению наталкиваются на неожиданные сложности. Чем больше мы узнаем о человеческой сексуальности, тем яснее становится, насколько она непохожа на животную. Самое очевидное: для секса люди «экипированы», пожалуй, даже с избытком. У мужчин самый большой пенис среди приматов, а женщина — единственное млекопитающее, у которой груди развиваются еще до первой беременности. Почти все другие виды млекопитающих имеют определенные периоды, когда может происходить зачатие и когда они готовы к спариванию, тогда как здоровая женщина способна к зачатию не один или два раза в год, а каждый месяц. Более того, вид Homo Sapiens — один из очень немногих, у которых самки испытывают оргазм. Ну и, наконец, люди продолжают заниматься сексом даже после того, как у них родится достаточное, по их понятиям, количество детей. Почему же секс так важен для людей?

Все дело в отношениях. Для людей секс — это не только биологический акт, но и контакт личностей. Мы — единственный вид, который занимается сексом лицом к лицу: партнеры соприкасаются всей поверхностью тел, смотрят друг на друга. В отличие от других общественных животных, люди предпочитают для секса интимную обстановку. У многих других видов самки открыто демонстрируют свою готовность набухшими и яркими гениталиями, а половой акт между самцом и самкой происходит на виду у всей группы. (Представьте, как подобное поведение у людей дезорганизовало бы рабочую обстановку!)

Два эволюционных теоретика выпустили книгу под названием «Природное объяснение изнасилования».

Они точно подметили, что самцы используют изнасилование в качестве стратегии по распространению семени. Интересно, что феминистки в своих рецензиях защищали секс как проявление близости и взаимоотношений. Стало быть, человеческий секс крайне нетипичен для животного царства, он — одна из уникальных граней человеческой натуры.

Биологи ломают голову над загадками человеческой сексуальности: какие, мол, эволюционные выгоды помимо размножения сулит секс виду Homo Sapiens? Некоторые из этих ученых мужей заключают, что человеческий секс — пустая трата времени. Что ж, если смысл интимных отношений видеть не в близости людей, а исключительно в оплодотворении, то с этим выводом сложно не согласиться.

Мы, люди, занимаемся любовью не с телом, а с личностью. Между сексуальными партнерами возникает своего рода договор. Он может быть как весьма незатейливым (заезжий турист платит проститутке за час услуг), так и чрезвычайно запутанным (шекспировские любовные треугольники). В отличие от тасманского барана, который обслуживает всех овец подряд, людям необходимо взаимное согласие. Если согласия нет, получается изнасилование, и оно уголовно наказуемо.

Конечно, некоторые люди (обычно мужчины) действительно видят в сексе чисто животный акт. В фильме «Игры разума» (2001) гениальный, но не вполне социально адаптированный математик Джон Нэш обращается к сексапильной блондинке в баре: «У меня нет слов, чтобы сказать то, что ты хочешь услышать, прежде чем ляжешь со мной в постель. Давай будем считать, что я это сказал, ты — услышала, и перейдем к обмену телесными флюидами?» Девушка дала математическому гению пощечину, и он быстро сообразил, что редукционистский подход для ухаживания не подходит.

Отношение современного общества к человеческой сексуальности глубоко противоречиво. С одной стороны, ученые полагают, что мы ничем не отличаемся от животных, и секс — естественное выражение животной природы. Порноиндустрия (которая в США собирает больше денег, чем весь профессиональный спорт) с легкостью соглашается с этим предположением, снабжая всех, кто готов заплатить, соответствующими картинками со знаменитостями или анонимами. Любой школьник может найти в интернете видео с медовым месяцем Памелы Андерсон, а также фотографии обнаженных звезд вроде Бритни Спирс и Дженнифер Лопес. Никогда секс не был столь оторван от личных взаимоотношений.

С другой стороны, когда люди действительно реализуют животную натуру, общество недовольно. Математик Джон Нэш, честно сказавший о своих похотливых желаниях, получил затрещину. Когда в одной калифорнийской школе появилась группа мальчиков, которые соревновались между собой в завоевании девочек (среди которых были десятилетние малолетки), вмешалась полиция. Некоторые американские штаты узаконили проституцию, но подавляющее большинство родителей пришли бы в ужас, если бы подобную профессию выбрала их дочь. Голливуд снимает красивые фильмы о супружеских изменах, но в реальной жизни измены — причина страданий и ссор, которые подчас доводят до убийства или самоубийства.

С попыткой низвести человеческий секс до сугубо физического акта связано резко выраженное противоречие. Ведь люди не овцы и не шимпанзе, и секс для них нечто большее, чем телесное удовольствие. Согласно книге «Природное объяснение изнасилования», лишь 22% изнасилований включают «вопиющее» насилие, превышающее необходимое для торжества над жертвой. Но психологи и консультанты прекрасно знают: самые страшные последствия связаны не с физической, а с душевной травмой. Они часто оборачиваются годами депрессии, кошмаров, сексуальными расстройствами, избирательной потерей памяти и другими личностными проблемами. Когда насилует родственник или священник–педофил, из показаний жертвы видно: страдает не только тело, ибо взрослый, к которому ребенок испытывал доверие, чудовищно этим доверием злоупотребил. Нанесенная травма может оставаться неисцеленной десятилетиями.

В 2002 году Верховный суд США снял запрет на «виртуальное детское порно», при котором демонстрируются не реальные дети, а образы, сгенерированные компьютером. Основание: дети при такой процедуре не страдают. Однако законодатели упустили из виду вред, наносимый потребителям этой продукции, иными словами, тем, кого она развращает. В сексе участвуют не только наши тела, но, в отличие от некоторых других телесных функций (испражнения, чихания, кашля), в нем участвуют и души, а потому он сопряжен с особым риском.

Я посочувствовал бы редукционистскому подходу к сексу, если бы увидел, что редукционисты осознают эти сложности, что сексуальная революция пропагандирует уважение между полами, создает атмосферу любви для детей, избавляет от боли личного одиночества и способствует интимности. Но ничего такого я не вижу. Наоборот.

***

У Клайва Льюиса есть короткая притча о сексе:

«Предположим, мы приехали в какую–то страну, где театр можно заполнить зрителями, собравшимися ради довольно странного зрелища: на сцене стоит блюдо, прикрытое салфеткой, затем ее медленно поднимают, постепенно открывая взгляду то, что на блюде; и перед тем как погаснут театральные огни, каждый зритель увидит, что там лежит баранья отбивная или кусок ветчины. Не придет ли вам в голову, что у жителей этой страны что–то неладное с аппетитом? Ну а если кто–то, выросший в другом мире, увидел бы стриптиз, не подумал бы он, что с нашими половыми инстинктами что–то не в порядке?»[26]

Почему в больших городах секс играет гораздо большую роль, чем, скажем, в деревнях Амазонии? Реклама модной одежды, вывески, афиши, плакаты на транспорте — везде мы видим неприкрытую экплуатацию сексуальности. В джунглях ей явно не придают такого значения. Французский социолог Жак Эллюль усматривает в нынешней озабоченности сексом показатель разрушения интимности, подлинной близости.

Оторвав половой акт от отношений, мы способны лишь совершенствовать «технику»: отсюда изобилие исследований и учебников по сексологии, а также фильмов со сценами секса, которые не удовлетворяют тоски по чему–то большему.

В жизни жителей Запада практически нет трансцендентного измерения. В церковь они не ходят и верят, что наука объяснила большинство тайн мироздания. Однако секс содержит загадку, которую принципы материализма и редукционизма не решают. Удовлетворение сексуального аппетита лишь разжигает его, и никакой объем знаний не уменьшает магии секса: даже нудист воспламеняется страстью, когда жена предстает перед ним в умопомрачительном нижнем белье.

Когда общество разуверяется в своих богах или в Боге, место высших сил тут же занимают малые божества. Духовные устремления, не находящие ни отклика, ни выхода, обретают извращенные формы. «Каждый мужчина, который стучится в дверь борделя, ищет Бога», — сказал Честертон.

В современной Европе и США секс мифологизировался, стал почти священной нуминозной силой. Мы отбираем самых сексапильных людей и отводим им статус богов и богинь, обсуждая все детали их личной жизни, следя за параметрами их тел, окружая их папарацци, наделяя деньгами и статусом. Секс перестал быть принадлежностью отношений, освященных таинством брака: он сам стал сакральным.

Как раз сегодня я включил программу новостей и наткнулся на репортаж о карнавале в Рио–де–Жанейро. Женщины в откровенных бикини, праздничные толпы в карнавальных костюмах на улицах. «И вся эта эротика еще как–то связана с религиозным праздником», — комментатор лукаво улыбнулся. Однако единственной трансцендентной силой было грубое влечение к безымянным и безликим телам. Секс как акт богослужения…

Само слово «секс» происходит от латинского глагола «secare» («отделять», «отрезать», «рассекать»). Сексуальные импульсы зовут нас соединиться, преодолеть разъединение. Фрейд диагностировал болезненное стремление к единству с родителем, а Юнг — стремление к единству с противоположным полом. Христианство говорит о более глубоком стремлении: к единству с создавшим нас Богом. Секс предвосхищает это единство, соединяя души и тела двоих в недостижимую иными способами полноту.

К сожалению, очень немногие люди ищут ответ на вопрос о смысле человеческой сексуальности в Церкви: она снискала прочную репутацию заклятого врага секса. В принципе понятно, почему Церковь чаще ассоциируется с подавлением, а не прославлением сексуальности: у человека нет страсти более сильной и менее всего поддающейся контролю. Шекспир писал:

«…И великие обеты В огне страстей сгорают, как солома»[27].

Слова поэта подтверждаются как нельзя лучше: судя по социологическим опросам, 70% христиан–евангеликов занимаются добрачным сексом. В огне секса сгорают и совесть, и брачные обеты, и ответственность перед семьей, и благочестие, и все, что угодно.

Как именно Церковь снискала себе репутацию врага секса, история долгая, — отчасти понятная, отчасти постыдная. Как я уже сказал, сексуальные ограничения и табу существуют во всех обществах, и в западной цивилизации их выпало устанавливать христианству. Разрушая наследие языческой культуры Греции и Рима, где существовали даже храмовые проститутки, раннехристианской Церкви пришлось проделать большую работу.

Блаженный Августин, обратившись из язычества и терзаясь муками совести, увязал передачу греха с половым актом и объявил греховным всякий секс, не направленный на деторождение. Он даже сожалел, что Бог вообще создал секс.

Его современник, блаженный Иероним Стридонский, пошел еще дальше. Подобно другим подвижникам, исповедовавшим суровый аскетизм, он переживал яркие эротические галлюцинации («я часто видел себя окруженным группами танцовщиц»). Чтобы преодолеть сексуальные искушения, он постился до изнеможения: «Мое лицо побледнело от поста, но хотя члены мои были холодны как лед, ум воспламенялся желанием, а огонь похоти полыхал передо мной, даже когда моя плоть была почти омертвелой».

В качестве сублимации блаженный Иероним занялся ивритом.

Лингвистические штудии привели его к созданию перевода Библии на латинский язык. Этот перевод, называемый «Вульгатой», получил широчайшее распространение, укоренившись в Церкви на целое тысячелетие. Однако и во время литературной работы отношение Иеронима к сексу не изменилось. Духовную ценность женщин он расписывал по следующей шкале: девственницы — 100, вдовы — 60, замужние женщины — 30. В иерархии, разработанной подвижником, брак находился непосредственно над блудом. «Я хвалю брак, хвалю брачные узы, но лишь потому, что в них рождаются девственницы», — говорил он, внушая родителям поистине драконовские правила воспитания дочерей. Для мужей у него тоже нашлось «доброе слово»: «Всякий, кто слишком страстно любит свою жену, сам прелюбодей».

В последующие века Церковь запрещала заниматься сексом по четвергам (день ареста Иисуса Христа), пятницам (день распятия), субботам (в честь Девы Марии) и воскресеньям (в память ушедших святых), не говоря уже о сорокадневных постах перед Пасхой и Рождеством, да еще и об Апостольском посте, который может длиться от восьми дней до шести недель. Плюс к этому — однодневные посты и посты по средам и пятницам в течение всего года. Одним словом, список внушительный: в XVIII веке английский писатель Джеймс Босуэлл подсчитал, что для секса у супругов оставалось лишь сорок четыре дня в году. Другое дело, что человеческая природа брала свое, и, как правило, люди не обращали на эти запреты особого внимания, а после Мартина Лютера и вовсе о них позабыли.

Один Римский Папа поручил живописцу Даниэле да Вольтерра задрапировать обнаженные фигуры персонажей Страшного Суда, изображенные в Сикстинской капелле (после чего ни в чем не повинного художника прозвали «Исподнишник»). Ранее другой Папа постановил, что все священники должны соблюдать целибат. Несмотря на требование безбрачия, на протяжении большей части истории Церкви в ней не наблюдалось недостатка ни в священниках, ни в монахинях, желавших дать обет целомудрия. Когда же католики запретили женщинам петь в церкви, для хоров стали набирать кастратов: они жертвовали своей сексуальной жизнью ради того, чтобы в соборах звучали высокие октавы. (Один из таких скопцов пел в Сикстинской капелле еще в начале XX века.)

Реформация многое изменила в отношении к сексу. Лютер порицал запреты на секс ради удовольствия и вернул протестантским священнослужителям, состоящим в браке, значительную часть того уважения, которым ранее пользовалось монашество. Однако когда в XVIII–XIX веках Европу сотрясли великие революции, роль Церкви как защитника сексуальности померкла. Вернувшаяся в викторианскую эпоху этика подавления подчас доходила до абсурда: из опасения, что ножки мебели вызовут нечистые мысли, их драпировали.

Я специально так подробно остановился на истории церковного отношения к сексу, ибо, на мой взгляд, мы, христиане, несем серьезную ответственность за протест, столь заметный в нынешнем обществе. Иисус относился к людям, впавшим в сексуальные грехи, с состраданием, даровал им прощение, а самые суровые слова приберегал для обличения ханжества, гордыни, жадности и законничества. Как же получилось, что христиане стали относить слово «аморальный» почти исключительно к сексуальным грехам? (Признавая эту тенденцию, Дороти Сэйерс написала очерк под названием «Шесть других смертных грехов».)

Как получилось, что именно на таких грешников накладываются самые строгие епитимьи?

Хуже того, церковное ханжество заглушило весть о трансцендентности отношений между полами. Вместо того чтобы восславить Бога — Создателя человеческой сексуальности, Который наделил ее намного большим смыслом, чем мы можем себе представить, мы десакрализовали ее своими обличениями и подавлениями. А по ходу дела помогли породить очередного языческого идола. Сила секса жива, но почти никто уже не видит в ней даже намека на Единого, даровавшего нам пол и таинство брака.

Нечасто христиане освящают секс, как освящают, например, природу. Многие церковные песнопения восхваляют природу как творение Божие, но ни один наш гимн не славит сексуальность так, как прославляют ее Песнь песней Соломона или Книга Притчей. Хотя, правда, в старинной англиканской церемонии венчания жених и невеста говорят: «Телом своим поклоняюсь тебе». То есть, секс признается как дар Божий, который может стать формой богопочитания и прославления.

«Нагота женщины — творение Божие», — сказал английский поэт Вильям Блейк, перечисляя на манер Книги Иова различные чудеса мироздания, «частицы вечности, слишком великой для глаза людского»[28].

Блейк был прав: с подлинно христианской точки зрения, нагое тело — действительно «частица вечности», но предназначенная исключительно для глаз мужа и жены[29].

***

Попытаемся поразмыслить, в чем состоял изначальный Божий замысел о сексе. Прислушаемся к этой самой увлекательной весточке об ином мире, известии, которым Церковь столь часто пренебрегала, о котором старалась не говорить.

Однако сначала несколько слов сострадания, обращенных к тем, кто нарушил Божий замысел, совершил супружескую измену, прошел через развод. Христос дал нам пример милостивого отношения к таким людям. Понимая глубину их боли, Он не обрушивался на них с обличениями, а прощал. Однако, парадоксальным образом, даже сами переживания после совершенного греха косвенным образом свидетельствуют об изначальном смысле секса. Павший человек, осознавший свое падение, по ходу дела понимает, чего ему недостает. Мы жаждем близости личной, а не только и не столько сексуальной. Мы жаждем быть познанными и любимыми. Если этого не происходит, либо если возникшая связь хрупка или случайна, мы лишь с горечью постигаем, что в сексе, как и в любой другой области жизни, осуществлению идеала мешает падшая природа.

Древнегреческие стоики и китайская полиция мыслей показывают, что с сексом борется не только религия. Секс обладает огромной силой, которая может легко выйти из–под контроля и стать разрушительной. Поэтому почти всякая власть, необязательно религиозная, пытается поставить секс «на место» и ввести ту или иную форму его подавления. Однако к этой проблеме можно подходить и по–другому: найти для секса то место, которое замыслил для него Бог. Тогда мы будем смотреть на секс не с извращенным любопытством, а с целью увидеть то, что действительно за ним стоит.

Многие христиане забывают фундаментальную истину: секс создан Богом. Размышляя об анатомии, я поражаюсь искусности, с которой сотворена физиология секса: мягкие ткани, влажные покровы, миллионы нервных клеток, чрезвычайно чутких к прикосновению и боли, но способных доставлять удовольствие. А эректильная функция! Какое экономное и парадоксальное сочетание органов выделения и размножения, сочетание визуальной приятности и механического дизайна. Как напоминают нам биологи, в сравнении с любым другим видом человек имеет изобилие сексуальных даров.

Скажем еще раз: этот мир есть Божий мир, и, несмотря на падшее свое состояние, он несет в себе следы первоначального замысла. Когда у меня возникает сексуальное желание, я не трясусь от чувства вины, словно желание мое противоестественно, но вспоминаю об Источнике этого желания и стараюсь следовать первоначальному замыслу Создателя.

Желание. Христос говорит в Нагорной проповеди: «Вы слышали, что сказано древним: не прелюбодействуй. А Я говорю вам, что всякий, кто смотрит на женщину с вожделением, уже прелюбодействовал с нею в сердце своем» (Мф 5:27–28). Суровые слова! Но они предполагают, что, даже если внешних проявлений сексуального желания не наблюдается, оно затрагивает внутренний мир человека («в сердце своем»). Иисус увязывает сексуальное желание с взаимоотношениями, парадоксальным образом связывая похоть и супружескую измену. Снедаемый похотью человек может сторониться личного контакта с объектом страсти, но Господь говорит, что замысел Божий при этом все равно нарушается.

Недавно я наткнулся на пастырский совет Мартина Лютера:

«Некоторые скажут: «Ждать брака невыносимо!» И они правы. Это очень похоже на другие трудности, которые требуют от верующих терпения: пост, тюремные узы, холод, болезнь и гонения. Похоть — тяжелое бремя. Ей надо сопротивляться и бежать от нее. Но зато когда вы одолеете ее через молитву, получится, что похоть способствовала вашему возрастанию в молитве и вере».

Большинство из перечисленных Лютером трудностей — пост, тюремные узы, холод, гонения и даже многие болезни — для христиан в богатых демократических странах ныне не актуальны. Нам незнакомы многие беды, которые посещали наших предков. Однако похоть не только не ушла, но с ней стало еще сложнее. Во времена Лютера подросток мог увидеть обнаженные ноги девушки, когда та топтала виноград в точиле или наклонялась набрать воду из ручья. Он не знал репортажей Эм–Ти–Ви о студентках, выставляющих груди на пляже. У него не было фотографий Бритни Спирс, Дженнифер Лопес и Анны Курниковой, которые можно скачать из интернета, сидя у себя в спальне.

Технологический прогресс позволил обществу оторвать сексуальное желание от личных взаимоотношений. В полноценном сексе физическое желание сопряжено с личной близостью. Нынче люди сидят в гостиных или даже в рабочих кабинетах и смотрят, как неизвестные им мужчины и женщины раздеваются и занимаются любовью. Поддаваться такой страсти крайне опасно. Минутная слабость может превратиться в дурную привычку и разрушить реальные отношения. Что скажет, к примеру, жена, если увидит, как ее муж увлеченно разглядывает порнографические картинки? Она почувствует себя брошенной и ненужной, даже в чем–то преданной.

Лютер правильно пишет, что здесь идет духовная брань. Похоть уводит нас от секса, каким задумал его Бог, в ущербный и иллюзорный мир потворства собственным прихотям и похотениям. (Иллюзорный, потому что даже если я встречу Анну Курникову в реале, она на меня и внимания не обратит: какие уж тут «отношения»!) В качестве исцеления необходимо переориентировать свои желания так, чтобы они отражали подлинные отношения.

В «Одиннадцати обращениях к Господу» Джон Берримен молится:

«Единый страж летучих звезд, охрани меня от импульсивной вспышки похоти; научи меня видеть в женщинах сестер и дочерей. Поддержи мои главные дела: супружество и ремесло».

По сути, поэт просит здесь о переориентации желаний: видеть в других женщинах сестер и дочерей, а не тела, склоняющие к вожделению. Он просит Бога поддержать его призвание в супружестве и литературных трудах: пусть желания служат этому призванию, а не отвлекают от него. Назвав вещи своими именами, то есть назвав похоть импульсивной вспышкой, Берримен ее обезоружил.

У Фланнери О'Коннор есть рассказ «Храм Духа Святого». В нем монахиня, сестра Перпетуя, дает совет двум молоденьким девушкам о том, как себя вести, если какой–нибудь молодой человек будет посягать на их целомудрие. Необходимо ответить: «Остановитесь, сэр! Я — храм Духа Святого».

Об этом разговоре случайно узнает родственница девушек, не по годам развитая, но некрасивая двенадцатилетняя девочка, которая устраивала им разные неприятности. Однако слова монахини произвели на нее впечатление: она подумала, что и она, возможно, храм Духа Святого. Девочка отнеслась к этим словам серьезно.

Монахиня имела в виду отрывок из Первого Послания апостола Павла к Коринфянам (глава 6), стихи очень странные и парадоксальные. Пытаясь вразумить распущенных коринфян, Павел пишет: «Разве не знаете, что тела ваши суть члены Христовы? Итак отниму ли члены у Христа, чтобы сделать их членами блудницы? Да не будет! Или не знаете, что совокупляющийся с блудницей становится одно тело с нею? Ибо сказано: два будут одна плоть» (1 Кор 6:15–16).

Уж не знаю, сколь эффективно подобные аргументы могут предотвратить навязчивые ухаживания и как сильно они повлияли на поведении коринфян, но апостол точно подметил многоуровневую природу желания. Биология секса неразрывно связана с глубоко личным началом и духовной сферой (Павел цитирует веление Божие о браке из Книги Бытия). Секс не есть нечто обособленное от целостного человеческого существа.

«Похоть — тяжелое бремя», — констатировал Мартин Лютер, не умаляя ни силы секса, ни сложностей с преодолением неудовлетворенных желаний. В Книге Бытия Иосиф воспротивился искушению и попал в тюрьму. Согласно Посланию к Евреям, «верою Моисей… лучше захотел страдать с народом Божиим, нежели иметь временное греховное наслаждение, и поношение Христово почел большим для себя богатством, нежели египетские сокровища; ибо он взирал на воздаяние» (Евр 11:24–26). Иосиф и Моисей, устремляясь к радостям иным, отвергали не удовольствия, а конкретный вид удовольствий. Как и всякое искушение, похоть зовет нас поверить не в суровую правду, а в соблазнительную ложь.

Чистота. Жан Ванье, основатель международной гуманитарной организации «Ковчег», в удивительно откровенной книге «Мужчиной и женщиной сотворил их» рассказывает, чему он научился за годы работы с умственно отсталыми людьми — людьми столь больными, что они были неспособны на нормальные отношения. Некоторые не могли говорить, некоторые были слепыми, не контролировали судорожные движения. Некоторые не воспринимали чувственную информацию из внешнего мира.

Однако у большинства из них, пишет Ванье, есть сексуальные желания. Один молодой человек почти постоянно мастурбирует. Другие влюбляются, хотя у них нет способности выразить свои чувства, и хотят вступить в брак. Некоторым до брака нет никакого дела, и они просто хотят секса.

Сам Ванье — целибатный священник. Он признает, что бороться с искушениями нелегко. Он говорит об одиночестве и тяжести своего пути. А когда рядом нет поддерживающей общины, противостоять соблазнам становится совсем трудно.

По мнению Ванье, любой выбор, который мы делаем в сексуальной сфере, сопряжен со страданием. Молодой человек, который ежедневно мастурбирует, делает это из неспособности удовлетворить желания иным способом. В его действиях больше мучения, чем радости. Иное страдание в браке: сбываются далеко не все ожидания, а часто дает о себе знать и сексуальная несовместимость. «Человек все время делает усилия преодолеть эту бесконечность, — заключает Ванье, — утолить жажду, быть признанным в своей исключительности, быть любимым, быть источником жизни для других… Наша жажда бесконечна, но содержится в хрупких сосудах».

Ванье признается, что нести целибат очень сложно. Однако такое страдание он предпочитает страданиям безответственной сексуальности. Будучи священником, он слышал много исповедей и знает, сколь часто отношения, основанные исключительно на сексе, приводили к разочарованиям и еще большему одиночеству: физическое влечение угасает, а с ним умирают и чувства.

Для Ванье верность чистоте — знак надежды, попытка привнести порядок в дисгармоничный мир.

Чистоты может взыскать как безбрачный человек, так и состоящий в браке. И оба этих варианта предполагают не только надежду, но и одиночество, подчас горечь. «Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят», — сказал Христос (Мф 5:8). Обратим внимание: не обретут исполнение всех сексуальных желаний, не решат проблему одиночества, а узрят Бога.

«Всем нам приходится выбирать между двумя видами безумия, — говорит Ванье, — безумием Евангелия и абсурдными ценностями мира сего». Жан Ванье и католический священник–иезуит, писатель и богослов Генри Нувен, который считал Ванье своим наставником, выбрали безумие Евангелия. Оба – личности выдающиеся, они отказались от престижных карьер и жили в общине с самыми забытыми и несчастными людьми на земле. Однако те, кто знал Ванье и Нувена, видели в их решении не глупость, а подлинную мудрость. Сопротивляться искушениям и искать чистоты непросто, приходится от многого отказываться, но многое и приобретается, — та самая награда, о которой говорят Заповеди Блаженства.

Я сам иногда поддавался похоти. Чего греха таить, обнаженные женщины, будь то в музее изобразительных искусств или в интернете, притягивают. Наша культура в совершенстве освоила «технику» секса, оторванную от реальных отношений, и я тоже подчас становился ее жертвой. Должен, однако, сказать, что когда этому искушению противишься и вливаешь сексуальную энергию в брак — дело непростое и намного менее эгоистическое — навязчивая сила сексуальности затухает. Воздух проясняется. Брак становится больше похожим на тихую гавань. Жизнь с Богом приносит нежданную награду…

Дитрих Бонхеффер писал:

«Верность Иисусу означает невозможность давать волю желаниям, которым не сопутствует любовь… Мы предпочитаем не довериться незримому, а вкушать осязаемые плоды желания. Похоть нечиста, ибо она есть неверие, а значит, ее следует избегать. Ни одна жертва не может быть слишком великой, если она дает возможность одолеть похоть, отделяющую от Иисуса… Если же вы делаете свое око орудием нечистоты, вы перестаете видеть Бога».

Бонхеффер не вкусил «осязаемых плодов желания». Он умер от рук эсэсовцев, так и не перестав уповать на незримое.

Романтика. Клайв Льюис пишет:

«Как неудачна фраза: «Ему нужна женщина!» Строго говоря, именно женщина ему и не нужна. Ему нужно удовольствие, мало возможное без женщины. О том, насколько он ее ценит, можно судить по его поведению через пять минут после того»[30].

И дальше Льюис замечает: «Влюбленному же нужна не женщина вообще, а именно эта женщина». Эти слова написаны в 1960 году, вскоре после того как он, убежденный британский холостяк, полюбил американку Джой Дэвидмен. Надо сказать, что доколе это не случилось, филолог Льюис считал любовь чисто литературным феноменом. «Жизнь меня научила, — признавался он, — что странно обрести в пятьдесят девять лет счастье, которое у большинства мужчин бывает в молодости… «А ты хорошее вино сберег доселе»».

Любовные песни на музыкальных радиостанциях взывают к романтическим чувствам, но обещают больше, чем способен дать человек. «Ты для меня все», «я не могу без тебя жить», «любить буду вечно» и так далее. Сексуальные желания и романтические устремления — своего рода профанированное таинство. Если ваша религия — человечество, то секс превращается в богослужение. Но если религия ваша – Бог, то романтическая любовь станет для вас, быть может, самой громкой и прекрасной из всех весточек о трансцендентном, какие мы слышим на земле.

На обретение мною веры повлияли классическая музыка, красота природы и романтическая любовь. Музыка и природа показали благость мироздания и подтолкнули взыскать Того, Кто их создал. Романтическая любовь показала, что я могу измениться. Я встретил женщину, которая поразительным образом увидела во мне ценность и уникальность. Твердая циничная оболочка, тщательно культивировавшаяся мной в качестве самозащиты, треснула, раскололась, и, к своему изумлению, я обнаружил, что открытость и уязвимость не всегда несут в себе опасность.

Романтика возвещает о трансцендентности. В начале я одержим моей возлюбленной. Я думаю о ней день и ночь, скучаю в расставаниях, стараюсь произвести впечатление смелыми поступками, наслаждаюсь ее вниманием, живу для нее и для нее даже умру.

Я хочу быть одновременно кротким и героическим. Временно (и только временно) я могу жить в состоянии восторженности. Но затем реальность вступает в свои права: скука, а то и предательство, старость и смерть. Полного растворения в любимой быть не может. И все–таки состояние влюбленности дает мне понять, какой может быть Высшая Любовь, каким может быть Бог. Может ли быть, что Он смотрит на людей, на меня именно так?

Писатель Чарльз Уильямс, коллега и близкий друг Льюиса, создал своего рода естественную теологию, основанную на романтической любви. Кто–то искал следы Бога в природе, а Уильямс — в романтике. Ему не суждено было завершить свой проект, но некоторые ценные мысли (он шел по стопам Данте) Уильяме нам оставил. По его словам, романтическая любовь дает возможность взглянуть на другого человека по–новому, увидеть его «вечную сущность». Остальные, конечно, будут считать, что влюбленный пребывает в самообмане («помешался», «любовь зла»). Родители девушки смотрят на прыщавого интроверта и спрашивают себя, что дочь в нем нашла и почему говорит с ним по телефону целыми вечерами. «С первого же взгляда огонь любви зажегся в их глазах»[31].

Романтическая любовь — увы, на короткое время – позволяет нам увидеть в другом человеке лучшее, не обращать внимания на его недостатки или прощать их и бесконечно восхищаться избранником. Уильяме полагал, что это состояние — предвкушение того момента, когда однажды мы увидим людей воскресшими, уже такими, какими Бог видит нас ныне.

Романтическая любовь не искажает видение, а исправляет его. Сама Библия уподобляет Божью любовь к нам любви романтической: то, что мы мимолетно чувствуем в отношении другого человека, Бог вечно чувствует к каждому из нас. Если мы будем принимать романтическую любовь не как самоцель, но как дар Божий, как сияющую милость, она станет предвосхищением состояния, которое мы однажды в полной мере испытаем после воскресения.

Конечно, любить всех людей, которые меня окружают (не говоря уже обо всех людях на планете), так, как я люблю свою жену, я не способен. Да и не только такой способности — у меня нет даже и такого желания. Быть может, однажды оно появится. Опять процитирую Льюиса:

«Влюбившись, мы вправе отвергать намеки на тленность наших чувств. Одним прыжком любовь преодолела высокую стену самости, пропитала альтруизмом похоть, презрела бренное земное счастье. Без всяких усилий мы выполнили заповедь о ближнем, правда, по отношению к одному человеку. Если мы ведем себя правильно, мы провидим и как бы репетируем такую любовь ко всем»[32].

Секс. В повести Достоевского «Записки из подполья» есть такая сцена: некий человек, нервный эгоист, приходит к проститутке. Он платит, она делает все, что нужно, потом оба лежат молча. Внезапно он оборачивается: «Вдруг рядом со мной я увидел два открытые глаза, любопытно и упорно меня рассматривавшие. Взгляд был холодно–безучастный, угрюмый, точно совсем чужой; тяжело от него было». Герою вспомнилось, что в продолжении двух часов он «не сказал с этим существом ни одного слова и совершенно не счел этого нужным».

«Теперь же мне вдруг ярко представилась нелепая, отвратительная, как паук, идея разврата, который без любви, грубо и бесстыже, начинает прямо с того, чем настоящая любовь венчается. Мы долго смотрели так друг на друга, но глаз своих она перед моими не опускала и взгляду своего не меняла, так что мне стало наконец отчего–то жутко».

Между ними происходит необычный разговор. Человек из подполья спрашивает девушку, как ее зовут. Проститутка называет имя: Лиза. Он спрашивает о ее национальности и родителях. Говорит о похоронах, которые видел утром на улице. Спрашивает о ее профессии, и они говорят о любви, сексе и браке.

Мало–помалу эти двое, которые молча совершили интимный акт физического единения, становятся друг для друга людьми. Между ними начинаются отношения, пусть настороженные, пусть не лишенные манипуляции, но все же отношения. Далее по ходу действия Лиза пробивает броню махрового эгоизма человека из подполья, отвечая ему нежностью и беззаветной любовью. «Что–то не умирало во мне внутри, в глубине сердца и совести, не хотело умереть и сказывалось жгучей тоской», — говорит он.

Когда секс превращается в сделку, мы инстинктивно чувствуем фальшь. Да, некоторые общества узаконили проституцию, но ни в одном она не стала уважаемой профессией. Легкодоступных девиц презирают даже школьники. Никакое кажущееся удовольствие не истребит интуитивное ведение, что интимные отношения должны включать в себя нечто большее, чем соединение двух тел. Герой Достоевского осознает, сколь нелепо и отвратительно начинать с того, «чем настоящая любовь венчается».

Несколько загадочных отрывков в Библии намекают, что секс является не только залогом подлинной человеческой близости, но содержит в себе и более глубокие смыслы. На венчаниях читают следующее место из Послания к Ефесянам: «Ибо никто никогда не имел ненависти к своей плоти, но питает и греет ее, как и Господь Церковь, потому что мы члены тела Его, от плоти Его и от костей Его. Посему оставит человек отца своего и мать и прилепится к жене своей, и будут двое одна плоть. Тайна сия велика; я говорю по отношению ко Христу и к Церкви» (Еф 5:29–32).

Есть отрывки, в которых Бог использует сексуальную близость в качестве метафоры, призванной усилить наше желание вечной жизни. Но бывает и иначе, как пишет ефесянам апостол Павел: сексуальная близость становится сакральным намеком на нечто еще огромное, непостижимое, подлинно не принадлежащее к миру сему.

В каком–то смысле наше богоподобие в половом акте становится максимальным. Мы уязвимы. Мы рискуем. Мы отдаем и одновременно получаем. Входя в общение с другим человеком, мы чувствуем первобытный восторг. Мы становимся одной плотью в самом буквальном смысле слова: на короткое время возможно такое единство, которого не бывает больше нигде. Два независимых человека полностью раскрываются и при этом ничего не теряют, а лишь приобретают. Прикровенным образом («тайна сия велика» — даже сам апостол Павел не дерзнул сказать о ней большее) этот глубоко человеческий акт возвещает о небесной, божественной реальности, о взаимоотношении Бога с творением и, быть может, даже о таинстве Святой Троицы.

Говорить об этих вопросах подробнее было бы кощунством, посягательством на смыслы, находящиеся за пределами человеческого разума и попыткой упростить (опять редукционизм!) подлинное положение вещей. Однако, даже просто осознавая сакраментальную природу секса, мы лучше понимаем некоторые сексуальные табу Библии. Мы начинаем видеть в них не произвольные выдумки, разрушающие всякое сексуальное удовольствие, а защиту чего–то неизмеримо более ценного, могущего быть реализованным лишь в уникальных отношениях, которые основаны на договоре.

Ограничивая секс браком, мы не гарантируем автоматически, что получим от нашей сексуальной жизни нечто большее, чем просто физическое удовлетворение. Однако в браке создается обстановка безопасности, интимности и доверия, в которую как раз и может прорываться подлинный смысл секса, смысл сакральный. Брак дает безопасность, которая необходима, чтобы вступать в интимные отношения без принуждения, вины, опасности и обмана. Подростки боятся, что если они последуют библейским предостережениям против добрачного секса, то что–то в жизни пропустят. На самом деле, все наоборот: эти предостережения направлены на то, чтобы они не пропустили секса подлинного. Верность и целомудрие ставят границы и создают условия, в которых секс расцветает.

Когда Калифорния приняла программу сексуального образования, Американский союз борьбы за гражданские свободы откликнулся официальным меморандумом: «Американский союз борьбы за гражданские свободы с сожалением уведомляет вас о наших возражениях против законопроекта SB 2394, касающегося сексуального образования в средних школах. На наш взгляд, учение о том, что моногамный и гетеросексуальный союз в браке является традиционной христианской ценностью, является неконституционным внедрением религиозной доктрины в школы… Мы убеждены, что SB 2394 нарушает Первую поправку к Конституции»[33].

Многие христиане были возмущены. Но чем больше я об этом думаю, тем глубже понимаю правозащитников: секс в моногамном браке — это действительно «религиозная доктрина», и обосновать его вне такой доктрины весьма затруднительно.

Брак. Однажды гостем ночной телепрограммы был известный актер. «Скажите, — полюбопытствовал ведущий Дэвид Леттерман, — вот вы — настоящий секс–символ, играете волнующие роли с красотками. Как это соотносится с вашей реальной жизнью за пределами экрана?»

Актер напомнил, что он счастливо женат уже двадцать лет, после чего добавил: «Коротко говоря, разница вот в чем. В фильмах жизнь — это большей частью секс и иногда дети. Брак — это большей частью дети и иногда секс».

Секс — вещь настолько могущественная, что молодые люди могут и не понять, как что–то может его затмить. Однако большинство женатых людей согласятся, что секс в браке не столь легок и не столь важен, как они полагали до свадьбы. Да, он выражает близость и, да, он приносит радость. Но большая часть брака состоит в принятии насущных решений о работе и укладе жизни, воспитании детей и улаживании различий, поиске денег и занятиях домашним хозяйством.

Брак развеивает иллюзии о сексе, которые навязчиво внушают нам средства массовой информации. Лишь немногие из нас живут с сексапильными супермоделями. Нет, почти все мы живем с обыкновенными людьми, у которых пахнет изо рта и от тела, которые не всегда причесаны и здоровы. У них бывают менструации, временная импотенция, плохое настроение. За них подчас неловко в обществе, а детям они уделяют больше внимания, чем нам. Мы живем с людьми, которые нуждаются в сострадании, терпении, понимании и бесконечном прощении. Но и они живут точно так же — с нами. Такова парадоксальная природа секса: он вовлекает нас в отношения, которые учат тому, в чем мы нуждаемся намного сильнее, чем в половой жизни. Они учат жертвенной любви.

Все известные мне женатые люди время от времени задаются вопросом, на том ли человеке они женились. Вот почему брачные отношения не могут строиться на сиюминутных эмоциях: чтобы не позволять обстоятельствам довлеть над собой, необходимо нечто большее, чем вспышка даже очень ярких чувств. Старые брачные обеты хорошо формулируют уровень требуемой ответственности: «И в радости, и в горести; и в богатстве, и в бедности; в болезни и здоровье, доколе смерть не разлучит нас, согласно святому установлению Божию…»

Христиане называют семью «малой церковью», местом для закалки и развития духовного характера. Брак призывает обоих партнеров каждый день любить, прощать и оставаться верными. Это тяжелый труд, который имеет смысл лишь в том случае, если мы созданы для вечности. В трудные периоды брака я терплю по той же причине, по которой не оставляю веру: я уповаю на то, что все имеет вечный смысл.

Для того, чтобы понять, что означает единство с другим человеком, нужны многие годы, а то и вся жизнь. Мы узнаём силы и слабости друг друга, учимся укреплять друг друга. Мы узнаём, когда надо быть настойчивыми, а когда уступить; когда сглаживать острые углы, а когда высказываться принципиально. Постепенно в этом возрастающем единстве происходит преображение. И, словно второе дыхание, появляется «вторая любовь».

