religion Филип Янси В поисках невидимого Бога

Существует множество книг, которые сулят человеку уверенность в завтрашнем дне, рассказывают о том, как быть хозяином собственной судьбы. И вот Филип Янси не побоялся написать о тайне, окружающей веру человека, о риске, который вера подразумевает и без которого вера невозможна. Сильная сторона Янси–писателя — умение задавать трудные вопросы и нежелание давать на них простые ответы. Он пишет: «Чем более личностей для человека Бог, тем ближе к сердцу он принимает все, что с Богом связано».

Бог–личность, но Личность невидимая, как бы постоянно ускользающая от нас — материальных тварей. Автор берется исследовать шесть граней жизни христианина — жажду по Богу, стремление понять, Кто такой Бог, отношение к Святому Духу, саму веру, духовный рост и духовное преображение. Автор показывает, как способность довериться любящему Богу помогает в трудные времена.

Филип Янси — писатель, автор двенадцати книг, среди которых «Библия, которую читал Иисус», «Иисус, Которого я не знал», «Что удивительного в благодати», «Разочарование в Боге», «Ты дивно устроил внутренности мои», «По образу Его», «Молитва», «Где Бог, когда я страдаю», «Отголоски иного мира». Он не боится поднимать вопросы, которые предпочитают избегать в христианском мире.

ru en Г. Ястребов Л. Сумм
Вадим Кузнецов DikBSD ExportToFB21 21.04.2011 Кузнецов Вадим (DikBSD) OOoFBTools-2011-4-21-17-6-57-1-YAnsi-Filip-1-DikBSD-415 1.0

1.0 Сканирование, вычитка и создание fb2-файла

В поисках невидимого Бога Триада М 2010 978–5–86181–444–7(в обл. Originally published in the USA by Zondervan Publishing House, Grand Rapids, Michigan 49530 under the title Reaching for the Invisible God by Philip Yancey. © 2000 by Philip Yancey © Перевод на русский язык, оформление МРО ЕХ «ХМ «Триада», 2010

В поисках невидимого Бога

«Так говорит Господь: да не хвалится мудрый мудростью своею, да не хвалится сильный силою своею, да не хвалится богатый богатством своим. Но хвалящийся хвались тем, что разумеет и знает Меня…»

(Иер 9:23–24)

Предисловие

Можно сказать, что я пишу эту книгу с того давнего дня, в который возжаждал познать Бога. Все оказалось сложнее, чем виделось поначалу. Многие «рецепты» веры мне не подошли. Я вновь и вновь слышал от христиан: «Я общаюсь с Богом напрямую» — словно с Богом мы общаемся так же, как с человеком. Однако рано или поздно мы подходим к завесе, отделяющей видимое от невидимого. Как я могу «напрямую общаться» с кем–либо, если у меня даже нет уверенности, что мой собеседник здесь? И откуда взяться этой уверенности?

Книгу я писал так, чтобы рассказ мой продвигался от сомнений к вере, — в том же направлении пролегает и мой жизненный путь. Потому тем, кто с подозрением относится к вопросам духовным, или тем, кто несет на своих плечах бремя негативного опыта церковной жизни, советую: читайте, покуда читается, а как станет невмоготу — никто вам не запрещает отложить книгу в сторону. Я надеюсь впоследствии написать еще одну книгу, тоже об общении с Богом, но более практическую. Как заметил Клайв Льюис, мы нуждаемся не столько в наставлении, сколько в напоминании. По большому счету, мы задаем себе одни и те же вечные вопросы: христиане размышляли над ними и в первом веке, размышляют и в двадцать первом.

Моему редактору Джону Слоуну на сей раз пришлось тяжелее обычного. Он вылавливал такие недочеты, на устранение которых требовались недели труда. Но он сообщал мне о них настолько тактично, что после редакторской «разборки полетов» настроение у меня даже улучшалось. Стало быть, хороший редактор чем–то похож на терапевта или социального работника. С моей рукописью также работали Боб Хадсон и многие другие сотрудники издательства «Зондерван». Очень помогла мне моя секретарша Мелисса Николсон.

Я показывал рукопись разным людям и получал от них подробные отзывы, убедившие меня, сколь многообразны и субъективны подходы к богообщению. Хочу поблагодарить за ценные отклики Марка Боднарчука, Дэвида Грэма, Роба Мутию, Кэтрин Пэнки, Дейла Садермена, Тима Стаффорда, Джима Уивера, Дуга Франка и Кэти Хелмерс. Они помогли мне улучшить не только содержание, но и композицию, и общую концепцию книги. На раннем этапе работы во многом было непонятно, что и как делать. Поэтому советы очень меня выручили. Один из них гласил: «Мужайся, друг! Пусть твоя книга, как и любая книга о Боге, будет несовершенным дорожным знаком, который, хотя и не очень точно, но указывает на Того, Чье присутствие мы не можем вызвать по своему желанию, но Кто дозволил нам на Себя указывать, как бы неуклюже у нас это ни выходило». На эти слова я могу лишь от души сказать: «Аминь».

Часть первая. ЖАЖДА. Стремление к Богу

Глава 1. Рожденные ногами вперед

Боже! Я не люблю Тебя.

Я даже не хочу любить Тебя.

Но я хочу хотеть любить Тебя.

Тереза Авильская

Однажды мы с моей женой Джэнет были в Перу, стране, где прошло ее детство. Мы съездили в древнюю столицу Перу Куско и в «потерянный город» инков Мачу–Пикчу, расположенный высоко в горах. Посмотрели следы, оставленные великой цивилизацией, которая достигла столь многого, хотя не знала ни алфавита, ни колеса. На травянистом плато возле Куско мы стояли у стены, сложенной из серых каменных глыб. Каждая из них весила около семнадцати тонн.

«Эти блоки, — гордо объяснил местный гид, — были вырублены вручную и скреплены без всякого известкового раствора. Причем они подогнаны столь плотно, что между ними не втиснуть и листка бумаги. Подобной точности не добиться, даже используя современные лазерные технологии. Никто не знает, как это удалось инкам. Неслучайно Эрих фон Деникен написал в книге «Колесницы богов», что инков посещали космические пришельцы — представители более развитой цивилизации».

Кто–то из нашей группы заинтересовался техническими подробностями: если строители не пользовались колесом, то как они тащили глыбы по гористой местности? Спросить легко, а вот ответить! Инки ведь не оставили письменных отчетов. Гид задумчиво потер подбородок и слегка наклонился к нам, словно собирался доверить важную тайну. «Понимаете, в чем дело…» Группа затихла. «Мы знаем орудия… Но не знаем инструментов!» И на его смуглом лице проявилось торжество.

Мы удивленно воззрились на гида, ожидая продолжения загадочной фразы, но он, видимо, счел вопрос исчерпанным и возобновил экскурсию. И потом в ответ на некоторые другие вопросы он повторял те же самые таинственные слова. Возникало ощущение, что для него они имеют некий смысл, который от нас ускользает. Уже после Куско мы много шутили на сей счет. Например, когда один из нас спрашивал, пойдет ли днем дождь, другой отвечал с испанским акцентом: «Ты понимаешь, в чем дело… Орудия–то известны, а вот инструменты — нет!». Но шутки шутками, а недавно на встрече с однокурсниками по христианскому колледжу я вспомнил эту фразу. Мы не виделись уже двадцать лет, но легко перешли от ни к чему не обязывающей болтовни к доверительному разговору. Оказалось, что у всех возникали проблемы с верой, но всем удалось ее сохранить. Все прошли через страдания. Мы говорили и говорили: дети, работа, переезды, учеба… Потом о грустном: родители с болезнью Альцгеймера, разводы, хронические недуги, нравственные падения, сексуальные посягательства на детей со стороны клириков.

В конце концов мы поняли: сейчас Бог для нас значит больше, чем в дни нашей учебы. Мы вспоминали, как пытались в ту пору описать свой духовный опыт, и сегодня те давнишние речи казались нам не вполне правильными. Двадцать пять лет назад на уроках богословия мы говорили об «искуплении и жизни, наполненной Духом», о «греховности и плотском естестве», об «освящении и жизни с избытком». На самом деле все оказалось сложнее. Объяснить, что такое духовный экстаз, человеку, который целыми днями ухаживает за матерью со старческим слабоумием, неадекватным поведением и недержанием мочи, все равно что раскрыть технологию строительства инков фразой «мы знаем орудия, но не знаем инструментов». Слова лишены смысла.