Спустя тридцать три года брака мне трудно отделить свою точку зрения от точки зрения жены. Она открыла мне о человеческой природе столь многое, что, когда я общаюсь с людьми, то во многом смотрю на них ее глазами. Бывая за границей, я поминутно думаю: понравилась бы жене чужеземная пища, что она сказала бы о таких–то обычаях или таком–то пейзаже.

Проходит долгое время, и после многих молитв и значительных усилий рождается новое качество — не «я» плюс «ты», а «мы». Рождается новое существо, возникает единство, запечатанное Богом, которое дает возможность не только делить друг с другом радость совместного бытия, некогда привлекшую нас друг к другу, но и противостоять экономическим трудностям, переездам, болезням, семейным утратам. Что важно для жены, важно и для меня; что важно для меня, важно и для нее. Я вступил в брак, полагая, что любовь удержит нас вместе. Оказалось, что любви учит меня брак.

Христос указал на источник этого единства: первоначальный Божий замысел о творении. Кстати, в том же отрывке из главы 19 Евангелия от Матфея, Иисус поясняет, что высоким призванием может быть и безбрачие. Оно не для каждого, но некоторые к нему призваны, и оно имеет свою награду, иным путем не достижимую. Иисус Сам показал пример такого пути, живя полноценной жизнью, несмотря на Свое безбрачие. Объявив брак таинством, Церковь лишь признала уже существующую реальность. Жить вместе, в партнерстве и самоотдаче, — это тоже призвание.

К сожалению, лишь немногие пары относятся к браку как к таинству, и уж совсем немногие способны объяснить, в чем состоит таинство. Однако таинственность брака укоренена в самом творении. Если таинство свершается, то супруги становятся живыми свидетелями горнего мира и являют обществу мира сего знаки Царства Божьего. Социологи, написавшие книгу «Привычки сердца», обнаружили, что лишь считанные единицы глубоко верующих христиан могут объяснить, почему остаются в том браке, который заключили. Брак как социальный институт произволен, ненадежен и зыбок. А брак как таинство, установленное Богом, совершенно другое дело.

Поскольку брак — это таинство, всякое испытание верности становится испытанием не только нравственным, но и духовным. Бог хотел, чтобы брак стал символом той взаимной любви, которой Он ждет от людей. Жак Эллюль сказал: «Когда я вижу, как рушится брак, ибо один из супругов увлекся кем–то еще, мне столь же грустно, как и от смерти ребенка».

Ничего удивительного. Флаг Царства, принадлежащего иному миру, пал на землю…

***

«Именно из–за вечности, существующей вне времени, все во времени имеет ценность, значимость и смысл. Поэтому христианство подчеркивает: все, что мы делаем здесь, следует соотносить с нашим местом в вечности. «Вечная жизнь» — единственная санкция ценностей этой жизни».

Дороти Сэйерс

Часть вторая. Знаки беспорядка

Не мы одни осквернены, не дом наш один,

и не город один наш,

Весь мир прогнил.

Т.С. Элиот. «Убийство в соборе»[34]

Глава 6. Нарушенный порядок

Выдуманное зло романтично, разнообразно. Реальное зло мрачно, монотонно, пустынно, скучно. Выдуманное добро скучно, реальное добро — всегда новое, чудесное, упоительное.

Симона Вейль. «Тяжесть и благодать»[35]

Мы живем, не находя времени подумать о душе, беспрерывно делаем свои многочисленные дела… А где–то на горизонте, как отдаленный гром в летнем небе, звучат очень непростые вопросы: если этот мир — Божий, почему в нем такой беспорядок? Почему Божьему замыслу в отношении благих вещей (вроде секса) следуют столь немногие люди? И почему мы должны быть внимательными, активно искать Бога? Почему мы улавливаем лишь отголоски мира иного? Почему до нас доходят лишь неясные слухи о нем, но нет надежных доказательств его существования?

Одним словом, если иной мир существует, почему он не дает о себе знать более явственно? Очень уж велик разрыв между идеальным миром, который христиане называют Царством Божьим, и миром, в котором мы живем. Мы стоим на краю обрыва в сплошном тумане и пытаемся разглядеть, что за ним скрывается. Некоторые энтузиасты машут руками, показывают вперед, будто что–то видят, но перед глазами у остальных — лишь густая молочная мгла.

Христиане объясняют этот разрыв «одним коротким словом, одним плоским, убийственным словечком, которое покрывает целую жизнь»[36].

По причинам, о которых речь будет впереди, что–то во мне восстает против слова грех. Но разве можно сомневаться в том, что в мироздании произошел некий слом, космический аналог психологического слома у человека? Мы утратили чувство смысла, и жизнь наша никак не складывается в единое целое. Словно злая хроническая болезнь не позволяет нам установить правильные взаимоотношения с творением, друг с другом и с Богом.

***

Мы наделены интуицией. Она подсказывает нам, каким должен быть мир, и каким — не должен. Откуда взялось это внутреннее знание?

После авиакатастрофы эксперты собирают все фрагменты самолета, изучают оплавленные груды металла, пытаясь понять, почему машина перестала соответствовать своему назначению. Что–то пошло не так, внесло хаос в упорядоченную систему. Сходным образом, первоначальный замысел о мире был нарушен появлением в нем зла.

Книга Бытия немногими широкими мазками рисует великолепную картину: почти полное отсутствие правил и ограничений, изобилие радости и творческой деятельности, никакого стыда и позора. В Эдеме отсутствовали отчаяние, засуха, болезни, смерть, конфликты, войны — все проклятия человеческой истории. Джон Мильтон дерзновенно попытался описать сцены райской жизни: нагая Ева подает Адаму амброзию и нектар, и «…вожделенье чуждо их сердцам и ревность…»[37]. Впрочем, большинство критиков полагают, что падшее состояние, столь хорошо знакомое нам, читателям Мильтона, поэт описал более удачно.

Ветхозаветные пророки предрекали возвращение в рай — во времена, когда старики будут мирно наблюдать за играющими детьми, когда виноградники станут давать изобильные урожаи, а реки будут исполнены чистыми водами, когда плотоядные и травоядные заживут рядом, а между людьми воцарится мир. Одним словом, все будет совершенно иначе, чем происходит на земле пророков сейчас. Современные иудеи до сих пор приветствуют друг друга тем кратким словом, которым пророки описывали грядущее блаженство: «Шалом!» («Мир!»). Оно напоминает, сколь далеки мы еще от обретения рая…

Когда я ясным летним днем иду через цветущий колорадский луг, над которым высятся заснеженные горные пики, когда часами секретничаю со старым другом, когда добавляю финальные штрихи к многомесячному или многолетнему проекту, во мне всплывают памятования о Божием мире.

А когда в новостях в очередной раз рассказывают о человеческой жестокости и войнах или когда я сталкиваюсь лицом к лицу со своим собственным упрямым эгоизмом, я чувствую настороженность: что–то не так. Как сказал Льюис Смедз, «путь христианина всегда лежит между радостью о дарах творения и скорбью об искажениях, внесенных грехом».

Согласно Книге Бытия, в раю произошла катастрофа. Адам и Ева посягнули слишком на многое, вместо того чтобы следовать заповеди Божьей, стали сами устанавливать для себя правила. Они вкусили от древа познания добра и зла, и с тех пор зло вошло в повседневную жизнь человечества, а добро стало предметом нашего каждодневного стремления. Христиане верят, что грех (пожалуй, самая «естественная» из всех форм человеческого поведения) совершенно неестественен с Божьей точки зрения, что он — диаметральная противоположность замыслу Бога о нашей планете.

Я нашел в интернете сайт, http://www.notproud.com/, на котором посетители оставляют анонимные записи о своих грехах. Только послушайте эти голоса печали и сожаления:

• Мне хочется врезать каждому из моих коллег. Избить и отнять их зарплаты, их должности. Если бы я мог отобрать доходы у своих конкурентов, я бы так и поступил. Если бы я мог ударить вас по лицу и, не глядя вам в глаза, украсть ваш бумажник, я бы это сделал.

• Праздность: надо работать, а я занимаюсь вот этим.

• Когда моего отца упрятали в психушку после попытки самоубийства, я не стал его навещать: хотел поквитаться.

• Я учусь в колледже. Деньги уходят на наркотики, выпивку, развлечения, еду. Я плохой, я это знаю. Но остановиться так сложно…

• Я жалею, что не богат. Я бы хотел покупать вещи, которые мне не нужны. Когда есть деньги, их можно промотать.

• Хочу крутой ноутбук, крутой мобильник, «мерседес» и по две бутылки пива каждый день. И еще миллион баксов на счету. Вот и все, что мне надо.

• Я вру о том, чем занимаюсь. Хочу скрыть, что моя жизнь — бессмысленная череда неинтересных событий и неинтересных людей. Вообще вру, чтобы восполнить пустоту души… или скрыть то обстоятельство, что у меня ее нет.

Грех толкает на подмену реальности подделкой, устойчивого блага — преходящим удовольствием. Мы идем на поводу у наших желаний, а они оказываются хаотичными и неутолимыми. Томас Мертон однажды написал о собственной дисгармонии: «Чувство отверженности мучает меня изнутри как геморрой — всегда одна и та же рана, будь то ощущение греха или одиночества, или собственной неадекватности, или духовной опустошенности — все одно и то же, воспринимается как одна и та же боль».

***

Книга Мортона Ханта «Космос внутри» посвящена границам искусственного разума. Когнитивная психология, объясняет он, констатирует неугомонность человеческого ума, непрестанную необходимость что–то делать со своими мыслями и ставить перед собой все новые задачи. Быть человеком — значит постоянно стремиться к большему, как делали это Адам и Ева. «Напротив, компьютер — система пассивная: задачи и мощность, необходимая для их достижения, определяются разработчиком. Сам по себе компьютер ничего делать не будет, ему нужны указания. Мы же совершенно другие: нам нужны новые цели, и, чтобы их достичь, мы бросаемся решать проблемы, с которыми прежде не сталкивались. Мы не останавливаемся на достигнутом».

Исследователи искусственного разума сомневаются, что возможно создать компьютер, обладающий такой же неугомонностью и любознательностью. Можно, конечно, сделать программу, исследующую новые проблемы и прокладывающую новые пути, но она будет это делать потому, что так пожелал человек, а не она сама. У компьютеров вообще нет желаний. Хант заключает: «Быть может, основная разница между искусственным и человеческим разумом как раз и состоит в том, что нам не все равно, чем мы занимаемся. Решаем ли новую задачу, открываем ли неизвестный факт, путешествуем ли по незнакомым местам, читаем ли новую книгу — нам от этого хорошо. Поэтому, собственно, мы и делаем все эти дела». Быть может, говорит Хант, причина посредственности музыка или стихов, сочиненных компьютером, и кроется именно в том, что от собственного творения он не испытывает ни положительных, ни отрицательных чувств. У людей все иначе.

Сложности, стоящие перед программистами, проливают свет на сотворение человека. Бог мог бы сделать человеческий мозг похожими на процессор компьютера, исключив всякую неугомонность. В конце концов, у животных одна цель: выживание — и никакой рефлексии, поисков чего–то большего и прочих душевных мук. И они вроде бы не жалуются. Но когда Бог создавал человека по Своему образу и подобию, он вложил в него любознательность, желание и беспокойство, прекрасно сознавая, что эти дары способны толкнуть человека на ложный путь.

Свобода — отражение образа Божьего и величайший дар человечеству. Но он может обратиться в проклятье, если мы, подобно Адаму и Еве, нарушим законы творения. Наполеон говорил: «Я не такой, как все люди. Законы смертных и обычай — не для меня». Кто из нас иногда не рассуждает подобным образом?

Не всем нравится, что Бог дал людям такую свободу. Почему Создатель не установил жесткие границы? Например, такую: если кто–то, подобно Адольфу Гитлеру, переходит определенную черту, он сразу гибнет? И вообще, почему было не создать существа, которые всегда выбирают добро, а не зло, и тогда мир смог бы сочетать в себе полную свободу и совершенную благость?[38]

Думаю, это неверно. Большинство известных мне фантастических фильмов строятся вокруг одного и того же сюжета. Люди (слабые, грешные, страстные, опасно «свободные») встречают пришельцев, которые на первый взгляд превосходят их: вулканцы из «Звездного пути», чудесный «Звездный человек», мудрейший Йода, агенты из «Матрицы». И все же в финале мир спасают люди, а не инопланетяне.

Во многих таких фильмах «высшие» существа начинают ощущать странное влечение к человеческим качествам. Даже Супермен влюбляется. Как явствует из многих сюжетов, нам, при всех наших проблемах, дороги наша человечность и наша свобода. (Христианам, которые верят в Иисуса Христа и Боговоплощение, известно, что человеческую природу ценит и Сам Бог.)

В сатирическом рассказе «Беспроводной волшебник» Карен Мейнс описывает новое электронное приспособление, которое крепится к руке человека. Это своего рода детектор лжи, только более чуткий. Каждый раз, когда человеку приходит на ум что–то недоброе, машинка гудит. Журнал, напечатавший рассказ, не оговорил, что это вымысел, и редакция вскоре получила письмо от школьной учительницы: где, мол, можно купить такое чудо техники? Учительница хотела опробовать его на ребятах. Она не поняла морали рассказа: Бог уважает нашу свободу и не посягает на нее, не ставит на нас «датчиков».

По–видимому, бывало иначе. Вспомним Ветхий Завет. Пророк Илия низвел небесный огонь на солдат, пришедших его арестовывать (4 Цар 1). Были поражены проказой согрешившие пред Господом царь (2 Пар 26) и слуга (4 Цар 5). Рука царя Иеровоама, которую он простер, чтобы сотворить зло, одеревенела (3 Цар 13). Этих людей постигло немедленное возмездие за прегрешения.

Я вырос на этих рассказах, и они во многом сформировали тот образ Бога, который был у меня в молодости. Сейчас я воспринимаю их иначе: какой контраст со Христом! Иисус отказался низводить огонь на город, отказавший Ему в гостеприимстве. Он никого не поражал проказой, а только исцелял прокаженных. Когда враги подняли на Него оружие, Он не стал сражаться, и даже приживил ухо первосвященническому рабу, отсеченное ревностным учеником. Я могу заключить, что Бог по милосердию Своему решил вести Себя со вздорным человечеством иначе, чем прежде. Бог мягок и насилия не совершает.

Однажды Христос трапезничал с отпетыми грешниками, в чем Его не замедлили упрекнуть ревнители благочестия. Он ответил: «Не здоровые имеют нужду во враче, но больные; Я пришел призвать не праведников, но грешников к покаянию» (Мк 2:17). Вчитываясь в эти строки, я думаю: да, в свое время я в полной мере услышал суровые рассказы Ветхого Завета (грешников ждет возмездие), но как же я умудрился упустить весть Великого Целителя? Как я не обратил внимания на то, что в Новом Завете суд сменился на милость?!

Точки над «и» расставляет знаменитая притча о блудном сыне (Лк 15:11–32). Блудный сын по любым меркам вел себя безобразно: промотал наследство с проститутками. Однако когда он вернулся к отцу, то не услышал ни слова упрека. Отец сказал: Сын мой «был мертв и ожил, пропадал и нашелся» (Лк 15:32).

В китайской опере артисты наносят на лица густой слой грима: у положительных пресонажей грим одного цвета, а у злодеев — другого. В отличие от китайских зрителей, мы не можем отличить хороших людей от плохих по цвету лица. Средневековые святые говорили о зловонии дьявола, но зло чаще появляется в облике благоухающего доброжелателя.

Понятно, что есть явные злодеи: террористы–смертники, священники–педофилы, наркоторговцы. Однако зло редко являет себя открыто. Вспомним семь смертных грехов — перечень, создававшийся веками нравственной рефлексии. Современный мир столь сильно отошел от первоначального замысла, что наши представления о добре и зле оказались перевернутыми.

Во всяком случае, в Соединенных Штатах семь смертных грехов превратились в семь добродетелей…

Гордыня. В музыке, спорте и бизнесе мы славим победителей. Гордецы стяжают известность. На Олимпийских играх мы награждаем медалями чемпионов, а в наши книги по менеджменту в качестве образца для подражания предлагают Макиавелли и гунна Аттилу.

Зависть. Принцип рекламы — возбудить в коллегах и соседях чувство зависти: мне завидно, что у соседа есть какое–нибудь электронное чудо, а у меня такого нет.

Гнев. Не держите в себе гнев, выражайте его, советуют психологи. Групповая психотерапия, теледебаты, политические дебаты, шоу, городские собрания предоставляют для этого широкие возможности.

Алчность, Экономическая система нации, да и всего мира, основана на постоянной неудовлетворенности, которая мотивирует каждого потребителя без передышки желать все большего.

Праздность. Найдите остров с пляжем, пораньше выйдите на пенсию, отдыхайте, расслабляйтесь — это существенная часть «американской мечты».

Обжорство. «Большая порция колы», «Супербольшая порция колы», «Двойная большая порция колы»; «картофель–фри», «большой картофель–фри» — возможности с каждым годом увеличиваются, как увеличиваются и наши талии. Сегодня 64% американцев страдают от лишнего веса, а половина этого числа — ожирением.

Похоть. В современной Америке похоть вездесуща: от болельщиц в лайкре до танцующих девиц на Эм–Ти–Ви. В интернете это самая прибыльная индустрия.

Грех в современном мире закамуфлирован. Слишком поздно мы осознаем, что он закрывает путь к полноте и миру, «шалому». Мы не замечаем те скрытые опасности, из–за которых в старину люди считали эти грехи смертными. Смертные грехи уничтожают и меня самого, вносят в мою жизнь хаос. Гордыня — своего рода болезненное, неутолимое пристрастие, заставляющее холить и лелеять свое эгоистичное «я». Алчность принуждает переключать внимание с людей на вещи. Похоть разрушает подлинное общение: эта страсть направляет человека туда, где в конечном итоге он не найдет ни радости, ни удовлетворения. Бог хочет меня освободить, а зло — поработить.

Один мой друг, иудаист, назвал список семи смертных грехов неудовлетворительным: он показался ему слишком уж субъективным, он увидел в нем продукт сугубо монашеской рефлексии. Иудаизм, по его словам, обличает прежде всего грехи внешние: угнетение бедняков, несправедливость и расизм.

Поначалу я с ним согласился: есть грехи и похуже, которые в списке не упомянуты. Ведь я вырос среди христиан, которые уделяли массу внимания личному благочестию, но палец о палец не ударяли, чтобы изменить законы о расовой сегрегации в южных штатах или помочь нищим. (Да и наши предки не позволяли рабовладению вывести их из духовного равновесия.) Я знаю христиан, которых факт существования пленок, документирующих разговоры Никсона («уотергейтский скандал»), возмущает больше, чем зафиксированное в них преступление.

Однако, поразмыслив, я понял мудрость монахов: корни греха таятся в человеческом сердце и уже оттуда прорастают в мир внешний. Алчность заставляет директоров корпораций выплачивать самим себе большие бонусы, в то время как их корпорации движутся к банкротству. Алчность заставляет политиков делать налоговые послабления богачам и отказывать в помощи беднякам. Гордыня создает чувство превосходства: другие расы, нации, классы и вообще другие люди кажутся низшими. Это видно на примере кастовой системы в Индии, апартеида в ЮАР и расизма в США. Гнев в сочетании с властью заставляет диктаторов расправляться со своими собственными гражданами или отдавать приказы террористам, взрывающим дома. Похоть ведет к сексуальной работорговле детьми в юго–восточной Азии.

Грешники создают греховные структуры, которые начинают жить своей жизнью. Противление Богу наложило свой отпечаток на каждый человеческий институт на планете: на правительство, семью, церковь. Можно сказать, что общественная структура или группа людей более склонны ко злу, чем отдельно взятый человек. И, соответственно, менее склонны к добру.

В 1943 году рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер говорил:

«Меня нисколько не интересует, что случится с русским или с чехом… Живут другие народы в благоденствии или подыхают от голода — это интересует меня лишь в той мере, в какой их рабский труд требуется моей стране. В ином смысле меня их судьбы не интересуют. Интересно ли мне, сдохнут от работы или нет десять тысяч русских баб, копающих противотанковый ров? Нет. Мне важно лишь, нужен Германии этот ров или нет»[39].

***

Я назвал желание благом и отголоском иного мира, который указывает на существование Всевышнего. Однако как минимум четыре из семи смертных грехов (алчность, зависть, похоть, обжорство) показывают, что получается, когда желание направлено в неверное русло. Христос отдельно выделял грех алчности.

«Смотрите, берегитесь любостяжания, ибо жизнь человека не зависит от изобилия его имения», — сказал Он (Лк 12:15). И рассказал притчу о богаче (Лк 12:16–20), который выстроил большие амбары для зерна, да так и умер, не оставив после себя на земле ничего, кроме этих амбаров. Иисуса волновала темная сила жадности: разговору о деньгах и связанных с ними опасностях посвящена шестая часть Его высказываний. Как видно из примера с богачом, богатство дает лишь кратковременное удовлетворение, затмевающее подлинный смысл жизни.

Алчность заставляла Саддама Хусейна тратить миллиарды долларов на роскошные дворцы, а тысячи детей в его стране умирали от голода. Из алчности он приказал поджечь сотни нефтяных месторождений в Кувейте, когда понял, что они ему не достанутся. Алчность толкнула руководство «Энрона» на кражу активов собственной компании: руководители получили бонусы в размере 745 миллиардов долларов, а безработным сотрудникам положили выплаты в 13 500 долларов.

В фильме «Уолл–стрит» (1985) герой Майкла Дугласа говорит: «Алчность — это хорошо, алчность – это правильно… алчность дает многое». В потребительском обществе США и Европы экономикой движет алчность. Мы хотим иметь все больше и больше, а реклама играет на наших страхах, пугая, что мы чего–нибудь недополучим. Честертон был прав, когда сказал: «Существуют два способа получить достаточно: иметь все больше и больше, и хотеть меньшего».

Алчными бывают не только богачи. Видный богослов и писатель Лэнгдон Гилки опубликовал книгу «Лагерь в Шаньдуне», повествующую о японском лагере для интернированных времен Второй мировой войны.

Еды было очень мало. Каждый узник получал в день 1 200 калорий: шесть кусочков хлеба, кипяченую воду и миску похлебки. Пленные теряли вес и недоедали. Они ни о чем не мечтали так, как о пище.

И вот однажды прибыл груз от американского Красного Креста: двести посылок, по одной на каждого американского пленного. Американцы почувствовали себя королями. Каждая посылка весила двадцать три килограмма. В ней было полкило молочного порошка, четыре пачки масла, три упаковки консервированного колбасного фарша «Спам», по полкило сыра, шоколада и сахара, а также кофе, повидло, банка лосося, сушеный чернослив и изюм.

Гилки вспоминает: «После скудного и унылого пайка, фактически состоящего лишь из нескольких ломтиков хлеба, пайка, в котором почти не было мяса, масла и сахара, эти двадцать три килограмма богатой, калорийной и вкусной пищи казались манной небесной». Кроме того, в посылках была одежда, причем даже сверх необходимого. Узники делились пищей и одеждой с людьми других национальностей.

Полгода спустя с едой опять начались перебои, да и условия содержания становились все хуже. Настроение пленников падало. Однако после Рождества у ворот появился караван осликов. Поначалу он казался чудесным миражом — новые посылки от Красного Креста, да еще в таком количестве! Японский комендант произвел подсчеты: 1 550 посылок. Он решил дать по одной посылке каждому из 1 450 пленных, а двумстам американцам дополнительно по полпосылки. В лагере воцарились радость и возбуждение: настоящее, всамделишнее Рождество!

Однако на следующее утро всех ожидало разочарование: посылок не будет. Небольшая группа американцев заявила протест: посылки от американского Красного Креста предназначаются только им. Иными словами, они требовали по 7,5 посылок на каждого американца, а остальным, по их мнению, продукты не полагались. Возмущенный комендант подал протест в Токио. На протяжении десяти дней Гилки и другим американцам приходилось выносить враждебность остальных пленных.

Гилки пишет:

«Сообщество, в котором люди давно забыли, кто из них американец, кто британец, кто белый, а кто негр, кто еврей, парс или индиец, внезапно распалось на враждующие группировки. По иронии судьбы чудный рождественский подарок принес на землю не мир, а нечто диаметрально противоположное. В центре лагеря лежала гора нераспечатанных посылок, а вокруг них бурлили потоки раздоров и злобы.

И впервые за всю жизнь мне было стыдно, что я американец».

Не отличавшиеся справедливостью японские власти, в данном случае оказались гуманнее американских узников. Из Токио пришло распоряжение выдать каждому по посылке, а лишние посылки передать в другие лагеря.

Из этой и ей подобных историй Гилки вынес тяжелый урок. До лагеря он был идеалистом. Но два с половиной года плена, проведенные среди миссионеров, священников, учителей и бизнесменов, в корне изменили его взгляды. Он увидел темную сторону человека, его эгоизм. А самое главное — понял, каковы последствия такого незамысловатого греха как алчность.

Корни алчности, как и любого греха, в изначальном нарушении миропорядка. Мы, люди, получили трудный дар свободы, а потому всегда способны ей злоупотребить. Мы стяжаем, обрекая других на голод. Мы развязываем войны, обрекая других на смерть. Планета содрогается от наших попыток утвердиться в качестве центра вселенной, изгнав оттуда Бога.

***

«Если пытаешься обрести счастье, стяжая восхищение мужчин, любовь женщин, тепло выпивки, всю полноту плотского наслаждения, сокровища и драгоценности, то это вскоре отвратит тебя от любви Божией: люди, выпивка, похоть и жадность станут важнее Бога, затмят Его свет.., И станешь несчастным, испуганным, сердитым, озлобленным, нетерпимым, нетерпеливым, неспокойным, не сможешь молиться. Таково тяжкое бремя греха. Ему следует предпочесть легкое и благое бремя Христово».

Томас Мертон

Глава 7. Слово неизреченное

Зло столь гнусно, что поневоле сочтешь добро случайным: добро столь прекрасно, что поневоле сочтешь случайным зло.

Гилберт Честертон. «Человек, который был четвергом»[40]

Ланселот Эндрюс Ламар, главный герой романа Уокера Перси «Ланселот» дрейфует по жизни в полусонном состоянии. Он столь предсказуем, что по его действиям соседи проверяют часы. Внезапно рутина заканчивается: он узнает, что его дочь рождена не от него, а от другого мужчины.

Ланселот задается вопросом: может быть, доказательства Божьего бытия, основанные на упорядоченности и красоте вселенной, неверны?

Он рассуждает: а если рассказать человеку о греховном поступке? О злом деянии, объяснения которому нет? И тут возникает загадка. Человек прислушается, навострит уши. Рассказ произведет на него впечатление, подведет его к порогу веры…

Что будет, если там, где интерес к Богу напрочь отсутствует, вы возьмете и докажете факт существование греха? Не будет ли это удачей, доказательством Божьего бытия? Если существует грех — зло, реальная злая сила, то должен быть и Бог!

Если учесть переизбыток в мире насилия и несправедливости, то Ланселот вполне может оказаться прав: зло — косвенное доказательство Божьего бытия. Более того: если нас возмущают поступки негодяев — террористов–смертников, садистов–охранников в концлагере, похитителей детей, — это говорит о нашей нравственной интуиции. Мы нутром чуем, что есть вещи, которые неправильны, аморальны, чудовищны.

***

Я уже говорил, что недолюбливаю слово «грех». Есть в нем что–то скользкое, змеиное. Быть может, причиной таких ассоциаций стали миссионеры из наших южных штатов, которые зловеще шипели: «Грех–х–х», и, как бы грозя силам дьявола, трясли кулаком.

В детстве при слове «грех» я трепетал. Мои представления о Боге сформировались под влиянием грозных проповедников. Образ Бога–Отца был мне непонятен: мой собственный отец умер, когда мне не исполнилось и года, поэтому понятие «отец» было для меня пустым звуком. Скорее уж, Бог походил на полицейского или строгого учителя, норовящего поймать негодника на проступке. Ослушание было чревато быстрым и страшным наказанием. А вдобавок доброжелатели из числа прихожан сообщили: за моими тайными проступками денно и нощно наблюдает с небес еще и мой земной отец.

Подростком я стал относиться к греху с некоторой долей цинизма. Помню, однажды в летнем лагере выступал с проповедью пылкий молодой студент из крайне консервативного христианского университета. Мы спели четыре куплета гимна «Агнец Божий, я иду», и потом он принялся увещевать нераскаянных. Две трети аудитории вышли вперед преклонить колени в знак покаяния. Я тоскливо смотрел на гофрированную металлическую крышу: когда случались грозы, дождь барабанил так сильно, что собрание приходилось прекращать. Но на небе, как назло, ни облачка.

«Если вы чувствуете потребность в молитве, помолитесь с нашими помощниками. Они окажут вам поддержку», — вещал проповедник. И наконец: «Приглашаю в последний раз! Слушайте внимательно! Если у вас лежит на душе неисповеданный грех — любой грех! — Бог зовет вас выйти вперед и исповедать его!» Люди по проходам устремились вперед, а проповедник перечислял: «Бездумное слово… вспышка гнева… теплохладность духовной жизни. Может быть, вы бросили на кого–то похотливый взгляд? О ком–то плохо подумали?» Ручеек очереди превратился в бурлящий поток… Пианист тоскливо наигрывал одну и ту же мелодию.

Это была моя шестая неделя в лагере, и во время предыдущих собраний я, заслышав призыв к покаянию, выходил вперед. Но на сей раз я такой потребности не ощутил. В итоге в большой аудитории на местах остались лишь я и мой приятель Родни. Я пододвинулся поближе к нему — мне нужна была моральная поддержка. Пианист заиграл ту же мелодию по новой. Каявшиеся падали на колени. Все оглядывались на нас с беспокойством: мы задерживали окончание службы, за которой должны были последовать напитки и игры. «Не могу больше, — шепнул я другу, — ни один грех на ум не идет. А тебе?»

«И мне», — Родни чуть усмехнулся. Мы продержались до самого конца. Наконец, проповедник сдался и объявил об окончании собрания.

Оглядываясь назад, я вижу, что понимал христианскую концепцию греха превратно. Бог — не хмурый полицейский, а любящий Творец, Который желает нам только добра. Грех же мешает добру проникнуть в нашу жизнь. Более того, осознание греха указывает на подлинный смысл жизни. Оно — тоже отголосок иного мира.

Неверное понимание греха отталкивало людей от веры. В противовес суровому пуританству Новой Англии Натаниел Готорн писал рассказы, обличающие лицемерие пуритан. Джону Муиру тяжело приходилось с отцом–шотландцем, который с позиций пресвитерианской веры порицал любовь сына к природе, считая ее опасным нечестием. По словам Муира, шотландцы–пресвитериане умудрялись «превратить в тяжкое бремя любую обязанность».

Джордж Оруэлл потерял веру в пансионе, где наставники били его и называли грешником каждый раз, стоило ему обмочиться в постели. Тем самым понятие греха не помогало, а мешало Оруэллу понять мир.

Я отношусь к подобным рассказам с большим сочувствием, поскольку и сам вырос в атмосфере, где от разговоров о грехе было не продохнуть. Много толковали о «первородном грехе», но об изначальной благодати, о Боге, даровавшем исцеление еще до того, как возник грех, сказать забывали. Об изначальном спасительном замысле возвещает Новый Завет: «Агнец закланный от создания мира» (Откр 13:8). «Бог есть любовь», — говорит Библия (1 Ин 4:8). Сколь это далеко от моих детских представлений о Боге как о строгом полицейском!

***

В последнее время случилось что–то странное. Во времена моего детства почти каждая церковная проповедь была посвящена греху, а сейчас о нем молчат. Лишь изредка о грехе пишут в христианских книгах и журналах. Теперь нечасто услышишь обличение греха с церковной кафедры, а о телепередачах и говорить нечего. Политики, любящие порассуждать о морали, этого слова не употребляют. Страх перед грехом, столь сильный в моем детстве, почти исчез.

Прежние разговоры о грехе словно происходили на другой планете. Знаменитый американский психиатр Карл Меннингер написал книгу «Что случилось с грехом?».

В ней ставятся острые проблемы. В конце концов, не христиане же изобрели концепцию греха! Нечто подобное — например, чувство вины из–за плохих поступков — антропологи находят в каждой культуре. Как получилось, что эта глубинная интуиция исчезла с экранов радара современной мысли? И к каким последствиям может привести исчезновение слова «грех» из нашего лексикона?

Сегодня, когда мы слышим о тяжелых болезнях, связанных с неразборчивостью в сексуальных связях и употреблением наркотиков, о брошенных детях, о бездомных и нищих, слово «грех» почти не звучит. Попробуйте произнести его в разговоре на эти темы, и вы поймете, что я имею в виду. Профессор литературы из Уитон–колледжа рассказал мне, что однажды дал студентам на экзамене тему «Последствия грехопадения в поэме «Потерянный рай» Джона Мильтона». Два студента, не сговариваясь, написали одно и то же первое предложение. Профессор чуть со стула не свалился: «Основное последствие грехопадения для Адама и Евы состояло в том, что им пришлось изменить стиль жизни». Если это говорят студенты консервативного христианского колледжа, что же думает о грехопадении остальное общество?

Будучи пойман с поличным, президент Ричард Никсон нехотя признал: «Были сделаны ошибки».

По словам президента, он действовал в интересах нации, а его уход в отставку — «личная жертва». А президент Билл Клинтон, отвечая на вопрос, почему он отрицал сексуальные отношения с сотрудницей, тогда как на самом деле эти отношения были, изрек: «Все зависит от того, какой смысл вкладывать в слово «были»». Когда же на встрече с религиозными лидерами Клинтон наконец признал свою вину и даже использовал слово «грех», журналисты явно удивились: было видно, как они переглядываются.

Современное общество стоит перед дилеммой. Нам, жителям стран с сильной экономикой и возрастающей продолжительностью жизни, оптимизм в отношении человеческой природы может дорого обойтись. Конечно, мы не хотим впадать в ханжеский морализм. Но между тем очень многое в обществе неладно. Алкоголик бьет жену, разбивает машину, устроив аварию… Женщина признается, что после сексуальных домогательств отца она не может адекватно воспринимать мужчин… Камера безопасности в магазине показывает, как мужчина оставил своего трехлетнего сынишку, ушел… Члены нью–йоркских банд «клеймят» своих женщин горячими вешалками для пальто… Какой уж тут идеализм: трудно уйти от мысли, что с нашим миром, с нашими ближними, да и с нами самими что–то совсем не так.

Концепция греха предполагает личные отношения между человеком и Творцом: людям даны не только правила, но и свобода их нарушать. В редукционистском мире Творцу и личностям, которые несут персональную нравственную ответственность, места нет. Мы хотим сами устанавливать себе правила и назначать (а еще лучше — не назначать) наказания за их нарушение. Большинство людей вообще не пользуются старомодным словом «грех». Для него придумали эвфемизмы[41]: «зависимость», «неуместное поведение», «эмоциональная неразвитость», «психологическое расстройство».

Жить с эвфемизмами хорошо и спокойно — до тех пор, пока не появляется некое чудовищное зло. Книгу Джонатана Гловера «Человечество: нравственная история XX века» можно назвать энциклопедией современного зла.

С развитием науки и техники начались поистине массовые насилия, резко возросла нравственная деградация. В Турции, Советском Союзе, Германии, Камбодже, Югославии и Руанде были разработаны стратегии массового истребления и геноцида. Ныне человечество вступило в XXI век. Первые же годы нового столетия ознаменовались терактами, нарастанием ядерной угрозы и усилением борьбы между восточной и западной цивилизациями. Способны ли мы перерасти это зло? Боюсь, что достаточных оснований, для того, чтобы ответить «да», у нас нет.

Я бывал в местах расположения бывших концлагерей Дахау и Берген–Бельзен, смотрел фильмы об их освобождении. Солдаты союзнических войск вытаскивали и складывали штабелями трупы истощенных людей. В Амстердаме, возле дома Анны Франк, еврейской девочки, автора знаменитого «Дневника Анны Франк» — документа, обличающего нацизм и переведенного на многие языки мира, я слушал рассказ старого голландца о войне. Сначала нацисты запретили евреям пользоваться трамваями и велосипедами, делать покупки в магазинах. Потом одного за другим евреев сажали в вагоны для скота и увозили в лагеря. Тысячи евреев погибли. Я бывал в России. После того как были рассекречены архивы, сами коммунисты поражались тому, как борьба за идею, в которую они верили всем сердцем, привела к гибели шестидесяти миллионов человек. В таких разговорах неизбежно всплывает старомодное слово «зло».

Осенью 1941 года американский политолог Уолтер Липман неохотно признал: человеческой природе действительно присуще «холодное зло».

На протяжении двухсот лет нашему миру внушали: зло, о котором так много говорили в прежние столетия — столетия веры, вовсе не свойственно человеческой природе. И теперь нам необходимо вернуться к этой забытой, но важной истине. К ней и ко многим другим, которые мы отбросили, сочтя себя просвещенными и продвинутыми, а на самом же деле будучи узколобыми и слепыми.

В 1995 году в одном из воскресных выпусков «Нью–Йорк таймс» появилась интересная статья под названием «Глядя в сердце тьмы».

Она была посвящена нескольким недавним преступлениям, которые потрясли общество. Молодая женщина по имени Сьюзен Смит пристегнула двух своих детей ремнями безопасности к сидениям «мазды» и столкнула машину с обрыва в озеро. В Ливерпуле два десятилетних подростка забили до смерти двухлетку и подкинули тело на железнодорожные пути, словно того задавил поезд. (Судья обошелся без эвфемизмов: не «ошибка», не «неадекватность», не «избыток внутренней тревоги», а «откровенное зло».) Лайл и Эрик Менендесы хладнокровно расстреляли родителей, а затем, чтобы обеспечить себе алиби, отправились в кино. Джеффри Дамер не только убивал своих жертв, но расчленял их и съедал: куски тел он держал в холодильнике.

«Что значит назвать человека злым?» — спрашивал автор статьи. В поисках ответов он взял интервью у пастора, в церковь которого ходила Сьюзен Смит, и у людей, выживших после взрыва бомбы в Оклахоме. За этическим комментарием он обратился к Марио Куомо (экс–губернатору штата Нью–Йорк) и Альвину Плантинге (христианскому философу). Состоялась беседа и с двумя исследователями жизни Гитлера, в которой, к удивлению журналиста, они высказались неоднозначно. Историк Хью Тревор–Роупер заметил, что фюрер был «убежден в собственной добродетели» и пребывал в полной уверенности (пусть ошибочной), что поступает хорошо. А другой историк назвал Гитлера «пленником собственных патологических подсознательных желаний» (а значит, не вполне отвечающим за свои поступки).

11 сентября 2001 года Америка столкнулась с огромным злом: террористы направили два авиалайнера в башни Всемирного торгового центра, в результате погибли тысячи людей из восьми стран. На протяжении следующих месяцев газета «Нью–Йорк таймс» ежедневно публиковала большие материалы, посвященные этому событию. Были напечатаны и некрологи на каждого погибшего. Секретарши, уборщицы, коммерсанты, официанты, садовники, мужья, жены, матери, отцы — все они, как обычно, отправились в тот день в Нижний Манхеттен, чтобы никогда больше не вернуться домой. Большинство тел было изувечено так, что их невозможно было опознать.

«Мы видели лица зла», — говорили репортеры и показывали фотографии девятнадцати террористов. Лица как лица. На улицах любого крупного города таких тысячи.

Оказывается необходима колоссальная трагедия, чтобы до общества, которое чурается слова «грех», дошло, что зло существует. Когда новостные передачи показывают нам, где проходит граница между жизнью и смертью, убийством и спасением, когда мы видим, как одни перешучивается в афганских пещерах о своем неожиданном успехе, а другие — откапывают мертвые тела среди груд искореженного металла, нравственная аморфность отступает.

***

Согласиться с существованием зла — некой темной силы, движущей преступниками и серийными убийцами — людям легче, чем признать собственные личные грехи.

Мы живем в век оправданий: «Я следовал зову сердца… Он первый начал, что мне оставалось?.. Я страдаю от зависимости… Я из дисфункциональной семьи… Бизнес есть бизнес». Главный герой рассказа Джона Чивера «Грабитель из Шейди–хилла» говорит: «Левый глаз у меня опять задергался, и оттого, что одна часть моего сознания сникла под градом упреков, которыми осыпала ее другая часть, я стал в отчаянии подыскивать, на кого бы свалить мою вину»[42].