Вообще слова, которые мы слышим в церкви, нередко вводят в заблуждение. Допустим, священник говорит: «В вас живет Сам Христос» и «Мы даже больше, чем победители». Звучит вдохновляюще, но разве оно так в повседневной жизни? Распутник выслушал наставление, помолился об избавлении от порока, но тем же вечером поддался на посулы очередной девицы, обещающей исполнить любые его фантазии. Рядом с ним в храме стоит женщина. Она думает о сыне, который попал в реабилитационный центр. Сын — наркоман. Мать старалась помочь ему изо всех сил, но Бог не ответил на ее молитвы. Неужели Бог любит ее сына меньше, чем она сама? Многие и вовсе ушли из церкви. Например, три миллиона американцев называют себя евангельскими христианами, но в церковь — ни ногой. Что с ними случилось? Быть может, они воспылали верой в молодости, а потом она угасла? У Джона Апдайка в «Месяце воскресений» один персонаж говорит: «У меня нет веры. Точнее, вера–то есть, но она ни к чему неприменима».

Я слушаю таких людей. Многие из них пишут мне письма о том, что вера не принесла в их жизнь благотворных перемен. В проповеди говорилось одно, реальный личный опыт оказался другим. К моему удивлению, многие не винят ни церковь, ни других христиан. Винят они себя. Вот что написал мне житель Айовы:

«Я знаю, что Бог есть. Я верю, что Он есть. Но я не знаю, что о Нем думать. Чего от него ждать? Способен ли Он ответить на молитву, или мне просто надо уверовать в то, что Его Сын искупил мои грехи, счесть себя счастливчиком, а на большее и не рассчитывать?

Понятно, что вера моя незрелая. Может быть, я хочу от Бога слишком многого? Но разочарований было уже столько, что теперь я и не прошу о многом, чтобы не разочароваться вновь. Но каким тогда должно быть общение с Богом? Чего мне ждать? Он говорит, что мы — Его друзья, Его дети…»

Как общаться с Существом, столь непохожим на нас, не воспринимаемым нашими пятью органами чувств? Этот вопрос часто повторяется. Его задают люди, измученные неопределенностью. А мне они пишут, надо полагать, потому, что прочли мои книги «Где Бог, когда я страдаю?», «Разочарование в Боге» и «Молитва»[1].

Вот отрывок из еще одного письма:

«Два последних года были для меня поистине страшными: я даже думал, что не выдержу. Я утратил веру и до сих пор собираю себя по кусочкам. Я сомневаюсь не в том, существуют ли Бог–Отец или Христос на самом деле, а в том, подлинна ли моя вера в возможность «личного общения» с ними. Я вспоминаю все, что, бывало, сам говорил о Боге, и удивляюсь: «Неужели это мои слова?». Как я мог говорить, что верю в Бога, когда не уверен, здесь ли Он? Да, я постоянно слышу истории: кто–то помолился, и Бог ему ответил. Но о себе такого не скажу: это было бы пустым бахвальством или откровенным лукавством. Все время спрашиваю себя: «Когда же все наладится? Когда будет так, как надо?» Скажите, что со мной происходит? Что я делаю неправильно?»

А вот еще одно грустное письмо: человек сомневается, надо ли вообще говорить об «отношениях с Богом». Имеет ли это хоть какой–то смысл? Он рассказывает о своем дедушке, который целыми днями молится, читает Библию и духовные книги, слушает записи проповедей. Старик почти не ходит, почти не слышит и живет на таблетках, облегчающих артритные боли. После смерти жены он остался один. В состоянии, близком к паранойе, он все время проверяет, выключены ли электричество и газ. «Когда я смотрю на него, — пишет внук, — я вижу не радостного святого, общающегося с Богом, а смертельно усталого старика, который просто ждет, когда Бог его заберет». Он процитировал слова ведущего популярных передач Гаррисона Кейлора о старой тетушке Мэри: «Она знала, что только смерть распахнет перед ней врата Царства, в котором Иисус примет ее, и там не будет ни плача, ни страданий. Пока же она мучилась от ожирения и сердечных болезней. И жила в темной квартирке, полной тявкающих собачек, китайских фарфоровых фигурок и пачек старых пожелтевших газет».

А другой мой читатель был очень лаконичен: «Похоже, что когда я родился свыше, то вышел ногами вперед».

***

Лет десять назад члены моей христианской группы придумали такое задание: пусть каждый напишет открытое письмо Богу. Недавно я наткнулся на свое письмо:

«Дорогой Бог!

Я не веду себя, как человек, который знает, что Бог жив, — эта, не помню где прочитанная мною фраза буквально преследует меня. Видно ли по моей жизни, что Ты жив?

Господи, иногда Ты становишься для меня лекарством, наркотиком, алкоголем, успокойтельным средством, необходимым, чтобы забыться, уйти от повседневных забот, воспарить из этого сумасшедшего мира в мир невидимый. Большую часть времени я верю, что Твой вышний мир действительно существует, как существует материальный мир с кислородом, травой и водой. Но как сделать наоборот — чтобы Ты вошел в застывшее однообразие моей повседневной жизни, в мое повседневное «я», и преобразил их?

Конечно, прогресс имеется. Я Тебя почитаю, причем не со страхом, а с благоговением. Я дивлюсь Твоей милости, и это чувство во мне даже сильнее, чем благоговение перед Твоей святостью. Это сделала вера в Иисуса Христа: Благодаря Твоему Сыну, я научился не бояться Тебя и теперь не жмусь в угол, ощутив Твое присутствие. Благодаря Христу, Ты стал мне понятнее, я осознал, что Тебя можно любить. Но я напоминаю себе, что и Ты, благодаря Иисусу, тоже любишь и принимаешь меня. Мне самому такое и в голову не пришло бы — Бог меня любит! — но так сказано в Писании, и я верю, Господи. Хотя и с трудом…

Так как же мне жить, чтобы было видно, что Ты жив? Как клеточкам моего тела — тем самым, которые потеют, мочатся, впадают в депрессию и сминаются ночью в кровати — нести величие Божие, да еще нести так, чтобы заметили другие? Как мне возлюбить хотя бы одного человека той любовью, которую принес на землю Ты?

Иногда я переношусь в Твой мир… А еще я люблю Тебя. А еще я научился более–менее справляться с земной жизнью. Но как соединить земное и небесное? Вот, наверное, о чем я и молюсь: хочу верить в возможность перемены. Изнутри я меняюсь мало. Перемена часто выглядит «адаптацией к окружающей среде», как говорят ученые. Но я хочу позволить Тебе изменить самую суть, самую природу мою, чтобы я уподобился Тебе. Возможно ли это вообще?

Как ни странно, легче верить в невозможное (скажем, в то, что воды Красного моря расступились, или в Воскресение Христово), чем в, казалось бы, гораздо более реальное (хотя и почти незаметное, медленное, постепенное) проникновение Твоей жизни в людей — таких как я, Джэнет, Дейв, Мэри, Брюс, Керри, Дженис и Пол. Помоги мне верить в возможное, Господи!»

Помнится, когда я зачитал письмо перед группой, мой друг Пол был шокирован. Ему показалось, что дистанция между мной и Богом слишком велика: Бог был запредельно далеким, а отношения с Ним чуть ли не гипотетическими. Пол–то ощущал глубокую близость с Богом! Вспоминая реакцию моего друга, хочу остановиться и задуматься: а есть ли у меня право писать книгу о личных отношениях с Богом? Как–то издатель попросил меня сделать одну из моих книг более «пастырской», и мне пришлось отказаться. Я не священник, а всего лишь исполненный сомнениями паломник. Все, что я могу предложить, это точка зрения паломника, человека, который, по словам писателя и богослова Фредерика Бюхнера, «находится в пути, и, хоть и необязательно продвинулся далеко, но имеет некое туманное и незрелое представление о том, Кого надо благодарить».

Большую часть жизни я прожил в традиции евангельского протестантизма, а она как раз и дает настрой на личное общение с Богом. Книгу же я решил написать потому, что хочу сформулировать для себя, как на самом деле происходит это личное общение (а не как оно должно происходить). Подход Евангельской Церкви — поиск Бога одиночкой, без священников, икон и посредников — вполне соответствует моему темпераменту. Зайдя в тупик, я, конечно, роюсь в книгах, спрашиваю совета мудрых людей. Но в конечном счете мне всегда и во всем нужно разобраться самому, изнутри себя, без использования каких–либо инструментов или эталонов, кроме чистого листа бумаги и пера. И тут возникают сложности, ибо христианство — это (за отдельными исключениями) не такой образ жизни, при котором человек целый день сидит и размышляет о Боге и христианской жизни.

Взявшись за книгу, я как бы взял мачете и стал прорубать тропу сквозь густые джунгли. Не затем, чтобы указать путь другим, а чтобы самому выбраться из зарослей. Захочет ли кто–нибудь пойти той же тропой? И не потерял ли направление я сам? Ответа на этот вопрос у меня нет: я могу лишь работать мачете.