К тому же мы живем в эпоху виктимизации[43]. Когда появилась видеозпапись того, как мэр Вашингтона покупает и курит крэк, тот заявил, что против него существует расистский заговор. Один убийца возложил вину за свои деяния на печенье «Твинкис»: оно, дескать, нарушило биохимические процессы в его мозге. Когда шестнадцать женщин обвинили сенатора Роберта Пэквуда в сексуальных домогательствах, он поначалу все отрицал, а затем заявил: у него проблемы с алкогольной зависимостью, и ему самому нужна помощь. В каждом из этих случаев преступник, перекладывая вину на другого, временно чувствовал облегчение.

Вместе с тем, если ощущение вины — это действительно отголосок иного мира, вживленный в человека Богом компас, то это ощущание нельзя заглушить подобными отговорками. Роман Грэма Грина «Тихий американец» заканчивается тем, что главный герой оплакивает свои несчастья и нравственные падения: «Но как бы я хотел, чтобы существовал Тот, перед Кем я мог бы излить всю свою горечь»[44].

Подлинная литература, надо отдать ей должное, еще говорит о грехе. Писатели изображают героев во всей их многогранности и реализме, а значит, и греховности. Можно ли представить романы Федора Достоевского, Уильяма Фолкнера, Грэма Грина или Джона Апдайка без сложной, нюансированной картины греха? Более того, грех у этих писателей — своего рода крючок, наживка, которая заставляет читателя переворачивать страницы. Если бы не грех и его последствия, художественная литература выродилась бы в пошлую детерминистскую болтовню о животном поведении.

Парадоксальным образом, самые успешные способы борьбы с нравственным падением, в частности, программа «Двенадцать Шагов» для зависимых, придерживаются довольно старомодного подхода. Ни психиатры, ни фармакологи, ни разного рода ученые–редукционисты так и не смогли улучшить эту духовную программу, разработанную шестьдесят лет назад парой алкоголиков–христиан. Специалисты могут сколько угодно подменять слово «грех» словом «зависимость», но сами зависимые так не поступают. Они предпочитают быть честными сами с собой.

Суть программы состоит в следующем. Сначала алкоголик должен признать собственную беспомощность, нищету своего духа, а затем отдать себя в руки незримой Высшей Силы. «Необходимо перестать изображать из себя Бога», — заключили основатели движения самопомощи «Анонимные Алкоголики». Нужно позволить Богу совершить труд в твоей жизни. Естественно, что редукционистский подход тут невозможен. Зависимость заставляет человека принимать алкоголь и наркотики, жизнь в состоянии опьянения кажется ему реальнее, чем сама реальность. Но с помощью собратьев по несчастью он осознает эту ложь.

Сегодня программу «Двенадцать Шагов» используют не только «Анонимные Алкоголики» (АА), но и люди, страдающие от самых разных зависимостей (наркотической, игровой, компьютерной, пищевой и так далее). С ее помощью они собирают свою жизнь по кусочкам. Они смиренно молят Бога исправить присущие им недостатки и стараются загладить вину перед теми, кому причинили зло, возместить нанесенный ущерб. Молитва и размышления помогают участникам групп самопомощи, работающих по двенадцати шаговой программе, наладить отношения с Богом, людьми и самими собой.

Доктор Билл Уилсон, один из основателей АА, пришел к твердому убеждению, что для осознания необходимости посторонней помощи (Бога и людей) алкоголик должен «достичь своего дна» — только тогда у него появится шанс на выздоровление. Своим собратьям доктор Билл писал: «Нам посчастливилось понять парадокс Бога: сила свершается в немощи, воскресению предшествует уничтожение, страдание — не только цена духовного возрождения, но и критерий духовности». Лучше не высказался бы и сам апостол Павел.

Программа «Двенадцать Шагов» словно сошла со страниц Библии: прерванные отношения с Богом, признание нищеты собственного духа, решение передать свою волю и свою жизнь Высшей Силе, способной исцелить, покаяние, твердое намерение возместить ущерб всем, кого обидел. Один алкоголик рассказывал мне: «Каждый раз на собраниях группы я публично признаю, что я алкоголик. Тем самым я расписываюсь в собственном бессилии. И таких, как я, в комнате человек десять: все они признают себя бессильными самостоятельно изменить свою судьбу. И тогда нам открывается Бог…»

На собраниях АА этот человек говорил (и другие говорили похожие вещи): «Во мне жива тяга к алкоголю. Иногда очень хочется выпить. Чтобы удержаться, одной моей силы воли мне не хватит…»

***

Гарвардский философ и психолог Вильям Джемс внимательно изучил свидетельства обратившихся алкоголиков, святых и просто верующих. Результаты своего исследования он опубликовал в ставшей классической книге «Многообразие религиозного опыта» (1902)[45].

Джемс разделил религиозный опыт на две основные разновидности: «религия душевного здоровья» и «религия страждущих душ».

Во времена Джемса — времена мира и процветания — религия душевного здоровья привлекала многих. Современник Джемса, английский философ и социолог Герберт Спенсер, сказал: «То, что мы называем злом и безнравственностью, должно исчезнуть. Сегодня ясно: человек должен стать совершенным».

«С каждым днем мир становится лучше», — гласил расхожий лозунг. Таких бодрячков Джемс противопоставлял «страждущим душам», для которых возможность исцеления и самой жизни заключалась в рождении свыше.

Пытаясь в ходе исследования постичь «страждущие души», Джемс понял и устройство мира. Притягательность оптимизма очевидна: для оптимистов болезни, смерть, зло словно бы не существуют. Однако как согласовать этот оптимизм с фактами? Джемс заключил: христианство все–таки описывает реальный мир, то есть мир, обремененный грехом и страданием.

Вильям Джемс умер в 1910 году. А вскоре канули в Лету многие «религии душевного здоровья». Как правильно отметил Джемс, они не только не объясняли фактов, но и не соответствовали им. Сокрушительный удар по розовому идеализму нанесла Первая мировая война. Нравится нам это или не нет, но закрывать глаза на великий разлад в мироздании, который христиане называют грехом, нельзя.

Для меня грех — это не только ложный выбор, но и ложный, искаженный взгляд на мир. Совершая грех, я как бы объявляю этот мир не Божиим, а своим собственным. А начинаю я с небольшой погрешности, если уж на то пошло, с «эгоистичного гена» — подобно алкоголику, который, выпив первую рюмку, уходит в разрушительный запой.

Малькольм Маггеридж отмечает:

«Христианство не утверждает, что все мы, вопреки видимости, в душе убийцы, воры, мошенники и извращенцы. Оно не говорит, что мы полностью испорчены, иными словами, вовсе неспособны на добрые мысли и поступки. Истина гораздо глубже и тоньше. Когда мы смотрим на то лучшее, что есть в человеке, становится ясно: в каждом из нас имеются гордыня и эгоизм, которые искажают лучшие наши проявления и отравляют самые замечательные переживания. В результате дружба разрушается завистью, добрым поступкам сопутствует тщеславие, любовь легко переходит в похоть, рациональные суждения искажаются корыстью. Мы умаляем заслуги других людей, а критику в свой адрес не любим, зато любим лесть. Мы уверенно провозглашаем идеалы, которым и близко не следуем на практике».

В 1991 году, незадолго до краха коммунизма, я побывал в СССР. Помню разговор с одним марксистом. Он был потрясен открывшейся правдой о событиях советского прошлого. «Я и понятия не имел, что у нас такое творилось, — говорил он. — Когда я вступил в партию, у меня были высокие идеалы: бороться с расизмом и бедностью, строить справедливое общество. А теперь выясняется, что мы создали монстра. Мы видели зло в других, в капиталистах, богачах, эксплуататорах, но не в себе самих. Теперь я не доверяю никакой утопической философии, особенно если она противопоставляет «нас» и «их». Зло существует во всех нас — богатых и бедных, социалистах и капиталистах».

Этот человек, разочаровавшийся в марксизме, принял христианскую концепцию греха: грех поражает всех. Христианству присущ самый трезвый взгляд на человечество: падения были, есть и будут.

Размышляя о собственном духовном пути, я вижу те же противоречия, что и в обществе в целом. Иногда меня поглощает осознание собственной греховности, иногда я восстаю против него, а иногда предпочитаю о грехе и вовсе не думать. Тем не менее, при всем моем непростом церковном опыте, внутри меня незыблемо запечатлелась одна духовная истина: мои поступки имеют значение. Более того, они имеют значение и для Бога, создавшего этот мир и установившего для него правила — правила, пренебрегать которыми очень опасно. Я стараюсь чаще вспоминать об этой истине.

«Характер — это то, как вы ведете себя, когда никто вас не видит», — сказал мне один детский психотерапевт. Он также предположил, что психопаты, мошенники и воры делают то, что делают, поскольку полагают, что «их не видят». Впоследствии я часто вспоминал эти его слова. Но вспоминал, соотнося с «Отче наш» — молитвой об осуществлении Божьей воли на земле. Ведь Бог смотрит на нас всегда. И для меня Бог — не полицейский шпик, подглядывающий за каждым моим шагом, а Дух, который изнутри напоминает мне о моем предназначении.

***

«Человек губит дивную Землю и человека,

Что, Господи, Ты попустишь?»

Джон Берримен

Глава 8. Жизнь в добре

Бог может повергнуть тебя

Судным Днем

В слезы стыда,

Сердцем читая стихи,

Что ты мог написать,

Если б праведно жил.

Уистан Хью Оден

Несколько лет назад у меня состоялась страшная встреча с человеком в маске и с ножом. Однако я вспоминаю ее с благодарностью, ибо этот человек был хирург–ортопед, которому я заплатил несколько тысяч долларов за операцию на левой стопе. После операции я некоторое время соблюдал постельный режим и размышлял о боли, которую мы выбираем добровольно — иногда к своему благу, а иногда к несчастью.

В реабилитационный период я выполнял специальные упражнения. Было больно, но я терпел, понимая, что иного выхода нет. Помимо этого, хирург на три месяца запретил мне кататься на велосипеде, лазать по горам и бегать. Мне нужно было избегать любых физических нагрузок, которые могли бы воспрепятствовать процессу исцеления. В итоге под запрет попало все, что доставляло мне удовольствие.

Однажды я попытался уговорить врача разрешить мне сыграть партию в гольф. «Ко мне приедут близкие друзья. Мы собираемся только раз в год… Я тренировал замах, и если работать только верхней частью корпуса, почему бы и не попробовать? Я смогу перенести всю тяжесть на правую стопу».

Ни секунды не колеблясь, врач ответил: «Если бы я узнал, что в ближайшие два месяца вы собираетесь играть в гольф, я бы очень расстроился».

— Вы ведь и сами играете в гольф, — я попытался сыграть на его чувстве солидарности.

— Вот именно. Поэтому знаю, что вы не сможете выполнить замах, не повернув стопу вовнутрь. И тогда вес придется как раз на те кости, которые вы пытаетесь вылечить.

Потом я рассказал об этом разговоре жене и неудачно пошутил: «Ну и что из того, что он расстроится? Я же не его психиатр!»

Это было несправедливо: доктор ничего не имел против моей игры в гольф. Более того, он меня прекрасно понимал, поскольку и сам увлекался этой игрой. Однако врач желал мне добра. Он и впрямь расстроился бы, если бы его пациент необдуманным поступком поставил под угрозу все лечение. Мой доктор хотел, чтобы я смог играть в гольф и на следующий год, и через два года, и весь остаток жизни. Именно поэтому он и не разрешил мне играть сейчас — вскоре после операции.

Я отдал должное формулировке хирурга. Он не сказал: «Строго запрещено!» Такие слова пробудили бы во мне упрямство. Нет, он предоставил мне свободный выбор, объяснив последствия неверного решения предельно деликатно. И он действительно расстроился бы, если бы я пренебрег его советами, ибо стоял на страже моего здоровья, и ему было не все равно, наврежу я себе или нет.

…Одно время я вообще не думал о Боге как Законодателе: мешали неприятные детские ассоциации. Подобно многим людям, я рассматривал религию преимущественно как свод нравственных правил, переданный нам из невидимого мира для обязательного исполнения. Есть ли дело Богу до того, соблюдают ли Его заповеди ничтожные твари, населяющие крошечную планету? У меня не имелось ответа на этот вопрос. Я лишь знал, что если нарушу правила, то за ослушание дорого поплачусь.

С годами я сообразил, что подчиняться авторитету не всегда плохо. Скажем, если у меня дает сбой компьютер, я звоню в техподдержку и беспрекословно следую указаниям специалиста. Если хочу научиться играть с гольф, плачу за занятия и слушаюсь тренера. Если плохо себя чувствую, вызываю врача и выполняю его рекомендации.

Бог подобен врачу. Божьи заповеди следует исполнять по той же причине, по какой надо слушаться предписаний хорошего врача. Я полагаюсь на доктора, рассчитывая, что у нас одна цель (мое физическое здоровье), но он лучше меня знает, как добиться ее осуществления. Грех — это своего рода духовная травма или духовная зараза, подобная канцерогенам, бактериям и вирусам. Ее во что бы то ни стало следует избегать. Следует осознать: Бог хочет, чтобы уже и в этом мире я имел жизнь не больную и ущербную, а жизнь с избытком.

На лондонской выставке «Миры тела» я купил каталог с изображением экспонатов. В разделе, посвященном дыханию два изображения легких. Легкие на левой странице светлы как грудка индейки и чисты как у младенца. Легкие на правой странице выглядят так, словно ими чистили трубы. Черная масса с огрубелыми и утолщенными мембранами, через которые происходит газообмен. Согласно пояснительной надписи, легкие справа принадлежали заядлому курильщику.

Не понимаю, как врач, видевший подобные легкие, может взять в рот сигарету! Если меня тянет задымить, я достаю каталог и открываю нужную страницу. Многие экспонаты выставки «Миры тела» показывают, как люди своим поведением разрушают тело, возлагая на него непосильные нагрузки. Сопоставление здоровых и больных легких — иллюстрация природы греха: он так же замедляет рост, губит здоровье и покрывает духовную жизнь черной ядовитой сажей.

***

В каждом обществе есть поступки, которые все члены этого общества признают плохими, — например, убийство, воровство, инцест, изнасилование. За них общество наказывает. «Неверно было бы сказать, что порочные поступки вредны потому, что запрещены: напротив, они запрещены потому, что вредны», — прагматически заметил Бенджамин Франклин.

В последнее время, особенно с 1960–х годов, границы приемлемого постепенно раздвигались, а грех все более восприниматься иначе, чем раньше. Сексуальная революция времен моей молодости сделала добрачный секс обычным явлением и пропагандировала гражданские браки. Апологетами ЛСД и других галлюциногенных наркотиков были не только рок–музыканты, но и скажем, Тимоти Лири, преподаватель Гарвардского университета. Верховный Суд США снял давний запрет на аборты. Порнография вышла из подполья и превратилась в индустрию, приносящую миллиарды долларов прибыли. На территориях колледжей заметно участились кутежи и попойки.

На христиан, выступавших против этих тенденций, часто смотрели как на любителей портить людям удовольствие. Я вспоминаю нравственную обстановку моей юности: добрые христиане не курили, не пили, не кололись, не разводились и не занимались сексом вне брака. Но революция шестидесятых закружила вихрем и вокруг церквей. Обществу тогда казалось, что вот он — глоток свежего воздуха. Перемены, вершившиеся вокруг, сулили свободу и волю. Многие из моих друзей охотно порывали с «путами» религиозной субкультуры.

Задним числом видно: своя правда была и в этой субкультуре, которая, как минимум, способствовала сохранению людьми здоровья. Сексуальная революция же принесла венерические болезни и ВИЧ/ СПИД. Возникали медицинские неблагополучия в семьях: скажем, мужчина, сексуально активный на стороне, рискует подхватить инфекцию, и соответственно опасность заболевания его жены раком шейки матки увеличивается в 11 раз. В наши дни даже светские активисты и представители системы здравоохранения предупреждают: секс без презервативов, курение, наркотики и злоупотребление алкоголем крайне опасны для здоровья.

Вопреки собственным плотским инстинктам, я должен был признать: соблазнительные на вид вещи оказались разрушительными. А это означает, что я не в состоянии самостоятельно решить, что для меня благо.

Хирург Пол Брэнд, в соавторстве с которым я написал три книги, рассказывал мне об одной медицинской конференции, проходившей в восьмидесятых годах. В ней участвовали представители разных ведомств: Службы общественного здравоохранения, Центров по контролю за заболеваниями, Национальных институтов здоровья, Управления по контролю за продуктами и лекарственными препаратами. Они собирались раз в год, чтобы обсудить проблемы здоровья американской нации.

На конференции доктору Брэнду бросилось в глаза следующее. Основные медицинские проблемы были связаны с образом жизни: стресс способствует кардиологическим болезням и гипертонии, токсины из окружающей среды повышают риск онкологии, через беспорядочные половые связи передаются венерические болезни и СПИД, курение вызывает эмфизему и рак легких, неправильное питание отзывается диабетом, ожирением и расстройствами пищеварения, прием алкоголя беременной женщиной губит плод… А что говорить о преступлениях и автокатастрофах, вызванных чрезмерным употреблением алкоголя!

С тех пор картина в целом не изменилась. Как показывают исследования Центра Джимми Картера в Атланте, две трети смертей в возрасте до 65 лет обусловлены теми же причинами.

Много лет проработав в Индии, доктор Брэнд посещал аналогичные медицинские конференции и там. Вот что он сказал мне: «В Индии десять главных проблем со здоровьем порождаются инфекционными заболеваниями: малярией, полиомиелитом, дизентерией, туберкулезом, брюшным тифом, проказой. Если вы пообещаете индийским врачам устранить эти заболевания, они не поверят такому счастью. А что происходит у нас? Мы победили большую часть этих инфекций, но вместо них получили новые проблемы, почти сплошь связанные с нездоровым образом жизни».

Американская конференция проходила в штате Аризона. К западу от Аризоны находится штат Невада, отличающийся самыми высокими показателями по смертности в США, а к северу штат Юта, с более хорошими показателями. В обоих штатах живут люди относительно состоятельные и относительно образованные, да и климат схожий. Почему же так разнятся картины со здоровьем? Дело, опять–таки, в образе жизни. Юта — центр мормонства, которое запрещает алкоголь, табак и кофе. А вот в Неваде в два раза больше разводов; там очень много курят и пьют. Стрессу способствует и развитый в Неваде игорный бизнес.

В свое время я брал интервью у Дэвида Ларсона — врача, который исследовал влияние религии на здоровье, причем не столько негативное, сколько позитивное. Результат исследований его поразил. Оказалось, что у верующих людей гораздо реже случаются инфаркты, атеросклероз и гипертония. У прихожан церквей артериальное давление достоверно ниже, чем у тех, кто в церковь не ходит. Верующие реже злоупотребляют алкоголем и гораздо реже используют наркотики. Люди, которые регулярно ходят в церковь, молятся и читают Библию, реже попадают в больницы, быстрее поправляются после операций, их иммунная система сильнее, и живут они дольше.

Доктор Ларсон признался, что его особенно впечатлила брачная статистика. Семейные люди лучше переносят болезни, больше зарабатывают и ведут более здоровый образ жизни. Более того, развод – один из самых негативных факторов, влияющих на здоровье американцев. Развод повышает вероятность преждевременной смерти от инсульта, инфаркта, гипертонии, рака дыхательных путей и рака кишечника. Среди разведенных людей вдвое больше самоубийств. Как ни поразительно, у некурящего разведенного человека риск утраты здоровья столь же велик, сколь и у женатого, который выкуривает по пачке в день.

Многие исследования показывают пагубное влияние развода на детей. В 1992 году на вице–президента США Дэна Куэйла посыпалось немало шишек за критику сериала «Мэрфи Браун»: сериал восхвалял женщину, которая решила стать матерью–одиночкой и самой воспитывать ребенка. Годом позже журнал «Атлантик мансли» опубликовал статью под названием «Дэн Куэйл был прав».

Статья подробно рассказывала о детях, выросших в семьях с одним родителем. Дети из таких семей имели наихудшие показатели по целому ряду параметров — умственное развитие, размер заработка, склонность к самоубийству, проявления жестокости, совершение преступлений, эмоциональная стабильность, злоупотребление алкоголем и наркотиками, физическое и психическое здоровье. В наши дни ни один уважающий себя политик и социолог не станут оспаривать эту истину.

Доктор Ларсон пришел к выводу: «В целом исследования подтверждают мудрость Книги Притчей. Люди, которые следуют библейским ценностям, обладают более крепким здоровьем, живут дольше и радостнее».

Когда–то я думал: «Все приятное греховно». Но эта мысль отражала лишь мое полнейшее непонимание Божьей воли! Бог желает, чтобы мы жили полноценной и гармоничной жизнью, смогли полностью реализовать заложенные в нас возможности. Однако чтобы прожить жизнь наилучшим образом, необходимо прислушиваться к мудрости — отголоску иного мира.

***

В детстве думать о грехе мне было страшно, в отрочестве — противно. Потом, когда я увидел в Боге мудрого Врача и любящего Отца, я перестал от Него прятаться.

Некогда Он казался мне старым выжившим из ума чудаком, который придумал несколько совершенно произвольных правил, чтобы не дать никому пожить вволю и славно. Теперь я понимаю: Бог дал эти заповеди не ради Себя, а ради нас.

Все родители знают разницу между правилами, которые устанавливаются ими в собственных интересах («Молчи, когда я говорю по телефону! Уберись в комнате — сейчас бабушка приедет!»), и правилами, которые существуют для блага детей («Надень варежки и шапку — на улице холодно», «Кататься на коньках по озеру еще нельзя — лед тонкий».). Божьи заповеди относятся преимущественно ко второй категории[46].

Бог, создавший человечество, знал, чтб именно пойдет на пользу всем людям.

Я попытался проанализировать с этой точки зрения Десять Заповедей, взглянуть на них, как на правила, установленные прежде всего ради блага людей. Об этом фундаментальном принципе говорит и Сам Иисус: «Суббота для человека, а не человек для субботы» (Мк 2:27). Библия реалистична. Она исходит из того, что если у человека подчас просыпается охота до чужой жены или чужого имущества, или у него возникает желание ударить обидчика, или он работает слишком много — то себе во вред. Одним словом, правила, приведенные в Писании, защищают нас ото всего, чем мы всячески портим себе жизнь.

Каждая из Десяти Заповедей — заслон против хаоса. У нас, в отличие от животных, есть свобода сказать своим инстинктам «нет». И говоря «нет», мы избегаем множества опасностей.

Когда я создаю себе кумира, я сам же и страдаю. Это подтвердит любой пьяница или человек, зависимый от секса. Если я работаю без выходных, за это расплачивается мое тело. Совершивший убийство не только лишает жизни жертву, но и наносит вред самому себе: его жизнь будет отныне отравлена муками совести (вспомним Раскольникова в «Преступлении и наказании»). Супружеская измена и ложь разрушают доверие и близость. Желать чужого добра пагубно прежде всего для самого завистника, потому что человек, которому завидуют, чаше всего пребывает в блаженном неведении.

Стратегически Десять Заповедей преображают жизнь человека, превращая ее в осмысленное целое. Они создают возможность для длительного здорового и мирного существования. Как лет триста назад сказал английский богослов Мэтью Генри, «Богу было угодно переплести Свои интересы с нашими, чтобы, взыскуя Его славы, мы действовали и на пользу нашим собственным интересам».

Понятно, что закон сам по себе добро не созидает. Уильям Станц, профессор права из Виргинского университета, подметил интересную вещь.

По его оценкам, в США самое частое правонарушение — уклонение от уплаты налогов, хотя все положения, касающиеся их начисления и уплаты, прописаны в налоговом кодексе самым подробным образом. Но налогоплательщиков не интересуют тысячи страниц инструкций: они ищут способы не платить вообще. Станц сравнивает уклонение от уплаты налогов с поведением ребенка: «Если говоришь ему не бросать мяч в стену дома, он будет долбить ее хоккейной шайбой. (Как известно всякому родителю, ребенок найдет оправдание: «Ты же сказал не кидать мячик».)».

Вместе с тем, пишет Станц, меньше всего формальных правил существует в семье, но именно она воспитывает в людях подлинный альтруизм, жертвенную любовь и бескорыстие. Отец и мать тяжело заболевшего двухлетнего ребенка знают, что такое бескорыстие. Станц делает вывод: «Закон учит многому, но прежде всего он являет нам ограниченность своего действия». Зато там, где терпит неудачу закон, помогает любовь.

Читая размышления Станца, я сравнивал детальные установления Ветхого Завета с новозаветной вестью о любви. Вослед Иисусу апостол Павел писал: «Весь закон в одном слове заключается: «Люби ближнего твоего как самого себя»» (Гал 5:14). Он также добавил: «…чтобы нам служить Богу в обновлении Духа, а не по ветхой букве» (Рим 7:6).

Правила важны: они как балансировочные колеса велосипеда, помогают ребенку научиться ездить и при этом избежать травм. Однако в конечном счете эти колеса нужны для того, чтобы человек выучился ездить самостоятельно, без их помощи. «Люби Бога и делай, что хочешь», — сказал блаженный Августин.

К сожалению, смысл этих слов часто искажают. Но суть их такова: если нами движет любовь к Богу, мы сами, по велению сердца, будем совершать такие поступки, которые будут угодны не только Ему, но и приятны нам самим.

Чаще всего кара за грех — страдание. Чем больше я отхожу от Божьего замысла, поддаюсь низменным импульсам, тем больше страдаю, — даже если меня не поймают, даже если никто не узнает о моем прегрешении. Из Евангелий я узнаю, как общался с грешниками — мошенниками, проститутками — Иисус Христос, Великий Целитель, и понимаю: Он пришел, чтобы избавить нас не только от наказания за грех, но и от самого греха. Сказано: «Если Сын освободит вас, то истинно свободны будете» (Ин 8:36).

***

Помню, как я впервые познакомился с убийцей. Мне было двадцать с небольшим, и я работал начинающим репортером в студенческом журнале «Кампус тудей». Мне поручили сделать репортаж. Я взял напрокат машину и поехал по живописному извилистому шоссе вдоль тихоокеанского побережья на север от Лос–Анджелеса, а затем наискосок к Ломпоуку. Возле Ломпоука, насколько хватало взгляда, раскинулись поля, усеянные цветами — красными, желтыми, белыми. Этот район вообще славится своей богатой растительностью, а я попал туда как раз во время цветения всего и вся.

Но ехал я в тюрьму строгого режима. Природные красоты остались позади: я шагнул в рукотворный мир каменных стен, колючей проволоки, железных ворот и пуленепробиваемых стекол. Меня проверили металлодетектором и обыскали. После этого мне позволили пройти в комнату свиданий. Оттуда мне предстояло говорить с Фрэнком по телефону, хотя он сидел за стеклом всего лишь в полуметре от меня. В трубке постоянно что–то шуршало. «Не забывайте, — Фрэнк показал глазами на кабину, из которой охрана мониторила звонки., — это не частная линия».

Говорить с Фрэнком оказалось удивительно легко: мы были ровесники, и ему хотелось общаться. Свой двенадцатилетний срок он коротал, накачивая бицепсы (которые уже выпирали под майкой) и обучаясь на заочных курсах. На любой мой вопрос он отвечал без колебаний. По его словам, у него было тяжелое детство: сначала обижали в одном приемном доме, потом — в другом. В одной из приемных семей отчим бил Фрэнка за непослушание палкой. Из школы его выгнали, и они с приятелем стали красть деньги на пиво и сигареты. Во время одной из краж их застукали, и подельник Фрэнка застрелил сторожа из дробовика.

По тогдашней своей наивности я представлял убийц людьми совершенно особой породы. Я ожидал увидеть воплощение зла, эдакого зловещего преступника вроде Чарльза Мэнсона. А Фрэнк походил на моих собственных приятелей. В отличие от других известных мне осужденных, он не отрицал свое участие в преступлении, за которое его приговорили. Говорил с сожалением, не без раскаяния, но не забывал подчеркнуть, что на курок нажал не его палец, и что детство его было тяжелым. Он не пытался оправдываться, но хотел, так сказать, показать свой поступок в свете общей картины. Он хотел, чтобы я его понял.

Потом я еще несколько лет переписывался с Фрэнком, а в тот день, уезжая из тюрьмы, я думал о собственных грехах. Я не совершал никаких противоправных действий, ничего такого, за что меня можно было бы отдать под суд. Но грехи были — внутренние, вполне подобающие человеку литературного труда с интроспективным взглядом на мир.

Впоследствии я составил список своих грехов. Не разрозненных греховных поступков, а именно дурных наклонностей. Вот некоторые примеры из него.

Обман. Стыдно сказать, но в свое время я разработал целую систему обмана. Для меня это был творческий способ борьбы с бесившей меня «системой». Я пытался сквитаться, отправляя чеки в конвертах без почтовых марок: пусть, дескать, платит государство! (Хотя впоследствии почтовая служба смекнула и перестала доставлять такие письма.) Я становился подписчиком музыкальных клубов, переписывал альбомы на пленку, а потом их возвращал. Если бы в те дни существовали пиратские музыкальные сайты, я бы пользовался ими регулярно. Потом меня замучила совесть, и я перестал так поступать, но и поныне мне приходится бороться с искушением слукавить ради собственной выгоды. Если при покупке с моей кредитной карты снимают меньшую сумму или бонусные программы авиалиний делают ошибку в мою пользу, я тут же решаю для себя, что они сами виноваты. Но если они ошибаются в свою пользу, я кипячусь и лезу в бутылку.

Постоянное недовольство. В Библии такой грех не упомянут, хотя отчасти он напоминает мне грех уныния, в том виде, в каком он описан в святоотеческой традиции. Проявления его в моей жизни обильны. Скажем, годы редакторской деятельности выработали во мне неутолимую придирчивость: я целыми днями могу искать ошибки, вычеркивать из текста слова, перестраивать предложения, рвать черновики. Для редактора такое усердие похвально, но в жизни оно вредит. Я постоянно хочу чего–то, чего у меня быть не может, хочу стать таким, каким стать не могу. Я склонен к злопамятности: помню обиды. С удовольствием «редактирую» поведение жены и друзей, а к незнакомым людям отношусь с изначальным подозрением. Меня можно завоевать, но это будет именно завоевание.

Ханжество. С этим грехом приходится бороться всем христианам (опять оправдываюсь!), но авторам духовной литературы, пожалуй, больше остальных. Какой–нибудь колумнист пишет вдохновенный призыв к гражданскому неповиновению. Житель Небраски читает его, нарушает закон в пользу нравственного принципа и попадает в тюрьму. Что должен при этом чувствовать журналист? Я пишу о прокаженных в Индии, об удивительном смирении и жертвенности миссионеров, которых встречал, но сам живу в горной тиши, сижу в уютном кабинете и пишу под звуки классической музыки. Как мне с этим жить?

Алчность. Писать книги о христианской вере – единственное известное мне «служение», которое приносит доход. Каждый покупатель моих книг способствует моему заработку. Надо ли описывать смешанные мотивы, возникающие по ходу работы? Поневоле начинаешь думать не только о том, «правильна ли эта мысль», но и «станут ли это покупать».

Гордыня. Еще один грех, о котором приятнее было бы умолчать. Как автор книг, я исхожу из дерзкой предпосылки, что вам стоит потратить свое время на мои мысли. Если бы не она, я бы вообще не взялся за перо. Однако в любое предложение, в любую фразу, в любое слово может прокрасться гордыня.

Это не те грехи, о которых говорил Фрэнк в тюрьме: издевательство над детьми, алкоголизм, воровство, хулиганство. К таким грехам меня не тянет. Но зло всегда бьет по наиболее уязвимым точкам человека. Я целыми днями сижу в кабинете: какая богатая почва для грехов, связанных с самоуглублением и самокопанием! Недовольство, гордыня и алчность — грехи внутренние, произрастающие в темных уголках психики. Их питают жажда признания, легкая паранойя и одиночество — вечные спутники литературного ремесла.

В детстве над Фрэнком немало издевались, и он поддался искушению поквитаться с миром. У известных политиков другие искушения. Свои соблазны есть и у тех, кто зарабатывает на жизнь красотой тела. Большое искушение для них, например, прелюбодеяние. Это доказывает статистика разводов среди голливудских звезд.

Мы, носители внутренних грехов, можем утешать себя мыслью, что наши грехи благороднее банального пьянства и адюльтера. Но когда меня посещают подобные мысли, я вспоминаю Нагорную проповедь. Христос ставит похоть и прелюбодеяние, ненависть и убийство в один ряд.

Каждый из грехов, в которых я себе попустительствую, можно считать формой эгоистического редукционизма. Каждый из них мешает моим отношениям с людьми и Богом, мешает гармонии и целостности. Каждый разрушает мой маленький мир и не дает слышать отголоски мира иного. Когда я ставлю себя выше других, выше Бога, то по жестокому парадоксу судьбы я остаюсь наедине со своим изуродованным «я». И тогда жизнь, которую задумал для меня Бог, не может состояться.

Когда я думаю о своих грехах именно так, мне становится понятна суровость библейских предостережений. Я вижу скорбные глаза Отца, Чьи дети себя губят. Сказал же блаженный Августин: «Избегая его (век сей) живет душа; стремясь к нему, умирает»[47].

***

«Зло некрасиво и непременно человекообразно:

Спит с нами в постели и ест за нашим столом».

Уистан Хью Оден[48]

Глава 9. Дар вины

Когда другие люди совершают грехи, ты поражаешься, а когда совершаешь их сам, они кажутся абсолютно естественными.

Элспет Хаксли

Битых три часа я сидел перед телевизором, наблюдая, как исповедуется в своих грехах президент всея Америки: Билл Клинтон давал показания перед большим жюри. Много месяцев подряд в прессу просачивались подробности о его сексуальной связи с двадцатипятилетней стажеркой Моникой Левински. Поначалу президент и его жена все отрицали, но напор улик оказался несокрушимым: запись телефонных разговоров, письма, подарки, испачканное платье. И вот президент Клинтон был вынужден ответить на вопросы перед телекамерой.

Для американцев, помнящих уотергейтский скандал, ситуация до боли знакомая: проступок, отпирательства, паутина обмана, торжественные заверения, на поверку оказывающиеся ложью. Европейцы закатывали глаза: наивные американцы судят о политиках по их частной жизни! Республиканцы отвечали: не в сексуальной безнравственности дело, а в лжесвидетельстве. Подобно снежной лавине, скандал разрастался и затмевал другие новостные события. Интимные подробности жизни Клинтона были вынесены на всеобщее обозрение. Дело чуть не дошло до импичмента.

В конце концов Клинтон утихомирил бурю и досидел до конца президентского срока. Для одних он «Парень, который вернулся», способный разрешить любой кризис, а для других — «Скользкий Билли», увертливый в ответах о марихуане, сделках по недвижимости в Арканзасе, президентских помилованиях и значении слова «секс». Но я помню одно: глава самого могущественного государства на планете, вздрагивая от некоторых вопросов, глядел в объектив глазами загнанного зверя.

«Простите», — говорил он, прекрасно сознавая боль, которую причинил семье и нации, а также пятно на собственной репутации. Властелин мира, он казался наименее свободным из своих граждан, рабом страстей, униженным неспособностью контролировать свои природные инстинкты.

***

В романе Германа Меливилла «Моби Дик, или Белый Кит» капитан Ахав говорит:

«Что это? Что за неведомая, непостижимая, нездешняя сила; что за невидимый злобный господин и властитель; что за жестокий, беспощадный император повелевает мною, так что вопреки всем природным стремлениям и привязанностям я рвусь, и спешу, и лечу все вперед и вперед; и навязывает мне безумную готовность совершить то, на что бы я сам в глубине своего собственного сердца никогда бы не осмелился даже решиться?»[49]

Капитан Ахав одержим идеей поймать Моби Дика, гигантского белого кита. Он не внемлет ни предостережениям, ни мольбам команды. Чтобы продолжать охоту, он даже отказывается искать потерявшегося сына другого капитана. Он не способен держать себя в руках. Кит притягивает его, как магнит. Старбек, первый помощник капитана, кричит Ахаву: «Взгляни! Моби Дик не ищет встречи с тобой. Это ты, ты в безумии преследуешь его!»[50]

В этом — неизъяснимая сила зла. Я могу спокойно признать свои грехи и понять, насколько лучше была бы моя жизнь без них. Я знаю, что надо выбирать добро и хочу выбирать добро, но выбираю его далеко не всегда. Меня, как капитана Ахава или президента Клинтона, захватывает сила, объяснить которую я не могу и которой часто не в состоянии сопротивляться…

Кальвин пишет: «Все здравомыслящие писатели согласны в том, что в возрожденном человеке остается источник зла и пища для него. И в нем постоянно рождаются злые желания, которые соблазняют и побуждают грешить»[51].

О, если бы речь шла лишь о тлеющих углях! Скорее уж, мы похожи на магниты: один конец притягивает, другой отталкивает. Если распилить магнит пополам, у нас получится маленький разнополюсный магнит. Если распилить, скажем, на шестнадцать частей, у нас будут шестнадцать маленьких магнитиков, у которых один конец притягивает, а другой отталкивает. Так и влечение ко злу словно встроено во все части моего тела.

Вспомним роман великого Достоевского «Преступление и наказание». Что чувствовал Раскольников, совершая убийство? «Как будто его кто–то взял за руку и потянул за собой, неотразимо, слепо, с неестественною силой, без возражений. Точно он попал клочком одежды в колесо машины, и его начало в нее втягивать».

В то же время Раскольников признавал, что его действия были результатом свободного выбора. Он не мог ни извинить свое преступление, ни избежать его.

Ярче всего сила греха проявляется в различных зависимостях. В свою бытность социальным работником в Чикаго моя жена была знакома с очень культурным и образованным старичком–поляком, который каждую неделю отдавал свое благотворительное пособие проститутке. В результате сексуальной зависимости он потерял субсидированное жилье, попал в жуткий дом престарелых, пытался наложить на себя руки и очень горевал. Однако, когда проститутка нашла его и там, он снова выписал ей чек.

Еще примеры. В Сан–Франциско я знал одного человека из высшего общества, покровителя оперы и ценителя искусства. В какой–то момент он начал принимать наркотики: сначала для забавы, потом не мог остановиться. Он потерял свой викторианский дом, спал в ночлежках для бездомных, находился на попечении религиозных организаций, которые занимаются трудоустройством опустившихся людей. Другой мой знакомый из Миссисипи работал ночным сторожем. Он очень надеялся заработать столько денег, чтобы жить не в дешевом мотеле, а в каком–нибудь более приятном месте. Однажды он получил в наследство двадцать пять тысяч долларов и… за пару дней спустил эти деньги в игорном доме под Новым Орлеаном.

Выдающийся датский философ, теолог и писатель Серен Кьеркегор однажды сравнил каждого из нас с человеком, у которого есть трехэтажный особняк, а он живет в сыром подвале. Меня не влекут проститутки, наркотики и карты, но у меня хватает своих проблем. Мои недостатки могут показаться менее «приземленными», но и от них веет затхлостью и сыростью капающей с потолка воды. Энтропия действует не только в физическом мире, но и в сфере нравственности. Нечто тянет нас вниз и мешает жить цельной гармоничной жизнью, которую задумал для нас Всевышний.

Понятие греха Библия раскрывает преимущественно через рассказы о людях. Пожалуй, одна из самых вопиющих картин греха содержится в рассказе о правителе государства, чьи преступления были намного масштабнее, чем у Ричарда Никсона или Билла Клинтона. Я имею в виду царя Давида, величайшего из царей древнего Израиля. Для него все началось с обычной вспышки похоти: он увидел с крыши купающуюся женщину. А закончилось все супружеской изменой, убийством, ненужной битвой, гибелью множества солдат.

В центре повествования об этом грехе стоят разрушенные отношения с Господом Богом. «Тебе, Тебе единому согрешил я», — молился царь Давид, будучи уличенным (Пс 50:6). Надо сказать, слова примечательные, если учесть, что согрешил он супружеской изменой и убийством. Вирсавия, ее муж и другие жертвы отступили на второй план по сравнению с главным Лицом, против Которого и был совершен грех.

Это событие напомнило Израилю, что перед Высшей Властью ответственен даже царь. Библия подчеркивает: грех в первую очередь прерывает контакт между природным и сверхъестественным миром. Происходит не только загнивание, заболачивание духовной жизни: грех отрезает нас от Источника сил, без Которого борьба с грехом невозможна.