Впрочем, образ не вполне точный. Ведь карту местности уже составили. Ее начертало «великое облако свидетелей», которое предшествовало мне. В пользу моих борений говорит хотя бы то, что я не первый, а лишь один из многих в весьма почтенной традиции. Ведь похожие сомнения испытывали даже библейские персонажи. Зигмунд Фрейд обвинил Церковь в том, что она поднимает только те вопросы, на которые может ответить. Относительно некоторых конфессий он, пожалуй, прав, но в целом – точно нет. В Книгах Иова, Екклесиаста и Аввакума, например, ставятся вопросы, не имеющие ответов.

По ходу дела я обнаружил, что многие великие святые сталкивались с теми же препятствиями и забредали в те же дебри, что и я, и мои корреспонденты. В нынешних церквях любят свидетельства не о падениях, а о духовных взлетах, но это лишь смущает прихожан. Если взять духовные книги или видеоматериалы — там тоже в основном сплошные победы. Но копните церковную историю глубже, и вы увидите нечто совсем иное. Вы увидите семгу, которая идет на нерест вверх по реке, против течения…

Блаженный Августин в «Исповеди» детально описывает свое медленное пробуждение. «Я хотел быть уверенным в том, чего я не видел — так же, как я уверен, что семь плюс три равно десять», — вспоминает он. Желанной уверенности Августин так и не обрел: выдающийся раннехристианский мыслитель мучился теми же вопросами, что и нынешние христиане — как верить в невидимое и преодолеть недоверие к Церкви.

Писательница Ханна Уитолл Смит, чья книга «Христианский секрет счастливой жизни» позвала к благодатным переменам миллионы викторианских читателей, сама счастья так и не узнала. Ее муж, знаменитый проповедник, изобрел новую «формулу» религиозного экстаза, согласно которой духовная жажда утолялась сексуальными удовольствиями. Он стал изменять жене все чаще и чаще, потом и вовсе отошел от веры. Ханна не бросила его, хотя жилось ей худо. Никто из ее детей веру не сохранил. Одна из дочерей вышла замуж за философа Бертрана Рассела и, подобно мужу, стала воинствующей атеисткой. В воспоминаниях Рассела о теще мы видим кого угодно, только не христианку–победительницу.

Выдающийся американский проповедник и писатель, известный своим переводом книг Ветхого и Нового Заветов на современный английский язык, Юджин Петерсон в юности побывал на церковной конференции, участники которой встречались каждое лето у озера. В состоянии духовного подъема они толковали о «духовном возрастании» и «будущих благословениях». Но Петерсон заметил, что духовные восторги никак не влияли на их повседневную жизнь. «Те матери наших друзей, которые были стервами, так ими и оставались. Преподаватель истории Биллингтон, столь уважаемый в общине, по–прежнему был самым злобным из школьных учителей».

Обо всех этих неприятностях я упоминаю не затем, чтобы расшатать вашу веру, а чтобы уравновесить долей реализма те книги и церковные проповеди, которые обещают вам рай на земле. Но парадоксальным образом неудачи Церкви доказывают истинность ее учения. Поток благодати течет глубоко внизу, подобно подземной реке. Членам Тела Христова требуется смирение, чтобы не представлять миру христианство в виде некоей формулы успеха. Не секрет, что наше общество ориентировано на успех, но давайте честно признаем: мы терпели, терпим и будем терпеть неудачи. В трехтысячном году от Рождества Христова у Церкви будет не меньше проблем, чем в двухтысячном или тысячном году. Вот почему мы так отчаянно нуждаемся в Боге!

Клайв Льюис высказал мысль, что у христианина есть великое преимущество перед остальными людьми. И преимущество это, по мнению писателя, состоит не в том, что христианин менее грешен или живет в менее грешном мире, а в том, что он знает: он — грешник, живущий в грешном мире.

От этой мысли я и буду отталкиваться в своих рассуждениях о познании Бога.

***

Работая над книгой о невидимом Боге, я обращался к уважаемым мною друзьям–христианам. Некоторые из них — фигуры весьма заметные, подчас известные не только в своих приходах, но и по всей стране. Другие — самые обычные люди, серьезно относящиеся к своей вере. Я задавал им вопрос: «Допустим, к вам подошел человек и спросил, чем ваша жизнь — жизнь христианина — отличается от его жизни, жизни человека порядочного, но неверующего. Что бы вы ему ответили?» Мне хотелось узнать, что, помимо неудач и несбывшихся мечтаний, дает людям вера. Быть может, надежду на преображение? Ведь если нет, то зачем вера нужна вообще?

Некоторые дали очень конкретные ответы: «Благодаря вере я не развелся, хотя мой брак чудовищно трудный». Или: «На отношение к деньгам сильно влияет. Стараюсь помогать бедным, а не потакать всем своим желаниям».

Женщина, пережившая тяжелую болезнь и операцию по удалению молочной железы, говорила о своих тревогах: «Я не могу не волноваться. Я волновалась, когда у меня обнаружили рак. Я волнуюсь о том, что будет с детьми. Я знаю, что волнением делу не поможешь, но иначе не могу. Но все–таки я уповаю на Бога. Кто–то скажет, что я себя обманываю, но в глубине души я знаю: на все Божья воля. Вера — не костыль, как говорят мне некоторые. Но даже если так, то я отвечу: хуже костыля для увечной — лишь его отсутствие».

Другой человек объяснял, что ощущает Божье присутствие. «Иногда надо хорошенько прислушаться, чтобы услышать Божий голос. Бог умеет говорить даже безмолвием, но Он говорит». А еще один сказал, что видит Бога в пройденном им духовном пути. «Если дом загорится, я побегу спасать свой дневник. В нем — самое ценное, что у меня есть, история моего общения с Богом. Каких–то особенно ярких моментов было очень немного, но случались минуты удивительной близости. Перечитывая дневник, я вижу, как в моей жизни свершался Промысел Божий».

Сестра из хосписа рассказала о значении веры для смертельно больных. «Да и не только верующие больные, но и верующие члены их семей относятся к смерти совершенно иначе, чем атеисты. Верующие, конечно, тоже плачут и скорбят. Но они поддерживают друг друга, вместе молятся. Они не испытывают ужаса перед смертью. Для неверующих со смертью кончается все. У постели умирающего они разговаривают только о прошлом. А христиане напоминают друг другу, что впереди — будущее».

Однако самые отчаянные слова я услышал от друга, чье имя хорошо известно в христианских кругах. Он — ведущий религиозной радиопередачи, дает людям советы. Между тем после болезни, которая чуть не свела его в могилу, собственная вера моего друга пошатнулась. Благодаря профессиональной привычке, он по–прежнему отвечает на все вопросы короткими и емкими фразами, словно в живом эфире.

Однако после моего вопроса он задумался, а потом сказал:

«Я верю, что Бог благ. Но вот о каком благе идет речь? Я слышал, что, когда у дочери Билли Грэма начались нелады в браке, Грэмы с родственниками со стороны мужа отправились в Европу встретиться с дочерью и ее супругом и помолиться о них. Дело, однако, закончилось разводом. Вот я и думаю: если даже молитвы Билли Грэма остаются без ответа, что толку молиться мне? Я смотрю на свою жизнь: болезни, проблемы у дочери, неблагополучия в моем собственном браке… Я взываю к Богу о помощи, но мне непонятно, в чем суть Его ответов. Можно ли на Него рассчитывать?»

Рассуждения друга задели меня за живое, и я долго над ними думал. Знаю богословов, которые только поморщатся — что, мол, за эгоистичная вера. Между тем мой друг высказал мнение, к которому пришли очень многие разочаровавшиеся в Боге люди. Ведь все мы более–менее знаем, чего ждать от отношений с родителями, детьми, продавцами магазина, работниками бензоколонки, священниками и соседями. А Бог?! Чего ждать от общения с Ним?

***

Когда я учился в богословском колледже, моим соседом по комнате был немец по имени Райнер. После выпуска он вернулся в Германию и стал работать в христианском лагере для инвалидов. Как–то, подняв свои ученические записи, он произнес перед своими подопечными зажигательную речь о победоносной христианской жизни. «Вы сидите в инвалидном кресле, но вы — победители, вы обрели полноту жизни. Бог живет в вас!» — говорил он людям с парализованными ногами, церебральным параличом, умственно неполноценным. Конечно, проповедник ощущал некоторую неловкость: слушатели не могли держать голову прямо, они были неспособны управлять своими мышцами и прикованы к инвалидным коляскам.

Им было сложно даже понять Райнера. Кто–то пошел к Герте, директору лагеря, и пожаловался. «А вы сами все скажите Райнеру», — посоветовала Герта.

И вот одна женщина набралась смелости: «Ваша проповедь — все равно, что рассказ о солнце человеку, выросшему в темном подвале без окон, — сказала она. — Мы вас не понимаем. Вы толкуете о решении проблем, о ярком свете, о победе. Но разве все это имеет отношение к нашей жизни?»

Райнер был раздавлен. Он–то думал, что изложил свою мысль предельно ясно. Ведь он же цитировал послания апостола Павла! Гордость Райнера была задета. Может, все дело в слушателях? Должно быть, что–то не так с ними! Они не понимают, что им нужно возрастать в Господе, нужно восторжествовать над своими немощами.

Всю ночь Райнер молился. А наутро его посетила мысль, которой он и поделился с обитателями лагеря. «Я не знаю, что сказать, — признался он слушателям, — я вконец запутался. Христианство всегда было для меня синонимом победы. А теперь я больше не знаю, что говорить». Он замолчал, повесив голову.

Молчание прервал голос женщины–инвалида. «Теперь мы вас понимаем, — сказала она. — Говорите дальше».

Всякое понятие, сформированное рассудком с целью постигнуть и объять Божественную природу, достигает лишь того, что вместо познания Бога создает Его идол. Лишь удивление приводит к пониманию.

Святитель Григорий Нисский

Глава 2. Жажда у источника

Человеческая комедия недостаточно меня привлекает.

Я не совсем от мира сего. Я откуда–то еще.

Стоило бы выяснить, откуда именно. Где это место?

Эжен Ионеско, румынский драматург

В 1991 году, когда я был в России, мне впервые довелось посетить православное богослужение. Оно построено так, чтобы чувственно донести тайну и величие поклонения Богу. Храм освещается мягким, немного печальным светом свечей, и кажется, что стены храма не отражают его, а излучают. Под сводами раздается красивый бас дьякона, пение хора. Служба долгая: три–четыре часа. Можно спокойно приходить и уходить. Никто не призывает «поприветствовать улыбкой стоящего рядом». Люди просто стоят (ни стульев, ни скамей нет), священники свершают службу (литургию Иоанна Златоуста, остающуюся неизменной в течение тысячелетия).

Позднее в этот же день я, в сопровождении священника и сотрудника Международной ассоциации тюремного служения Рона Никкеля, посетил часовню, расположенную в подвале близлежащей тюрьмы. Своим существованием она была обязана поразительной смелости некоего партийного функционера атеистической некогда страны. Расположенная на самом нижнем уровне мрачной темницы часовня представляла собой оазис красоты. Заключенные расчистили в помещении грязь, выложили мрамором пол и повесили на стены медные подсвечники. Они гордились своей часовней, в то время единственной тюремной часовней в России. Каждую неделю священники из монастыря приходили туда совершать богослужения. Поскольку арестантов на эти службы выпускали из камер, посещаемость была действительно высокой. Несколько минут мы разглядывали обстановку, потом отец Вонифатий показал мне икону «Всех скорбящих Радость». «В этих стенах много скорби», — заметил Рон Никкель. Он повернулся к отцу Вонифатию и спросил, нельзя ли помолиться о заключенных. Священник выглядел удивленным, и Рон повторил: «Не можете ли вы помолиться о заключенных?»

«Молитву? Вы хотите молитву? Молебен?» — переспросил отец Вонифатий. Мы кивнули. Священник исчез в алтаре, откуда вынес еще одну икону «Всех скорбящих Радость» и положил ее на аналой — высокий четырехугольный столик с покатым верхом. Потом достал два подсвечника и кадило. Зажег свечи. Помещение наполнил мягкий аромат. Затем надел облачение, золотую епитрахиль и золотое наперсное распятие, на голову — торжественный головной убор. Перед каждым действием он целовал крест или преклонял колени. Наконец все для молебна было готово. Священник не молился своими словами: он пел песнопения по служебнику, водруженному на аналой. Примерно через двадцать минут после того, как Рон предложил помолиться, отец Вонифатий произнес «Аминь», и мы вышли из тюрьмы на свежий воздух.

В России я встречал западных христиан, которые очень ругали Православную Церковь. Они соглашались, что в Православии есть и благоговение, и смирение, и страх Божий, и что богослужение все это замечательно передает, — но уж очень далек такой Бог, раз к Нему можно приблизиться лишь после долгих приготовлений и с такими посредниками, как священники и иконы. Но у меня осталось чувство, что у православных есть чему поучиться. В Советском Союзе, где не было места для Бога, где мерой всех вещей был человек, Православная Церковь не отступила от Бога и пережила самую страшную атеистическую атаку в истории человечества. Отца Вонифатия сложно назвать высоким мистиком, но я видел, как он служит среди уголовников в темнице. Православное Предание научило его, что к Иному следует приближаться иначе, чем к людям. Обряд помогал священнику выйти из духа сиюминутности к спокойствию, в котором слышны ритмы вечности.

Как говорил американский поэт, монах и богослов Томас Мертон, если ты нашел Бога слишком легко, возможно, ты нашел вовсе и не Бога.

***

Кембриджский физик и англиканский священник, широко известный своими работами по вопросам взаимодействия науки и богословия, Джон Полкинхорн, который в свое время оставил должность в университете, чтобы получить рукоположение в Англиканской Церкви, отмечает одно из важных различий между наукой и теологией. Наука постепенно аккумулирует знания: сначала Птолемей, потом Галилей, Коперник, Ньютон и Эйнштейн. Каждый из этих великих ученых основывался на опыте предыдущих. Поэтому даже рядовой физик наших дней знает о физических явлениях больше, чем сэр Исаак Ньютон. А богопознание происходит совершенно иначе. Каждая встреча с Богом абсолютно уникальна и неповторима (как, впрочем, и любая встреча двух людей). Поэтому мистик пятого века и неграмотный иммигрант из нищей африканской страны могут знать Бога глубже, чем современный теолог.

Американский астроном, астрофизик и выдающийся популяризатор науки Карл Саган говаривал со спесью средневекового звездочета: «Космос — это все, что есть, и все, что будет». Однако от желания общаться с Иным не уберегся и он. Он написал роман «Контакт», в котором правительства мировых держав тратят миллиарды долларов, чтобы установить связь с внеземной цивилизацией. Астроном Элли Эрроуэй, отправленная на планету в иной звездной системе, действительно устанавливает контакт, но по возвращении обнаруживает, что ученые ей не верят, хотя простые люди в массе своей относятся к ее достижению благожелательно. Роман Сагана имеет более глубокий смысл, чем предполагает сам автор.

Христиане утверждают, что бывают времена, — хотя, думается, не столь часто, как мы уверяем окружающих, — когда мы действительно вступаем в личное общение с Творцом мироздания. После одной из таких встреч схоласт и богослов святой Фома Аквинский сказал: «Я не могу писать. Я видел то, перед чем все мои писания — простая солома».

В начале романа «Контакт» Элл и Эрроуэй ежедневно прослушивает эфир в поисках сигналов от других цивилизаций. Однажды она улавливает в наушниках необычные звуки, повторяющиеся с явно искусственной закономерностью. Потрясенная, она выпрямляется в кресле. Это — сигнал! Для христиан контакт тоже может быть своего рода шоком. Вот что пишет Клайв Льюис:

«И вздрагиваем от страха, как вздрагивали, услышав, что кто–то дышит рядом в темноте. «Смотрите, да он живой!» — кричим мы и чаще всего отступаем. Я бы и сам отступил, если бы мог. Хорошо при безличном Боге, неплохо и при субъективном Боге истины, добра и красоты, а при бесформенной и слепой силе и того лучше. Но Живой Бог, Который держит тебя на привязи или несется к тебе на бесконечной скорости, Бог–царь, Бог–ловец, Бог–возлюбленный — совсем другое. Люди, «ищущие Бога», умолкают, как умолкают дети, игравшие в разбойников, заслышав настоящие шаги. А может, мы нашли Его? Мы не думали дойти до этого! А может, упаси Господи, Он нас нашел?»[2]

Я и сам порой ощущал как бы сильный рывок, вытягивающий меня из болота цинизма и противления, поворачивающий жизнь в новом направлении. Однако куда чаще и куда дольше я просиживал «в наушниках», отчаянно надеясь услышать весточку из другого мира. Я надеялся на контакт — и не слышал ничего.

Может ли Существо, столь важное и фундаментальное, как Бог, Который сотворил нас, чтобы мы знали и любили Его, быть столь далеким и неясным? Если Бог сотворил «мир и все, что в нем» (Деян 17:24), чтобы мы искали и нашли Его (как объяснил апостол Павел собранию афинских скептиков), почему бы Ему не открыться нам?

Библейские авторы жили в Святой Земле, где горели пламенем кусты, скалы навевали священные метафоры, а звезды возвещали величие Божие. Ныне такого нет. Сверхъестественный мир словно спрятался, оставив нас наедине с миром материальным, осязаемым, видимым. Однако жажда общения с Богом, тоска по контакту с незримым, по любви космического Родителя, Который способен привнести смысл в нашу земную суету, не уходят.

Мы, живущие в материальной вселенной, в телах из плоти, хотим, чтобы Бог общался с нами в нашем мире.