Рассказ о Давиде и Вирсавии показывает, как может быть разрушена, а затем восстановлена связь с духовным миром. Для восстановления общения с Богом не существует никаких магических формул. Оно восстанавливается так же, как восстанавливаются любые разрушенные отношения: семейные, супружеские, дружеские. От вины — к прощению и примирению.

Вина. Чувство вины — первый знак опасности, первая весточка о разладе. «Человек — единственное животное, способное краснеть. Впрочем, только ему и есть за что», — сказал Марк Твен[52].

Человек обладает уникальным качеством — способностью чувствовать нравственные прегрешения. Нечистая совесть дает о себе знать внутренним голосом, самой личностной из форм коммуникации, и может сильно повлиять на тело и душу.

Полиграф не гарантирует стопроцентной точности, но показывает, что ложь меняет пульс, вентиляцию легких, кожно–гальванический рефлекс. Его часто используют при полицейских расследованиях. Иногда пройти тест на полиграфе вызываются добровольцы: они не совершали преступлений, но прибор улавливает любую сознательную ложь.

Некоторые психотерапевты считают, что чувство вины — это плохо, и утверждают, что оно навязано религией. По мнению этих ученых мужей, нам нужно учиться преодолевать чувство вины.

Моя собственная позиция на сей счет изменилась после совместной работы с доктором Полом Брэндом, первым известным мне современником, который говорил о положительном значении физической боли. Доктор Брэнд, хирург–ортопед, лечил в Индии прокаженных. И сделал удивительное открытие: проказа начинается с исчезновения чувства боли. Палочка Ганзена, возбудитель лепры, поражает нервные окончания. Скажем, в организме есть такой защитный механизм: веки моргают каждые несколько секунд, смачивая поверхность глаза слезной жидкостью. А при лепре нервные окончания атрофируются, глаз не моргает, загрязняется и постепенно слепнет.

Больные могут потерять ноги: они не чувствуют, что слишком туго завязывают обувь. Бывали случаи, когда крысы откусывали людям пальцы, а они этого сразу и не замечали. Сходная опасность у диабетиков: ноги немеют, и человек не чувствует, что поранился. Иногда прокаженные не залечивают вовремя раны, и потом приходится ампутировать конечности.

Мы с доктором Брэндом написали книгу «Дар боли». А проведя некоторое время среди прокаженных, я окончательно уверился, что боль и страдания для нормальной жизни необходимы. Я стал рассматривать боль не как врага, а как язык, которым тело предупреждает об опасности. Предупреждает довольно неприятным способом, но зато эффективно: если человек не утратил способности чувствовать боль, у него не возникает таких повреждений, как у прокаженных.

Тут сама собой напрашивается параллель между болью физической и нравственной. Обе обращают мое внимание на неблагополучия, которые я не замечаю.

В качестве замены понятию «вина» психологи в середине минувшего века выдумали термин «когнитивный диссонанс». Когнитивный диссонанс — симптом внутренней битвы, когда человек знает и думает одно, а делает другое. Скажем, если у священника тайный роман с прихожанкой, возникает когнитивный диссонанс. Пусть даже другие прихожане и вообще никто ничего не подозревают, но сам священнослужитель чувствует отсутствие мира и гармонии, и ум его пытается разрешить противоречие. Поэтому священник может, например, сбиться с мысли во время проповеди или в самый неподходящий момент произнести имя любовницы вслух.

Иногда у меня возникает когнитивный диссонанс в связи с моим браком. Когда я пытаюсь что–то скрыть от жены, я невольно себя выдаю. Даже если намерения мои самые благие (скажем, планирую неожиданный подарок в день рождения), обмануть ее мне нелегко. А если уж я в чем–то провинился и хочу это скрыть, когнитивный диссонанс дает о себе знать чувством вины. Я пытаюсь подавить это чувство, но так или иначе все равно себя обнаруживаю, и жена понимает: что–то не в порядке. В конце концов, мне приходится идти на трудный шаг и сознаваться в содеянном.

Для зрелых отношений чувство вины необходимо. В романе Эрика Сигала «История любви» один из персонажей говорит: «Любовь — это когда не надо извиняться». А по–моему, совсем наоборот: любящий обязательно извиняется. И за это надо сказать спасибо чувству вины, ибо именно оно подталкивает к примирению с человеком, которого я обидел.

Чувство вины указывает нам наше место: мы – существа, несущие нравственную ответственность перед Богом. Царь Давид понял, что он нанес вред не только людям: нарушились его отношения с Творцом. Вообще, как мы видим из псалмов Давида, он регулярно исследовал свою совесть, стремясь увидеть, не поставил ли он под угрозу великий дар богообщения. Ведь то, как мы себя ведем в этой жизни, имеет куда большие последствия, чем мы способны вообразить.

Конечно, как и все в нашем падшем мире, чувство вины дает сбои. Вместо того чтобы помогать решению проблем, оно само становится проблемой. Психологи часто работают с клиентами, которые буквально одержимы чувством вины, причем чувством ложным. Ложное чувство вины возникает у человека, уверившего себя, что он не соответствует чьим–либо требованиям (например, родительским, церковным, общественным). Но подлинное чувство вины посещает только при нарушении Божиих заповедей[53].

Доротея Мариенвердерская, мистик XIV века, часами оплакивала свой «грех», который заключался в желании поесть рыбу со специями. Мартин Лютер, еще будучи монахом, изматывал исповедников детальными рассказами о своих мельчайших грехах и нездоровых помыслах. «Сын мой, — сказал ему отчаявшийся священник, — не Бог гневается на тебя, а ты гневаешься на Бога». В конце концов, Лютер согласился, что его мучения идут от маловерия. «Чтобы диагностировать оспу, нет нужды осматривать каждый гнойник. И заживают гнойники также не по отдельности», — заключил он.

Как физическое тело дает знать о ране или болезни через боль, так и наша духовная составляющая дает знать о грехе голосом совести. В обоих случаях смысл мучений состоит в том, чтобы человек осознал и исцелился. Стало быть, когда я чувствую укор совести, я должен в первую очередь спросить себя: не сделал ли я что–то плохое? Если да, то, подобно царю Давиду, я не должен избегать этого чувства или подавлять его. Ведь мое здоровье (в данном случае, духовное здоровье) находится под угрозой.

Но не стоит лелеять чувство вины и им упиваться. Необходима динамика: сначала оно указывает на грех, а затем толкает к исправлению. Человек, который вины не ощущает, не сможет обрести исцеления. Однако не исцелится и человек, который всецело поглощен переживанием вины. Смысл укоров совести состоит не в том, чтобы мучить нас вечно, а в том, чтобы подвигнуть нас к выздоровлению.

Когда–то я полагал, что жизнь христианина наполнена лишь помыслами о собственной греховности, а полноценная радость знакома только неверующим. Сейчас я понимаю, что все наоборот: именно христианство показывает путь к чистой совести. Бенедикт Грёшель формулирует это следующим образом: «Святой — это просто грешник, который кается больше, чем большинство из нас».

Покаяние. Спустя некоторое время после совершенного греха царь Давид написал псалом, в котором видно его глубочайшее раскаяние. В последующие века этот текст (Пс 50) стал одной из самых известных покаянных молитв иудаизма и христианства. Он читается публично, но связан со страшным тайным грехом, совершенным царем.

Вернемся к американским параллелям, Уотергейту и, так сказать, Моника–гейту. В долгих телеинтервью с Дэвидом Фростом Ричард Никсон так и не признал свою вину. Он говорил об «ошибках суждения», но не выдавил из себя извинений. Президент Клинтон стал каяться лишь после предъявления ему неопровержимых улик. Перед телекамерами оба американских президента вели себя так, как поступают большинство из нас, будучи уличенными: мы оправдываемся, просим войти в наше положение и признаем ошибку лишь под давлением очевидных фактов и очень неохотно.

Отговорки Никсона и Клинтона ясно показали, что национальные лидеры — такие же люди, как и все прочие. И это лишний раз убеждает нас в том, сколь необычно повел себя Давид. Он — царь! — выступил с покаянием открыто, даже записал его в виде псалма, который стал одной из народных молитв. Давиду честные отношения с Богом были дороже собственной репутации.

Нечто в нас противится покаянию. Мы будем отрицать, лгать, изворачиваться, оправдываться, — все, что угодно, лишь бы не каяться. А ведь первые слова Иисуса в древнейшем из Евангелий состоят в заповеди: «Покайтесь!» Тема покаяния проходит через Евангелия красной нитью. Иисус возвещает его богатым и бедным, сильным и слабым, верующим и неверующим.

Если я вижу столь глубокое противоречие между заповедью Иисуса и собственным сопротивлением ей, мне надо разобраться: как я дошел до жизни такой? Что мне мешает исполнять ясные слова Спасителя? Размышляя об этом, я вижу два основных фактора, препятствующих покаянию.

Во–первых, мешает стремление заслужить прощение, если можно так выразиться, технически. Большинство религий выработали сложные техники: паломничества, долгие коленопреклонения, жертвоприношения и обряды очищения. Обрядовое делание оставляет чувство внутренней удовлетворенности. Ты словно загладил грех ритуальными действиями, заплатил за него.

Однако христианство говорит о благодати, милости Божьей. Сами свои грехи мы никак не сможем ни изъять из прошлого, ни загладить. Но Бог уже заплатил за них, и нам надо лишь принять Его дар, довериться Целителю[54].

Благодать есть свободный Божий дар, и путь к нему лежит через покаяние.

Во–вторых, мешает желание хорошо выглядеть в глазах людей. Мне хочется, чтобы обо мне думали как о человеке сильном и благородном. После покаяния на тебя смотрят уже иначе. Неудачи и слабости, которые хотелось бы скрыть, выплыли на поверхность…

Писатель Кит Миллер отмечал, что парадоксальным образом единственный способ заставить замолчать свой внутренний обличающий голос, избавиться от чувства вины — это честное признание греха перед людьми. Как скажет любой психотерапевт, наши тайны нас контролируют. Их власть зиждется на угрозе, что вскроется постыдная правда о прошлом. Если же мы добровольно делимся этими тайнами с членами церковной общины, говорит Миллер, обличающие голоса умолкают.

Самый трудный шаг программы «Двенадцать Шагов» — пятый: «Признали перед Богом, собой и каким–либо другим человеком истинную природу наших заблуждений». Да, признаться другому человеку в своих проблемах тяжелее всего. Но мрачная тайна тянет на дно, и пока она останется тайной, я не исцелюсь.

В одной из брошюрок общества «Анонимных Алкоголиков» сказано, что трезвость — это 10% воздержания и 90% честности: «Не излечиваются те люди, которые не могут или не хотят целиком подчинить свою жизнь этой простой программе; обычно это мужчины и женщины, которые органически не могут быть честными сами с собой… Они по натуре своей не способны усвоить и поддерживать образ жизни, требующей неумолимой честности. Вероятность их выздоровления ниже средней. Среди нас есть люди, страдающие от серьезных эмоциональных или психических расстройств, но многие из них все–таки выздоравливают, если у них есть такое качество, как честность». Если человек упрямо отрицает наличие у себя проблемы, центрам реабилитации приходится идти на крайние меры: звать родственников, коллег и даже барменов, которые заставили бы алкоголика раскрыться и признать нелицеприятную истину.

Однажды Кит Миллер рассказывал о собственном трудном «пятом шаге».

Он, протестант, позвонил католическому священнику, жившему в семистах километрах от его города, с вопросом: «Вы выслушаете мою исповедь?» Священник согласился. Миллер подготовился основательно: написал перечень всех своих недостатков и пороков, составил список людей, которым принес ущерб. Затем он отправился к священнику, сел перед ним и, не поднимая глаз, зачитал исповедь по бумажке.

Миллер закончил читать и обхватил голову руками. В комнате повисло молчание. Миллер ждал, что с минуты на минуту грянет гром. Но ничего не происходило. Наконец, Миллер заставил себя поднять голову и увидел, что священник плачет: «Господи, Кит, — сказал он, — это ведь и мои грехи». Так перед Миллером открылся путь к исцелению.

После этого случая Миллер взял себе за правило каждый вечер исследовать свою совесть (десятый шаг программы — «Продолжали самоанализ и, когда допускали ошибки, сразу признавали это»). Перед сном он честно оценивает прожитый день, стараясь не допускать жалости к себе, самооправдания, лукавства, обиды, эгоизма и страха. Он молится, исповедует грехи перед Богом и думает, как загладить вину перед теми, кого обидел. Затем, очистившись от ядов прошедшего дня, благодарит Бога за все и идет спать.

Мое собственное отношение к покаянию изменилось столь же сильно, сколь и мое понимание Бога. В отрочестве я представлял себе покаяние примерно как допрос в суде. Я, обвиняемый, сижу на скамье подсудимых, а прокурор раскручивает дело. Все, что я скажу, может быть использовано против меня. Если я признаю какой–то свой недостаток или просчет, прокурор (то есть, Бог) не преминет воспользоваться этим признанием как доказательством моей вины.

В Новом Завете тоже есть аналогия с судом, но выглядит она иначе: «А если бы кто согрешил, то мы имеем ходатая пред Отцем, Иисуса Христа, праведника» (1 Ин 2:1). Бог восстанавливает нас через Сына Своего, который выступает в роли нашего заступника, адвоката.

И снова я возвращаюсь к образу Великого Целителя. Недавно я был у врача: беспокоила инфекция во рту. Если бы я отрицал симптомы, пытался не замечать боль и держал рот на приеме закрытым, вылечиться мне не удалось бы. Вместо этого я доверился специалисту: разинул рот пошире, отодвигал язык в соответствии с указаниями врача, позволил взять пункцию и ушел с рецептом и рекомендациями по лечению. Покаяние действует похожим образом. Цель состоит не в том, чтобы причинить мне боль (хотя иногда без боли не обойтись), а в том, чтобы вернуть здоровье. А для этого необходимо мое сотрудничество.

Клайв Льюис сказал: «Покаяния, этого добровольного смирения, своего рода смерти, Бог потребует от вас прежде, чем примет вас обратно. Говоря о покаянии, я лишь описываю вам, как вернуться к Богу»[55].

Смиренно принимая свое тварное несовершенство, я начинаю яснее видеть мир. Я сразу замечаю, что мои грехи мешают духовному росту и здоровью. Как у врача: прийти, сказать о своей болезни и получить исцеление.

Последствия. Многие люди относятся к грехам как к штрафным квитанциям за нарушение правил стоянки. В Чикаго, где я жил, одна квитанция ничего не значила: не заплатил — и ладно. Но если таких квитанций накапливалось, скажем, десять, начинали приходить угрожающие письма, ваша фамилия попадала в компьютерную базу данных. И если вас останавливали за превышение скорости, у полицейского сразу высвечивались на экране и все ваши прошлые нарушения. Ну а если вы умудрились набрать двадцать квитанций, то попадали в разряд злостных нарушителей. В один прекрасный день, выйдя на улицу, вы могли обнаружить, что на колесо вашей машины надет уродливый металлический блокиратор. Чтобы снять его, надо сходить в суд и уплатить всю сумму штрафов.

Вот так и некоторые люди считают, что грехи превращаются в проблему, лишь когда их накапливается слишком много. Мол, несколько грешков не трагедия, но надо знать меру, иначе впоследствии не оберешься хлопот. Библия смотрит на дело иначе: грехи — как раковые клетки. Философия «если мало, ничего страшного» здесь не работает: раковые клетки размножаются, образуются метастазы. Не погасив болезнь в зародыше, можно умереть.

Взять хотя бы историю Давида и Вирсавии: смотрите, как один грех влечет за собой другой. Воспылав страстью к прекрасной женщине, царь совершает с ней прелюбодеяние, потом пытается скрыть случившееся, а в итоге посылает мужа женщины на верную смерть. Один грех повлек за собой другой и в Уотергейте, и в Моника–гейте. Так происходит и в моей жизни. Невинная, казалось бы, ложь или похоть может иметь самые серьезные и печальные последствия.

Иногда в назидание нам Библия подробно описывает последствия греха. Возьмем, к примеру, суровые предостережения пророков. Однако чаще она просто показывает, как разворачивались события в жизни грешника. Бог всегда предоставляет людям пожинать плоды их собственных поступков.

В случае с Давидом на царский дом одно за другим обрушились несчастья. После своего нравственного падения Давид, по–видимому, отчасти утратил авторитет в семье. Один его сын изнасиловал сестру. Другой, Авессалом, два года вынашивал планы мести за это преступление, после чего убил насильника. В конце концов Авессалом поднял вооруженное восстание против Давида и едва не разрушил царство. Многие беды Давидова царства, включая кровавую гражданскую войну, восходят корнями к маленьким по виду «грешкам» царя[56].

Грех часто предотвращается страхом последствий. Скажем, в клинике для лечения кокаиновой зависимости при медицинском факультете Колорадского университета успехом пользуется техника самошантажа. Наркоманы сами придумывают себе наказание на случай срыва. Скажем, медсестра, страдающая от пристрастия к кокаину, написала в медсестринскую комиссию штата письмо с уведомлением о своей болезни и просьбой приостановить ее лицензию. Письмо должно было храниться в клинике, пока не будет результатов анализов. Если анализы покажут, что пациентка не употребляет кокаин, все нормально, а если употребляет, то письмо будет отправлено по назначению. Или, например, убежденный республиканец выписал чек на $1 000 в пользу сенатора от демократов Эдварда Кеннеди, — худшего себе наказания он выдумать не мог. Если анализы на наркотик будут положительными, деньги достанутся демократу! Врачи и юристы писали письма, отправка которых положила бы конец их карьере. В каждом случае ставки были очень высоки, и это оказалось хорошим стимулом для проявления воли к исцелению.

Как правило, грех и его последствия тесно взаимосвязаны. Если вы курите по две пачки сигарет в день, расплачиваются ваши легкие. Если злоупотребляете выпивкой, страдает печень. Наркотики и беспорядочный секс чреваты венерическими болезнями и СПИДом. Ложь ведет к изоляции: как сказал Бернард Шоу, наказание лжеца состоит в том, что он сам никому не верит. Случайная вспышка гнева у родителя чревата для ребенка душевной травмой, на исцеление которой могут уйти годы. Расизм и экономическая несправедливость в обществе накладывают отпечаток на целые поколения.

В романе Оскара Уайльда «Портрет Дориана Грея» аллегорически описываются тяжкие последствия греха для личности. Молодой красавец Дориан Грей, любуясь собственным портретом, высказывает пожелание: он готов душу дьяволу продать, лишь бы всегда оставаться таким, как сейчас, а стареет пусть портрет. Пожелание Дориана исполнилось: он оставался привлекательным светским львом, а старел за него портрет, спрятанный на чердаке.

Однако на портрете отражались не только неизбежные возрастные изменения, но и состояние души настоящего Грея. Отпустит он злую колкость — и углы рта на полотне искривятся в жестокой усмешке. Носит в сердце ненависть к сопернику — в глазах портрета загорится ярость. Наконец, когда Дориан убивает человека, руки портрета обагряются кровью. К концу книги в Грее просыпается такая ненависть к собственному портрету, что он вонзает в него нож. Когда слуги хватились, что хозяина долго нет, они стали обыскивать весь дом. «Войдя в комнату, они увидели на стене великолепный портрет своего хозяина во всем блеске его дивной молодости и красоты. А на полу с ножом в груди лежал мертвый человек во фраке. Лицо у него было морщинистое, увядшее, отталкивающее. И только по кольцам на руках слуги узнали, кто это»[57].

На портрете отображалось подлинное «я» Дориана Грея. Он не вынес лицезрения собственных грехов.

Восстановление отношений. Конфликты с людьми подолгу не выходят у меня из головы. Я пытаюсь подавлять мысли о них, но они не отступают, накатывают с новой силой. Даже сидя за рулем автомобиля или делая утреннюю гимнастику, я продолжаю подыскивать доводы в свою пользу, выстраивать аргументацию. Если же дело доходит до выяснения отношений, то многие из моих доводов даже и не всплывают в разговоре: восстановить отношения, помириться намного важнее, чем выяснить, кто прав.

За грехом Давида чередой выстроились чувство вины, покаяние, возмездие и прощение. Пример поистине хрестоматийный. Псалом 50 раскрывает всю силу скорби и угрызений совести царя. И Бог откликнулся на его мольбы, позволив начать все сначала. Давид обрел чистое сердце, к нему вернулась радость. Примирение Давида с Богом — одно из самых удивительных мест Ветхого Завета, один из самых ярких примеров Божьей милости. Давид, совершивший прелюбодеяние и убийство, снискал репутацию «мужа по сердцу [Божьему]» (Деян 13:22).

В романе Фолкнера «Реквием по монахине» есть такой диалог:

Стивенс:

— И ты вынужден грешить?

Нэнси:

— Не вынужден. Ты ничего не можешь поделать[58].

Никто из нас не может. Рожденные грешниками, мы не можем полностью избавиться от недостатков и несовершенств. Однако мы рождены с жаждой прощения. Мы томимся по ясному и светлому чувству примирения, ясности и цельности, мы хотим омыться и обновиться.

Даже у павшего всегда есть выбор. Можно, поддавшись искушению, закоснеть в грехе, полностью предаться ему. Можно увязнуть в чувстве вины и стать самоедом. А можно попросить о помощи.

Я часто хожу в альпинистские походы. В Колорадо пятьдесят четыре горы высотой более четырех тысяч метров, и каждое лето я покоряю несколько таких пиков. По выходным дням в горах можно встретить любителей, которые не ведают, что творят. В сандалиях, шортах и теннисках, имея с собой лишь фляжку воды, они выходят в путь в самый разгар дня. У них нет ни карты, ни компаса, ни дождевика. Они понятия не имеют о грозах, которые внезапно налетают в летние дни. Именно из–за этих гроз нужно выходить пораньше, чтобы добраться до вершины до полудня и затем иметь возможность укрыться в скалах.

Моя соседка работает добровольцем в службе спасения. Я неоднократно слышал от нее истории, от которых волосы дыбом вставали. Приходилось спасать туристов, по своей собственной вине находившихся на волосок от смерти: они сбивались с дороги, срывались со скал, попадали под град, получали обморожения от тридцатиградусных перепадов температур. И все же спасатели всегда приходили на помощь. Ни разу не сказали они незадачливому альпинисту: «Вы нарушили основные правила горных походов, поэтому спасайте себя сами. Мы вам помогать не будем».

Их миссия — спасать. Они готовы помочь каждому попавшему в беду, сколько бы глупостей он ни сделал. Крики, свистки, сигнальные костры, сигналы зеркалами, сигналы SOS, отстукиваемые ветками сосен, или панический звонок по сотовому телефону – на любой зов о помощи выходит спасательный отряд. Человека найдут, ему окажут медицинскую помощь и доставят в безопасное место.

Библейская весть — это также весть о спасении. В Послании к Римлянам апостол Павел подчеркивает: никто из нас не «заслуживает» Божьей милости и никто не в состоянии спасти себя сам. Подобно альпинистам–неудачникам, мы можем лишь просить помощи.

Мне возразят: спасатели потакают безответственным людям, а спасать следует лишь профессиональных альпинистов, которые следуют правилам. («Боже! Благодарю Тебя, что я не таков, как прочие люди, грабители, обидчики, прелюбодеи», — молился фарисей (Лк 18:11).) Когда я высказал своей знакомой мысль о потакании, она недоуменно уставилась на меня. «Людям нужно помогать! — воскликнула она. — Мы не можем бросать людей в беде. А кто они, неважно. Они нуждаются в помощи». («Сказываю вам, что так на небесах более радости будет об одном грешнике кающемся, нежели о девяноста девяти праведниках, не имеющих нужды в покаянии» Лк 15:7).

Я спрашиваю себя: почему же я так редко обращаюсь за духовной помощью? Попади я в беду в горах, я подал бы сигнал бедствия не задумываясь. Для этой цели я беру в поход свистки, зеркала и другие сигнальные средства. А вот совершив грех, толком и не могу встать на тропу исправления. В чем же дело?

Иногда мне трудно назвать грех грехом: мешают гордость и упрямство. В других случаях я не делаю шагов, необходимых для исправления по диаметрально противоположным причинам: угнетает сознание собственной греховности, неисправимости, недостойности. Однако так думать неправильно, ведь говорит же апостол Иоанн, что «Бог есть любовь» (1 Ин 4:16). Бог просто не может не миловать. Прощение, примирение, помощь — такова природа Бога.

Когда я отказываюсь просить о помощи, я думаю о цене: попрошу — пострадает моя гордость, узнают о моем падении, мне придется меняться… Однако как ясно из притчи о блудном сыне, путь покаяния ведет к тому, к чему мы поворачиваемся, а не от чего отворачиваемся. Сидя в хлеву, мучимый голодом блудный сын вспомнил о доме, полном света и еды, о доме, где ждал отец. Интересно, вспомнил ли он о своих страданиях после пира, засыпая в собственной уютной постели, принятый обратно в семью?

***

В первые годы брака я открывал жене тайны о себе, которыми больше ни с кем не делился, очень осторожно. «Ты меня все еще любишь?» — тревожно допытывался я. «Да», — отвечала она, даже если эти тайны причиняли ей боль. У нее я выучился истине, которую впоследствии применил к Богу: лишь полностью познанный, ты можешь быть глубоко любим.

Духовный рост предполагает, что человек «со страхом и трепетом» (Флп 2:12) несет свои тайны Богу. Но тут же видит: Бог знал все эти тайны всегда и любил человека вопреки им. Я понял, что мои неудачи не удивляют Бога. Зная меня лучше, чем знаю себя я сам, Бог ждет от меня неудач. Я грешнее, чем могу себе представить даже в самом глубоком унынии. Но Бог любит меня сильнее, чем я способен вообразить, даже пребывая на самом пике ликования.

«Адам, где ты?» — вопрошал Бог в райском саду (Быт 3:9). Спрятался не Бог, а Адам. Бог же вышел его искать. Так же и Христос, Великий Целитель: наши грехи не только не лишают Его желания идти к нам, они–то и стали главной причиной, по которой Он умалился, сошел из горнего мира в наш. Спасение есть Божье дело.

Мой знакомый священник признался: выслушивая слезные исповеди людей, потерпевших духовные неудачи, он осознает, что кающиеся в этот момент ближе к Богу, чем он — священнослужитель. Царь Давид хорошо знал, чего желает Бог: «Ибо жертвы Ты не желаешь, — я дал бы ее; к всесожжению не благоволишь. Жертва Богу — дух сокрушенный; сердца сокрушенного и смиренного Ты не презришь, Боже» (Пс 50:18–19).

В детстве каждый из моих грехов представлялся мне кирпичиком в стене, отделяющей меня от Бога. Чувство вины не позволяло мне понять, что я строю стену, которую Бог давно разрушил. Ныне я верю:

Бог со мной, когда мне трудно, даже когда я пытаюсь бежать от Него. А когда я ощущаю собственную несостоятельность наиболее сильно, я, наверное, нахожусь к Богу ближе всего. Клайв Льюис говорит в одном из писем: «Именно тогда, когда мы замечаем грязь, Бог присутствует в нас наиболее полно. Это — знак Его присутствия».

В нашей церкви примерно раз в неделю устраивается мероприятие под названием «У мамы свободный вечер». Добровольцы вызываются посидеть с детьми матерей–одиночек, которым нужно немного свободного времени, или с детьми матерей, которые просто хотят провести вечер с мужем. Однажды этой возможностью с удовольствием воспользовалась жена нашего пастора, чтобы пообедать с мужем. Впоследствии, когда Питер (так зовут пастора) вернулся за сыном, нянечка рассказала ему об играх, в которые она играла с малышом. Всех своих подопечных она спрашивала, чем любит заниматься с ними их мама. «И знаете, что сказал ваш сын? Он сказал, что самое любимое занятие мамы «приближать меня к себе»».

Питер объяснил: «приближать к себе» — значит обнимать. Обнявшись, мать и ребенок становятся ближе. Так происходит и в наших отношениях с Богом.

***

«Одно глубокое и серьезное стенание более угодно Богу, чем создание мира».

Томас Трэхерн, английский поэт и священник XVII века

Часть третья. Два мира

В истории человечества не было цивилизаций и культур, где одним или тысячью способов не проявилась бы нужда в Абсолюте, называемом небесами, свободой, чудом, утерянным раем, миром, выходом за рамки Истории… Не существует религии, в которой обычная жизнь не считалась бы тюрьмой; не существует философии и идеологии, которая не говорила бы о нашем отчуждении… Человечество всегда ощущало ностальгию по свободе, которая есть только красота, только подлинная жизнь, полнота и свет.

Эжен Ионеско, румынский драматург

Глава 10. Почему мы верим?

Два художника античного мира соревновались, кто из них лучше изобразит зримое. «Сейчас ты увидишь, что я лучший», — сказал один и показал другому нарисованный им занавес. «Отодвинь занавес, и посмотрим», — ответил его соперник.

«Занавес и есть картина», — рассмеялся первый.

Никос Казандзакис, греческий писатель

Художник–карикатурист Джеймс Тербер рассказывает в автобиографии, как завалил курс ботаники. Другие студенты разглядывали в микроскоп структуры растительной клетки, а Тербер, у которого были проблемы со зрением, жаловался: «Я ничего не вижу». Каждый раз профессор сначала терпеливо подлаживал окуляры, а затем, когда Терберу все равно ничего не было видно, приходил в ярость. В итоге к экзамену по ботанике Тербер допущен не был. Год спустя он вновь записался на этот курс и на первом же практикуме даже разглядел нечто, достойное зарисовки. Он с увлечением перерисовывал точки, линии, узоры. Профессор с улыбкой приблизился, но глянув в микроскоп, опять вышел из себя. «Это же ваш глаз! — воскликнул он. — Вы настроили линзы таким образом, что они отражают ваш глаз. Вы нарисовали собственный глаз!»

…А мы, «повелители истории», вперившие в окружающий мир око научного познания, — не упустили ли мы из виду что–то существенное? С христианской точки зрения, зримый мир лишь скрывает подлинную природу вещей: духовная реальность словно таится за занавесом. Человек, верующий в мир невидимый, буквально тыкает в него пальцем, как тот несчастный профессор ботаники, а скептики все равно не могут ничего разглядеть. Поэт и философ Уильям Ирвин Томпсон сравнивает таких людей с мухами, которые ползают по потолку Сикстинской капеллы и понятия не имеют о том, что их окружают дивные образы, ибо прекрасное — за порогом их восприятия.

«Где ты?» — взывал Бог к Адаму после рокового случая в раю (Быт 3:9). Когда–то Бог и люди гуляли вместе и дружески беседовали. Но внезапно между зримым миром Эдема и незримой божественной реальностью произошел разрыв. Адам и Ева остались – одинокие и заблудшие — на падшей вместе с ними планете.

Несмотря на этот разрыв, отголоски иного мира доносились до людей на протяжении всей истории, и большинство жителей планеты не сомневались в реальности двух миров, видимого и невидимого. Они жили в видимом мире деревьев, скал, воды и почвы, но всегда признавали, что мир невидимый более значим и более могуществен. То, что не поддавалось объяснению, — восход солнца, гром, вулканы — они относили к сфере действия Бога или богов. Более того, невидимый мир создавал опору мира зримого, наделял его смыслом.

Лишь в последние несколько веков, когда начала развиваться наука и распространились идеи Просвещения, многие разуверились в существовании невидимого мира. В 1900 году историк Генри Адамс написал очерк «Динамо–машина и Святая Дева». Он выдвинул тезис: в новую индустриальную эпоху электрический мотор заменил Деву Марию в качестве движущей силы истории. В наши дни многие назовут вместо динамо–машины компьютер или атомную энергию, но с основной позицией Адамса согласятся. Кто овладевает материальным миром, тот и определяет будущее. Какой вам еще иной мир?

Однажды ведущего популярного ток–шоу Ларри Кинга спросили: «Если бы у вас была возможность взять интервью у любого из персонажей человеческой истории, кого бы вы выбрали?» Знаменитый телеведущий ответил: «Иисуса Христа». И о чем же спросил бы Иисуса еврейский скептик Кинг? «Я бы задал Ему всего один вопрос: «Действительно ли Вы были рождены от Девы?» Ответ на этот вопрос объяснил бы для меня историю».

Генри Адамс и Ларри Кинг сочли Богородицу узловым моментом истории далеко неслучайно. Ведь для христиан Рождество — самый наглядный момент соприкосновения видимого и невидимого миров: Сын Божий входит в материальный мир, воплощаясь от Духа Свята и Марии Девы. Он вочеловечивается, становится человеком, но не имеет человека–отца. Кинг прав: такое событие представляет нашу историю в совершенно ином свете. Получается, что мы — не космические сироты, населяющие маленькую периферийную планетку во второстепенной галактике, а центральные персонажи вселенской драмы. Более того, эта драма касается не только нашего мира, но и других миров, которые мы даже представить себе не можем.

Современник Генри Адамса Вильям Джемс, о котором я уже упоминал в седьмой главе, всю жизнь изучал верующих людей, читал рассказы о сотнях мистиков и опросил множество людей. (Результаты его работы опубликованы в книге «Многообразие религиозного опыта».) Джемс пришел к выводу, что для всех религий характерна вера в невидимый духовный мир, в котором черпает свой смысл мир видимый. Более того, всем нам присуще чувство, что наша планета больна. Исцеление же возможно только через связь с незримым.

Джемс был агностиком и не принимал свидетельства мистиков за чистую монету, однако как честный исследователь не мог от них и отмахнуться. Он заметил, что связь с невидимым миром реально меняет людей. Бог реален, поскольку вера в Него приносит плоды, заключил Джемс.

Один мой знакомый физик с этим не согласен. «Самая плохая физика лучше самой хорошей метафизики», — говорит он. На материю можно положиться. Ее можно взвешивать, измерять, засунуть в Большой адронный коллайдер и раздробить на частицы. Метафизика же имеет дело с незримым и ускользающим миром первопринципов, невидимых сил и возрожденных душ. Однако книги по современной физике, которые давал мне читать мой друг–физик, ничуть не менее метафизические, чем произведения Джемса. Оказывается, в физической реальности огромную роль играет сознание исследователя, квантовые события зависят от наблюдателя, измерение спина одной элементарной частицы может повлиять на спин миллиардов других частиц за мегаметры отсюда, теория суперструн предполагает существование целых десяти измерений (а то и одиннадцати или даже двадцати шести) и ко всему прочему вполне могут существовать параллельные миры, которые действуют на нас неведомым нам образом.

В психологии, теологии и физике грань, разделяющая физический и духовный миры, как минимум, неясна.

***

Чтобы лучше понять современное мировоззрение, необходимо вернуться на несколько столетий назад. В средневековой Европе крестьянин строил свою жизнь, отталкиваясь от предпосылки, что существуют два мира[59].

Человека Средневековья окружали нищета, болезни, преступления, постоянные войны, однако он находил утешение в образах иного мира, отраженных в храмовых росписях. И сцены, которые он видел в Сикстинской капелле или на стенах местной церкви, он понимал буквально. Он считал, что жизнь на нашей планете — лишь крошечная часть вечности, а потому искал связи с незримым духовным миром. Он свято верил, что Бог явил человеку Свою волю и однажды призовет нас к ответу.

Для среднестатистического жителя современной Европы есть только один мир — здесь и сейчас. Он полагает, что человек разумный изобретает законы жизни общества, основанные на всеобщем благе, а не на богооткровенном или даже естественнонаучном законе. Он также верит, что в момент физической смерти жизнь заканчивается, и ответа перед Богом человек держать не будет. Конечно, по сравнению с условиями жизни средневекового крестьянина материальные условия жизни в мире физическом значительно улучшились. Уютный дом, водопровод, электричество, газ, горячее отопление, разнообразная и вкусная еда, большая продолжительность жизни.

Но какой взгляд на мир — средневековый или современный — ближе к мировоззрению Христа? Ответ на этот вопрос долго искать не нужно: «Какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит?» (Мк 8:36). Мы видим, что для Иисуса связь с духовным миром несравненно ценнее, чем все материальные сокровища вместе взятые. Представление, согласно которому существует только один мир, в корне противоречит Евангелию. Аналогичную мысль высказывает апостол Павел: «Мы смотрим не на видимое, но на невидимое: ибо видимое временно, а невидимое вечно» (2 Кор 4:18).

Сейчас многие люди считают христианские воззрения странными, если не сказать, безумными. Однако, перечитывая Библию, я вспоминаю свою поездку в Россию. Не считаться с существованием духовного мира — это опасная близорукость, и общество, построенное без учета духовной реальности, рано или поздно приходит катастрофе.

Поездка началась в Европе. В Швеции я общался с христианами, коих там меньшинство. Я сказал им, что, хотя многие шведы и отвернулись от Церкви, их общество основано на нравственном капитале, накопленном столетиями христианской веры. Честность, миролюбие, щедрость, чистоплотность, милосердие, сострадание — до обращения в христианство викинги этими качествами не славились.

Одна женщина спросила: «Какой станет Швеция, если мы растратим свой нравственный капитал и эти качества исчезнут?» Я сказал: чтобы получить ответ достаточно съездить в соседнюю Россию.

Талантливые люди, увлеченные доктриной диалектического материализма, поставили в одной отдельно взятой стране эксперимент колоссальных масштабов. Они не верили в существование иного мира, а религию считали помехой эксперименту. Поэтому они закрыли 98% церквей и убили 42 000 священников. Казанский собор в Лениграде был превращен в музей атеизма, а в деревенских церквях устраивали свинарники или амбары. Религиозную пропаганду запретили, зато появилась газета «Безбожник».

Советские коммунисты не верили в «пирог на том свете». При Сталине были возможны, например, такие случаи. Воспитатель детского сада предлагает детям закрыть глаза и помолиться Богу о пакетике леденцов. Никакого пакетика, конечно, не появляется. «А теперь попросите Сталина». Пока дети просят, на столах тихонечко раскладывают леденцы. Смысл: от молитвы толку нет, и доверять нужно лишь Вождю.

В следующие семьдесят пять лет в Советском Союзе разыгрывался удивительный парадокс. Общество, которое поставило задачей строительство справедливого мира здесь и сейчас, получило противоположный результат. «Руководствуясь наилучшими намерениями, мы создали самого жуткого в истории монстра», — сказал мне потрясенный редактор газеты «Правда». Известное пророчество Достоевского о том, что «если Бога нет, то все дозволено», трагически сбылось в российской истории.

После рассекречивания архивов обнаружилось, что от рук собственного правительства погибло шестьдесят миллионов человек. По оценке «Московских новостей», в XX веке около половины российских мужчин умерли не своей смертью: их жизни унесли война, голод, казни и лагеря. Экономика рухнула. Причиной тому были и некомпетентность руководителей, и социальные причины — малая продолжительность жизни, плохое питание, болезни, низкий достаток. Могучая некогда Россия оказалась в ряду развивающихся стран[60].

Коммунизм нанес урон и русской душе. Западные туристы, попадающие в московскую подземку, замечают хмурые лица и грубость. Пьянство, разгул преступности. На коррупцию жалуются даже российские политики. В одном из московских парков лежат снятые с постаментов гигантские памятники Ленину, Сталину, Дзержинскому и другим идолам советской эпохи — немое свидетельство падения ложных богов. Тело самого Ленина все еще лежит в Мавзолее, но прежнего интереса больше не вызывает. Взглянуть на него стремятся лишь туристы.

Но меня из всей нынешней российской статистики больше всего поразили результаты одного социологического опроса: 61% населения считает себя христианами. И это несмотря на самую радикальную в истории попытку уничтожить веру!

«Цельтесь в небо — попадете и в землю; цельтесь в землю — не попадете никуда!» — писал Клайв Льюис[61].

Советский эксперимент XX века ярко иллюстрирует вторую часть этой формулы Льюиса. В наши дни символом национального покаяния сияет неподалеку от Кремля восстановленный храм Христа Спасителя. В советские годы на его месте был выстроен бассейн, но теперь храм вернулся.

***

Если бы коммунистам удалось построить в СССР счастливое и богатое общество, в нынешней России храмов бы не возводили. Кстати, верующих всегда больше в тех странах, где в материальном плане живется неважно: нищета и тяготы заставляют людей искать надежду и смысл вне материального мира.

В богатой Швеции и США другие проблемы. Забывать о духовном мире людей заставляет материальное изобилие. По цифровому кабельному телевидению постоянно показывают фильмы для взрослых, а религиозные передачи можно пересчитать по пальцам. Сладкозвучные голоса сирен, зовущие к материальным благам, которые можно потрогать, попробовать на вкус, увидеть, увлекают нас прочь от мира незримого.