Однажды я был в католическом храме Божьей Матери Гваделупской (возле Мехико). Там есть музейная комната, рассказывающая об истории храма. Согласно преданию, в 1531 году Дева Мария явилась на этом месте одному индейцу, а образ ее чудом запечатлелся на его плаще. Этот оборванный плащ можно видеть в церкви и ныне. Считается, что в зрачке Девы сохранилась фигурка индейца, и туристы внимательно вглядываются в увеличенную фотографию: где там силуэт мужчины? На других фотографиях — ушная мочка: говорят, на ней начертана Песнь Песней. Вместе с тысячами паломников я глядел на статую Девы Марии с горизонтального эскалатора, который медленно вез нас по святилищу, пока священники служили за прозрачной стеной мессу.

Не знаю, бывал ли Карл Саган в храме Божьей Матери Гваделупской, но если да, то представляю себе его скептицизм: мол, люди могут навоображать себе что угодно. Мы жаждем зримости, надеемся низвести сверхъестественное до материального уровня. В 1999 году образ Иисуса появился на одном из стеклянных офисных зданий во Флориде: его можно было увидеть, глядя на стекло под определенным углом. И уже на следующий день на улице выстроилась вереница машин в полтора километра. Мы, творения из плоти и крови, тотчас хватаемся за все, что выходит за рамки обычных явлений.

Английский математик Алан Тьюринг, один из отцов информатики, разработал тест, способный определить, может ли машина думать. В одну комнату ставится клавиатура с монитором, за которую садится экспериментатор. В другую комнату помещается «объект X» — либо человек, либо компьютер. Экспериментатор, не зная, кто такой в данном опыте X, человек или машина, задает ему серию вопросов: Пожалуйста, напишите сонет на следующую тему. Сложите 34957 и 70764. Играете ли вы в шахматы (предложить несколько шахматных задач) ? Наличие у машины способности думать можно констатировать в том случае, если экспериментатор не сможет определить по ответам, с кем имеет дело — с человеком или с компьютером. В 1950 году, когда была опубликована статья Тьюринга, шансы машины обмануть экспериментатора были невелики. В наши дни компьютеры побеждают лучших шахматных гроссмейстеров мира, они способны вести развернутые диалоги с пользователями. Если машину соответствующим образом запрограммировать, она способна на какое–то время сбить экспериментатора с толку.

Поскольку Бог невидим, люди как бы творчески переосмысливают Его, создают Его по собственному образу и подобию. Моя книга «Разговоры с Богом» написана в форме диалога, в котором Бог отвечает автору на вопросы. Недавно я беседовал с одним из поклонников этой книги, человеком нехристианского вероисповедания, и спросил, в какого Бога он верит. «Бог не существует вне нас, — ответил он, — Бог — вместилище всей доброй энергии мира. Мы сами творим Бога, все мы». Иными словами, по тесту Тьюринга, Бог не обладает свойствами уникальной личности.

Но христиане верят, что Бог является Личностью. Ему присущи все качества личности: непредсказуемость, способность чувствовать, мыслить, вступать в отношения, иногда помогать, а иногда мешать. Но каким образом, так сказать, усадить Бога на место «объекта X»? Ведь Он не может напечатать ответы на мониторе! Выражаясь научным языком, Бог эмпирически не верифицируем. Человеку надо верить во что–то, и этот инстинкт не слабее голода и жажды. Но человек больше не знает, во что именно верить. Традиционное же богословие воспринимается многими как кулинарная книга: рецептов много, а голода не утолишь.

***

В комедии Вуди Аллена «Спящий», написанной по мотивам романа Герберта Уэллса «Когда спящий проснется», главный герой провел двести лет в специальном холодильнике, а потом пробудился. В одной из сцен он показывает жителям будущего старые фотографии, пытаясь объяснить им свое время. Он говорит о президенте Ричарде Никсоне и кинорежиссере Нормане Мейлере. Потом берет фотографию знаменитого проповедника: «Билли Грэм. Говорил, что лично знаком с Богом». В этот момент зрители всегда смеются, и винить их в этом трудно. Утверждение выглядит абсурдным. А между тем оно емко выражает данное нам обетование.

Бог личностей. Значительная часть христианского богословия прошла через горнило греческой философии, что и мешает нам воспринять эту простую истину до конца. И мы часто используем для описания Бога абстракции вроде «Основа всякого Бытия» или «Неизбежное Следствие»[3].

Однако и Ветхий, и Новый Заветы изображают Бога, который действует в нашей жизни, а наши действия влияют на Него. «Ибо благоволит Господь к народу Своему», — говорит псалмопевец (Пс 149:4). А устами пророков Бог резко укоряет свой народ. Личностность Бога видна практически на каждой странице Библии. «Бог есть любовь, — пишет апостол Иоанн, — и пребывающий в любви пребывает в Боге, и Бог в нем» (1 Ин 4:16). Куда уж личностнее.

Но почему же столь трудны личные отношения с Богом? Ведь неслучайно многие предпочитают молиться святым, которые кажутся более доступными и менее страшными. Однако протестантские реформаторы и католические мистики зовут нас к прямому, без посредников, общению с Богом. И современные благовестники без конца твердят, что с Богом нужно разговаривать запросто, любить Его, как любят друга. Послушайте «песни хвалы» в современных церквях: они очень похожи на любовные песни по радио, только место возлюбленного занимает Бог или Иисус. Евангелическая традиция, которая говорит о близости с Богом, чревата ошибками и злоупотреблениями. «Сегодня перед проповедью я спросил Господа, о чем мне говорить. И Он сказал: говори не о гордыне, а о бережном отношении к Божьим дарам». «Господь сказал, что в городе нужно построить еще один медицинский центр». «В этот самый момент Бог шепчет мне, что у одного из присутствующих рушится брак». Я доподлинно знаю, что некоторые подобные высказывания — обман, проявление безответственности или манипуляция. Они отражают разговоры с Богом, которых на самом деле не было, и способствуют созданию духовной касты избранных, пропитанной особым духовным снобизмом.

Известный лютеранский пастор, писатель и историк Церкви Мартин Марти признается, что может «пересчитать по пальцам одной руки случаи, когда «непосредственность» общения с Богом была так сильна, что о ней стоило сказать близким людям. И ни разу она не была настолько сильной, что ее можно было бы выставлять перед публикой».

Зато Марти довольно много говорит о чувстве оставленности, покинутости Богом, которое посетило его во время долгой и тяжелой болезни жены.

Я глубоко уважаю писателя и богослова Фредерика Бюхнера — и за его книги, и за его христианскую веру. Он бросил успешную литературную деятельность, пошел в семинарию и получил рукоположение в пресвитерианские пасторы. Впоследствии, впрочем, Бюхнер вернулся к литературе, как к основной «проповеднической кафедре». В своих воспоминаниях он приводит сцену, когда теплым летним днем лежал на солнце, отчаянно моля о чуде, о ясном знамении от Господа:

«С такими дикими ожиданиями я лежал на траве. Вера в Бога для меня означает (хотя бы отчасти) веру в возможность чуда. По разным обстоятельствам у меня в тот момент возникло сильнейшее чувство, что пришло время для чуда, что жизнь моя созрела для него. И сама сила этого ощущения, казалось, предвещала чудо. Что–то должно случиться: возможно, я даже смогу это увидеть и услышать. Уверенность моя была столь сильна, что, оглядываясь на эти мгновения, я удивляюсь, как сила самовнушения не привела–таки к тому, что я увидел бы чудо. То ли солнечный свет был слишком ярким, а воздух слишком ясным, то ли остатки скептицизма помешали мне увидеть духов, парящих среди яблонь, или услышать голоса из скопления желтых одуванчиков, но ничего не случилось. Только зашелестел ветер, и застучали друг о друга ветви яблонь».

Было ли это голосом Божиим? И если да, то почему бы Богу не высказаться более ясно, не столь двусмысленно? Ведь и сам Бюхнер не считал, что он что–то получил в ответ.

Бюхнеру было уже за пятьдесят, когда он стал преподавать в Уитон–колледже. Там он впервые обнаружил, сколь свойским у многих выходит богообщение: «Я был потрясен, увидев, насколько легко студенты перескакивают с разговора о погоде и кино к вопросу о том, как Бог действует в их жизни. Если бы в подобном ключе стал высказываться кто–то из моего прежнего круга общения, обрушился бы потолок, загорелся дом, у людей были бы круглые от удивления глаза». В конце концов Бюхнер оценил горячую веру студентов, но поначалу ему показалось, что Бога они выставляют каким–то рубахой–парнем.

Не разжигаем ли мы, как реклама «Пепси», жажду, которую не можем утолить? На прошлой неделе в моей церкви пели: «Я хочу лучше Тебя знать, я хочу коснуться Тебя, я хочу увидеть Твое лицо». Но нигде в Библии не сказано, что мы коснемся Бога и увидим Его лицо. Во всяком случае, не в этой жизни.