Может ли вера противиться соблазнам видимого мира? В одном из романов Джеймса Пауэрса герой задает вопрос: «Можно ли сделать святость такой же привлекательной, как секс?» Роман повествует о молодом спортивном красавце, который становится священником и обнаруживает, что жажда истины не заменит удовольствий тела.

Некоторые мои знакомые не устояли перед соблазном внебрачных связей. Один из них сказал: «Я знаю, что это плохо. Но с ней я чувствую себя любимым и сильным. Да, я многое потерял: доброе имя, семью и, быть может, работу. Но зато у меня есть любовь, которая насыщает не только душу, но и тело. Любовь, которая питает все клетки тела. С Богом такое невозможно».

Любая зависимость, не только сексуальная, заглушает тихий Божий голос. И удивляет смирение Бога: Он не наложил запрет на земные удовольствия, которые, как Он знает, могут погасить или затмить духовную жажду.

Вернувшись из России домой, я отправился в местный супермаркет. Стоя в очереди, я разглядывал журналы. Как же названия журналов отражают сужение интересов! Канули в лету Look («Взгляд») и Life («Жизнь»), а появились сначала People («Люди»), а потом Us («Мы») и Self («Я»). К Ladies' Home Journal («Журнал для домохозяек») добавились Good Housekeeping («Домоводство»), потом Shape («Форма») и Cosmopolitan («Космополитан»). Почти на каждой обложке женщины: в спортивных костюмах или совсем уж откровенных нарядах вроде бикини. Можно подумать, что мужчины в Америке повывелись.

Я оглянулся на женщин в очереди. Большинство из них были, мягко говоря, полноваты, что характерно для Соединенных Штатов. А еще близоруки, сутуловаты, с родинками и дефектами кожи, подчас неряшливо одеты. Все мы знаем: журналы лгут, но почему–то покупаемся на посулы, что белозубая улыбка, идеальная стройность и блестящие волосы дадут вечное удовлетворение.

Вскоре после этого я побывал в доме престарелых, где несет служение моя жена. Люди, живущие в таких местах, махнули рукой на телесное совершенство. Они носят тренировочные костюмы и свободную одежду с застежками–липучками: главное не сексапильность, а простота и удобство. Некоторые пользуются подгузниками для взрослых. У всех морщины. Тело ослабевает и слушается хуже, чем в молодости. В таких лечебницах вопрос Пауэрса «можно ли сделать святость такой же привлекательной, как секс?» звучит как издевка.

В этом доме живет один из самых знаменитых в прошлом спортсменов города. По стенам его комнаты развешаны пожелтевшие вырезки из газет 1970–х годов. Сам спортсмен болен старческим слабоумием, не узнает даже членов семьи и не откликается на собственное имя. Вспоминается итальянская пословица: «Когда шахматная партия окончена, короли и пешки возвращаются в одну коробку».

Однажды я побывал в соборе ирландского города Уотерфорда. Мне хотелось посмотреть знаменитый надгробный памятник — он считается одним из лучших в Ирландии, — установленный над могилой Джеймса Раиса, благочестивого мэра этого города. Памятник изображает разлагающееся тело Раиса: его пожирают черви и жабы. Мэр умер, когда нависла над всей Европой тень «черной смерти» — эпидемия оспы. Надпись же на памятнике гласит: «Прохожий, кем бы ты ни был, остановись, прочти и плачь. Я то, чем ты будешь, и я был тем, кто ты есть сейчас». Физический мир может быть очень привлекательным, но он имеет свои ограничения.

***

Одну из своих работ философ Жак Эллюль начинает с честного признания: «В этой книге я буду писать о том же, о чем и в других: буду вглядываться в мир, в котором живу, попытаюсь его понять и сравнить с другой реальностью, в которой тоже живу, но которая совершенно неверифицируема».

Перед каждым исследователем духовного мира стоит сходная задача.

В автобиографической книге «Семиярусная гора» Томас Мертон вспоминает, как, читая поэзию Уильяма Блейка, убедился в «мертвом, эгоистичном рационализме, который сковывал мой ум и волю»[62].

В итоге Мертон пришел к выводу, что «есть лишь один путь жизни — жить в мире, насыщенном Божьим присутствием и Божьей реальностью».

Впоследствии Мертон попал в монастырь (Гефсиманское аббатство), где его поразила сила места, целиком посвященного молитве. Под этим впечатлением он даже написал, что Гефсиманское аббатство «объединяет страну воедино, предотвращает вселенную от распада».

Еще на раннем этапе своего духовного пути Мертон сказал: «Очень скоро мы доберемся до точки, когда просто скажем: «Верую» или «Отказываюсь верить»».

Вера бывает подобна маятнику не только в обществе, но и в отдельных личностях…

Иисуса ничуть не удивляло, что, вопреки всем знамениям, люди в Него не верят. Он предсказывал: «Если бы кто и из мертвых воскрес, не поверят» (Лк 16:31). Меня также не изумляет, что не все верят в невидимый мир, особенно в эпоху активного освоения мира видимого, осязаемого. У многих в голове не укладывается, как может существовать Незримое, лежащее за пределами человеческого разума.

Почему же верю я сам? Почему, подобно Эллюлю, пытаюсь во всех своих книгах сопоставлять мир гор, деревьев, компьютеров и телефонов с иной, абсолютно не верифицируемой реальностью? Почему, подобно Мертону, делаю дерзкий прыжок веры?

Можно, конечно, сослаться на опыт обращения. Обратился я во время учебы в колледже. Это был миг настоящего преображения. Он разделил мою жизнь на две половины: время неверия и время веры. Однако понятно, что скептика это не убедит: всем моим прозрениям он предложит альтернативные объяснения.

Можно сказать о лучах света, которые иногда (редко, согласен) разрывают границу между зримым и незримым мирами. Однако и это для скептика пустой звук. Приходится опираться на «убедительность иррационального опыта» (Вильям Джемс).

В дни скептицизма я желал несомненного вмешательства свыше. Хотел железных доказательств, что невидимая реальность существует. Сейчас потребность в чудесах у меня почти отпала, отчасти потому, что материалистический взгляд на мир кажется мне ущербным. Вслушаемся в тонкие соприкосновения миров! Разве можно свести всю романтическую любовь к биохимии? Разве не заметна в красоте и природе печать гения, Создателя, пред Которым можно лишь склониться? Не просыпаемся ли мы, подобно Иакову, от дремы с восклицанием: «Истинно Господь присутствует на месте сем, а я не знал!» (Быт 28:16).

В сексуальных желаниях есть отголосок тоски по подлинному единству. В боли и страдании — искажение изначального замысла о мире, искажение, которое всемогущая Любовь однажды исправит. В сострадании, щедрости, справедливости и прощении — веяние благодати иного мира. В Иисусе мы встречаем человека, который воплотил эти качества столь последовательно, что общество не могло Его вынести и разделалось с Ним… Одним словом, я верую не потому, что иная реальность тут и там вторгается в наш мир и нарушает законы природы, а потому, что сама природа указывает на существование чего–то большего, чем мир материальный.

Помню слова одной женщины — эндокринолога с мировым именем и феминистки. Она общается с нобелевскими лауреатами и знаменитыми политиками, и ей есть, что вспомнить о своей исключительно полноценной и богатой жизни. Но на склоне лет она сказала: «Оглядываясь назад, я вижу: главное — что я любила и была любима. А все остальное — музыка за кадром».

Да, по сравнению с любовью все отступает на второй план. И это еще одна причина, по которой я верую. «Любовь никогда не перестает, — пишет апостол Павел, — все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит» (1 Кор 13:8,7). Это явно сказано о любви божественной, ибо никакая человеческая любовь до этой планки не дотягивает. Мой собственный опыт земной любви убеждает меня, что совершенная Любовь не удовлетворится печальной историей нашей планеты и не успокоится, доколе зло не будет побеждено, доколе не воцарится добро. И она не позволит любимому пропасть. Совершенная Любовь будет терпеть до тех пор, пока не добьется совершенства.

О единении двух миров евангелист Иоанн сказал так:

«Ибо Бог так возлюбил мир, что отдал Сына Своего Единородного, дабы всякий верующий в Него, не погиб, но имел жизнь вечную. Ибо не послал Бог Сына Своего в мир, чтобы судить мир, но чтобы мир спасен был чрез Него» (Ин 3:16–17).

***

От Билла Бройлса, бывшего редактора «Тексас мансли», я услышал интересную историю — своего рода притчу о двух мирах. Во время вьетнамской войны Бройлс служил в военной части под Данангом. В Дананге располагалась крупная военно–морская база, гордость американских ВВС. Однако, несмотря на усиленную охрану и колючую проволоку, противнику удалось проникнуть на территорию базы и уничтожить некоторые ценные самолеты. Все удивлялись, как вьетнамцам это удалось.

Спустя годы Бройлс побывал во Вьетнаме уже в качестве гостя. Его пригласил вьетнамский офицер, некогда враг, а теперь друг и гостеприимный хозяин. Этот офицер показал партизанские подземелья — то, о чем Бройлс не знал. Он провел Бройлса по лабиринту туннелей, расположенных под базой, туннелей настолько узких, что их высота часто не достигала метра. Бройлс был поражен. Под американской базой в туннелях жили северовьетнамские солдаты! Они делили свое жилище с крысами, змеями и непонятными скользкими тварями. Они спали в лужах и переползали с места на место по тускло освещенным проходам. У них были скудные запасы еды, снаряжения и медикаментов.

А над ними в хорошо вентилируемых комнатах располагались американские морпехи. Служба организации досуга поставляла им новые фильмы. Они коротали время за картами, травкой и сексом с местными девушками. Немало американских солдат отправили домой раньше срока за дисциплинарные нарушения. Многие из них и поныне страдают от вьетнамского синдрома.

Подземная армия терпела временные неудобства, ибо верила, что однажды завоюет мир наверху. Они надеялись на будущую победу, верили в нее, и когда победа настала, вьетнамцы вышли на свет и вернули себе свою территорию.

Еще одна поучительная история относится ко временам Второй мировой войны. Некоторое впечатление о ней можно составить по фильму «Мост через реку Квай» (1957) с Алеком Гинессом, а впоследствии многие подробности восполнил фильм «Последняя война» Дэвида Каннингэма (2001). Речь в обоих фильмах идет о необыкновенной жизни Эрнеста Гордона, офицера британской армии, который был захвачен японцами в возрасте двадцати четырех лет.

Гордона послали на строительство железной дороги между Таиландом и Бирмой. Дорогу создавали на случай возможного вторжения в Индию. Проходила она через густые джунгли. Для этой работы японцы согнали военнопленных, захваченных в оккупированных странах Азии, были среди них и британцы. Вопреки положениям Женевской конвенции, физическим трудом заставляли заниматься даже офицеров, поэтому Гордон работал вместе с тысячами других узников, пролагавших путь через гибельные топи.

Сцена словно сошла со страниц Данте. Полунагие (одна набедренная повязка) мужчины работали под палящим солнцем при пятидесятиградусной жаре. Их тела кусали насекомые, голые ноги были изранены острыми камнями. Смерть поджидала на каждом шагу. Если узник отставал, японская охрана била его до смерти, закалывала штыками или обезглавливала. Многие умерли от истощения и болезней. Всего при строительстве этой трассы погибли около восьмидесяти тысяч человек, по триста девяносто три на каждую милю.

Эрнест Гордон чувствовал, что авитаминоз, малярия, дизентерия и тиф отнимают у него силы. Потом его подкосила еще и дифтерия: глотка и нёбо были повреждены столь сильно, что, когда он пытался есть или пить, рис и вода выходили через нос. Вдобавок у него отнялись ноги.

Парализованный и неспособный даже есть, Гордон попросил, чтобы его оставили в Доме Смерти. Это был дом, где рядами лежали умирающие. Лежали, пока не переставали дышать. Вонь стояла невыносимая. У Гордона не было сил отгонять клопов, вшей и тучи мошкары. Он смог лишь немного приподняться, чтобы написать последнее письмо родителям, а потом лег и стал ждать неизбежного.

Однако у друзей Гордона были другие планы. Они сделали бамбуковую пристройку к хижине, стоявшей чуть поодаль от топей. Перенесли туда на носилках его изможденное тело, положили на новую бамбуковую постель. Впервые за несколько месяцев он оказался в относительной чистоте.

В лагере что–то происходило. Впоследствии Гордон назовет это «чудом на реке Квай». Обычно в этих местах выживал сильнейший, и каждый был сам за себя. В очереди за пищей пленные дрались из–за нескольких ошметков овощей или зернышек риса, плавающих в грязном бульоне. Офицеры отказывались делиться пайком, который у них был несколько больше, чем у остальных узников. В бараках процветали кражи. Люди жили как животные, и главным стимулом к жизни была ненависть.

Постепенно наступили перемены. Особенно потрясло пленных одно событие. В конце рабочего дня японская охрана тщательно пересчитывала инструменты. Как–то раз обнаружилось, что не хватает лопаты. Пленных выстроили в ряд и потребовали, чтобы вор признался. Когда не признался никто, охранник крикнул: «Тогда умрут все! Все!» — и вздернул затвор, готовясь застрелить первого человека в шеренге. В тот момент из строя выступил другой: «Это сделал я!»

Охранник с яростью набросился на него. Он избивал его руками и ногами, а тот все продолжал стоять, не падал. Наконец, совершенно обезумев, охранник поднес дуло винтовки к виску несчастного и выстрелил. Пленный упал на землю, а убийца еще продолжал пинать неподвижное тело. Потом другие пленные отнесли труп своего товарища в лагерь. А вечером инструменты были пересчитаны вновь: оказалось, что при прежнем подсчете вышла ошибка. Все лопаты были на месте.

Один из пленных вспомнил слова Евангелия: «Нет больше той любви, как если кто положит жизнь свою за друзей своих» (Ин 15:13). Отношения между людьми в лагере стали меняться. Пленные обращались с умирающими с уважением, устраивали настоящие похороны, а над каждой могилой водружали крест. Никто их не заставлял и даже не просил это делать, но они сами взялись заботиться о других больше, чем о себе. А кражи сходили на нет.

Гордон почувствовал эту перемену на себе, когда за ним стали ухаживать два шотландца. Они приходили к нему каждый день. Один перебинтовал язвы на ногах и массировал атрофировавшиеся мышцы. Другой приносил еду и выносил нечистоты. Еще один узник обменял свои часы на лекарство, которое помогало при инфекции и лихорадке. Спустя недели такой заботы Гордон немножко набрал вес и, к его удивлению, к ногам отчасти вернулась чувствительность.

В лагере появился новый дух. Вот что рассказывал об этом сам Гордон:

«Смерть все еще была с нами — в этом нет сомнений. Но мы медленно освобождались от ее удушливых объятий. Мы начинали видеть резкий контраст между силами жизнетворными и силами смертоносными. Эгоизм, ненависть, зависть, жадность, потакание своим желаниям, лень и гордыня — против жизни. Любовь, героизм, самопожертвование, сочувствие, милость, принципиальность и творческая вера — вот суть и полнота жизни. Это дары Бога людям…

Да, была ненависть. Но была и любовь. Да, была смерть. Но была и жизнь. Бог не оставил нас. Он был с нами, призывая нас жить Его жизнью в братском единстве».

Когда Гордону стало лучше, некоторые пленные, зная, что он изучал философию, попросили его вести семинары по этике. Разговоры шли большей частью о том, как готовиться к смерти, — самый актуальный вопрос в лагере. В поисках ответов Гордон собирал воедино частички веры, сохранившиеся с детства. О Боге он не вспоминал годами, но, как впоследствии сказал сам, «вера усиливается, когда не остается иной надежды, кроме Бога». В итоге Гордон стал неформальным капелланом лагеря. Пленные построили небольшую церковь и каждый вечер собирались молиться об особо нуждающихся.

Философский семинар оказался столь популярным, что начал формироваться своего рода «джунглевый университет». Если кто–то обладал знаниями в какой–то области, он читал курс другим студентам. В итоге появились лекции по истории, философии, экономике, математике, естественным наукам, а впоследствии занятия по девяти языкам, включая латынь, греческий, русский и санскрит. Преподаватели создавали свои учебники, делая записи на случайных обрывках бумаги.

Пленные с талантом к живописи доставали на кухне угли и делали рисунки на скалах. Со временем из работ художников образовалась небольшая галерея. Два ботаника организовали садик, преимущественно с лекарственными травами. Еще несколько человек раздобыли струнные музыкальные инструменты; некоторые вырезали деревянные дудочки из бамбука, и вскоре возник оркестр. Один пленный, обладавший фотографической памятью, записал по памяти ноты симфоний Бетховена и Шуберта. В лагере проходили оркестровые концерты, балеты и спектакли музыкального театра.

Книга Гордона рассказывает о преображении личности — преображении столь полном, что когда пришло освобождение, пленные прощались со своими стражами–садистами не с мстительной ненавистью, а с добротой. Жизнь самого Гордона приняла неожиданный поворот. Вопреки прежним планам, он пошел в духовную семинарию и стал пресвитерианским пастором, а впоследствии настоятелем капеллы при Принстонском университете. Умер Гордон в начале 2002 года, вскоре после завершения фильма о его жизни.

В начале 1940–х годов в джунглях Таиланда бок о бок существовали два мира. Чудо у реки Квай состояло в создании новой общины, островка Царства Небесного в, казалось бы, совершенно непригодных для этого условиях. Это духовное братство было более крепким и реальным, чем смерть и отчаяние.

Все как один, узники прилепились к отчаянной надежде: их жизнь не закончится в таиландских топях, они доживут до освобождения и вернутся на родину. Но даже если этого не случится, они будут строить общину веры, красоты и сострадания, спасая души там, где гибнут тела.

Быть может, нечто вроде этого и имел в виду Христос, когда снова и снова возвещал весть о Божьем Царстве. В жестоком и дисгармоничном мире может вырасти новое общество. Оно будет жить в надежде на избавление, а пока избавление не настало, будет стремиться к соприкосновению с иным миром. И весть об ином мире реально положит начало грядущему владычеству добра на земле.

***

«Верить в сверхъестественное — не значит верить, что после успешной, приятной и относительно добродетельной жизни человек попадет в лучшую из замен этого мира; или что после бедствий и голода он получит компенсацию в виде всевозможных благ. Это значит верить, что сверхъестественное — величайшая реальность здесь и теперь».

Томас Элиот

Глава 11. Ценность Земли

Мы видим либо пыль на оконном стекле, либо пейзаж за окном, но никогда не само стекло.

Симона Вейль. «Тяжесть и благодать»[63]

Хозяин гостиницы посоветовал нам с женой приехать на спектакль пораньше, но мы и не догадывались, что нас ожидает. Мы и еще одна супружеская пара отправились из Чикаго в канадский Стратфорд посмотреть классическую шекспировскую постановку «Мера за меру». Классика, как оказалось, была относительная.

Явившись в зал загодя, мы обнаружили, что наши места заняты. На них расположились два живописно–эксцентричных персонажа. Девушка с «ершиком» рыжих волос и пирсингом, одетая в черное кожаное бикини, небрежно поигрывала плеткой и цепями. С ней наручниками был соединен пышный трансвестит при полном параде.

Сценические декорации изображали не Вену XVI века (где, по Шекспиру, происходит действие), а современный ночной клуб, где с потолка свисала клетка для стриптиза. Неряшливого вида ведущий взял микрофон и проинформировал зрителей, как вести себя при аресте и обвинении в употреблении наркотиков, а также сообщил любителям искусств, что при желании они могут полностью разоблачиться… Когда начался спектакль, по рядам ходили актеры–полицейские с фонариками и светили в лица. Лампы–вспышки со стробоскопическим эффектом и вой сирен сообщали полицейской «облаве» реализм.

Сюжет шекспировской пьесы, действие которой постановщик Михаил Богданов перенес в современный Стратфорд, состоит в следующем. Анджело, молодой наместник герцога, решает усилить свою популярность среди сторонников строгих мер. Как ни странно, в Вене, городе «отрытого порока», полного взяточничества, коррупции и борделей, он выбирает показательной жертвой Клавдио. Единственная же ошибка Клавдио состояла в том, что он до свадьбы разделил ложе с невестой. Горя желанием продемонстрировать свое рвение, Анджело воскрешает давно забытый закон, согласно которому сексуальная распущенность карается смертью.

Однако сам Анджело — лицемер. Когда Изабелла, сестра Клавдио — молодая послушница, готовившаяся к полному постригу — приходит просить за брата, Анджело предлагает ей циничную сделку: она становится его любовницей, а он дарит Клавдио жизнь. В противном случае Клавдио умрет под пытками.

Изабелла мучается, разрываясь между желанием спасти брата и желанием соблюсти невинность, но в итоге на уступки наместнику не идет. Как ей ни тяжело, она скорее позволит брату умереть, чем уступит грязному шантажу.

Сквозь всю пьесу красной нитью проходит вопрос: есть ли у человека силы в трудное время плыть против течения? У Изабеллы сил хватило, несмотря на страшную цену, которую ей, быть может, придется заплатить. В итоге Шекспир выручил Изабеллу, проведя через ряд сложных поворотов сюжета. Но счастливая развязка случается лишь после того, как Изабелла доказала свою твердость. Название же пьесы взято из Нагорной проповеди: «Ибо каким судом судите, таким будете судимы; и какой мерою мерите, такою и вам будут мерить» (Мф 7:2). В итоге Анджело получил за свои прегрешения полной мерой.

Стратфордская постановка Богданова заканчивается тем, что Изабелла стоит в луче прожектора, а над ней висит клетка, теперь заполненная стриптизершами, трансвеститами и хулиганами из бара. Все звери обузданы. Режиссер, по–видимому, хотел сказать, что в мире коррупции, продажного секса и искаженных ценностей исцеление начинается с того, что кто–то один встает на твердую позицию.

Тем вечером я уходил из театра с мыслью о контрасте между соблазнами земного мира и духовной силой, необходимой для сопротивления им.

***

Незадолго до этого спектакля я читал книгу историка Робина Фокса «Язычники и христиане», рассказывающую о ранних христианах и Римской империи. Мораль римлян высшего общества во многом походила на нравы из пьесы Шекспира: внешняя видимость добродетели и глубочайший упадок за закрытыми дверями. Рим гордился терпимостью к любым взглядам. Казалось бы, такое толерантное общество не будет иметь ничего против еще одной религии, пришедшей из Палестины.

Один император предложил водрузить статую Христа в пантеоне среди других богов, но христиане отказались: у них не было ни малейшего желания стать еще одной закуской на «шведском столе» прирученных религий. Они отказывались от идоложертвенного, отрицали языческих богов и притязания императора на божественность. Вместо этого они провозглашали верность невидимому Царству, которое выше зримой империи Цезаря.

Подобно шекспировской Изабелле, христиане были убеждены, что стоят у опасной грани, пролегающей между добром и злом: любой неосторожный шаг чреват падением. Они понимали, что их выбор важен и для Бога, и для Царства Божьего, ради пришествия которого они трудились. Во время гонений некоторые римские чиновники сочувственно уговаривали христиан выполнить нужные обряды хотя бы для вида, но большинство последователей Христа отказывалось, предпочитая мученическую смерть.

После спектакля в Стратфорде я задумался и о параллелях с нашим временем. Современный Запад терпим к любому поведению и любым взглядам. У нас не любят лишь притязаний на абсолютную истину. Одобряем мы и религию, если только она не требует от нас слишком больших усилий. Как в Римской империи и Вене XVI века, в нашем обществе не предусмотрено места для невидимого Царства, которое требует от нас бескомпромиссной, безусловной верности.

Христианство учит, что на планете Земля сосуществуют и постоянно взаимодействуют два мира. Иногда эти миры пересекаются. Люди же играют в разворачивающейся драме центральные роли. Исходя из этого понимания, я и должен выстраивать свою повседневную жизнь. Согласно Посланию к Евреям, вера есть «уверенность в невидимом» (Евр 11:1), сведение двух миров воедино.

Епископальный священник Мортон Келси показывал мне экземпляр Нового Завета, из которого он ножницами вырезал все упоминания о невидимом мире. В итоге страницы еле–еле держались вместе, поскольку из семи тысяч стихов пропала треть. Этим способом Келси пытался продемонстрировать, сколь далеко мы отошли от новозаветных понятий. Апостол Павел столь сильно мечтал о невидимом мире, что даже признался филиппийцам: «Имею желание разрешиться и быть со Христом, ибо это несравненно лучше» (Флп 1:23). А вот другие парадоксальные его слова: «Мы смотрим… на невидимое» (2 Кор 4:18).

Читая апостола Павла, я прихожу к мысли: для него невидимый мир был реальнее (и как бы «материальнее») мира видимого. Читаю и сокрушаюсь, ибо долго просил Бога о вере хотя бы в существование невидимого мира. Для меня вера — во многом волевой акт. Я сознательно выбираю веру, причем степень моего упования очень далека от апостольской.

Как ни странно, мою веру в невидимый мир укрепляет наличие зла. Шекспир был прав. В земном мире зло торжествует, ведет себя дерзко и нагло. Бог трудноуловим, и Его надо искать. Мне сразу вспоминается Изабелла. Она стоит на коленях с закрытыми глазами, Анджело шантажирует ее, а вокруг пляшут полуголые танцовщицы.

Апостол Павел формулирует задачу ясно и недвусмысленно: «Наша брань не против крови и плоти, но против начальств, против властей, против мироправителей тьмы века сего, против духов злобы поднебесных» (Еф 6:12). Когда–то такие отрывки смущали меня. Я не знал, что с ними делать. Дитя современной эпохи, я сбрасывал со счетов любые упоминания о сверхъестественных «силах»: сама мысль о том, что миром правят невидимые духи, казалась мне дикой. С тех пор моя точка зрения изменилась, ибо редукционистские инстинкты не объясняют окружающее зло.

Я разговаривал с Бобом Сейплом, в то время президентом благотворительной организации World Vision, после его возвращения из Руанды, куда он попал, когда в этой центральноафриканской республике случился геноцид. Стоя на мосту, он видел реку, покрасневшую от крови тысяч плывших по ней трупов. Повстанцы хуту перебили топорами и мачете около миллиона тутси — своих соседей, соприхожан, одноклассников. Вразумительно объяснить причины бойни никто не мог. Сейпл был потрясен. «Для меня это был кризис веры, — сказал он. — Нет слов, чтобы описать подобный ужас. Кто–то говорил о «зверствах», но это несправедливо по отношению к зверям. Животные убивают ради еды, а не ради удовольствия. И убивают одну–две жертвы, а не миллион своих же собратьев, к тому же безо всяких причин».

Возможно ли объяснить случившееся действием хоть какой–то природной силы? Едва ли. Но сразу приходит на ум действие той темной сверхъестественной силы, которая заставляла Гитлера тратить на уничтожение евреев последние военные ресурсы.

Мы, американцы, недавно видели действие другой темной силы, силы алчности. Она толкала директоров компаний в преддверии банкротства изымать из компании миллионы долларов. Эти деньги они пускали на личные нужды, тогда как пенсионные сбережения тысяч работников сгорели без остатка. Иисус тоже сталкивался с задыхающимися от жадности воротилами. Они строили роскошные дворцы и обширные амбары, а тысячи людей находились в рабстве. Христос понимал, что имеет дело именно с духовной силой. Он дал ей имя древнесирийского бога богатства Маммона: «Никакой слуга не может служить двум господам… Не можете служить Богу и мамоне» (Лк 16:13).

Библейское учение о духовных силах говорит о реальности, которую невозможно объяснить действием эволюционных сил или политиков. Можно ли найти рациональное объяснение, например, массовому безумию, овладевшему Германией при нацистах? Какая логика стояла за гонкой вооружений во времена холодной войны, когда две сильнейшие державы безрассудно шли к «взаимному гарантированному уничтожению»? Как в одночасье рушились экономики стран Азии и Латинской Америки? Что движет человеком, когда он берет ружье и начинает стрелять в магазинах и на бензоколонках? Что мешает такой богатой стране, как Соединенные Штаты, дать кров всем своим бездомным? И что мешает миру накормить тысячи людей, которые ежедневно умирают от голода? «Это силы вне нашего контроля», — разводят руками эксперты. Новозаветные авторы прекрасно знают, что это за силы, и называют вещи своими именами.

Я изменил свое отношение к вопросу о духовных силах не потому, что узнал о нашем мире нечто новое. Я лишь переосмыслил известные мне факты и перевел их в библейские категории. И понял правоту апостола Павла: наша основная борьба — против сил, которые скрыты от нашего взора. На планете происходит гораздо больше событий, чем видит глаз человека. Изабелла в Вене, Эрнест Гордон в таиландских джунглях, ранние христиане в Риме — все они отдавали себе отчет в том, что за брань вокруг них происходит, и выступали на стороне невидимого Царства против духовных сил темного мира.

***

Читая Библию, я вижу, что она постоянно сводит оба мира воедино, связывает их в одно целое. Она, описывая сцену за сценой, повествует об исторических событиях, а незримый мир тем временем остается сокрытым от зрителей, как сокрыто во время спектакля театральное оборудование. Иногда кулисы на короткий миг приоткрываются, и мы видим за сценой Бога, но основное внимание Библия сосредотачивает на земном. Бог действует через материю, через людей.

Согласно Библии, духовный мир первичен и является первоисточником материи: «Верою познаём, что веки устроены словом Божиим, так что из невидимого произошло видимое» (Евр 11:3). Всякая материя — горы, яркая тропическая рыбка в коралловых рифах, сверхновая звезда в миллиарды солнц – появилась по велению Божию. Однако события, происходящие в духовном мире, не умаляют значимость земной истории. Материя, история существует потому, что так пожелал Бог. И по той же причине существуем мы.

Значительная часть Библии — исторические книги. Вот их «сюжет». Семья кочевников переселяется в Египет, становится большим племенем, спасается из рабства, возвращается на свою изначальную Родину, которую должна теперь отвоевывать. Возникает целый народ, который сначала процветает, но затем государство распадается на два царства. Оба терпят набеги со стороны более сильных соседей. Спустя еще несколько веков территория богоизбранного народа переходит под владычество Греции, а затем Рима. Когда Иудея была римским марионеточным государством, появляется новый пророк по имени Иисус, в Котором некоторые признают обетованного Мессию. Его казнят, но от Него происходит новая религия, которая несет иудейское наследие другим народам.

Во всяком случае, такова внешняя канва событий. Пророки дают возможность заглянуть глубже. Бог заключает Завет (Договор) с одной семьей, затем избавляет ее из египетского рабства. Бог ведет своих избранников по Синайской пустыне и дает им возможность вернуть себе Землю Обетованную. Впоследствии народ Божий регулярно нарушает Завет с Богом и несет наказание — нашествия чужеземцев. Бог посылает к избранному Им народу многих пророков, а впоследствии — Своего Сына. Иисус умирает и воскресает, после чего мир радикально меняется. Впервые возможность примириться с Богом получают все народы мира. Более того, впереди нас ожидает кульминационная развязка человеческой истории: Мессия придет во второй раз и вернет Земле ее изначальное предназначение.

Оба сценария описывают одну и ту же историю. Светский историк укажет на «естественные» циклы взлета и падения империй, а израильский пророк подчеркнет, что процветание несут праведность и вера. Согласно второй, более глубокой точке зрения, нация, погрязшая в несправедливости — эксплуатации бедняков, угнетении рабов, забвении Бога, хищническом обращении с природой — обязательно понесет наказание[64].

Библия подчеркивает не разделение, а связь между физическим и духовным мирами. Увещевает наших современников и французский философ, теолог, священник–иезуит Тейяр де Шарден: «Мы не человеческие существа с духовным опытом, а духовные существа с человеческим опытом».

Однако и это не вполне точно. Мы — еще нецельные, незавершенные личности, ожидающие обретения целостности и единства. Связь с невидимым миром, которую мы устанавливаем на земле, является всего лишь началом процесса исцеления.

Вероятно, после смерти оба мира для нас полностью сольются. Апостол Павел описывает этот феномен как созревание и завершение начатого на земле: «Теперь мы видим как бы сквозь тусклое стекло, гадательно, тогда же лицем к лицу; теперь знаю я отчасти, а тогда познаю, подобно как я познан» (1 Кор 13:12). Подробностей апостол не сообщает, но уверен, что жизнь будет лучше: «Сеется в тлении, восстает в нетлении; сеется в уничижении, восстает в славе; сеется в немощи, восстает в силе; сеется тело душевное, восстает тело духовное» (1 Кор 15:42–44).

Миры сходятся во Христе Иисусе. Он единственный человек, Который в земном мире являл Собой целостность и полноту. Иногда Он постился, иногда пировал. Помогал ловить рыбу и преображал воду в вино, явно радуясь материи. В Своих притчах Иисус говорил об ином мире, используя в качестве метафор самые обычные, повседневные примеры: пшеницу, птиц, овец, цветы и быков. Земной мир был для Него своего рода средством: Он жил в Своей материальной среде, но ни на секунду не забывал о том, что лежит за ее пределами.

Иногда Он приоткрывал ученикам тайну скрытого за завесой. «Я видел сатану, спадшего с неба, как молнию», — сказал Он, когда будущие апостолы вернулись из миссионерского похода (Лк 10:18). Они шли по горячему песку, стучались в двери, исцеляли больных и возвещали приход Христа. Они делали все это в земном мире, который могли осязать, обонять, слышать и видеть. А Иисус духовным взглядом прозревал, какой результат производят их действия в мире невидимом.

Здесь нет никакого «или–или». То, что я делаю как христианин — молюсь, участвую в таинствах, воздаю хвалу, несу любовь Божию больным, страждущим и плененным — не есть явление исключительно естественное или только сверхъестественное. Мои поступки касаются двух миров одновременно. Быть может, если бы рядом со мной всякий раз стоял Иисус и подбадривал меня словами «Я видел сатану, спадшего с неба, как молнию», я бы лучше помнил о связи двух этих миров.

***

В одном из своих стихотворений Джордж Герберт противопоставляет жизнь животных и ангелов. Животные живут в одном мире, ангелы в другом. Иное дело — люди. У людей «одна рука касается небес, а другая — земли».

Мы, люди, существуем одновременно в зримой и незримой реальности.

По ассоциации мне вспомнилось, как в Новой Зеландии мы на надувных лодках плавали смотреть кашалотов. Кашалот отдыхает минут десять на поверхности воды, затем делает несколько глубоких вдохов, высоко поднимает хвост и круто уходит вниз — на глубину до километра в поисках кальмаров. Мы запоминали место, где он нырнул, потом отправлялись смотреть других кашалотов, а минут через сорок пять возвращались, чтобы увидеть, как первый кит всплывет и сделает гигантский вдох.

С точки зрения кашалота, большая часть мира – горы, города, дороги — относится к сфере «невидимого»: он, если и видит ее, то совсем недолго и только с поверхности воды. У кашалота есть собственная живая и активная среда: океан, морские растения и живые твари. Однако если он не будет каждый час всплывать за кислородом, он погибнет. О мире над морем он знает мало, но выжить без него не может.

Иногда я кажусь себе таким вот кашалотом: всплываю через регулярные промежутки времени за кислородом, а затем ухожу в более привычную среду, холодную и темную. Хотя, конечно, аналогия неполная: она предполагает, что существуют «верхний» и «нижний» уровни, которые иногда взаимодействуют. Однако такой образ ближе к языческому мировоззрению: разгневанный Зевс мечет с Олимпа громы и молнии.

Библейская точка зрения глубже и сложнее. В ней бытие предстает как единое целое, бесшовный хитон, без четкого разграничения между сакральным и профанным, естественным и сверхъестественным. Есть только один единый Божий мир, оскверненный человеческим бунтом против Творца. Наша задача состоит в том, чтобы воссоединить оба пласта реальности, построить островки Царства Небесного на падшей земле.

Господь Бог не только создал мир, но и поддерживает его, «ибо Им создано все, что на небесах и что на земле, видимое и невидимое: престолы ли, господства ли, начальства ли, власти ли, — все Им и для Него создано; и Он есть прежде всего, и все Им стоит» (Кол 1:16–17). Мне эти слова апостола Павла чем–то напоминают гипотезу физиков о параллельных мирах: действие, совершенное в одном мире, непосредственно, хотя и трудноуловимо, влияет на события в другом мире.

Правда, Библия упоминает и о великих чудесах, когда невидимый мир словно бы менял законы природы. Однако это — редкие исключения из правил. Скажем, чудесам Исхода предшествовали четыре века молчания, а после них были сорок лет тяжких скитаний по пустыне.

Чем больше я об этом размышляю, тем больше мне кажется, что Бог склонен выбирать средства, которые стороннему наблюдателю чудесными не покажутся. Взять хотя бы Рождество, событие, от которого ведет отсчет христианская вера. Да, чудеса были: преестественное зачатие, необычные сны, яркая звезда, испуганные пастухи (впрочем, их почти никто и не заметил). Во всем остальном первое Рождество представляло собой событие самое обычное. Будущая мама девять месяцев вынашивала ребенка. Затем было тяжелое путешествие на осле, роды и Младенец в яслях. Сын Божий пришел в мир тихо и незаметно.

Однако за сценой действовал Бог. Несколькими веками ранее Александр Македонский покорил Палестину, и на Святой Земле появился греческий язык. Затем римляне выстроили превосходную систему дорог (по ним пойдут ученики Иисуса для христианской проповеди). Перепись вынудила Святое Семейство отправиться в нелегкий путь, и в результате Мессия родился в Вифлееме. В этой точке истории сошлись факторы, с виду совсем не сверхъестественные. Но так появилось христианство…

Как я уже говорил, апостол Павел остро чувствовал незримый мир. Однако читая его послания, а также Деяния Апостолов, я вижу, что он часто полагался на «естественные» средства: в дискуссии с афинянами прибегал к логике, во время миссионерских странствий пользовался гостеприимством верующих, обучал и увещевал коллег, отстаивал свои права в римском суде, бежал от опасностей. В письмах апостола много практических советов: улаживайте судебные споры, кормите голодных, утешайте больных, прощайте обиды, любите супругов. Но для него это акты духовные, служение Богу.

Филлипийцам апостол Павел написал: «Со страхом и трепетом совершайте свое спасение» (Флп 2:12). И тут же оговорился: «…потому что Бог производит в вас и хотение и действие по Своему благоволению» (Флп 2:13). Никакого противоречия здесь нет. Оба мира, видимый и невидимый, кажутся раздельными лишь нам, существам с ограниченной способностью видеть.

***

Сегодня по всему миру христиане читали молитву Господню, включая фразу «да будет воля Твоя и на земле, как на небе» (Мф 6:10). Эта молитва далеко не во всем еще сбылась. И осуществление ее отчасти возложено на нас.

Ведь речь идет о том, чтобы нуждающиеся обрели еду и дом, а больные — исцеление и утешение; чтобы в политике и экономике установилась справедливость, а между народами — мир; чтобы мы жили в гармонии с природой и воссоединились с нашим духовным источником. Каждый из нас может внести в исполнение этой надежды, в осуществление воли Божьей свою лепту…

О важности божественной воли говорят все религии. Например, Гесиод писал о греческих богах:

«Все происходит по воле великого Зевса–владыки. Силу бессильному дать и в ничтожество сильного ввергнуть, Счастье отнять у счастливца, безвестного вдруг возвеличить, Выпрямить сгорбленный стан или спину надменному сгорбить - Очень легко громовержцу Крониду, живущему в вышних»[65].

Даже в нынешней Индии таксисты, чтобы избежать аварий, вешают на приборную доску идолов. Однако у Иисуса мы находим более радикальное учение: не только «как вверху, так и внизу», но и «как внизу, так и наверху».

«Истинно говорю вам: что вы свяжете на земле, то будет связано на небе; и что разрешите на земле, то будет разрешено на небе» (Мф 18:18). По словам Иисуса, когда мы ухаживаем за больными, посещаем заключенных, кормим голодных, помогаем нуждающимся, это все равно как если бы мы кормили и посещали лично Его Самого (Мф 25:35–40).

Жизнь наполняется неожиданным смыслом. Самые обычные, бытовые действия — письмо заключенному, посещение дома престарелых, утешение соседа, принципиальность перед шантажом (как у Изабеллы) - обретают вечную значимость. Конечные судьбы мира, равно как и наши собственные, решаются уже сейчас. Неведомым для нас образом значение имеет каждый наш поступок.