В Америке верующие часто говорят о дружбе с Богом. А ведь Клайв Льюис в книге «Любовь» предупреждает, что из всех видов любви дружба наименее точно описывает отношения между тварью и Творцом. Но как в таком случае можно выстроить «личные отношения» с Богом, Который невидим? Если мы даже не всегда полностью уверены, что Он здесь?

Я умираю от жажды здесь, у источника.

Ричард Уилбур, американский поэт

Часть вторая. ВЕРА. Где Ты, Боже?

Глава 3. Сомнению — быть!

На протяжении часа вера и неверие сменяются у нас по сто раз. Получается, что вера – дело гибкое…

Эмили Дикинсон, американская поэтесса

Для начала нужно верить, что Бог есть. Без этой веры невозможны никакие отношения. Однако, пытаясь разобраться, как действует вера, я обнаруживаю, что обычно вхожу в нее как бы через черный ход — через сомнение. Яснее всего узнаешь о своей нужде в вере во время ее отсутствия. Незримость Бога гарантирует, что сомнения неизбежны.

Все мы, подобно маятнику, раскачиваемся между верой и неверием. На чем же мы в конце концов остановимся? Некоторые так и не обретают веру. Одна женщина спросила знаменитейшего атеиста Бертрана Рассела, что он скажет, если в конце концов увидит Жемчужные Врата и поймет, что ошибался. Глаза Рассела зажглись, и он ответил своим высоким тонким голосом: «Я скажу: Боже, Ты дал нам недостаточно доказательств».

Другие обретают веру, а потом снова теряют. Американский литератор Питер де Фриз вырос в строгой кальвинистской семье, учился в Колледже Кальвина, а в итоге стал писать сатирические романы об утрате веры. Один из его героев «не мог простить Богу, что Его нет». Эта фраза объясняет и труды самого де Фриза, которому Бог, видимо, не давал покоя. Роман «Кровь агнца» повествует о Доне Вандерхоупе, отце одиннадцатилетней девочки, заболевшей лейкемией. Лечение дает обнадеживающие результаты, наступает ремиссия, но в этот самый момент девочку убивает банальная инфекция. Вандерхоуп, желая отметить выздоровление, принес в клинику торт с написанным на нем именем дочери. Узнав о ее смерти, он идет с этим тортом в церковь, где молился об исцелении девочки. Там он швыряет торт в распятие перед входом. Удар приходится чуть ниже тернового венца, и по скорбному каменному лику Христа стекает яркая сахарная глазурь.

Мне чем–то симпатичны люди вроде Рассела, которые считают невозможным уверовать, или вроде де Фриза, которые не могут устоять в вере перед лицом кажущегося предательства. Я и сам бывал в похожих ситуациях, и просто чудо, что Бог удостоил меня дара веры. Оглядываясь на собственные периоды безверия, я нахожу в них всякое: то мне было мало доказательств, то больно, то сжигали душу разочарования, то случалось сознательное непослушание.

Но что–то влекло меня назад, к Богу. Что именно, спрашиваю я себя? «Какие странные слова! Кто может это слушать?» — сказали некоторые ученики Иисуса (Ин 6:60). Их сомнения понятны многим. Слушателей Христа Его учение одновременно и влекло, и отталкивало. Когда до внимающих Ему стал доходить смысл того, о чем толкует Спаситель, большинство из них отошли, и остались только Двенадцать. «Не хотите ли и вы отойти?» (Ин 6:67) — спросил их Иисус (наверное, с горечью и смирением). За всех, как это часто бывало, ответил Симон Петр: «Господи! К кому нам идти?» (Ин 6:68).

Для меня самого многое упирается в эти слова Петра. К стыду своему, я должен сказать, что одна из главных причин, почему я остаюсь в ограде Церкви, состоит в том, что идти больше некуда (хотя я и пытался). Господи! К кому нам идти? Труднее отношений с невидимым Богом может быть лишь одно: отсутствие таких отношений.

***

Бог часто действует через «святых дурачков», юродивых, мечтателей с их смехотворной верой — сам–то я расчетлив и осторожен. По–видимому, в вопросах веры всё противоположно тому, к чему мы привыкли. Современный мир ценит ум, успех, респектабельность, уверенность и утонченность. О Боге этого сказать нельзя. В своих замыслах Он часто полагается на людей простых и необразованных, которые умеют лишь одно — доверять Ему. И через них происходят чудеса. Наименее одаренный человек может быть замечательным молитвенником, поскольку молитва требует лишь глубокого желания быть с Богом.

Однажды мы — удивительная смесь людей разных рас и разных социальных групп — наметили ночное молитвенное бдение в нашей чикагской церкви. Времена тогда были непростые, и несколько человек выказали беспокойство. Прежде всего, безопасно ли это, учитывая рост преступности? Может, стоит нанять охрану хотя бы для автостоянки? А вдруг вообще никто не придет? Прежде чем окончательно назначить бдение, мы всесторонне обсудили практические вопросы.

Наиболее горячо поддержали идею ночного бдения бедные старики из дешевого жилья неподалеку. Просто поразительно: многие их молитвенные просьбы, должно быть, не исполнялись годами! Они жили в плохих условиях среди преступности, нищеты и страдания, но все же по–детски доверяли силе молитвы. «На какое время вы хотите остаться, на час или на два?» — спросили мы, про себя обдумывая, как потом развозить их по домам. «Да хоть на всю ночь», — ответили они.

Одна негритянка девяноста с лишним лет, которая ходила с палочкой и очень плохо видела, объяснила, почему она хочет провести ночь на жесткой скамейке в церкви в неспокойном квартале. «Понимаете, есть много вещей, которые мы делать в церкви не можем. Меньше образования, меньше сил, чем у вас, молодые люди. Но мы можем молиться. У нас есть время, и есть вера. Да и вообще некоторые из нас мало спят. Если нужно, мы можем молиться всю ночь».

Так они и поступили. А люди помоложе и побогаче усвоили важный урок. Вера являет себя там, где ее меньше всего ожидаешь, и не оправдывает ожиданий там, где предполагаешь ее изобилие.

Я, при всем своем скептицизме, хотел бы иметь такую детскую веру, как у этих стариков, — веру, которая просит Бога о невозможном. Хотел бы по одной причине: ее высоко ценил Христос. Это ясно из евангельских рассказов о чудесах. «Вера твоя спасла тебя», — говорил Он, переключая внимания с Себя на исцеленную (Мф 9:22). Чудесная сила не была вызвана лишь Его способностями, но отчасти зависела и от страждущей.

Вообще, читая евангельские рассказы о чудесах, видишь, что вера была разной. У одних людей — смелая, несокрушимая, как у римского сотника, сказавшего Христу, что для исцеления слуги, которым сотник дорожил, Иисусу необязательно приходить лично, но лишь произнести слово. «Сказываю вам, что и в Израиле не нашел Я такой веры», — удивился Христос (Лк 7:9). В другой раз чужеземка донимала Иисуса, когда Он искал тишины и спокойствия. Поначалу Он ей не отвечал. Затем ответил резко, сказав, что послан к погибшим овцам дома Израилева, а не к «псам». Но ничто не могло остановить упорную хананеянку, и ее настойчивость была вознаграждена. «О, женщина! Велика вера твоя», — сказал Иисус (Мф 15:28). Казалось бы, уж от кого веры не ждешь — так это от язычников. Но в данном случае именно они ее и проявили. А ведь по здравому смыслу, с какой стати римскому сотнику и хананеянке, людям без иудейских корней, доверять Мессии, Которого нелегко было принять даже Его соотечественникам?

И напротив, люди, от которых ждешь большего, колебались в вере. В Иисусе сомневались даже его близкие. Сомнения в определенный момент возникли даже у Иоанна Крестителя, хоть он и был Предтечей Христа и Его родственником (Мф 11:2–3). А из двенадцати учеников Фома сомневался, Петр отрекся, Иуда предал — и все это после того, как они три года провели со Христом.

Всё, как в моей чикагской церкви: вера являет себя в самых неожиданных случаях и дает сбой там, где предполагаешь ее изобилие. Обнадеживает, однако, что Иисус не отвергал даже самой слабой веры. Он почтил веру всякого, кто просил у Него, от отважного сотника до сомневающегося Фомы и отчаявшегося отца, который взывал: «Верую, Господи! Помоги моему неверию» (Мк 9:24).

Видя столь широкий спектр веры в Библии, я спрашиваю себя, не делятся ли люди на разные «типы веры», подобно тому как они делятся на разные типы личности. Я, интроверт, осторожный в общении с другими людьми, так же приближаюсь и к Богу. И если я взвешиваю свои решения, учитываю все стброны вопроса, то даже при чтении библейских обетовании мне не уйти от своего вечного «…а с другой стороны». Я постоянно чувствую вину из–за недостатка веры и ощущаю жажду большей веры, но все более и более примиряюсь с тем, чтб у меня есть. Однако не всем людям суждено быть меланхоличными, стеснительными интровертами. Стоит ли ожидать от всех одинаковой степени веры?