***

«Если бы в нашем государстве добродетель была выгодной, то здравый смысл облагородил бы нас, а алчность сделала святыми. И жили бы мы как животные или ангелы в блаженной земле, которой не нужны герои. Но поскольку корысть, гнев, зависть, гордыня, праздность и глупость обычно намного выгоднее, чем смирение, целомудрие, отвага, справедливость и вдумчивость, нам приходится держаться, даже рискуя стать героями».

Слова Томаса Мора из пьесы Роберта Болта «Человек на все времена»

Глава 12. Очи веры

Одному человеку все удается, и поэтому он все теряет. Другому выпадают лишь беды и разочарования, но он тем самым обретает больше, чем стоит весь мир.

Уильям Лоу, английский религиозный писатель XVIII века

Впервые о человеке–слоне я узнал из книги английского антрополога Эшли Монтегю. Потом видел пьесу о его жизни с Дэвидом Боуи в главной роли и знаменитый фильм Дэвида Линча. Человек–слон — это реальная личность. Его звали Джозеф Меррик. Он жил в Англии XIX века и умер в 1890 году в возрасте двадцати семи лет. Я не знаю лучшего примера столкновения двух миров, а также загадки человеческого бытия. Думаю, со мной согласился бы и Монтегю, который начал свою книгу такими словами:

«Что есть жизнь человеческая? Один удар пульса в артерии вечности? Крик, который начинается с рождения и заканчивается смертью? Краткое и бурное пребывание на негостеприимном берегу, где нет ни радости, ни любви, ни света, ни верности, ни мира, ни помощи в страдании? Или нечто большее?»

Мне кажется, в моей книге можно найти частичку ответа на эти вопросы.

Человек–слон был для Монтегю загадкой. Согласно принципам современной психологии, после тяжелейшего детства Джозеф Меррик должен был бы вырасти во взрослого с ущербной психикой, ничем не отличающегося от забитого пса. Однако этого не случилось.

Возможно, Меррик был самым уродливым человеком, который когда–либо жил на земле. С раннего детства у него развился неврофиброматоз. Мать его умерла, когда он был еще маленьким, и отец вскоре женился на другой женщине. Мачеха сразу возненавидела Меррика. Подростком он работал на табачной фабрике, но из–за прогрессирующего уродства ему пришлось уйти оттуда и поступить в цирковое шоу. Зеваки охотно платили деньги, чтобы поглазеть на человеческое существо, которое, если смотреть под определенным углом, вывернутой наружу губой и складками кожи напоминало слона.

Однажды хирург Фредерик Тривз, гуляя по лондонским улицам, случайно наткнулся на это шоу. Его внимание привлекли плакаты с изображением получеловека–полуслона. Он заплатил шиллинг и вошел в шатер. В тускло–голубом свете газовой горелки лежала под одеялом фигурка, казавшаяся воплощением одиночества и отчаяния.

«Встань!» — словно собаке, приказал шоумен. Существо поднялось, сбросило одеяло, и глазам Тривза предстал «самый уродливый человек, которого он когда–либо видел».

За годы своей профессиональной деятельности Тривз повидал многое, но тут был потрясен даже он: огромный костный нарост над бровями; с задней части головы свисали складки губчатой кожи, поверхность которой походила на коричневые соцветия цветной капусты; верхняя губа вывернута наружу; нос превратился в кусок кожи; со спины свисала большая мешкообразная складка плоти. Правая рука разрослась вдвое больше обычного размера, а пальцы были короткими и бесполезными. От одной из подмышек тоже спускались складки кожи. Сильно деформированные ноги почти не держали тело. Наросты на коже распространяли трудно переносимое зловоние.

Научная любознательность взяла верх над брезгливостью, и Тривзе устроил Меррику (ему был тогда двадцать один год) обследование в своей больнице. Из–за сильнейших повреждений рта Меррик изъяснялся невнятным лопотанием, и Тривз принял его за слабоумного. Сделав подробные записи и фотографии, Тривз дал Меррику свою визитную карточку и вернул на попечение циркачей. На следующий день полиция закрыла шоу, и Тривз полагал, что больше не услышит о человеке–слоне.

Между тем Меррика продали в другое шоу — в Бельгию. Следующие два года он вел жизнь парии. С ним обращались как с цирковым животным, выводя на потеху публике, которая неизменно реагировала возгласами ужаса. Когда бельгийские власти наконец закрыли этот цирк, владелец присвоил себе деньги Меррика, а его самого отправил обратно в Лондон.

По дороге несчастному пришлось терпеть издевательства пассажиров. Они задирали его одежду и разглядывали изуродованное тело. На лондонском вокзале Меррика спас полицейский, который отвел его в пустой зал ожидания. В этом зале Меррик забился в темный угол, бормоча слова, которых никто не понимал. У него осталась лишь одна надежда: визитка доктора Фредерика Тривза, которую он бережно хранил все два года.

Тривз явился по вызову полиции, забрал Меррика и отвез в отдельную палату Лондонской королевской больницы. Поскольку с самой Бельгии у несчастного не было и крошки во рту, доктор распорядился принести еду из больничной столовой. Медсестра не ожидала столь ужасного зрелища, а потому, увидев Меррика, вскрикнула от испуга, выронила поднос и выбежала из комнаты. Впрочем, тот привык к подобным реакциям и не обратил внимания на ужас медсестры.

Со временем больничный персонал свыкся с необычным пациентом. Благодаря ежедневным купаниям, удалось избавиться от зловония. Тривз научился понимать речь Меррика и к своему изумлению обнаружил, что Меррик не только не слабоумный, но грамотный и даже начитанный человек. Меррик хорошо знал Библию и Служебник, а также Джейн Остин и Шекспира. Тривз пишет:

«Беды облагородили его. Он оказался мягким, симпатичным и любящим человеком… безо всяких обид, не способным сказать о ком–либо худое слово. Я ни разу не слышал, чтобы он жаловался. Ни разу не слышал, чтобы он сетовал на разбитую жизнь или жестокое обращение со стороны бессердечных владельцев. Его путь по жизни был воистину крестным, но вел всегда вверх. Когда же упала черная ночь, а подъем сделался неимоверно крутым, он неожиданно оказался, так сказать, в дружелюбной гостинице, где свет, и тепло, и приют».

Тривза поражало, что предмет всеобщей брезгливости, лишенный детства, удовольствий, надежды, даже мало–мальски человеческого обращения не только выжил, но и сохранил добрый и приятный нрав. Вскоре Меррик осторожно спросил, нельзя ли отправить его в приют для слепых. Он читал о таких приютах и мечтал жить среди людей, которые не будут показывать на него пальцем. Однако постепенно Тривз и другие врачи завоевали его доверие. Комната на больничном чердаке стала его домом.

Тривз решил доставить Меррику хоть какие–то радости. Ведь всех сокровищ у Меррика только и было, что тросточка, длинный плащ, покрывавший его тело, огромная шляпа с вуалью и медальон с изображением его прекрасной матери, который он всегда и всюду носил с собой. Меррик утверждал, что «у нее лицо ангела». Вообще о женщинах он говорил с обожанием, хотя все женщины от него шарахались. Однажды Тривз уговорил свою знакомую, молодую и хорошенькую вдову, войти в комнату Меррика с улыбкой, пожелать доброго утра и пожать ему руку, — одним словом, повести себя с ним как с человеком.

«Меррик отреагировал совсем не так, как я ожидал, — пишет Тривз, — отпустив ее руку, он уткнул голову в колени и долго–долго рыдал… Впоследствии он сказал мне, что она была первой женщиной, которая улыбнулась ему, и первой женщиной, которая пожала ему руку. С этого дня началось преображение Меррика. Мало–помалу он стал превращаться из загнанного зверя в человека».

Вдова была не последней женщиной, которая пожала ему руку Когда весть о человеке–слоне распространилась по Лондону, в больницу стали заглядывать известные люди, актрисы и даже принцесса Уэльсская Александра (впоследствии королева). С Мерриком подружился больничный священник и причащал его. Иногда доктору Тривзу удавалось проводить Меррика в частные ложи лондонских театров, чтобы он смотрел пьесы.

На некоторое время Меррика устроили в сельском домике. Меррик жил на природе, вдали от любопытных взглядов. Он слушал голоса птиц, наблюдал за форелью в реке, общался с кроликом и подружился с собакой. Он собирал дикие цветы и приносил букеты Тривзу. На каждое новое событие он реагировал с детским восторгом. «Я счастлив каждый час дня», — говорил он.

Используя только левую руку (правая не работала) Меррик стал сооружать модели соборов, тщательно склеивая кусочки цветной бумаги и картона. Из своей комнаты, которая одним окном выходила на храм св. Филиппа, он наблюдал за строительством новой больничной церкви. Взяв обе церкви за образец, он много дней трудился над моделью собора, сделал картонную копию каждого камня, каждой черепицы. Новый храм он называл «подражанием благодати, взлетающей ввысь и ввысь из грязи», а свою модель — «подражанием подражанию».

Через четыре года счастья, единственного счастья, которое он знал, Меррик умер во сне. Умер от асфиксии: тяжелая голова перегнула тонкую шею. Врачи сделали слепок его тела. Этот слепок можно и поныне видеть в больничном музее, как и модель собора, «подражание благодати, взлетающей ввысь и ввысь из грязи». Такой была жизнь Джозефа Меррика.

***

История человека–слона представляет собой вызов как христианам, так и материалистам.

Если считать, что существует только зримый мир, то возникает вопрос: стоило ли оставлять жизнь человеку–слону. Фридрих Ницше ругательски ругал христианство за то, что оно всегда становится на сторону слабых, жалких и непригодных: мол, религия, основанная на жалости, противоречит законам эволюции и принципу выживания сильнейшего. С позиции такой философии, человек–слон не имел права жить, не имел ценности, да и «души», которую стоило бы спасать, тоже не имел. Ибо зачем сохранять явную ошибку природы? Не лучше ли убрать дефект из генофонда? Нацистский режим довел мысли Ницше до логического завершения: была создана программа уничтожения слабоумных, умственно отсталых, а впоследствии также инвалидов[66].

В наши дни ницшеанская логика отнюдь не исчезла. В начале 2003 года воскресный выпуск «Нью–Йорк таймс» отвел значительную часть номера статье Гарриет Макбрайд Джонсон, адвоката и защитницы прав инвалидов.

Она передвигается в инвалидной коляске, горбится, ей трудно принимать пищу, у нее нарушена координация. Статья же посвящена полемике Гарриет Джонсон со знаменитым современным философом Питером Сингером, профессором этики из Принстонского университета.

Джонсон подвергла критике Сингера от лица движения «Еще не мертвые». Дело в том, что Сингер предложил узаконить право родителей умерщвлять своих детей–инвалидов: дескать, зачем тратить силы на увечных — не лучше ли завести вместо них здоровое потомство? Как сказала Джонсон, нелегко вести «цивилизованную дискуссию о том, имею ли я право жить». Атеист Сингер мыслит категориями законов природы и утилитарной философии.

Джонсон тоже атеистка, но она изо всех сил отстаивает свое право на жизнь, которую Сингер называет «ущербной». Статья Джонсон, да и вся ее биография, представляет собой страстную, остроумную и убедительную защиту этого права. Ее жизнь противоречит принципу выживания сильнейшего. В какой–то момент Джонсон задается вопросом: «Может быть, я верующая?»

Такие люди, как Гарриет Джонсон и человек–слон, заставляют задуматься и христиан. Мы считаем их право на жизнь самоочевидным: они люди, созданные по образу и подобию Божьему. Можем ли мы, однако, видеть их такими, какими видит их Бог? Кьеркегор молился: «Господи! Дай нам ослепнуть для вещей, которые не научают добродетели»[67].

Но, возможно, имеет смысл молиться о даровании очей — очей веры. Они так нужны в мире, который ценит лишь внешность и достаток!

В каком–то смысле Ницше прав: христиане призваны сказать «нет» безжалостной схеме эволюционного взаимопожирания. Человек–слон — один из ярких примеров того, какая пропасть отделяет победителей от неудачников. Красивым всегда были доступны радости, неведомые уродливым. Сильные всегда подавляли слабых. Горстка богатых всегда жила за счет бедняков. Но у Царства Божьего иные ценности.

Как биологические твари, мы делим планету с животными, которые отгоняют конкурентов от пищи, привлекают партнеров красотой и оставляют больных и хромых умирать ради благополучия стаи. Однако мы, люди, призваны не поддаваться инстинкту и взирать не только и не столько на внешнюю сторону, а на образ Бога, скрытый в глубине человека, а значит, заботиться о тех, кому плохо[68]. Ведь так поступал и Сын Божий.

Христа можно назвать первым мировым лидером, Который отвел в Своем Царстве героическую роль неудачникам. Он проповедовал людям, выросшим на рассказах о богатых патриархах, сильных царях и могучих воинах. К удивлению слушателей, вместо элиты Иисус почтил социальных аутсайдеров: нищих и кротких, гонимых и плачущих, голодных, жаждущих и отвергнутых. Таковы и герои Его притч: блудный сын (а не гиперответственный старший сын), милосердный самаритянин (а не благочестивый иудей), сборщик податей (а не фарисей).

Английский проповедник XIX века Чарльз Сперджен сказал: «Его слава была такова, что Он пожертвовал Своей славой. Церковь же Его обретает славу, когда жертвует своей респектабельностью и достоинством и почитает за честь собирать отверженных».

Сходные мысли мы находим и у апостола Павла: «Не много из вас мудрых по плоти, не много сильных, не много благородных» (1 Кор 1:26). Умные, сильные и благородные находят слишком привлекательным мир земной — среду, в которой им хорошо и удобно. «Но Бог избрал немудрое мира, чтобы посрамить мудрых, и немощное мира избрал Бог, чтобы посрамить сильное; и незнатное мира и уничиженное и ничего не значащее избрал Бог, чтобы упразднить значащее, — для того, чтобы никакая плоть не хвалилась пред Богом» (1 Кор 1:27–29).

До нас дошли записи, оставленные Джозефом Мерриком. Они показывают, что он обрел дом в вере, — в той вере, что собирает отверженных. Сам Всевышний сказал пророку Самуилу: «Я смотрю не так, как смотрит человек; ибо человек смотрит на лице, а Господь смотрит на сердце» (1 Цар 16:7). Все, кто знал человека–слона, изумлялись, что в чудовищной оболочке живет столь чистая и кроткая душа.

***

Современное общество придает большое значение визуальному образу, внешней стороне вещей. С рекламных щитов, телеэкранов, из интернета и даже мобильников нас зовут привлекательные образы. (Туристы, приезжающие в США, часто удивляются, сколько на наших улицах толстых и некрасивых людей, тогда как телешоу и рекламу заполняют сексапильные тела, точеные профили, сверкающие волосы и белозубые улыбки.) Никогда не ценили столь высоко внешность. По словам инвалидов, их стыдятся и сторонятся, ими возмущаются и на них злятся, — смягченный вариант отношения, с которым постоянно сталкивался человек–слон.

В книге «Интимная история американских девушек» хорошо показано обожествление нами тела и внешности. Если сравнить приведенные в книге записи из девичьих дневников, оно просто бросается в глаза. Вот типичный отрывок из дневника девочки, жившей в 1890–е годы: «Решила: думать, прежде чем говорить. Серьезно трудиться. Быть сдержаннее в разговорах и поступках. Не позволять мыслям блуждать. Вести себя с достоинством. Больше интересоваться другими людьми». Сравним с типичным дневником 1990–х годов: «Надо во всех смыслах усовершенствоваться… похудеть, купить новые линзы. У меня уже новая прическа, хороший макияж и неплохие шмотки».

Особенно же наше общество ценит молодость, что при отсутствии веры в жизнь после смерти, вполне понятно. Молодость ассоциируется с уверенностью, тогда как будущая старость вселяет тревогу. Отсюда популярность всего, что поддерживает иллюзию молодости: витаминные добавки, программы похудения, тренажеры. Любой признак старения напоминает о конце жизни, поэтому магазины завалены средствами от облысения и импотенции, кремами от морщин и косметическими препаратами.

Любой газетный киоск — яркий образчик современных ценностней. Журналы Cosmopolitan, Shape, Swimsuit и мягкое порно вроде FHM и Maxim уделяют физической внешности особое внимание. Журналы Fortune, Money, Travel и Leisure славят богатство и прочий материальный успех. Обложки, зазывающие читателя, широко транслируют ценности современной культуры: большие груди у женщин, твердые мускулы у мужчин (да и у женщин), изобилие еды и одежды, модные автомобили, стереозвук.

Не буду скрывать: я покупаю некоторые из этих журналов, — те, что охватывают мои интересы. В конце концов, я же хожу за покупками, путешествую и пользуюсь компьютером. А еще я занимаюсь спортом, тренируюсь три раза в неделю. Однако я также понимаю, что нельзя забываться: удовольствий на свете много, но есть огромное число людей, которым они недоступны. Как можно одновременно восхищаться велогонщиком Лэнсом Армстронгом и человеком–слоном? Здесь есть противоречие.

Человек — своего рода амфибия. Он живет сразу в двух средах, физической и духовной. В одной мы дышим автоматически, не думая. В другой на дыхание необходимо настроиться. Красивый человек, новый спортивный автомобиль видны сразу. Но необходимо постоянное усилие, чтобы замечать бездомных или просящих милостыню, помнить о матери–одиночке с ребенком–инвалидом, которая живет этажом ниже.

Люди, которые верят лишь в земной мир, имеют одно мерило ценности. Это красота, успех, богатство и талант, — то, что превозносят журналы. В нашем обществе, ориентированном на материальные достижения, победители получают награды.

Вера в иной мир позволяет взглянуть на вещи в новом свете. Я буду с благодарностью взирать на красоту спортсменов и супермоделей, а в способностях успешных людей увижу дар Божий. Ведь все благое на земле — от Бога. Однако глазам моим откроется и иная красота, часто сокрытая под неказистой или даже отталкивающей, как у человека–слона, поверхностью. Люди, у которых нет шансов на успех в мире видимом, в Царстве Божьем могут оказаться первыми.

Слишком часто удовольствия видимого мира затмевают радости мира невидимого. После вознесения Христа прошло три века, Церковь уже распространилась по всей Римской империи… В это время Иоанн Златоуст с горечью писал: «Они (язычники) видят жизнь порочную, души земные, (видят) что мы столько же пристрастны к деньгам, как и они, и даже еще больше, перед смертью так же, как и они, трепещем, боимся бедности наравне с ними, в болезнях, как и они, ропщем, одинаково любим власть и силу и, мучась сребролюбием, стараемся уловить благоприятный случай. Итак, ради чего они станут веровать?»[69]

Поэтому необходимо помнить о совете апостола Павла: «О горнем помышляйте, а не о земном» (Кол 3:2). Конечно, Павел прекрасно понимал, что мы все равно будем много думать о земном. Мы — дети земли и не можем иначе: зримый мир — наш дом, наша естественная среда. И каждый день мы дышим воздухом, который пропитан ценностями материального успеха и физической привлекательности.

Конечно, бывают исключения. Шепот вечности доносится до нас и сквозь время, почти утратившее Бога. Стоя у газетного киоска, я замечаю, что у проповедуемых нынче ценностей есть нечто общее. Акционерный капитал, телесные формы, подтянутость мышц, секреты молодости и красоты, собственность — все это пустое. Недаром, бывая на похоронах, я ни разу не слышал, чтобы друзья и родственники покойного хвалили усопшего за банковский счет, или физическую красоту, или роскошный домашний кинотеатр. Они, подчас преувеличивая реальное положение вещей, говорят о таких качествах как доброта, щедрость, любовь к семье… Люди интуитивно соглашаются, что, по большому счету, непреходящее значение имеет только это.

Мы часто судим друг о друге поверхностно: какая у кого заплата, внешность, национальность. Иисус пришел в наш мир («сшел с небес» Ин 6:58), чтобы основать Царство на более фундаментальных ценностях. Он считал важнейшими качества, о которых мы вспоминаем слишком поздно, на похоронах. В мире сем система ценностей Христа не имеет особого смысла. Нас с детства учат: будь первым, пробивайся, суетись, отстаивай свои права, будь практичнее, своди риск к минимуму. Нам это привито на уровне рефлекса, с которым Нагорная Проповедь полностью идет вразрез.

Царство Небесное перестраивает жизнь на нашей планете в свете концепции двух миров. Слова Иисуса кажутся нам революционными лишь потому, что мы проживаем свои шестьдесят или семьдесят лет, опустив очи долу. Христос же предлагает нам взглянуть ввысь и увидеть жизнь, которая простирается в вечность и объемлет незримые, неведомые нам миры. Он пришел, чтобы создать общество, основанное на ценностях невидимого мира («…и на земле, как на небе»).

Царство Небесное учит такому образу жизни, который основан на непреходящем, на подлинно важном.

***

«Поэтому отныне мы никого не знаем по плоти», — провозглашает апостол Павел (2 Кор 5:16). Он говорит, что христианам доверена весть о примирении с Богом, и добавляет примечательную фразу: «Как бы Сам Бог увещевает через нас» (2 Кор 5:20). Поразительно! Слово примирения вручено нам, — нам, биологическому виду, который любит делить себе подобных на красивых и уродливых, богатых и бедных, темнокожих и светлокожих, мужчин и женщин, сильных и слабых.

Отнестись серьезно к этой миссии — значит, взглянуть на положение дел так, как смотрел Иисус, а не как смотрит современное общество. Идти не к сильным, а к слабым; не к здоровым, а к страждущим; не к богатым, а к бедным; не к хвалящим, а к нуждающимся в добром слове. Разве не так и Бог примирил с Собою мир? Разве не сказал Иисус, что пришел к грешникам, а не к праведникам; к больным, а не к здоровым?

Так преодолевается противоречие между ценностями двух миров. Божьи дары необходимо использовать в зримом мире, обращая их на благо обездоленных. По ходу дела мы учимся, как писал о своем служении в латиноамериканских трущобах Генри Нувен, «узнавать голос, лицо и руки Господа во всяком человеке, с которым встречаемся». Бог несет свою весть не только через нас, но и через тех людей, что Он нам посылает.

Под неприглядной оболочкой человека–слона доктор Фредерик Тривз узрел сокровище. Вот его слова об этом пациенте, ставшем его другом: «Как представитель человеческого вида Меррик был презрен и уродлив. Но дух Меррика, если бы мы могли лицезреть его в телесном обличье, имел бы вид сильного героя, с прекрасным лицом, умелыми руками и глазами, сияющими несгибаемым мужеством».

Жан Ванье, основатель организации «Ковчег», помогающей людям с проблемами умственного развития, говорит, что сумасшедшим часто считают и его самого. Блестяще образованный сын крупного дипломата, он набирает работников — одним из них был Генри Нувен — для работы с увечными, чей IQ несопоставимо ниже его собственного. Однако Ванье отметает подобные возражения: безумие Евангелия ему милее пустых ценностей мира сего. Более того, он отмечает, что люди, помогающие инвалидам и умственно отсталым, получают не меньше, чем те, кому помогают. Даже самые тяжелые инвалиды на заботу откликаются любовью и тем самым пробуждают в человеке самое ценное, что может в нем быть: сострадание, щедрость, смирение, любовь. Парадоксальным образом, ущербные люди делают жизнь своих избавителей полноценной.

В Индии мне доводилось участвовать в богослужениях вместе с прокаженными, от которых люди шарахаются, как шарахались от Джозефа Меррика. Работают с ними в основном врачи–миссионеры: мало кто готов рисковать заразиться опасной болезнью. Но христианские церкви при лепрозориях полны прихожан.

В Мьянме (бывшая Бирма) я бывал в приютах для детей–сирот, больных СПИДом, где христианские волонтеры пытаются восполнить им родительскую заботу, которой те лишены. В торонтском центре Жана Ванье я видел, как ученый–священник тратит часы на мужчину со столь тяжелым умственным заболеванием, что несчастный не может даже говорить. Самые трогательные богослужения, на которых мне доводилось присутствовать, проходили в тюрьмах Чили и Перу. Царство Божие приходит к нищим, обездоленным, несчастным, отвергнутым.

Преподобный Джесси Джексон рассказывает о своем посещении Университета Южного Миссисипи. Обходя студенческий городок с ректором, он приметил здоровенного двухметрового студента, который держался за руки со студенткой–карликом ростом в метр. Заинтригованный Джексон остановился понаблюдать. Молодой человек нежно поднял спутницу, поцеловал и отправил на занятия. Ректор объяснил, что длинный студент — местная баскетбольная звезда. После смерти отца с матерью он дал слово заботиться о своей сестре. Из всех возможных учебных заведений он выбрал именно этот университет, ибо только в нем готовы были предоставить грант не только ему, но и сестре.

Джексон подошел к спортсмену, представился и сказал, как замечательно, что он заботиться о сестре. Спортсмен пожал плечами: «Те из нас, кого Бог создал двухметровыми, должны заботиться о тех, в ком всего метр роста».

***

Однажды я провел целый день с человеком, который успел многое сделать и в физическом, и в духовном мирах. Он достигал успеха во всем, за что брался: офицер–подводник, инженер–ядерщик, фермер, губернатор штата Джорджия. Он возник из ниоткуда, чтобы стать президентом Соединенных Штатов — могущественнейшей державы мира.

Своих христианских убеждений Джимми Картер не скрывал никогда. Даже в бытность президентом он вел занятия в воскресной школе баптистской церкви. Он открыто говорил с мировыми лидерами о своей вере и продолжает это делать, когда его спрашивают. Картеру отлично ведома разница между Царством Небесным и царством мира сего.

После сытного обеда я спросил президента, чему он научился, используя свои дары в столь разных областях. К моему удивлению, большую часть времени Картер говорил не о своих успехах, а о своих неудачах. Падение его популярности было столь же стремительным, сколь и взлет на вершины славы. Проиграв в 1980 году выборы Рональду Рейгану, он, изруганный даже демократами, вернулся к себе в Джорджию, в город Плейнс. Семейный бизнес (арахисовая ферма) насчитывал миллион долларов долга: на время его президентства все средства были вложены в трастовый фонд, который распоряжался ими не очень умело.

Картер начал восстанавливать все заново. Сначала, чтобы погасить долги, написал книгу. Потом основал в Атланте центр по разработке и внедрению полезных, с его точки зрения, программ. Поскольку он много занимался правами человека, в ряде развивающихся стран на него смотрели с надеждой, и он откликался, придумывал проекты помощи. Один из таких проектов был связан с мониторингом выборов по всему миру. Благодаря поддержке Картера финансировалась организация «Дом для человечества».

Его Фонд помогал борьбе с болезнями в развивающихся странах. В результате были достигнуты серьезные успехи в искоренении болезни, вызываемой гвинейским червем, а также в борьбе с паразитарным тропическим заболеванием онхоцеркозом (речной слепотой).

Картер также преподавал в воскресной школе. Когда это стало известно, у баптистской церкви «Маранафа» стали припарковываться туристические автобусы. По воскресеньям вместо обычных восьми–десятиста приходили триста, пятьсот, тысяча человек. Си–Эн–Эн пожертвовала несколько подержанных видеокамер, и теперь трансляцию воскресного собрания можно было смотреть из другого помещения. Когда приходила его очередь, Картер не уклонялся от стрижки газонов возле церкви, а его жена Розалина — от мытья туалетов.

В городе рассказывают, как Картер пользуется своей властью. Когда организация «Дом для человечества» гордо возвестила, что в графстве Самтер больше не осталось трущоб, Картер позвонил в ее офис и рассказал о Джозефине, которая жила в доме с дырявыми стенами: дыры были заткнуты тряпьем. У одной из прихожанок его церкви было изуродовано лицо — результат генетического дефекта. Картер позвонил директору больницы Эмори в Атланте и договорился о пластической операции.

Картер показывал мне павловнии (адамово дерево), которые выращивает на заднем дворе своего домика, — по его словам, «самое быстро растущее дерево в мире». Он надеялся, что эти растения помогут решить страшную проблему обезлесения. Картер продолжает писать книги, забивает гвозди, участвуя в строительстве домов, участвует в предвыборных программах своей партии. Розалина помогает реализовывать программы иммунизации детей и лечения душевнобольных. Старые супруги смотрятся как типичные жители маленького городка. Но ведь это они общались с королями и президентами, спали рядом с атомным чемоданчиком, хранящим коды для приведения в действие ядерного арсенала США.

Репутация Картера восстановилась. В 2002 году он получил самую престижную премию на Земле, Нобелевскую премию мира. Он по–прежнему накоротке с мировыми лидерами и всюду, где он появляется, ему сопутствуют уважение и внимание. Как ни парадоксально, ныне он входит в список самых любимых президентов США, а если бы объявили конкурс на лучшего экс–президента, он выиграл бы его с большим отрывом. Другие президенты, покидая Белый Дом, отправлялись играть в гольф или получать доходы от своей известности. Картеры же посвятили себя служению.

В связи с историей Картеров вспоминаются слова Христа: «Ибо кто хочет душу свою сберечь, тот потеряет ее, а кто потеряет душу свою ради Меня и Евангелия, тот сбережет ее» (Мк 8:35). Когда бывшего президента спросили, каким этапом своей жизни он больше всего доволен — инженер, офицер–подводник, ученый, фермер, губернатор, президент — он, подумав с минуту, улыбнулся и ответил: «Нынешним».

***

«Если мир в здравом уме, то Христос — Безумный Шляпник, а тайная вечеря — Безумное Чаепитие. Мир втолковывает: «Занимайся своим делом», — по словам же Иисуса, у нас нет никакого «своего» дела. Мир советует: «Будь расторопнее и преуспеешь», а Иисус говорит: «Иди за Мной и неси свой крест». Мир увещевает: «Осторожнее при езде, ибо жизнь, которую вы спасете, может быть вашей собственной», а Иисус предупреждает: «Кто спасет свою жизнь, тот потеряет ее, а кто потеряет свою жизнь ради Меня, тот спасет ее». Мир утверждает: «Закон и порядок», а Иисус — «Любовь». Мир предлагает: «Получай», а Иисус — «Отдавай». С позиции мирского здравомыслия, Христос безумец, а любой, кто полагает, что может идти за Ним, тот не в себе, и не столько несет крест, сколько находится в самообмане. «Мы безумны Христа ради», — пишет Павел. И вера знает: в конечном счете безумие Божие мудрее мудрости человеческой, помешательство Иисуса трезвее безжалостной трезвости мира».

Фредерик Бюхнер

Глава 13. «Практика существования Божия»

«…Но скрепясь,

Ты был одной заботой поглощен,

Пред Ликом Бога праведно предстать,

Хотя б за это целые миры

Сочли тебя преступным…»

Джон Мильтон. «Потерянный рай»[70]

У Кьеркегора есть пародия–стилизация под Книгу Екклесиаста:

«Я понял, что значение жизни сводится к «теплому местечку»; что цель жизни — чин статского или иного советника; истинный смысл и желание любви — женитьба на богатой; блаженство дружбы — денежная поддержка; истина — лишь то, что признается большинством, восторженность — способность произнести спич; храбрость — риск подвергнуться десятирублевому штрафу; сердечность — послеобеденное пожелание «на здоровье»; набожность — ежегодное говение… Я взглянул на жизнь и засмеялся[71].

Изобличать подобные ценности нашей эпохи несложно. Несколько минут телерекламы антицеллюлитных средств и схем моментального обогащения — уже богатая пища для размышления. Или возьмите популярные журналы, почитайте рекламные лозунги. Неужели есть чудаки, которые думают, что смена зубного эликсира или марки пива избавит их от одиночества или наполнит жизнь смыслом?

Но если задуматься о собственной жизни в свете иного мира, станет не до смеха. Ценности какого мира отражают мои поступки: видимого или невидимого? И как, живя в гуще мира видимого, реализовывать веру в невидимый мир?

Монахи уходят от мира, чтобы затвориться в келье и посвятить себя молитве. Они стараются все время находиться в Божьем присутствии. Однако большинству из нас нелегко постоянно помнить о невидимом мире и своей роли во вселенской драме. У брата Лорана, духовного писателя XVIII века, есть мысли о «практике присутствия Божия».

Но ежеминутно помнить о существовании Бога очень нелегко, и тем паче трудно наполнить Его присутствием всю жизнь.

Ричард Моу, ректор Богословской семинарии Фуллера, вспоминает песенку времен своей воскресной школы:

Маленькие глазки, не смотрите, на что не следует; Маленькие глазки, не смотрите, на что не следует, Ибо Отец Небесный наблюдает за вами с любовью. Маленькие глазки, не смотрите, на что не следует.

Дальше шли предостережения ушкам («не слушайте, что не следует»), ножкам («не ходите, куда не следует») и язычкам («не говорите, чего не следует»). В церковном детстве Моу, как и в моем, песня служила напоминанием: Бог — всевидящий Судья, который внимательно смотрит, не нарушим ли мы одно из Его правил.

Моу предлагает петь эту песню в более позитивном ключе: старайтесь увидеть то, что видит Бог; старайтесь слушать то, что слышит Бог; старайтесь идти туда, куда идет Бог. Помышляйте о горнем. Иными словами, усвойте приоритеты Царства Небесного и осуществляйте на практике то, что заповедано Богом.

В качестве проверки давайте возьмем несколько самых обычных в земном мире реалий — деньги, тяготы, смерть, грех — и посмотрим на них в свете Царства Божьего. Как вера в иной мир меняет мое отношение к ним и, соответственно, мое поведение?

Деньги. Тему денег Иисус поднимал чаще, чем любую другую. Значит, и я должен постараться взглянуть на них в свете иного мира. В конце концов, в мире сем деньги — ценность номер один.

Церковь давно ругают за то, что она использует надежду на загробное воздаяние для угнетения бедных и обездоленных[72].

Впрочем, после краха коммунизма ругают уже не так сильно. Ведь страны с христианским наследием возглавляют список самых богатых государств, — парадокс, если учесть отношение к богатству Иисуса.

Иногда Христос высказывал едва ли не презрение к деньгам. Богачу он посоветовал раздать все имущество. Соломона, богатейшего человека ветхозаветной эпохи, умалил в сравнении с полевыми лилиями. Зато похвалил женщину, которая вылила Ему на ноги дорогие благовония. Но в целом Его притчи и поучения, касающиеся денег, подчеркивают очевидный факт: деньги в мир иной не заберешь.

Помню скандальное убийство молодого чикагского гэмблера Вилли Стоукса — младшего: его застрелили, когда он направлялся в один из мотелей на Южной стороне. Семья заказала ему гроб, сделанный под «Кадиллак Севиль»: приборная доска, щит от ветра, бамперы, колеса с серебряными спицами, работающие передние и задние фары, заказной буквенный номерной знак. Газетные фотографии показывали забальзамированного Стоукса, сидящего в ярко–розовом костюме за рулем своего гроба–кадиллака. В левой руке у него, между большим и указательным пальцами, были зажаты пять стодолларовых купюр. Ни дать ни взять — экспонат музея восковых фигур! У Фланнери О'Коннор есть рассказ под названием «Нельзя быть беднее мертвого». Думаю, эту горькую правду осознала даже семья Стоуксов, когда опустила шикарный гроб в землю.

Но многие люди, даже прекрасно зная эту очевидную истину, тратят жизнь на погоню за деньгами. Рыночная экономика с ее ненасытными запросами, доносит до нас рекламный лозунг: «Кто умирает с большим количеством игрушек, тот выигрывает». Что выигрывает?

В мире сем деньги — великий соблазн. Словно по мановению волшебной палочки в переполненном ресторане появляется лишний столик; невзрачный мужчина покупает общение и секс с красавицей. Посмотрите реалити–шоу о женщинах, которым предлагают стать женой неизвестного им миллионера. Или реалити–шоу «Последний герой»: люди готовы есть крыс и тараканов, лишь бы получить миллион долларов.

Христос призывал не желать денег, а остерегаться их. «Где сокровище ваше, там будет и сердце ваше» (Мф 6:21), — сказал Он. Есть о чем встревожиться тем из нас, кто живет в богатом обществе. Христос видел в деньгах отрицательную духовную силу, жадное божество по имени Маммон, врага Царства Небесного. «Не можете служить Богу и маммоне» (Мф 6:24), — сказано коротко и жестко.

Христос призывает нас не поддаваться власти денег, и если надо — отдать все. Помню, как меня шокировала острая книга Жака Эллюля «Деньги и власть».

Деньги нужно переводить в сферу профанного, говорил он, лишать их духовной силы: скажем, отдать пачку купюр совершенно незнакомому человеку или выбросить эту пачку на людной улице. «Какая нелепость, по сути, даже пошлость», — подумал я. И потом сам понял, что поддался темной власти маммоны. Такое обращение с деньгами показалось мне своего рода их осквернением.

В ту пору я полагал, что использую финансы для нужд Царства Небесного. Однако затем осознал, что упускаю из виду нечто важное. Я беспокоился, сколько и кому даю, искал благотворительные организации, которые максимально эффективно расходуют пожертвования и, конечно, ожидал в ответ справку о получении денег и благодарственное письмо. Однако такая расчетливость в корне противоречит библейскому учению. Апостол Павел говорит о радостном даянии, и эта радость неразрывно связана с тем, что даяние иррационально по сути своей. Оно разрушает ауру ценности денег. Инстинктивно мы копим деньги, держим их в железных сейфах; отдавая же, мы отпускаем их на свободу, вырываемся за пределы конкуренции и балансовых отчетов.

Живя в деловой части Чикаго, я увидел вокруг себя нужды, которые не вписываются ни в какую рациональную схему пожертвований. Моя жена работала с бедными стариками и часто приносила домой душераздирающие рассказы о том, что одного выселяют, другому отключили электричество, у третьего нет средств на лекарства. Какие–нибудь сто долларов позволили бы им продержаться еще месяц, а то и два — но попробуйте пробиться сквозь толстокожесть городских чиновников или нерасторопность иного благотворительного фонда. Поэтому мы стали подкладывать под двери нуждающихся конверты с пятидесятидолларовыми и стодолларовыми чеками и анонимной запиской («от того, кому не все равно»).

Поначалу отдавать деньги безо всяких гарантий и даже без налоговой расписки казалось мне едва не кощунством. Однако вскоре я понял, что подлинное кощунство состоит в другом: я стоял на рациональной экономической точке зрения, которая полагает деньги высшей ценностью. Значит, как правильно говорил Эллюль, эту «ценность» надо десакрализовать, сломать ее власть над собой. Необходимо понять, что деньги не мои: их доверил мне Бог, чтобы я «вложил» их в Царство Небесное, единственное Царство, которое приносит вечные дивиденды. Иисус учил: «Чтобы милостыня твоя была втайне; и Отец твой, видящий тайное, воздаст тебе явно» (Мф 6:4).

Бедный Вилли Стоукс — младший, который в могиле управляет своим гробом–кадиллаком! Мне нужно было научиться смеяться и над этими попытками обмануть смерть, и над персонажами рекламы, которые мрачно предупреждают о последствиях выбора ненадежного паевого фонда или страховой компании. К журналу Fortune и передачам Си–Эн–Эн, посвященным деньгам, мне нужно было научиться относиться как к порнографии: эффект у них одинаковый. Ведь деньги действуют аналогично похоти и гордыне — схватив мертвой хваткой, увлекают в мир фантазий, удовлетворить которые невозможно. Кроме того, подобно похоти и гордыне, деньги — искушение, которое никогда не исчезает. Они — личностная сила. Они, как и учил Христос, действительно божество.

Первые христианские общины формировали своего рода армию сопротивления маммоне. Послание к Евреям упоминает о верующих, которые «расхищение имения [своего] приняли с радостью» (Евр 10:34). Ни один человек в здравом уме не принимает конфискацию своего имущества с радостью, — если, конечно, не он уповает на «имущество лучшее и непреходящее» (Евр 10:34) в ином мире, если живет не для себя, а для Бога. Апостол Павел советовал отказываться от судебных исков, показывая пример неверующим: лучше быть обманутым. Святая Тереза Авильская молилась о даре видеть опасность богатства, относиться к деньгам, как к прогулке среди львов. Один богач как–то показал ей бриллианты и драгоценные камни. «Я лишь посмеялась про себя. Мне было жаль, что люди ценят подобные вещи, ведь Господь столько нам уготовал!»

И апостол Павел, и святая Тереза обрели свободу, лишив сокровища мира сего ценности и святости.

Я бы слукавил, если бы сделал вид, что мне доступен тот же дух свободы, которым обладали эти гиганты веры. И все–таки что–то во мне меняется. Я познал и бедность, и изобилие, и могу сказать, что деньги являются искушением всегда. Когда ты беден, искушает зависть, когда богат — жадность. В денежной сфере очень ощутимо сталкиваются ценности двух миров, видимого и невидимого.

Апостол Павел писал: «Умею жить и в скудости, умею жить и в изобилии; научился всему и во всем; насыщаться и терпеть голод, быть и в обилии, и в недостатке» (Флп 4:12). Он относился к деньгам легко — использовал для служения Богу, но не привязывался к ним. Безразличие к деньгам было и у христианских святых последующих столетий.

Однажды Джону Уэсли сказали: «Твой дом сгорел». Он ответил: «Нет, сгорел дом Господа. А для меня одной заботой меньше».

Тяготы. Когда я бываю в церквях зарубежных стран, бросается в глаза одно отличие местных христиан от североамериканских: их представления о тяготах. Мы живем в небывалом комфорте, но нам не дает покоя проблема страданий. Скептикам она мешает уверовать, а верующие мучаются — как объяснить наличие в мире боли и горестей. На молитвенных собраниях в США чаще всего молятся об исцелении. Однако дела обстоят так же далеко не везде.

Однажды я спросил прихожанина незарегистрированной китайской церкви, молятся ли христиане об изменении жестокой правительственной политики. Он немного подумал и ответил, что подобной молитвы не слышал ни разу. «Все исходят из того, что гонения будут, — сказал он, — ничего другого мы и представить себе не можем». Он привел один пример. За проведение неофициальных церковных служб священник провел двадцать семь лет на каторге. Выйдя из тюрьмы, он вернулся в церковь и поблагодарил общину за молитвы. В тюрьме он находился на опасных работах: сцеплял железнодорожные вагоны. И ему удалось сцепить миллион вагонов, не получив увечья. «Бог ответил на ваши молитвы о моей безопасности», — радостно сообщил он. А вот еще пример. Другой священник, находясь в тюрьме, узнал, что его жена слепнет. Отчаянно желая увидеть ее, он сообщил тюремному начальству, что отрекается от веры. Его освободили, но он не смог оставаться на свободе: его мучило чувство вины, и он сдался полиции и провел следующие тридцать лет за решеткой.

То же самое я видел в Мьянме (бывшая Бирма), где сложилась диктатура, враждебная христианству. Человек, пригласивший меня в эту страну, предупредил: «Когда будете беседовать со священниками, имейте в виду, что почти все они за свою веру отсидели в тюрьме».

— Вы хотите, чтобы я говорил на темы моих книг «Где Бог, когда я страдаю?» и «Разочарование в Боге»? — спросил я.

— Что вы, это не для нас! — ответил он. — Мы понимаем, что за веру будем гонимы, примем страдания. Мы хотим, чтобы вы рассказали о благодати. Нам нужна помощь в общении между собой.

Готовясь к поездке, я перечитал несколько биографий Адонирама Джадсона, самого первого американского миссионера в Бирме, который, собственно, и принес туда христианство. У него была очень тяжелая жизнь. Когда началась англо–бирманская война, бирманцы арестовали Джадсона: светлокожий, говорящий на английском, он слишком походил на врага. (На самом деле, Соединенные Штаты в это время отходили от собственных войн с Англией.)

Джадсона, босого, отвели за тринадцать километров в тюрьму, где подвергли истязаниям. Каждую ночь охрана привязывала его за ноги к бамбуковому шесту; потом с помощью блоков этот шест поднимали вверх, так что ноги оказывались наверху, а голова внизу. Кровь приливала к голове, не давая уснуть, плечи и спина болели. В довершение всего на голые ноги слетались тучи москитов. Такие пытки длились два года. Джадсон вынес заключение лишь потому, что его преданная жена каждый день приносила ему еду и умоляла охранников обращаться с мужем помягче.

Спустя несколько месяцев после его освобождения, его жена, ослабленная оспой, умерла. Спустя полгода после ее смерти умерла их маленькая дочка. Джадсон был совершенно раздавлен. Каждый день в любую погоду он часами стоял на коленях у могилы супруги. Потом выстроил в джунглях хижину, в отчаянии выкопал на всякий случай себе могилу и в одиночестве взялся за перевод Библии на бирманский язык. Интерес к христианству проявили лишь немногие бирманцы. Однако Джадсон — в общей сложности, целых тридцать четыре года! — не сдавался, и благодаря его усилиям ныне в Иисуса Христа веруют более миллиона бирманцев. Бирманско–английский словарь, который он составил, и двести лет спустя остается официальным словарем Мьянмы.

Поскольку я читал много подобных историй и неоднократно разговаривал с истинными подвижниками, у меня началась тяжелая аллергия на всякое «евангелие процветания», гарантирующее здоровье и богатство. «Если кто хочет идти за Мною, отвергнись себя, и возьми крест свой, и следуй за Мною» (Мф 16:24), — сказал Иисус, Которого никак нельзя обвинить в ложной рекламе. «И будете ненавидимы всеми за имя Мое» (Мф 10:22), — предупредил Он учеников. Однако терпеть тяготы необходимо, ибо «претерпевший же до конца спасется» (Мф 24:13). «И не бойтесь убивающих тело, души же не могущих убить» (Мф 10:28).

Христиане провозглашают верность иному миру, и тем самым со времен Римской империи вызывают подозрения и гнев как светских властей, так и представителей других религий[73].

В современной индуистской Индии, буддийской Шри–Ланке, атеистических Китае и Вьетнаме, а также ряде мусульманских стран христиане подвергаются дискриминации и прямым гонениям. Профессор Богословской семинарии Фуллера Джордж Лэдд пишет: «Когда на долю Божьего народа выпадают тяжелые страдания и скорбь, он должен помнить: Бог его не оставил. А сами его страдания связаны с тем, что верующие уже не принадлежат веку сему, а потому становятся объектами ненависти со стороны сил зла».

Вера осложняет жизнь, часто причиняя настоящие тяготы даже тем из нас, кому посчастливилось жить в обществе со свободой вероисповедания. Я знаю христиан, которые усыновляли детей–инвалидов или умственно отсталых детей и потом терпели большие трудности. Знаю человека, который ушел с должности ректора христианского колледжа, чтобы ухаживать за женой с болезнью Альцгеймера. На Филиппинах познакомился с обычной четой, принадлежащей к среднему классу, которые сначала приютили у себя дома нескольких уличных сирот, а в итоге организовали сиротский приют и школу.

Когда я пишу эти строки, рок–музыкант Боно, вокалист группы U2, колесит по Америке на автобусе. Он выступает в колледжах и церквях, стараясь привлечь внимание американских христиан к ситуации со СПИДом в Африке[74].

Моя первая реакция — я не хочу слышать еще об одной трагедии. Но в глубине души я понимаю: выбора нет. Об этой гекатомбе[75], сопровождающейся великим человеческим страданием, я должен знать и беспокоиться, ибо происходящее не безразлично Богу.

Почему так происходит? Почему люди идут за Человеком, который обещает сделать их жизнь сложнее, а не легче? На этот вопрос пусть ответит апостол Павел, который пишет о себе:

«Я гораздо более был в трудах, безмерно в ранах, более в темницах и многократно при смерти. От Иудеев пять раз дано мне было по сорока ударов без одного; три раза меня били палками, однажды камнями побивали, три раза я терпел кораблекрушение, ночь и день пробыл во глубине морской; много раз был в путешествиях, в опасностях на реках, в опасностях от разбойников, в опасностях от единоплеменников, в опасностях от язычников, в опасностях в городе, в опасностях в пустыне, в опасностях на море, в опасностях между лже–братиями, в труде и в изнурении, часто в бдении, в голоде и жажде, часто в посте, на стуже и в наготе»

(2 Кор 11:23–27).

А вот ответ Павла на вопрос «почему?»:

«Посему мы не унываем; но если внешний наш человек и тлеет, то внутренний со дня на день обновляется. Ибо кратковременное легкое страдание наше производит в безмерном преизбытке вечную славу, когда мы смотрим не на видимое, но на невидимое: ибо видимое временно, а невидимое вечно»

(2 Кор 4:16–18).

Перед нами два образа апостола Павла. Один он мог видеть в зеркале. Бессонница, побои, аресты и лишения наложили печать на худое, изможденное лицо, которое глядело на него из глубины полированного металла. Другой образ апостол видеть не мог, но зато мог чувствовать, как благодаря невзгодам обновляется и закаляется его внутреннее «я». Вера в иной мир представляет мучения и тяготы в настолько ином свете, что Павел называет их «кратковременным легким страданием».

При чтении апостольских посланий и Деяний Апостолов у меня возникает ясное чувство: для этих людей незримый мир был реальнее зримого. Христос также пережил скорби в мире сем, но вернулся из смерти с обещанием торжества и надежды. И апостолы доверили ему свое будущее.

Недавно я взялся читать старинную книгу известного пуританского богослова Ричарда Бакстера «Вечный покой святых» (1650). Несколько ее глав посвящены рассуждениям о том, как христиане должны относиться к невзгодам.

Судя по предисловию к книге, Бакстер знал, о чем говорил. Страну разорили гражданские войны, а впереди была еще Великая Чума, которая унесет треть жителей Лондона, и Великий Пожар, в огне которого сгорит треть лондонских зданий. Происходили острые религиозные конфликты, и за нонконформизм семидесятилетнему Бакстеру пришлось провести два года в тюрьме. Вообще поразительная вещь: люди, которые страдали больше других, жалуются в своих книгах меньше других.

Название книги Бакстер позаимствовал из Послания к Евреям, которое обещает вечный покой народу Божьему. Если считать, что такова наша конечная цель, говорит Бакстер, тяготы предстают в ином свете. В повседневности мы привыкли к тому, что после труда нас ждет отдых. Почему же в вечности должно быть иначе? Может ли усталость, накопленная в земной жизни, не смениться отдыхом в жизни иной? Более того, продолжает Бакстер, тяготы очень полезны, ибо напоминают: отдыхать нам рановато, нынешняя жизнь — не время для расслабления. Если мы слишком увлечемся миром сим, беды приведут нас в чувство.

Бакстер отметил разницу между тем, о чем он молился в здоровье и в болезни, в достатке и в горестях.

Тяготы заставляли его ускорить шаг и усиливали желание вкусить покой. Он тосковал по небесному дому сильнее, более ревностно искал Бога.

От бед на планете Земля не свободен ни один человек. Но то, как мы их принимаем, зависит от нашей веры в иную, трансцендентную реальность. Библия никогда не умаляет тягот и несправедливости: взять хотя бы Книгу Иова, Псалмы и Плач Иеремии. Однако Писание просит нас отложить окончательное суждение о страдании, доколе мы не узнаем о них всё.

«Не бойся» — самое частое повеление в Библии. Оно как нельзя более уместно в эпоху, когда в любой момент возможен теракт, а присланный по почте конверт может содержать яд. У нас тысячи страхов: маммограммы и анализы биопсии простаты, будущее детей и наше собственное, пенсионные накопления, стабильность на работе, преступность. Мы боимся, что не получим желанную работу или желанную женщину (желанного мужчину), а если получаем, боимся, что потеряем. А Христос перед лицом повседневных страхов указывает на полевые лилии и воробьев и говорит: доверяйте Богу! Ищите прежде Царства Небесного.

Доверие не означает, что все будет ровно и гладко, и беды обойдут нас стороной. Но оно диктует нам иное отношение к происходящему. Все свои тревоги, многие из которых так или иначе нам неподвластны, надо отдать Богу. «Не заботьтесь ни о чем, но всегда в молитве и прошении с благодарением открывайте свои желания пред Богом, — писал апостол Павел, — и мир Божий, который превыше всякого ума, соблюдет сердца ваши, и помышления ваши во Христе Иисусе» (Флп 4:6,7).

Когда я начинаю сомневаться в практичности этого совета — вокруг сколько бед! — я напоминаю себе: апостол Павел дал его, находясь в римской тюрьме. Мир Божий действительно «превыше всякого ума».

Смерть. Отношение к смерти людей, верящих в иной мир, разительно отличается от отношения тех, кто в него не верит. В новелле «Лечение от любви» американский психолог Ирвин Ялом пишет о двух иллюзиях, двух «стойких ложных убеждениях»: «За многие годы работы с онкологическими больными, стоящими перед лицом близкой смерти, я отметил два особенно эффективных и распространенных способа уменьшить страх смерти. Назовем их двумя мнениями или двумя предрассудками, которые обеспечивают человеку чувство безопасности. Один — это уверенность в собственной незаурядности, другой — вера в конечное спасение»[76].

Подобно многие другим современным авторам, Ялом считает, что жизни после смерти нет: верящие в нее выдают желаемое за действительное и закрывают глаза на жестокую реальность.

Тень смерти длинна: почти никто из нас не умирал, но никто не сомневается, что умрет. О смерти нам постоянно напоминают то болезни, то теракты, то стихийные бедствия. Когда смерть подступает ближе, когда умирает знакомый или любимый нами человек, тень становится темнее.

Ветхий Завет говорит о посмертии очень скупо, словно скрывая тайну, которая меняет все. Но Христос разрывает древнюю завесу: «Я есмь воскресение и жизнь; верующий в Меня, если и умрет, оживет. И всякий, живущий и верующий в Меня, не умрет вовек» (Ин 11:25–26), — говорит Он женщине, скорбящей о смерти брата, а затем подтверждает Свои слова делом. Для самого Спасителя смерть была не фатальным концом всего, а лишь одним из этапов бытия.

У Церкви ушло несколько веков на то, чтобы «укротить» страх перед смертью. Сначала во Франции, а потом и по всей Европе она перестала сторониться мертвых тел. Кладбища и усыпальницы начали устраивать в пределах церковной ограды. Мертвые и живые оказались рядом. Прихожане молились и пели хвалу Богу среди могил, и преграда между двумя мирами истончалась.

В викторианскую эпоху при приближении человека к вратам смерти вокруг него собирались знакомые и друзья. Они вслушивались в слова мудрости, срывавшиеся с потрескавшихся, опухших губ, укрепляли умирающего молитвами и гимнами, пытались вынести что–то для себя из важнейшего в жизни христианина события. Сами умирающие использовали это время, чтобы окинуть взглядом прожитую жизнь, покаяться, сказать близким последнее прости и прощай. Верующие уходили без скорби, они вручали себя Всевышнему с доверием. «Приди, сладостная смерть! Приди, желанный покой! Возьми меня за руку и веди вперед», — писал Бах в одной из своих кантат[77].

В наши дни все изменилось. Члены семей живут порознь, и смерть их не сплачивает. Многие умирают в одиночестве или больничных палатах, окруженные пластиковыми трубками, мониторами и мигающими огоньками — какие уж там молитвы! И уж конечно, совсем мало кто теперь видит в смерти благо.

Я не смотрел в лицо смерти и не знаю, как себя поведу. Хотя ее отдаленную поступь уже слышу. Я улавливаю знаки старения: после каждого рабочего дня болят суставы. Хуже стала память. Труднее осваивать технологические новшества. Снижается работоспособность. Бессонница. Несколько лет назад мне перевалило за пятьдесят, и организм изыскивает все новые способы напомнить мне о возрасте. Старение осложняет мою жизнь в видимом мире, но дает возможность подготовиться к жизни будущей. Приближение смерти не остановят никакие витамины и пищевые добавки.

У Генри Нувена было время подумать о смерти, когда его сбила машина, и из–за повреждений внутренних органов он потерял две трети крови. По словам Нувена, после этого его вера окрепла и стала более личностной. Доселе, несмотря на активную духовную жизнь, его часто терзали страхи, вина и стыд. «Однако теперь, у ворот смерти, сомнения и неясность исчезли… Смерть утратила силу и словно увяла».

Нувен пришел к убеждению, что смерть — наиважнейшее событие в нашей судьбе, а жизнь — долгое приготовление к нему. Когда он поправился, друзья и родственники от радости не находили слов. А Нувен слушал их с удивлением, ибо полностью вверился обетованиям об ином мире. «Богословствовать — значит смотреть на мир с Божьей точки зрения», — вот к какому выводу он пришел.

Апостол Павел писал своему другу Тимофею из холодной темницы: «Я уже становлюсь жертвою, и время моего отшествия настало. Подвигом добрым я подвизался, течение совершил, веру сохранил» (2 Тим 4:6–7). Готовясь к концу, он ожидал воздаяния: «А теперь готовится мне венец правды, который даст мне Господь, праведный Судия, в день оный; и не только мне, но и всем, возлюбившим явление Его» (2 Тим 4:8). Старея и готовясь к смерти, надо учиться меньше думать о том, как смотрят на нас люди, и больше — о том, как смотрит на нас Господь.

Альберт Работо, исследователь верований рабов американского Юга, рассказывает об одной из тайных молитвенных встреч в Виргинии в 1847 году. Рабы собирались в топях, пробираясь к местам встреч по малоприметным знакам на деревьях. Сначала они расспрашивали друг друга о жизни, о самочувствии. Делились рассказами об избиениях, линчеваниях и других жестокостях. Затем молились. По словам одного из рабов, «переговорив о тяготах прошедшей недели, раб забывает все свои страдания, восклицая: «Благодарю Тебя, Господи, что я не буду жить здесь всегда!»»

Быть может, этот вопль тоски и одиночества поможет нам понять не только то, почему о страданиях лучше всего пишется в трудные времена и почему христиане в странах с тоталитарными режимами не удивляются гонениям, но и то, как Церковь укротила смерть. Апостол Павел говорит, что Бог праведен и оскорбляющим «воздаст скорбью», а оскорбляемым — отрадой (2 Фес 1:6–7). Уверенность в таком вселенском правосудии возможна лишь при наличии веры в иной, незримый мир, где жизнь начинается заново и царствует справедливость[78].

Даже светский педагог и публицист Джонатан Козол, поработав с детьми из чикагских трущеб, задумался о жизни после смерти: «Мне хочется думать, что для этих детей будет что–то после нынешней жизни. Будет то, чего им недостает сейчас».

По мнению одних, верить в жизнь грядущую — значит выдавать желаемое за действительное. По мнению других, такая вера — глубина истинного понимания мира.

Грехи. Работая над книгой об Иисусе, я обратил внимание на чуткость, которую проявлял Христос к людям, мучающимся от собственного нравственного несовершенства. Самаритянка с пятью неудачными браками, нечестный сборщик податей, прелюбодейка, отрекшийся ученик — все они получили от Христа не осуждение, казалось бы, вполне заслуженное, а прощение и духовное исцеление.

Мы, христиане, нередко поступаем наоборот. В 2002 году на экраны вышел фильм «Сестры Магдалины». Речь в нем шла об ирландских «магдалинах». Это прозвище они получили от имени Марии Магдалины, персоны весьма примечательной. О ее прошлом Евангелия сообщают лишь один факт: Иисус изгнал из нее семь бесов (Лк 8:2). Однако западная церковная традиция отождествила Марию Магдалину с проституткой, которая волосами головы своей отерла ноги Иисусу (Лк 7:37–50). И когда строгий монашеский орден решил брать на свое попечение девушек, которые забеременели вне брака, созданные орденом приюты стали называть приютами Магдалины.

Фильм был основан на реальных событиях. В 1993 году женский католический орден сестер Доброго Пастыря продал под застройку часть своих земель. На проданном участке было найдено массовое захоронение — сто пятьдесят пять женских тел. Расследование показало: погибшие провели жизнь фактически в рабстве, они гнули спины в прачечных приюта Магдалины. Начался скандал. Журналисты разыскали еще с десяток подобных приютов (последний из них был закрыт в 1996 году), а выжившие делились рассказами об ужасных, почти тюремных условиях. Через приюты прошли тысячи женщин. Некоторые оказались в них всего лишь за слишком откровенную красоту, которую должны были искупать бесплатным трудом и молчанием. Что же касается девушек, ставших матерями, то Католическая Церковь забирала у них внебрачных детей и воспитывала в детских приютах.

Канадская певица Джони Митчелл написала песню о «магдалинах», тогда же прошла широкая кампания, в результате которой были собраны деньги на мемориальную скамью в парке святого Стефана (Дублин). Зная историю «магдалин», я решил, что, когда буду в Ирландии, обязательно взгляну на эту скамью. И вот серым, сырым и ветреным сентябрьским днем я оказался в Дублине. Я расспрашивал о мемориале полицейского и паркового гида, но они недоуменно разводили руками: «Простите, не знаем». Наконец, гид предложил поискать в той части парка, которая отведена под монументы.

Мы с женой обследовали бронзовые статуи и красивые фонтаны, посвященные в основном борьбе за независимость Ирландии. Лишь по случайности натолкнулись мы на скромную скамью у магнолии. На ней устроилась парочка геев, но на спинке скамьи за ними можно было разглядеть табличку. На табличке были выгравированы женские головы и надпись:

Женщинам, работавшим в прачечных

приютов Магдалины,

И детям, ими рожденным, —

Задумайтесь об их жизни.

Уходя прочь, я думал не только об их жизни, но и о том, что Церковь подчас предает евангельский дух. Иисус не унижал грешников. Он сделал самаритянку первой миссионеркой. Он вступился за женщину, которая умастила Его стопы дорогими благовониями: «Она сделала, что могла… Истинно говорю вам: где ни будет проповедовано Евангелие сие в целом мире, сказано будет, в память ее, и о том, что она сделала» (Мк 14:8–9). Он простил Петру предательство, поставил его старшим над общиной. Марию Магдалину, некогда одержимую семью бесами, Иисус сделал первой свидетельницей Своего воскресения, — свидетельницей, в словах которой Его ученики поначалу усомнились.

Размышлял я и об удивительном даре, пришедшем из невидимого мира, — о даре Божьей милости. И милость эта показывает: ни одна из наших ошибок не лишит нас Божьей любви. Избавление и очищение доступны каждому человеку. Мы живем в мире, в котором о людях судят по их поведению и требуют от преступников и должников расплатиться за содеянное. Как видно из истории «магдалин», прощать грешников трудно даже Церкви.

Милость иррациональна, несправедлива, нечестна и имеет смысл лишь в том случае, если мы верим в иной мир, которым владеет всемилостивый Бог, всегда дающий еще одну возможность. Христианский гимн «Удивительная благодать», один из немногих гимнов, ставших широко любимыми в народе, обещает: Бог судит людей, не исходя из их прошлого, а исходя из их будущего. Ему важно не то, кем они были, а то, кем могут стать. Джон Ньютон, в прошлом грубый и грязный работорговец, написал этот гимн после того, как его самого преобразила удивительная благодать Бога.

Когда мир видит действие милости, он умолкает. Урок милости преподал нам и Нельсон Мандела: освободившись из тюрьмы, где он провел двадцать семь лет, и будучи избранным президентом ЮАР, он пригласил своего тюремщика присутствовать на инаугурации. Тюремщик стоял рядом с ним. Затем Мандела назначил архиепископа Десмонда Туту главой официальной правительственной Комиссии по установлению истины и примирению в Южной Африке. Мандела отказался от естественной человеческой реакции — от мести, которая охватывала многие страны, где к власти приходили угнетенная некогда раса или племя.

В следующие два с половиной года Комиссия выявила многочисленные жестокости и злоупотребления. Однако она следовала правилу: если белый полицейский или армейский офицер добровольно выслушивал обвинителей, признавал свои преступления и свою вину, его не судили и не наказывали. Сторонники твердой линии жаловались: разве справедливо отпускать преступников на свободу? Однако Мандела был убежден, что исцеление необходимо стране больше, чем справедливость.

На одном из слушаний полицейский по имени Ван де Брук рассказал, как вместе с другими офицерами застрелил восьмилетнего мальчика. Чтобы скрыть преступление, убийцы сожгли тело, поджарив его, как барана, на костре. Спустя восемь лет Ван де Брук явился в тот же самый дом и схватил отца мальчика. Жену заставили смотреть, как полицейские привязали ее мужа к поленнице дров, облили бензином и подожгли.

Когда старушке, потерявшей сына и мужа, предоставили слово, в зале суда воцарилось молчание. «Чего вы хотите от господина Ван де Брука?» — спросил судья. Она ответила, что хочет, чтобы Ван де Брук отправился на место, где было сожжено тело мужа и собрал прах. Тогда она сможет достойно похоронить мужа. Опустив голову, полицейский кивнул в знак согласия.

Женщина продолжала: «Господин Ван де Брук отнял у меня семью, а у меня осталось еще много любви. Я бы хотела, чтобы он приходил раза два в месяц в гетто и проводил со мной день. Я была бы ему матерью. И еще я хочу, чтобы господин Ван де Брук знал: Господь прощает его, и я тоже прощаю. Я бы хотела обнять его, чтобы он знал: я действительно прощаю».

Она двинулась к свидетельскому месту, а в зале тихо запели «Удивительную благодать». Но Ван де Брук не слышал гимна. От потрясения он потерял сознание.

В тот день справедливость в Южной Африке восстановлена не была. Не восторжествовала она и в другие месяцы работы комиссии. Однако происходило нечто большее. «Не будь побежден злом, но побеждай зло добром», — сказал апостол Павел (Рим 12:21). Нельсон Мандела и Десмонд Туту понимали: если содеяно зло, то победить его можно лишь одним способом. Месть лелеет зло. Правосудие его наказывает. Но преодолеть зло можно лишь тогда, когда пострадавшая сторона, приняв его, откажется от возмездия. Так действует и благодать, пришедшая из иного мира. И это Своей жизнью и смертью показал Иисус.

***

«Ничто возможное не в силах нас спасти:

Мы, обреченные на смерть, требуем чуда».

Уистан Хью Оден

Глава 14. Стереоскопическое видение

Не знаю, какой будет ваша участь, но знаю одно: счастливы среди вас будут лишь те, кто пытался и научился служить.

Альберт Швейцер

Однажды, стоя у лестничных рыбоходов в Сиэтле, я выучил новое слово: смолтификация. Оно было написано на плакате, изображающем жизнь лосося. Сначала мальки тихо плавают у речного дна, не выходя за пределы некой ограниченной территории. Потом в них внезапно просыпается интерес к большому миру. Они начинают всплывать к поверхности, обследовать окрестные скалы и водоемы и в один прекрасный день отправляются в путешествие вниз по течению реки — в соленые воды Тихого океана.

Смолтификация — это подготовка организма рыбы к обитанию в морской воде. Явление это изучено недостаточно, но мы знаем, что переменам в поведении лосося перед миграцией в океан сопутствует целый рад телесных изменений. Тело рыбы принимает более обтекаемую форму, чешуя становится серебристой, усиливается деятельность эндокринной системы, а жабры приспосабливаются к повышенному содержанию в воде ионов натрия и калия. Лосось переживает событие, редкое среди пресноводных рыб: его организм перестраивается для жизни в соленой воде. Впоследствии, проведя несколько лет в океане, лосось отправится домой, поплывет вверх по рыбоходам и стремнинам и погибнет, потому что жить в пресной воде он разучился.

В этой книге я размышляю о внутренних процессах, происходящих в человеке, который вступает в общение с иным миром, — о своего рода духовной смолтификации. «Наше же жительство — на небесах», — утверждает апостол Павел, противопоставляя верующих тем, кто «мыслит о земном» (Флп 3:19, 20). Но на этом аналогия с лососем и заканчивается. В отличие от этой славной рыбы, мы должны жить одновременно в двух мирах (так сказать, в водах и соленых, и пресных). Да, наше гражданство — на небесах, но мы также имеем тела из кожи, костей и мышц, обитающие на материальной планете.

Во времена упадка Римской империи, около 1600 лет назад, блаженный Августин написал книгу, взяв за основу один из образов Послания к Евреям: Авраам «ожидал города, имеющего основание, которого художник и строитель Бог» (Евр 11:10). У верующих, по словам Августина, двойное гражданство: они принадлежат граду Божьему и граду человеческому. На земле мы всего лишь пришельцы, странники–состояние, хорошо знакомое Августину по его собственным странствиям, — и должны быть внимательны, чтобы приверженность миру здешнему не конфликтовала в нас с верностью миру иному. Книга Августина «О граде Божием» была призвана защитить христиан от обвинений в том, что их небрежение о городах земных позволило варварам разграбить Рим.

Другие тоже сомневались в том, что христианам следует заботиться о земном мире. В пьесе Ибсена «Цесарь и Галилеянин» император Юлиан говорит о христианских мучениках: «Не выходит ли, Максим, что (эти) люди живут для того, чтобы умереть? В этом сказывается дух Галилеянина. Если правдиво сказание, что Отец Его сотворил мир, то Сын презирает творение Отца»[79].

Доныне некоторые правительства инкриминируют христианам нелояльность; защитники окружающей среды обвиняют христиан в равнодушии к экологии, а социальные активисты говорят, что христиане «столь возвышенны умом, что на земле от них никакого толку»

Что же получается, Отец наделяет людей посюсторонними благами, а христиане, ожидая благ потусторонних, Его дарами пренебрегают? Насколько я знаю церковную историю, этот упрек справедлив далеко не всегда. Франциск Ассизский радовался всем земным тварям. Мать Тереза помогала обездоленным. Дитрих Бонхеффер и архиепископ Оскар Ромеро для спасения других рисковали жизнью. Франк Лаубах, постоянно «практиковавший» присутствие Божие, научил читать и писать множество людей. Дороти Дэй носила манхэттенским бездомным кофе, домашний суп, а вместе с едой несла им и свою философию. Гарриет Табмен учила беглых рабов петь спиричуэл «Омытые в воде» не только в память о крещении, но и в напоминание о том, как сбивать со следа охотничьих ищеек. Я совершенно согласен с Льюисом, который писал: «Постоянные размышления о вечности — не бегство от действительности. Читая историю, вы видите, что именно христиане, больше всех помогавшие улучшить этот, здешний мир, больше всех думали о мире грядущем»[80].

Идите туда, где больше всего страданий, и убедитесь, что на передовой линии фронта повсюду сражаются христиане: они создают банки для микрокредитования, преподают в школах, ухаживают за страждущими в больницах, роют колодцы и принимают беженцев. Уповающие на мир иной доказывают свою веру в мире сем. Они стараются жить так, чтобы помышления о горнем не мешали им думать о земных задачах, и чтобы земные задачи не заслоняли от них небеса. Иными словами, они граждане двух миров. Они помогают сбыться молитве об исполнении Божьей воли «и на земле, как на небе» (Мф 6:10).

Да, Библия изображает сей мир как временную обитель — но обитель, которой будет возвращен ее первоначальный замысел. Иисус не говорит: «Царство Мое не от мира сего, так что не суетитесь, сидите и ждите конца света». Говорит Он, по сути, следующее: «Царство Мое не от мира сего, поэтому не расслабляйтесь, а выполняйте две величайшие заповеди: любить Бога и любить ближнего как самих себя. Тем самым вы будете способствовать приходу Царства».

Нельзя забывать ни о вечности, ни о преходящем. Бывая за границей, я ношу часы с двумя циферблатами: они показывают время в зоне моего пребывания, но и время в моем родном Колорадо. Анна Ли, основательница общины шекеров, говорила: «Делай свое дело так, словно проживешь еще тысячу лет, но и так, словно знаешь, что умрешь завтра».

Другими словами, надо помнить не просто о двух мирах, но о двух измерениях времени. Жить для Бога нужно здесь и сейчас. Но нужно жить и в будущем, собирая вечные сокровища на небесах — собирая, опять–таки, доброй жизнью здесь и сейчас.

Когда я так поступаю, я ощущаю внутри себя странную трансформацию, своего рода смолтификацию. Память о невидимом мире неуловимым образом преображает меня, помогает служить Царству Небесному даже здесь, на земле. Изменяется ракурс: я смотрю на нашу планету как на возлюбленное Божье творение. Ведь для Бога нет двух миров, а есть только один, который наполнен Его присутствием.

Святой Игнатий Лойола совмещал оба измерения воедино:

«Человек сотворен для того, чтобы хвалить Господа Бога Своего, почитать Его и служить Ему, и чрез то спасти свою душу. Все же остальное, обретающееся на земле, создано ради человека, для того, чтобы помочь ему достичь цели, ради которой он сотворен. Отсюда следует, что человек настолько должен пользоваться всем созданным, насколько оно ему помогает в [достижении] его цели, и настолько должен от него отказываться, насколько оно ему в этом мешает»[81].

***

Вечером 22 ноября 1963 года английский писатель и драматург Дэвид Лодж смотрел в театре одну из своих комедий.

На сцене разыгрывался эпизод о найме на работу. Публика хихикала: герой явился на собеседование с наушником в ухе (дескать, есть в жизни вещи поважнее). По сюжету радио было включено так, чтобы новости, музыка и реклама, не заглушая диалог персонажей, были слышны в зале. И вдруг диктор объявил новость, сюжетом не предусмотренную: «Сегодня был убит американский президент Джон Кеннеди».

Зрители ахнули. Актер моментально выключил радио, но было поздно. В один миг реальность внешнего мира разрушила искусственный мир театральной постановки. Спектакль был скомкан: все дальнейшие события пьесы казались поверхностными и несущественными.

Град Божий и города мира сего существуют в параллельных вселенных (с нашей точки зрения), которые обмениваются низкоуровневыми сигналами. Есть опасность, что мы слишком уж обживемся в этом мире, забыв о мире ином. Подобно заядлым театралам, мы попадем в реальность столь увлекательную, что забудем о другой, настоящей реальности — до тех пор, пока она не даст о себе знать.

Чары мира сего разрушает смерть. Работая над этой главой, я узнал, что мой умный, добрый, глубоко верующий друг Лью Смидс, развешивая дома рождественские украшения, упал с лестницы. Он впал в кому, и врачи уже на следующий день отключили аппарат искусственного дыхания. А ведь Лью строил планы на будущее, думал, как он проведет Рождество с семьей… И вдруг, в один миг, этого земного будущего не стало. Но главным для моего покойного друга всегда был мир иной, пусть даже Лью, как и все остальные, не мог его отчетливо видеть и полностью понимать. Я не сомневаюсь, что Лью ушел с земли, предвкушая самое удивительное Рождество в своей жизни.

Чтобы внезапно осознать близость града Божьего, часто требуется трагедия: убийство, падение друга с лестницы, взрыв небоскребов в нижнем Манхеттене. Град мира сего не дает о себе забыть: его сигналы долетают до органов наших чувств, манят и влекут. Град Божий, напротив, тих и незрим. Существует ли он вообще? Однако пропасть можно преодолеть – через молитву, внимательное вслушивание…

Вскоре после начала второй мировой войны, 22 октября 1939 года, Клайв Льюис — кстати, ему суждено будет умереть в один день с Кеннеди — произнес в оксфордской церкви Святой Девы Марии проповедь. Он начал ее с вопроса, который тревожил всех студентов Оксфорда: стоит ли в такое время заниматься математикой и классическим греческим языком, средневековой английской литературой и историей? «Не равнозначно ли это игре на лире, когда полыхает Рим?»

Профессор Льюис деликатно напомнил студентам, что война лишь проявила ситуацию, которая существовала всегда. Никто из нас не знает дня своей смерти: война лишь усиливает возможность, что это случится вскоре. И вопрос не в том, стоит ли изучать литературу в военное время, а в том, стоит ли изучать литературу вообще. Мудрый человек, гражданин града Божия и града мира сего, постоянно помнит и о времени, и о вечности.

Мой знакомый английский издатель стал получать от некой монахини открытки, исписанные тонким мелким почерком. Монахиня производила впечатление человека, хорошо знающего искусство. Проведя небольшое расследование, издатель выяснил, что Уэнди Бекетт из конгрегации Сестер Божией Матери Намура — очень неглупая женщина с филологическим образованием. Живет она в фанерном вагончике на территории кармелитского монастыря. Почти весь день проводит в молитве, уделяя работе всего два часа. А работа ее — переводить средневековые латинские рукописи, а еще она изучает живопись по репродукциям.

Кому–то на Би–би–си пришло в голову сделать документальный сериал, в котором монахиня водила бы зрителей по музеям и картинным галереям мира и рассказывала об экспонатах. Пожилая, лет за шестьдесят, старомодная монахиня в рясе, в очках с толстыми стеклами и с кроличьими зубами никак не соответствовала представлениям о телезвезде. Тем не менее, сестра Уэнди стала сенсацией, сначала в Великобритании, а затем в Соединенных Штатах. Ее книги об искусстве вошли в список бестселлеров, и она заняла одно из первых мест среди знаменитостей туманного Альбиона.

Но сестра Уэнди как будто и не заметила своей трансатлантической славы: она продолжала жить в маленьком вагончике, посвящая восемь часов в день молитве. Журналисты были потрясены: у нее нет телевизора, она не читает газет. «Они мешали бы мне молиться», — объяснила монахиня. Ей было важно, чтобы ее мысли были заняты Богом, а не внешним миром.

Я смотрел передачи с сестрой Уэнди, и у меня возникло впечатление, что она смотрит на искусство, особенно религиозное, с двух разных ракурсов. С одной стороны, она видит мазки на холсте, художественные приемы, использование цвета и тени. С другой — прозревает глубинный эстетический и духовный смысл, который вложил в свои творения художник. Долгие часы молитвы приучили монахиню видеть то, что таится под поверхностью. Святая Троица, ангелы, библейские персонажи — обо всем этом сестра Уэнди знает по личному опыту, и для нее изображения на полотне — врата в иную реальность, где она чувствует себя как дома.

Мне до сестры Уэнди далеко: я слишком легко впадаю в ложное разграничение между «природой» и «духовностью». Религиозное искусство, о котором рассказывает монахиня, сводит эти миры воедино. Вера Авраама явила себя в том, что он переселился с обжитого места в неведомую землю. Давид стал великим царем. Иисус забивал гвозди в плотницкой мастерской. Апостол Павел шил палатки, планировал путешествия и собирал пожертвования для иерусалимской бедноты. Через такие заурядные, повседневные действия приходило Царство Божие. Важно было не столько то, что делали эти люди, сколько почему и для кого делали.

Более того, как напомнил Льюис оксфордским студентам, заурядных действий не бывает вообще. Когда я пишу эти строки, когда Лью Смидс взбирается по лестнице, чтобы славить Рождество Христово, когда сестра Уэнди склоняется над творениями отцов Церкви, — все эти действия становятся актами поклонения Богу. Как и суп, поданный с улыбкой в церковной трапезной; как и повседневные проявления любви, скрепляющие узы брака; как и каждодневная помощь больному ребенку или родителю; как и добросовестный, компетентный профессиональный труд.

Град мира сего каждый день и час заставляет нас вожделеть, потреблять, эксплуатировать и доминировать. Но любой акт сопротивления ему — победа града Божьего, которая преображает жизнь сразу в обоих мирах. «Делая добро, да не унываем, ибо в свое время пожнем, если не ослабеем» (Гал 6:9), — писал апостол Павел, обращаясь, скорее всего, не только к нам, но и к себе самому.

***

В книге «Долгое лето Божие» — воспоминаниях о борьбе за гражданские права, Чарльз Марш рассказывает о необычной политической встрече Фанни Лу Хеймер и Губерта Хамфри, который в 1964 году стал вице–президентом при Линдоне Джонсоне.

Хеймер, «женщина, умеющая петь», была одной из двадцати детей неграмотного сборщика хлопка. Она отважно согласилась регистрировать голоса негритянских избирателей в графстве Санфлауэр (штат Миссисипи), и ее до бесчувствия избили местные шерифы. Позже Хеймер суждено было скончаться от последствий этого избиения, но сначала на съезде Демократической партии она возглавила делегацию от Миссисипи, альтернативную белой делегации.

Джонсон не желал публичного скандала и послал Хамфри, видного сенатора, договориться с Хеймер. «Каковы ваши требования?» — начал Хамфри избитой политической фразой. «Построения нового Царства здесь, на земле», — ответила глубоко верующая христианка Хеймер. Опешивший Хамфри пустился в объяснения. Он, дескать, и сам всей душой стоит за права человека и будет отстаивать их в Белом Доме, но некрасивая сцена на съезде снизит шансы демократов на выборах. Не могла бы Хеймер отложить свои публичные требования и поработать над партийной программой за кулисами, пока не пройдут выборы?