***

Сомнение — скелет в шкафу веры. Такие скелеты лучше не прятать, трясясь от страха, а выносить на свет Божий: может статься, скелет и обрастет новой живой плотью. Если бы я попросил отложить эту книгу всякого, чья вера пошатнулась, — вследствие трагедии, занятий наукой, знакомства с другой религией, разочарования в Церкви или в конкретных христианах, — мой труд стоило бы на том и закончить. Почему же Церковь считает сомнение врагом? Как–то меня попросили написать одно вероучительное утверждение для журнала «Христианство сегодня», причем «без сомнений и оговорок». Пришлось ответить, что без сомнений и оговорок мне не дано начертать и собственного имени.

В одном из писем американской писательницы Фланнери О'Коннор есть такие слова: «Не знаю, как может существовать тот вид веры, который требуется от христиан XX века, если он не будет укоренен в опыте неверия. Петр сказал: «Господи, верую! Помоги моему неверию». В Евангелиях эта молитва — самая естественная, самая человеческая, самая мучительная. Я думаю, что это фундаментальная молитва веры».

О'Коннор перепутала: фразу в Евангелии от Марка (9:24) сказал не Петр, а отец одержимого, но, по сути, она права. Сомнение и вера всегда сосуществуют: если нечто представляет собой несомненный факт, то о вере в него говорить уже не приходится.

В детстве я слышал старый шотландский хор: «Возвеселитесь, святые Божий, ибо тревожиться не о чем: ничто вас не устрашит, ничто не заставит усомниться». Звучало жизнеутверждающе, особенно когда певцы раскатисто, на шотландский манер произносили звук «р». Сейчас, вспоминая эти слова, я сомневаюсь, что мы с автором гимна читали одну и ту же Библию. В моей — герои постоянно переживают то один жестокий кризис, то другой.

Друзей Иова потрясали и приводили в негодование его сомнения. «Что за мысли! Стыдись, как тебе такое пришло в голову», — вот что они, по сути, говорили. Однако Бог, у которого были Свои расхождения с Иовом, поддержал в конце именно его, а не друзей. Книги Иова и Екклесиаста, Псалмы и Плач Иеремии показывают, что Бог понимает ценность человеческого сомнения, недаром оно получило отражение даже в Священном Писании.

Современная психология учит, что чувства лучше не загонять в подсознание, а дать им проявиться. Библия, похоже, согласна. Тот, кто честно разбирается со своими сомнениями, за их пределами часто обретает веру.

Стоит, пожалуй, упомянуть некоторых столпов христианства, чтобы показать распространенность, а то и неизбежность, сомнений. Мартин Лютер непрестанно боролся с сомнениями и депрессией. «Больше чем на неделю Христос потерялся совсем, — написал он однажды. — Я был потрясен своим отчаянием и кощунственным отношением к Богу».

Пуританин Ричард Бакстер основывал свою веру на «вероятностях, а не на очевидной достоверности». Другой пуританин по имени Инкрис Мейзер делал иногда в дневнике записи вроде: «Серьезнейшее искушение атеизмом».

Одна бостонская церковь не сразу открыла свои двери крупному проповеднику Дуайту Мооди: его вера казалась недостаточно определенной. Миссионер Чарльз Эндрюс, друг Махатмы Ганди, из–за сомнений не смог призвать конгрегацию к чтению Афанасьевского Символа Веры. Английская писательница и мистик Эвелин Андерхилл признавалась, что подчас «вообще сомневалась в духовности человека».

Читая биографии великих христиан, нередко думаешь: а был ли среди них хоть кто–то, чья вера не выросла бы на скелете сомнения? (Хотя их вера разрасталась так, что возникало настоящее живое тело.) В романе «Полет Питера Фромма», вышедшем из–под пера американского писателя и математика Мартина Гарднера, один профессор говорит, что перед современным интеллектуально честным христианином стоит дилемма: быть правдивым предателем или верным лжецом. Однако Адам, Сарра, Иаков, Иов, Иеремия, Иона, Фома, Марфа, Петр и многие другие библейские персонажи попадают в третью парадоксальную категорию: верный предатель, который сомневается, корчится, падает, восстает, но сохраняет верность. Создается впечатление, что Бог видит в сомнении меньшую угрозу, чем Его Церковь.

А ведь верным предателям Церковь обязана многим. По ходу церковной истории людей уверяли, что Земле всего лишь шесть тысяч лет, объявляли лекарства богопротивными, поддерживали рабство и считали женщин и людей некоторых рас существами более низкого сорта. Но сомневающиеся ставили под сомнение эти и другие догмы, часто навлекая на свою голову осуждение и гонения.

Американский прозаик Джон Ирвинг в романе «Молитве об Оуэне Мини» выводит учителя, который привлекал людей к вере тем, что ценил сомнение. Возможно, Ирвинг имел здесь в виду своего школьного учителя Фредерика Бюхнера, которого благодарит в начале книги. А Бюхнер считал само собой разумеющимся, что отношения между невидимым Богом и видимыми людьми всегда будут включать элемент сомнения. «Как может Бог явить Себя несомненным для меня образом, при этом меня не уничтожив? Если бы не было места для сомнений, не было бы места и для меня».

***

Расхвалив сомнение, я должен признать, что часто оно не приводит к вере, а уводит от нее. В моем собственном случае сомнение поставило под вопрос вещи, которые того заслуживали, а также дало мне возможность исследовать альтернативы вере (ни одна из них не устояла). Благодаря сомнениям, я и остался в христианстве. Но на многих людей сомнение оказало противоположное воздействие: подобно заболеванию центральной нервной системы, оно постепенно привело их к духовному параличу. Почти каждую неделю я получаю письма от людей, терзаемых сомнениями. Сомнения причиняют самую настоящую боль, изнуряют.

Понятно, что контролировать сомнения невозможно, слишком часто они являются незваными. Однако мы можем направить их в конструктивное русло. Для начала я попытаюсь подойти к собственным сомнениям со смирением, подобающим твари Божией.

Я часто удивлялся, почему на некоторые вопросы Библия однозначных ответов не дает. Какая прекрасная возможность сообщить что–то о проблеме страдания предоставилась, например, в конце Книги Иова, где мы читаем самую длинную в Библии речь Бога! Но Бог вообще не стал касаться этой темы. Да и в отношении других важных вопросов Библия содержит лишь тонкие намеки и ключи к разгадке, но не прямые формулировки. Почему? На сей счет у меня есть теория (разумеется, субъективная).

На моем столе лежит томик под названием «Энциклопедия незнания». Составители объясняют, что обычно энциклопедии собирают информацию о том, что мы знаем. В данном же случае речь идет о тех научных вопросах, которые ответа пока не получили: вопросы космологии, искривленное пространство, загадки гравитации, человеческое сознание, процессы, происходящие в недрах Солнца. Быть может, по веским причинам у Бога на уме было нечто вроде «Энциклопедии богословского незнания». Области, которые Он предпочел людям не прояснять. Вопросы, которые пребывают исключительно в Его ведении.

Взять, к примеру, вопрос о спасении младенцев. Большинство богословов находят в Библии места, убеждающие их, что Бог принимает всех детей «до возраста духовного осознания» (хотя прямо на сей счет в Писании ничего не сказано). А что было бы, если бы Бог выразился ясно: «Так говорит Господь: Я приму на небеса всякого ребенка до десяти лет»? Могу представить, как крестоносцы одиннадцатого века убивают детей моложе означенного возраста, чтобы обеспечить им вечное спасение (тут человечеству и настал бы конец). Да и ревностные конкистадоры могли бы во спасение перебить все местные народы Латинской Америки, если бы Библия ясно сформулировала, что понятие «времена неведения» (Деян 17:30) применимо ко всем, кто не слышал имени Иисуса.

Читая церковную историю, не говоря уже о размышлении над собственной жизнью, смиряешься. Мы столько наворотили из–за кристально ясных заповедей — единство Церкви, любовь как признак христианина, расовая и экономическая справедливость, важность личной чистоты и праведности, опасность богатства, — что страшно думать, какие ужасы мы могли бы еще сотворить, будь некоторые неясные нам принципы более ясными.

Наш подход к трудным вопросам должен соответствовать нашему статусу существ тварных и ограниченных. Например, доктрина о суверенности Бога: Библия учит ей, не объясняя, как ее согласовать с человеческой свободой. Бог всемогущ и видит всю историю сразу, от начала и до конца, а не наблюдает ее ход постепенно, секунда за секундой. Как такое возможно? Богословов это ставило и будет ставить в тупик по той простой причине, что для человека такое видение недоступно и даже невообразимо. Физики строят теории о разных формах времени. Но можно смиренно признать разницу в точках зрения и поклониться Богу, Который превосходит нашу ограниченность.