Фанни Лу Хеймер, еще не оправившаяся от побоев, которым ее подвергли за регистрацию черных избирателей, не испытывала никакого желания вникать в политические интриги. Она ответила: «Сенатор Хамфри! Я знаю многих людей в Миссисипи, которые потеряли работу лишь потому, что пытались зарегистрировать свой голос. Мне самой пришлось уйти с плантации в графстве Санфлауэр. И если вы не получите должность вице–президента из–за того, что поступите правильно — поможете Демократической партии свободы Миссисипи — ничего страшного не случится. Бог о вас позаботится. Но если вы собираетесь взять должность иным путем, то вам не удастся постоять за гражданские права, за бедняков, за мир. Сенатор Хамфри, я буду молиться о вас Христу».

На том и закончились переговоры между администрацией Джонсона и Фанни Лу Хеймер. Эта женщина не пошла на поводу у града мира сего.

Борьба за свободу и гражданские права на американском Юге — классический случай столкновения двух миров. Фанни Лу Хеймер черпала мужество в убеждении, что она выполняет Божью волю: способствовать установлению на земле нового Царства. Она следовала по пути, который проложили ее предки столетием ранее, находя утешение в надежде на будущую жизнь на небесах. Но Хеймер пошла дальше, так как понимала, что справедливость необходима уже и в этой жизни, здесь и сейчас.

По рассказам одного раба из Южной Каролины, рабовладельцы запрещали петь в церкви гимн, в котором были такие слова:

«Однажды я буду свободен,

Христос–Господь освободит меня».

В знак протеста рабы во время работы насвистывали мелодию этого гимна, особенно когда перспектива освобождения стала реальнее. Выдающийся просветитель и борец за просвещение негров Букер Вашингтон вспоминал, что по мере приближения дней свободы, музыка в лагерях рабов становилась все смелее и громче, она звучала до глубокой ночи. «Да, они пели эти стихи и прежде, но тогда им приходилось торопливо объяснять, что имеется в виду лишь свобода в ином мире, а не в этом. Теперь же они не боялись, что другие поймут: слово «свобода» в их песнях означает свободу и в нашем мире».

Когда я был в баптистской церкви Эбенезера (Атланта), родной церкви Мартина Лютера Кинга, я лучше понял веру современной негритянской общины. Ведь я вырос в Атланте 1950–1960–х годов. Тогда негру было практически невозможно пробиться наверх. Антинегритянские дискриминационные законы сознательно унижали людей с черным цветом кожи: они должны были пользоваться отдельными питьевыми фонтанами, отдельными туалетами, а в автобусах — сидеть на задних местах. Однако такие люди, как Мартин Лютер Кинг и Фанни Лу Хеймер, не только не сломались, но и сплотили вокруг себя целые движения. Эти процессы происходили в основном в негритянских церквях. Когда я наведался в церковь Эбенезера в 1990–е годы, она все еще была оплотом веры и мужества.

«Говори с Иисусом, — пел хор, раскачиваясь в такт мелодии, — скажи Ему о наших бедах, да услышит Он наш немощный крик и призрит на наши беды». Потом пастор встал и начал молиться. Он говорил о старушке, которую напугал брошенный в окно кирпич. Потрясенная, она отправилась к соседу, члену их общины, и стала поджидать полицию. «Оба они, — сказал пастор, повернувшись к хору, который уловил намек и запел, — немножко поговорили с Иисусом».

У другой женщины мужа насмерть сбила машина. «Он вознесен в Божью славу», — сказал пастор, причем в словах его чувствовалась искренняя убежденность. Пастор добавил, что необходимо заботиться о вдове: ведь такова наша вера — заботиться о вдовах и сиротах. Женщина нуждается… Пастор снова взглянул на хор, и тот торжественно подхватил: «Говори с Иисусом…»

Побывав в церкви Эбенезера, я стал понимать движение Мартина Лютера Кинга глубже. Негров в Атланте унижали, ругали, к ним относились с неприкрытой враждебностью, сопровождающейся актами насилия. Церковь давала нефам слова для песен о свободе и веру в скорое осуществление этих слов. Она помогала им жить сразу в двух мирах.

***

В нескольких часах езды от Атланты, на шоссе № 19 графства Самтер, среди полей из красной глины радикальный баптистский проповедник создал общину иного рода. Она была очень необычной. Дело в том, что Кларенс Джордан понял Новый Завет буквально. Христос заповедал любить врагов — Джордан отказался от военной службы. Христос обличил богатство – Джордан отказался от достатка. Апостол Павел сказал, что во Христе нет ни иудея, ни язычника, ни мужчины, ни женщины, ни раба, ни свободного — Джордан основал ферму «Койнония» («Общение»), на которой могли бы жить люди любой расы и любого происхождения, вместе работать, делиться доходами и обладать совместной собственностью.

В глубинке Джорджии 1950–1960–х годов такие идеалы были не в чести. «Коммунисты» и «негролюбы» — вот самые мягкие из эпитетов, которыми награждали сторонников этих идеалов. Когда же в 1956 году, спустя два года после отмены Верховным судом США раздельного образования, Джордан субсидировал обучение двух негритянских студентов в государственном вузе, у «Койнонии» начались реальные неприятности. Общине то и дело ломали заборы, на их земли выбрасывали мусор, им подсыпали сахар в бензобаки, уничтожали посевы. С шоссе исчезли дорожные указатели, показывающие местонахождения рынка, принадлежавшего ферме.

За вандализмом последовало насилие. Ку–клукс–клан открыто угрожал «всем, кто ест с ниггерами».

Взрывали рынок, обстреливали здания фермы. Затем начался бойкот: хлопок фермы «Койнония» не обрабатывали, их продукцию не покупали. Поскольку никто не покупал у общины яйца, пришлось зарезать около четырех тысяч кур–несушек. Ферме не оформляли страховку, не продавали удобрения, не открывали счет в банке. Вандалы уничтожили пчелиные ульи и порубили три сотни яблонь, персиковых и ореховых деревьев.

Друзья и сторонники убеждали общину переехать, но ее члены не поддавались на уговоры, будучи убеждены, что заповеди Христовы необходимо исполнять, каковы бы ни были последствия. Как сказала Флоренс, жена Джордана: «Мы понимали, что мы не первые и не последние христиане, которых могут убить». Община наладила доставку товаров по почте, что помогало сводить концы с концами. Один из каталогов «Койнонии» призывал сочувствующих покупателей: «Помогите доставлять орехи из Джорджии».

Джордан верил, что гражданам Царства Божьего подобает мужество, сколь бы ни было враждебно к ним окружающее общество. Он сетовал, что движение за гражданские права одержало свои главные победы в судах, а не в церквях:

«У меня просто сердце разрывается: язычников делает христианами не Библия, а Верховный Суд. Тяжело видеть, что борьба за интеграцию ведется не в доме Божием, а в автобусах, на вокзалах и за дискуссионными столами: каковы, мол, аргументы за то, чтобы белые и черные вместе ели гамбургеры и пили кока–колу. Нет, нам следовало бы сидеть за столом Иисуса, деля друг с другом хлеб и вино… И никакие дискуссии не понадобились бы, если бы христиане пребывали друг с другом в церкви, вместе вечеряли».

В арсенале граждан Царства Божьего есть мощное оружие, напоминал членам общины «Койнония» Кларенс Джордан. Это любовь, мир, доброжелательность, служение, хотя они подчас и кажутся бессильными перед бомбами, пулями и бойкотами. По мнению Джордана, лучше доказательство реальности незримого мира — преображенные человеческие жизни.

Вообще–то Джордан умел раздражать людей. Когда ему показали роскошные церковные здания на Юге, он ответил, что церквям подобает тратить «не меньше денег на строительство домов для братьев своих, которых члены церквей видели, а не на попытку выстроить дом для Бога, Которого не видели». Когда некий пастор похвастался крестом стоимостью в десять тысяч долларов, возведенным на макушке церкви, Джордан сказал: «Были времена, когда христиане ставили такие кресты бесплатно».

Ферме «Койнония» не удалось достичь тех идеалов гармонии, на которые уповал Кларенс Джордан. Однако она выжила вопреки нападениям Ку–клукс–клана и местным бойкотам. Свое понимание Евангелия Джордан отразил в созданном им разговорном парафразе Нового Завета. Этот парафраз, работу над которым ему не суждено было закончить, неожиданно сделался популярным. По нему даже поставили мюзикл на Бродвее, причем слова на музыку положил известный композитор Гарри Чапин.

Этим влияние Джордана не ограничилось. Им восхищался работник соседней арахисовой фермы по имени Джимми Картер, впоследствии ставший губернатором Джорджии и президентом Соединенных Штатов. Миллард Фуллер, один из общинников «Койнонии», по совету Джордана продал свою юридическую практику, раздал деньги и основал организацию «Дом для человечества». С тех пор она помогла выстроить по всему миру более двухсот тысяч домов для нуждающихся. Мобилизуя прихожан на бесплатный труд, эта организация показала им, как строить «дома для братьев своих, которых они видели».

Господь призывает каждого из нас делать во имя Него самые обычные дела. Время от времени некоторые люди — такие, как Мартин Лютер Кинг, Фанни Лу Хеймер, Кларенс Джордан, — начинают относиться к Божьему призыву серьезно. В результате происходят удивительные вещи. Квакер Томас Келли написал: «Лишь изредка встречается человек, который, подобно священнику–аболиционисту Джону Вулмену или святому Франциску Ассизскому, готов идти до конца, отдаваться служению полностью, вслушиваться даже в самый тихий шепот Божий. Но когда такое происходит, приходит Бог, начинаются чудеса, мир обновляется силой свыше и изменяется ход истории».

Вильям Джемс, скептик по натуре, изучал жизнь таких людей и сделал вывод, что они — хоругвеносцы общества:

«Они — отдельные сверкающие на солнце брызги великого потока, предтечи новой жизни. Мир еще не с ними, и потому тем, кто погряз в суете, жизнь святых кажется лишенной смысла. А между тем их призвание — приносить плод, оживить те семена добра, которые без них не дали бы всходов. После того как святой прошел перед нами, мы не можем больше оставаться такими, какими были раньше. Пламя порождает пламя. И если бы святые не верили в достоинство человека, мы погрузились бы в состояние духовного застоя»[82].

***

Иногда сами христиане говорят о христианстве как о контркультуре. Я думаю, что дело обстоит иначе: культура — это именно град Божий, а контркультура – град мира сего. Евангельский образ жизни — это и есть норма, изначальный замысел Создателя. Тот факт, что проповедь Иисуса сочли радикальной, а Проповедника убили, говорит больше о нас, нежели о Нем.

Мартина Лютера Кинга арестовывали, избивали и в конце концов убили. А сейчас мы ежегодно празднуем День Мартина Лютера Кинга — единственный национальный праздник, посвященный конкретному гражданину. Кларенса Джордана подвергали гонениям, а ныне в нем видят одного из современных пророков. Фанни Лу Хеймер поднялась из нищеты и безвестности, чтобы изменить национальную политику. Сестра Уэнди Бекетт далека от имиджа телезвезды, но ее передачи смотрели и слушали миллионы. Когда Джон Вулмен, Франциск Ассизский и мать Тереза впервые появились на сцене, они казались эксцентричными чудаками. Оглядываясь назад, мы видим в них, как сказал Вильям Джемс, хоругвеносцев, источники света.

Несколько раз в год я отрываюсь от американской культуры: либо уезжаю за границу, либо ухожу в горы. По возвращении приходится проходить период адаптации, подобно космонавтам, которые вернулись на Землю. Я включаю комедийный сериал: герои действуют невпопад и нарываются на колкие реплики партнеров, — за кадром раздается фальшивый смех. Я смотрю рекламу: она сулит сексуальные победы, если я выпью пива, и профессиональное уважение, если куплю автомобиль определенной марки. В первый день после возвращения ложь современной культуры просто режет глаз — эдакая гротескная пародия на настоящую жизнь. На следующий день реакции притупляются. Потом жизнь входит в обычную колею: воздух похоти, потребительства, эгоизма и карьеризма кажется нормальным.

Святые выделяются тем, что отказываются дышать воздухом лжи. Он вызывает у них отторжение. Они, даже живя в мире видимом, следуют правилам мира невидимого. Увещевания — «не будем раскачивать лодку» и «на такие перемены уйдут поколения» — не действовали на Кларенса Джордана: Христос сказал, значит, надо исполнять. Томас Мертон, осознав, что весь нынешний жизненный уклад есть бегство от Бога, устремился обратно к Богу, перебрался из Нью–Йорка в монастырь в Кентукки и дал обет молчания.

Друзья Мертона усмотрели в его поступке великую жертву: подумать только, он отказался ото всего! А сам Мертон считал, что освободился. Более того, даже избавился от лишней нервотрепки.

В жизни современного города все мешает человеку углубиться в себя и мыслить о духовном. От непрекращающегося шума машин и громкоговорителей, мертвого воздуха, огней офисов и магазинов, постоянной пропаганды и рекламы устает и ослабевает даже движимый самыми благими намерениями искатель духовности.

Когда Мертон осуществил свое решение, манхэттенский мир, со всем своим гамом и свистопляской, отступил на задний план. Между деревьями Гефсиманского аббатства, под тихим и молчаливым небом, случайный самолет казался незваным гостем.

Я понял: если я, в большом или в малом, выбираю Христа, то кажущаяся жертва обращается во благо, хорошо становится мне самому. Когда я, проглотив гордость, извиняюсь перед человеком, которого обидел, наступает такое облегчение! Когда подаю деньги анонимно, по евангельской заповеди, я сам испытываю большую радость. Когда противлюсь искушению и вкладываю силы в брак, я лишь выигрываю. Томас Мертон говорит: «Полная покорность Богу — это жертва, принося которую, мы не теряем ничего, но приобретаем все и даже дивным образом получаем назад утраченное ранее. Ибо в тот момент, когда мы отдаем себя Богу, Бог отдает Себя нам».

Евангелия не устают повторять: кто хочет спасти свою жизнь, тот потеряет ее, а кто потеряет жизнь ради Иисуса, тот ее обретет. Как же я могу «потерять жизнь» ради Иисуса? Ведь я не живу в монастыре, да и гонений по большому счету не испытываю. Стало быть, мне остается верность в малом, в повседневных актах самоотречения. Для меня это — сотни (а надо бы — тысячи) раз, когда я ставил желания жены выше собственных. Посещение больных, долгие беседы (когда горят сроки сдачи книг) с людьми, страдающими депрессией, не говоря уже о постоянном контроле за использованием собственных денег.

Между тем Христос не хочет, чтобы я делал все это из–под палки. Вот в чем главный парадокс: я обретаю жизнь именно в тот момент, когда ее отдаю. Такой была жизнь святых. Но даже и в своем микромасштабе я вижу: чем больше я растрачиваю себя, тем больше обретаю. Дух чувствует тоньше. Я расту и даже ощущаю себя человеком в большей степени. То, что казалось жертвой, служит мне самому. Напротив, когда я выбираю своеволие, своекорыстие, я словно замыкаюсь на себе, теряю связь с другими людьми, увядаю.

Это относится не только к граду Божьему, но и к граду мира сего. И не только к отдельным людям, но и к обществу в целом. Я верю в это потому, что бывал в странах, где приходится давать взятку чиновникам за штамп в паспорте или возможность пронести ноутбук через таможню, где надо проверять сдачу и пробираться через толпу нищих. Да и кому не хочется жить в обществе честном, сострадательном к нуждающимся, со стабильными и любящими семьями, уважением, низким уровнем преступности, добрососедскими отношениями, добротой и вежливостью — одним словом, в обществе, обладающем качествами, которые отличают град Божий?[83]

В своей собственной стране я вижу эгоизм и алчность, рост количества разводов и их негативное влияние на детей, расизм и эскалацию вооружений, жестокосердие к нищим и бездомным. Но град Божий учит, как следует жить в граде мира сего. Исследователи неоднократно указывали на прямую связь между верой и физическим и душевным здоровьем человека. Как администрация демократа Клинтона, так и администрация республиканца Буша энергично лоббировали прямое или косвенное спонсирование социальной деятельности религиозных организаций: судя по статистике, религиозные организации эффективнее, чем государственные, создают рабочие места, строят приюты для бездомных, лечат наркоманов и алкоголиков, кормят голодных.

Конечно, отношения между градом Небесным и градом земным не всегда складываются гладко. Когда члены Церкви выступают против войны, они навлекают на себя обвинения в отсутствии патриотизма. Ранние христиане заставили Рим прекратить гладиаторские бои. Христиане стояли в авангарде борьбы с рабовладением, расовой сегрегацией и политикой апартеида. В 1990 году бельгийский король Бодуэн I отказался подписать принятый парламентом закон, легализующий аборты, и временно отрекся от престола. Высшая власть Бельгии склонилась перед еще более высокой властью.

Однако самым важным вкладом христианства была и есть, пожалуй, концепция верности обоим мирам, хотя, как показывает история, град земной не хочет, чтобы мы предпочли ему град Небесный. Или, если сформулировать иначе, важнейший вклад христианства — опровержение постулата, будто люди не более чем животные, подчиняющиеся эгоистичным генам. В нас есть дух, который побуждает нас к действиям, противоречащим нашим природным устремлениям: мы сопротивляемся сексуальным искушениям, жадности и нечестности, обладаем способностью любить врагов. Тем самым мы служим Богу и Царству Божьему. Человек может преодолеть свои биологические ограничения лишь в том случае, если сущее не ограничивается природным миром.

***

В Евангелиях есть притча о человеке, построившем дом на песке (Мф 7:26–27). Пошел дождь, разлились реки, подули ветры, и дом рухнул, ибо был лишен надежного фундамента. Есть и притча о богатом глупце (Лк 12:16–21), которому некуда было девать изобильный урожай. Богачу даже в голову не пришло раздать излишки беднякам. Вместо этого он решил снести старые амбары и выстроить новые: зерна, которое он в них засыплет, мечтал он, хватит на долгие годы. Однако услышал приговор Божий: «Безумный! В сию ночь душу твою возьмут у тебя; кому же достанется то, что ты заготовил?»

Иисус предостерегает: «Так бывает с тем, кто собирает сокровища для себя, а не в Бога богатеет». Предостережение Господа подчеркивает главную весть Библии: наша жизнь — это не только и не столько наши земные годы. Реальность не ограничивается тем, что мы видим в телескопы и микроскопы. Лучше «в Бога богатеть», чем гоняться за деньгами и удовольствиями, которые не выдержат испытания смертью.

Скептикам учение Христово может показаться наивным, а то и глупым. Большинство из нас считает, что жизнь начинается с рождения, которого мы не помним, и заканчивается смертью, вообразить которую мы не можем. Христос же говорит о рождении и о смерти как о переходе из мира в мир. И это меняет все. Еще живя в земном граде, мы начинаем обживать и град Небесный.

В дни Великой пролетарской культурной революции в Китае шестидесятых годов Мао Цзэдун объявил все украшательства буржуазной выдумкой. Хунвейбины закрывали цветочные магазины и приказывали уничтожать золотых рыбок. Все одевались одинаково: унисекс и униколор. Китай потускнел, во всяком случае, с виду. На самом же деле, как впоследствии выяснилось, красота ушла в подполье. Женщины выращивали дома цветы, а под серой униформой носили цветные блузки. Дети прятали банки с рыбками под кровать. Пока не изменилась государственная политика, красота существовала, но втайне — словно весть об ином мире.

В книге «Архипелаг ГУЛАГ» Солженицын говорит о правде как об опасной тайне, которая была известна узникам советских тюрем. И узники свободно обсуждали альтернативную реальность, которая скрывалась под покровом официальной лжи. И на карибских плантациях негры–рабы жили в двух мирах: днем — в мире белых людей, ночью — в своем африканском мире. С наступлением темноты они носили своих царей и вождей на паланкинах, соблюдали национальные обычаи. Рабовладельцы мирились с подобными вещами как с детскими забавами, но для самих негров настоящий мир, который пытались уничтожить плантаторы, был именно здесь.

Быть может, именно такого рода общую тайну имел в виду Иисус, когда учил: «Не придет Царство Божие приметным образом, и не скажут: вот, оно здесь, или: вот, там» (Лк 17:20–21). В тюрьмах, катакомбах, даже в коридорах власти, Его ученики нашептывали удивительный секрет: сущее не ограничивается нашей планетой, пораженной насилием, распадом и смертью. Мы будем жить снова, в обновленных телах и в обновленном мире.

Эту тайну знал апостол Павел. «И если мы в этой только жизни надеемся на Христа, то мы несчастнее всех человеков», — признавал он (1 Кор 15:19). В своих посланиях он увещевал новую общину строить свою жизнь на реальности мира иного. Зачем отказывать себе в удовольствиях, спрашивали иные христиане. Такой вопрос, отвечал Павел, правомерен в одном случае: если кроме земной жизни больше ничего нет.

По словам одного французского кардинала, образ жизни святых имеет смысл лишь в том случае, если Бог есть. Можно добавить: образ жизни скептика не имеет смысла, если Бог есть.

***

Философ, математик и физик Блез Паскаль, живший на заре эпохи Просвещения, сочувствовал тем, кому верить в невидимый мир трудно. «Меня ужасает вечное безмолвие этих пространств», — сказал он, размышляя о мизерном пространстве, занимаемом человеком, и о скоротечности жизни по сравнению с вечностью.

Паскалю было чуждо ликование, с которым скептики провозглашали свое неверие в Бога и бессмертие души. В отличие от них, он не видел в атеизме освобождения. Ибо что за радость жить краткий миг в бессмысленной вселенной, а после бесславно сгинуть? «Не уместнее ли было бы, напротив, высказывать такую мысль с выражением печали, говорить о ней, как о самой скорбной вещи в мире?»[84]

Для Паскаля вопрос мироустройства — это своего рода космическое пари. Полной ясности нет. Если «поставить» на Бога и проиграть, это значит лишить себя некоторых удовольствий и эгоистических вознаграждений в земной жизни, а после смерти уйти в небытие. Если «поставить» на отказ от Бога и проиграть, это значит вечно сожалеть о своем выборе. Взвесив все «за» и «против», Паскаль решил, что во всех смыслах лучше верить в несуществующее, чем не верить в существующее. Хотя, конечно, идеальный вариант — верить в существующее. И тогда пари будет выиграно.

Веруя, мы перестаем судить о Боге и Его Царстве по–мирски, но смотрим на земной мир глазами Бога. И пусть наша способность взглянуть на вещи по–Божьи будет неполной и несовершенной как минимум до дня единения, обещанного в Откровении Иоанна: «Царство мира соделалось царством Господа нашего и Христа Его, и будет царствовать во веки веков» (Откр 11:15). А тогда уже нас будут питать не отголоски и не слухи о мире ином. Зазвучит одна непреходящая хвала.

*** «В тираны, в боги вымысел дало Искусство мне,и я внимал, не споря; А ныне познаю, что он, позоря Мои дела, лишь сеет в людях зло,.. Соблазны света от меня сокрыли На Божье созерцанье данный срок…» [85] Микеланджело Буонарроти

Благодарности

Я пишу книги уже двадцать пять лет, и с годами дело идет все труднее, а не легче. Отчасти потому, что я лучше вижу изъяны собственного творчества. В этой книге я к тому же оказался между Сциллой и Харибдой, между скептицизмом и неубедительной апологетикой. Некоторые люди помогли мне глубже разобраться в моих же мыслях и отчетливее их сформулировать. Я им глубоко признателен. Это Крис Гриндэм, Дэвид Грэм, Клаус Исслер, Бренда Квинн, Тед и Конни Нинг, Тим Огден, Тим Стаффорд.

Кэти Хелмерс и Джон Слоун помогли мне структурировать материалы. Боб Хадсон подготовил книгу к публикации, а Мелисса Николсон уточнила многие детали, в частности, взяла на себя тяжелый труд сверить мои ссылки с источниками. Перефразируя известную пословицу, можно сказать: чтобы создать книгу, нужны усилия всей деревни.


Примечания

1

Рене Декарт формулирует девиз редукционизма так: «Если бы мы в совершенстве узнали, каковы маленькие части, составляющие все физические тела, мы бы в совершенстве познали природу». Фрэнсис Крик, один из первооткрывателей структуры ДНК, применяет формулировку Декарта к людям: «Ваша душа — всего лишь сгусток нейронов… не более чем деятельность огромного числа нервных клеток и связанных с ними молекул». — Прим. Автора.

2

Научная дисциплина, возникшая на стыке современной биологии, психологии и социогуманитарного знания и занимающаяся изучением биологических основ социального поведения животных и человека.

3

Ленин, которого тоже можно назвать редукционистом, не переносил цветов в своей комнате. Слушая же как–то раз Бетховена, он признался Максиму Горькому, что не знает ничего лучше «Аппассионаты», и добавил: «Часто слушать музыку не могу, действует на нервы, хочется милые глупости говорить и гладить по головкам людей… А сегодня гладить по головке никого нельзя — руку откусят, и надобно бить по головкам, бить безжалостно». М. Горький. «В.И. Ленин». — Прим. автора.

4

Ч. Дарвин. «Воспоминания о развитии моего ума и характера. Дневник работы и жизни». — Прим. переводчика.

5

Перевод А. Сергеева.

6

Перевод А. Ситницкого.

7

Перевод А. Штейнберга.

8

Клайв Льюис. «Переландра». Перевод Л. Сумм.

9

Один из персонажей «Бесов» Федора Достоевского говорит: «Весь закон бытия человеческого лишь в том, чтобы человек всегда мог преклониться пред безмерно великим. Если лишить людей безмерно великого, то не станут они жить, и умрут в отчаянии. Безмерное и бесконечное так же необходимо человеку, как и та малая планета, на которой он обитает». Французский философ и религиозный мыслитель Симона Вейль добавляет: «Существует выбор только между Богом и идолопоклонством. Другой возможности нет. Ибо в нас заложена способность к поклонению. И она направляется либо на что–то в мире сем, либо в мир иной». — Прим. автора.

10

«Deus ex machina» — лат. «бог из машины». Выражение, означающее неожиданную развязку той или иной ситуации с помощью внешнего, ранее не действовавшего в ней фактора. Возникло в древнегреческом театре, где «машиной» назывался кран, которым актера поднимали над сценой. Так греки обычно называли бога, появляющегося в развязке спектакля, например, «спускающегося с небес» и решающего проблемы героев. — Прим. ред.

11

Цитаты из книг: Августин «Проповеди» (158:7) и Августин «Исповедь» (пер. М. Сергеенко). — Прим. переводчика.

12

Перевод Д. Щедровицкого.

13

Клайв Льюис. «Чудо». Перевод под ред. Н. Трауберг.

14

Эта тема подробно раскрыта в книге Филипа Янси «В поисках невидимого Бога». М.: Триада, 2010. — Прим. ред.

15

Перевод А. Зверева.

16

Блез Паскаль. «Мысли». Перевод О. Хомы.

17

Августин. «Исповедь» (пер. М. Сергеенко).

18

Пико делла Мирандола. «Речь о достоинстве человека». Перевод Л. Брагиной.

19

Жан Кальвин. «Наставления в христианской вере». Перевод А. Бакулова.

20

Фома Кемпийский в своем трактате «О подражании Христу» говорит: «Когда бы просто было сердце твое, тогда всякая тварь тебе служила бы зерцалом жизни и книгой святого учения. Всякая тварь, какая бы ни была малая и низкая, представляет Божию благость» (перевод К. Победоносцева — прим. переводчика). Впрочем, Фома и предостерегает не прилепляться слишком уж сильно к чему–либо тварному. — Прим. Автора.

21

Симона Вейль. «Тяжесть и благодать» (пер. Н. Ликвинцевой. — Прим. переводчика.

22

Там же.

23

Из «Жития Колумбы», написанного Адамнаном. — Прим. переводчика.

24

Некоторые восприняли совет Лютера буквально. В Оксфорде я видел изумительные статуи, скрытые в толще стен. Увидеть их можно, только если просунуть сквозь отверстие в штукатурке зеркало. Средневековые скульпторы закрыли стеной часть своих произведений: пусть они будут зримы только Богу. Статуи обнаружили лишь в наши дни во время реставрационных работ. — Прим. автора.

25

Перевод И. Бернштейн.

26

Клайв Льюис. «Просто христианство» (пер. И. Череватой). — Прим. переводчика.

27

Вильям Шекспир. «Буря» (пер. М. Донского). — Прим. переводчика.

28

Вильям Блейк. «Бракосочетание рая и ада» (пер. А. Сергеева). — Прим. переводчика.

29

Строго говоря, у Блейка эти сентенции входят в «Пословицы ада». — Прим. переводчика.

30

Клайв Льюис. «Любовь» (пер. Н. Трауберг). — Прим. переводчика.

31

Вильям Шекспир. «Буря» (пер. М. Донского). — Прим. переводчика.

32

Клайв Льюис. «Любовь» (пер. Н. Трауберг). — Прим. переводчика.

33

Официальное письмо представительницы Американского союза борьбы за гражданские свободы Марджори Шварц в Калифорнийскую ассамблею комитета по образованию от 26 мая 1988 года. — Прим. автора.

34

Перевод В. Топорова.

35

Перевод Н. Ликвинцевой.

36

Ивлин Во. «Возвращение в Брайдсхед» (пер. И. Бернштейн). — Прим. переводчика.

37

Дж. Мильтон. «Потерянный рай» (пер. А. Штейнберга). — Прим. переводчика.

38

Используя сложный язык символической логики, христианский философ Альвин Плантинга убедительно показывает, почему для Бога логически невозможно контролировать количество зла в мире, который также включает свободную волю. — Прим. автора.

39

Нюрнбергский процесс. Сборник материалов, т. 1, 1954 г. — Прим. переводчика.

40

Перевод Н. Трауберг.

41

Эвфемизм — (греч. «благоречие»), нейтральное по смыслу и/или эмоциональной нагрузке слово или выражение, обычно используемое в текстах и публичных высказываниях для замены других, считающихся неприличными или неуместными, слов и выражений. Использование эвфемизмов значительно смягчает негативную нагрузку на текст от более прямых, резких и т.п. слов, хотя в большинстве случаев по эвфемизму либо по смыслу текста можно установить, какое слово он заменяет. — Прим. ред.

42

Перевод М. Лорие. — Прим. переводчика.

43

Виктимизация (лат. victim — жертва) - процесс или конечный результат превращения в жертву преступного посягательства. Это понятие используется для понимания особенностей потерпевших от преступлений, качества и свойства личности которых, ненадлежащее поведение или специфические отношения с преступником способствовали причинению им вреда. — Прим. ред.

44

Перевод Е. Голышева, Б. Изакова. — Прим. переводчика.

45

В. Джемс. «Многообразие религиозного опыта» (пер. В.Г. Малахиевой–Мирович и М.В. Шик). — Прим. переводчика.

46

Некоторые установления были предназначены только для Израиля, «царства священников и народа святого» (Исх 19:6). Однако многие заповеди культурного порядка и пищевые запреты приносили явную пользу не только евреям, а всем людям. Заповедь рыть яму для справления туалетных надобностей и зарывать ее (Втор 23:13–14) предотвращала эпидемии инфекционных заболеваний, как и строгий карантин для больных. Запрет вкушать жир (Лев 7:23, 24) способствовал профилактике заболеваний сердца, а запрет есть свинину (Лев 11:7) - профилактике трихинеллеза. Запреты на браки с близкими родственниками (Лев 18) ставили заслон перед многими генетическими нарушениями, а запрет на промискуитет препятствовал распространению венерических заболеваний. — Прим. автора.

47

Августин. «Исповедь» (пер. М. Сергеенко). — Прим. переводчика.

48

Перевод В. Топорова.

49

Перевод И. Бернштейн. — Прим. переводчика.

50

Перевод И. Бернштейн. — Прим. переводчика.

51

Жан Кальвин. «Наставления в христианской вере» (пер. А. Бакулова). — Прим. переводчика.

52

Марк Твен. «По экватору» (пер. Э. Березиной, Н. Банникова, Н. Емельянниковой). — Прим. переводчика.

53

Подробно о ложном и истинном чувстве вины можно прочитать в книге Ф. Минирта и П. Майера с соавторами «Будни и праздники трудоголика: Как не разрушить свою семью». М.: Триада, 2010. — Прим. ред.

54

После выхода в свет книжки «Что удивительного в благодати?» я получил хвалебное письмо от читательницы, которая допустила забавную опечатку: вместо «удивительного» (amazing) написала «досадного» (annoying). Подсознательно у нее прорвалось то, что чувствуют многие: мы предпочли бы загладить вину, чем просто покаяться и положиться на милость Божью. — Прим. автора.

55

Клайв Льюис. «Просто христианство» (пер. И. Череватой). — Прим переводчика.

56

История рода Давидова с точки зрения современной психологии рассмотрена в книге Дэйва Кардера с соавторами «Семейные секреты, которые мешают жить». М.: Триада, 2010. — Прим. ред.

57

Оскар Уайльд. «Портрет Дориана Грея» (пер. М. Абкиной). — Прим. переводчика.

58

Уильям Фолкнер. «Реквием по монахине» (пер. Д. Вознякевича). — Прим. переводчика.

59

Американский писатель, натуралист и мыслитель Торо в «Дневниках» замечает: древние, со своей верой в горгон, единорогов и сфинксов, воображали больше, чем существует на самом деле, а в наши дни люди не могут даже представить себе всего существующего. — Прим. автора.

60

Статистика жертв коммунизма до сих пор не уточнена. Во времена сталинских чисток ежедневно погибало около 3 800 человек (больше, чем число жертв теракта во Всемирном торговом центре). По оценке политического и общественного деятеля, академика РАН Александра Яковлева, казни, насильственный голод и тюрьмы унесли жизни 60 миллионов человек. Эти цифры основаны на документах, которые получили огласку во время работы Яковлева на посту руководителя комиссии по реабилитации жертв политических репрессий. Болезни, пьянство и развал экономики привели к тому, что средняя продолжительность жизни российских мужчин составляет 59 лет. Уровень рождаемости упал столь сильно, что численность населения может откатиться к уровню 1917 года. 70% российских браков распадаются; в среднем на каждую женщину приходится четыре аборта в течение жизни. — Прим. Автора.

61

Клайв Льюис. «Просто христианство» (пер. И. Череватой). — Прим. переводчика.

62

Блейк, с его способностью видеть в облаке или цветке больше, чем любой ученый, может быть хорошим примером восприятия отголосков мира иного:

«В одном мгновенье видеть вечность, Огромный мир — в зерне песка, В единой горсти — бесконечность И небо — в чашечке цветка». (пер. С. Маршака — прим. переводчика)

На титульном листе книги Фрэнсиса Бэкона «Опыты», Блейк, прочитав ее, начертал: «Отличные советы для царства сатаны». — Прим. автора.

63

Перевод. Н. Ликвинцевой.

64

Эти же духовные законы действуют и в истории современных государств. Фашистские и марксистские правительства убивали миллионы людей во имя власти; богатые нации пренебрегали нищими, стариками и инвалидами; многонациональные государства подвергали дискриминации одно из меньшинств. Всякий раз, когда мы видим нечто подобное, мы можем предсказать ту же участь, которая постигала древних израильтян, не говоря уже о Вавилоне, Ассирии, Персии, Греции и Риме. Об этом предупреждают и современные пророки. Например, для Мартина Лютера Кинга война с расизмом была не только политической кампанией, но и духовной бранью. Билли Грэм постоянно указывал на духовные корни проблем нашей цивилизации. Александр Солженицын писал, что хаос в России XX века — плод отпадения от Бога. Иными словами, пророки указывают на глубинные внутренние причины происходящих событий. — Прим. автора.

65

Гесиод. «Труды и дни» (пер. В. Вересаева). — Прим. переводчика.

66

Чарльза Дарвина также посещала мысль о логических последствиях естественного отбора. Вот что он пишет: «У дикарей слабые телом или умом скоро уничтожаются, и переживающие обыкновенно одарены крепким здоровьем. Мы, цивилизованные народы, стараемся по возможности задержать этот процесс уничтожения; мы строим приюты для слабоумных, калек и больных; мы издаем законы для бедных, и наши врачи употребляют все усилия, чтобы продлить жизнь каждого до последней возможности. Есть основание думать, что оспопрививание сохранило тысячи людей, которые при своем слабом сложении в прежнее время погибли бы от оспы. Таким образом, слабые члены цивилизованного общества распространяют свой род. Ни один человек, знакомый с законами разведения домашних животных, не будет иметь ни малейшего сомнения в том, что это обстоятельство — крайне неблагоприятно для человеческой расы». Эту же логику Дарвин применял, рассуждая о «высших» и «низших» расах: «В какой–нибудь из будущих периодов — и даже не слишком отдаленный, если мерить столетиями — цивилизованные человеческие расы почти наверное уничтожат и вытеснят в целом мире дикие расы». Чарльз Дарвин. «Происхождение человека и половой подбор» (пер. И. Сеченова — прим. переводчика). — Прим. автора.

67

Серен Кьеркегор. «Болезнь к смерти» (пер. С. Исаева). — Прим. переводчика.

68

Американский богослов XVIII века Джонатан Эдвардс поставил в основу своей концепции «справедливости/праведности» тот факт, что Господь благоволил дать любому человеку, сколь бы недостойным он ни казался, красоту Своего образа. — Прим. автора.

69

Иоанн Златоуст. Беседа 10–я на 1–е Послание к Тимофею. — Прим. переводчика.

70

Перевод А. Штейнберга.

71

Серен Кьеркегор. «Афоризмы эстетика». — Прим. переводчика.

72

В романе Ричарда Райта «Сын Америки» происходит такой диалог:

«— Это только у бедных в церкви становится легче на душе.

— Но ведь и вы бедны, Биггер.

Снова глаза Биггера загорелись лихорадочным гордым блеском.

— Я не такой бедный, — сказал он… — Я хотел быть счастливым здесь, на земле, а не в другом месте».

(Пер. Е. Калашникова — прим. переводчика.) — Прим. автора.

73

В одной из своих проповедей блаженный Августин говорил о римской толпе в Колизее, которая возбужденно кричала при виде христианских мучеников, бросаемых зверям: «Однако при некоторых обстоятельствах эта кровожадность в других людях могла превращаться и превращалась в отклик духовный… Да, они видели, как ломаются кости, как течет кровь, слышали душераздирающие крики мучеников. Но затем они прозревали невидимое, веру христиан, умирающих на песке арены. Не было на играх зрелища, подобного этому! Тело терзается, а душа остается невредимой. Я знаю. Я там был». — Прим. автора.

74

Студентам Уитон–колледжа Боно сказал: «Когда в Африке от СПИДа ежегодно умирают 2,5 миллиона человек, это не «проблема», а катастрофа. Некоторые считают, что здесь нужно чудо. Мне кажется, что Бог скорее ждет действия от нас. Я думаю, Он на коленях умоляет нас побеспокоиться об этом». — Прим. автора.

75

Гекатомба (греч. «сто быков») — большое торжественное жертвоприношение. В переносном смысле — огромные жертвы войны, эпидемии, террора и прочих бедствий. — Прим. ред.

76

Ирвин Ялом. «Лечение от любви и другие психотерапевтические новеллы» (пер. А. Фенько). — Прим. переводчика.

77

Иоганн Себастьян Бах. «Приди сладостная смерть», кантата ля минор (BWV 478). — Прим. переводчика.

78

Альберт Работо приводит слова белой женщины, жившей в Джорджии во времена рабовладения: «Я ни разу не видела, чтобы негр был универсалистом. Все они верят, что праведный Бог воздаст их нынешним хозяевам по заслугам». — Прим. автора.

79

Генрик Ибсен. «Цесарь и Галилеянин» (пер. А. и П. Ганзен). — Прим. переводчика.

80

Клайв Льюис. «Просто христианство» (пер. И. Череватой). — Прим. переводчика.

81

Игнатий Лойола. «Духовные упражнения» (пер. С. Лихаревой). — Прим. переводчика.

82

В. Джемс. «Многообразие религиозного опыта» (пер. В.Г. Малахиевой–Мирович и М.В. Шик). — Прим. переводчика.

83

Конечно, такие места как Северная Ирландия доказывают, что христианство соответствует собственным идеалам не всегда. Однако на положение дел в обществе оно все–таки влияет. Возьму лишь один пример. Каждый год международная правозащитная организация Freedom House публикует доклад «О состоянии свободы в мире». Так вот, около 90% «свободных» стран — это страны христианские или, как Южная Корея и Тайвань, с большим христианским населением. Свобода, демократия, медицинская помощь, образование и благотворительность более развиты в странах с христианским наследием, с христианским отношением к личности. — Прим. автора.

84

Блез Паскаль. «Мысли» (пер. О Хомы). — Прим. переводчика.

85

Перевод А. Эфроса.