Чего только не бывает, когда мы присваиваем себе прерогативы, непосильные для человека. Так, мальтузианцы выступали против вакцинации от оспы, считая ее богопротивной. Кальвинисты отговаривали первых миссионеров. «Молодой человек, когда Богу будет угодно обратить язычников, Он сделает это без вашей или моей помощи», — эту фразу пришлось услышать одному из первых миссионеров, Уильяму Кэри, хотя она расходится с тем очевидным фактом, что именно нас призвал Господь благовествовать миру.

Когда Кальвин провел строгую черту между избранными ко спасению и предопределенными к погибели, его последователи решили, что определять, кто к какой категории относится, — во власти людей. Но, к счастью, Книгу Жизни мы знать не можем, и в этих вопросах должны полностью довериться Богу, ибо они — из нашей «Энциклопедии богословского незнания».

Конечно, мы можем бесконечно мучиться, пытаясь получить ответ на интересующий нас вопрос. Тут меня утешают слова Клайва Льюиса из «Расторжения брака» о том, что ад — место, которое люди выбирают сами и продолжают выбирать даже тогда, когда там оказываются. Как говорит сатана у Джона Мильтона, «лучше быть владыкой ада, чем слугою Неба»[4].

И все–таки я уверен, что важнейшие вопросы о небесах и аде — кто куда попадет, дадут ли возможность исправиться, в какой форме вознаградят и накажут, каковы промежуточные состояния после смерти — для нас в лучшем случае неясны. И я все больше и больше признателен за это незнание и благодарен, что ответы на них знает только Бог, явивший Себя во Иисусе.

***

С годами тайна стала мне милее определенности. Бог не выкручивает руки и не загоняет в угол, единственный выход из которого — вера. И окончательного доказательства мы не можем предъявить ни себе, ни другим. Подобно Паскалю, мы видим «слишком много для отрицания и слишком мало для уверенности».

Я смотрю на Христа. Именно в Нем Бог явил доказательство, что руки нам не заламывают. Иисус часто не столько облегчал, сколько затруднял веру. Он никогда не нарушал право людей решать, даже если решение было направлено против Него. Поразительно, сколь осторожно Он ответил ученикам Крестителя, находившегося в тюрьме, и сколь легко простил Петру явное предательство. А притча о блудном сыне показывает, что Бог вообще прощает заранее: казалось бы, рискованно и излишне, но именно такое прощение возвратило к отцу, да и к жизни, потерянного и потерявшегося сына.

«И познаете истину, и истина сделает вас свободными», — сказал Иисус (Ин 8:32). Я люблю эти слова, ибо обнаружил следствие, из них вытекающее: «истина», которая не освобождает, не есть истина. Слушатели Иисуса вскоре взялись за камни, желая Его убить. К такой Свободе, какую предлагал им Христос, они не были готовы. Часто не была готова к ней и Церковь. Почитайте «Луденских бесов» Олдоса Хаксли, почитайте любую биографию Жанны д'Арк или рассказы о судебном процессе над салемскими ведьмами[5], и вы увидите, до чего может дойти церковь, отвергающая свободу.

В церковной среде, где я рос, сомнению места не было. «Просто верьте», — говорили нам. Отклонения от строго определенной истины были чреваты суровым наказанием. В Библейском колледже мой брат получил отметку «плохо» за доклад, в котором дерзнул сказать, что в рок–музыке нет ничего плохого (на дворе были 1960–е годы). Надо заметить, что брат был классическим музыкантом и особой любви к року не питал. Но он не видел в Библии обоснования для тех нападок на рок, которые звучали на занятиях. Я много раз слышал, как брат спорит на эту тему, причем весьма убедительно, и видел его записи. У меня нет ни тени сомнения, что плохая отметка была поставлена лишь по одной причине: преподаватель не согласился с выводами брата. И не просто не согласился, он был уверен, что с точкой зрения брата не согласен и Сам Создатель. Разумеется, такого рода неприятности и близко нельзя сравнить с бедами, которые постигли жертв салемских судей. Жизни брата ничто не угрожало, он лишь ушел из колледжа. Впрочем, не только из колледжа, но со временем — и из христианства. Одна из главных причин состояла в том, что брат не видел, чтобы истина освобождала людей (она действовала, скорее, наоборот), и не нашел церкви, где всерьез принимали бы притчу о блудном сыне.

А мне повезло: мой опыт был другим — я нашел и церковь, обильную благодатью, и христианскую общину, которая была терпима к моим сомнениям. Ведь среди других учеников Христа был и Фома, который не доверял их рассказам о Воскресении. И Иисус явился, чтобы укрепить его веру. Вот и мои друзья и коллеги по журналу «Христианство сегодня», а также по церкви в Чикаго, создали как бы гавань принятия, которая укрывала меня, когда корабль моей веры давал течь. На занятиях в церкви я мог иногда сказать: «Знаю, что в это надо верить, но, честно говоря, в данный конкретный момент у меня есть сомнения». Мне жаль тех, кто сомневается в одиночестве: всем нам нужны надежные товарищи по сомнению.

Церковь в лучшем случае приготовляет надежное и безопасное место, которое однажды может наполниться верой. У нас нет необходимости иметь пропуск в Церковь, то есть приносить в нее полностью сформированную веру. Когда я стал открыто писать о сомнении и поставил под вопрос некоторые расхожие концепции, принятые в евангелизации, я был готов к самым жестким откликам, наподобие тех, с которыми сталкивался в юности. Однако оказалось, что гневных посланий с обличениями приходит на порядок меньше, чем писем от читателей, которые ставят перед собой те же вопросы и уверены в моем праве сомневаться. Мало–помалу мои сомнения отчасти улеглись, а некоторые даже разрешились. Большую роль здесь сыграло то, что ушли страхи. И я понял, что на самом деле вере противостоит не сомнение, а страх.

В «Гимне Христу» Джона Донна есть такие строки:

Во мраке храма — искренней моленья: Сокроюсь я от света и от зренья, Чтоб зреть Тебя; от бурных дней Спешу в ночную сень я![6]

В этих словах можно обнаружить разные смыслы. Буквальный: поэт спешит в полумрак храма, озаряемого лишь светом лампад. Однако непростые отношения Донна с Церковью наводят на мысль о наличии более глубокого смысла, пробуждающего мысль о Церкви, которая оставляет место «мраку», таинству и не претендует на объяснение того, чего не объяснил Сам Бог. В конце концов мы опираемся на Бога не из праздного любопытства, а в нужде. И почему столь многие церкви хотят предстать перед людьми, образно говоря, ярко освещенными?

Все мы помним историю о буридановом осле. По обе стороны от бедняги поставили одинаково аппетитные стога сена. Осел не смог решить, с какого начать — какой вариант, так сказать, более логически обоснован — и в результате помер с голоду. (История, разумеется, не настоящая, а представляет собой философский парадокс. Жан Буридан был французским философом–номиналистом и жил в XIV веке.)

Без риска веры не бывает. Американский писатель Натаниел Готорн сказал о своем собрате по перу Германе Мелвилле: «Он не может ни верить, ни успокоиться на безверии».

И то не так, и это не подходит, но позиция буриданова осла, пожалуй, опаснее всего, ибо убирает из личных отношений с Богом чувства. Вера превращается в интeллeктyaльнyю загадку, а такая вера уж точно не библейская.

Вера означает шаг вперед в условиях, когда не виден не только конец пути, но и место, куда можно ступить, чтобы сделать следующий шаг. Такая слепота подвигает нас следовать за незримым Проводником, доверять Ему, протянуть Ему руку – и сделать этот шаг, который почти всегда свершается во мраке.

Как–то ко мне приехал друг: мы хотели вместе сходить в горы. Однако из–за внезапного снегопада большинство горных склонов стали недоступными, и мы остановили свой выбор на одном из самых легких вариантов, хорошо заметной тропе, ведущей к вершине горы Шерман. Оказалось, однако, что туман, окутавший горы после снежной бури, скрыл все ориентиры. Время от времени туман расступался, и впереди вроде бы показывалась вершина.

Потом он снова смыкался, и мы брели в сплошной белой мгле.

Ложные вершины — они есть у большинства гор — сущее испытание для альпиниста. На протяжении трех часов не проходит и нескольких секунд, чтобы ты не глянул на вершину. Она манит, словно магнитом, глаз не отвести. Но когда залезаешь наверх, оказывается, что это вовсе и не вершина. Взгляд снизу обманул. А настоящая вершина — вон там, дальше, километр без малого. Или она тоже обманная?

Взбираясь по горе Шерман, мы начали со снега и тумана и закончили снегом и туманом, почти ничего не увидев по дороге. Когда гору окутывает белая мгла, теряется всякая ориентация. Ты даже не можешь сказать, взбираешься или идешь вниз. Ты практически ослеп, что в Скалистых горах легко доводит до беды.

Мы задумались, не повернуть ли назад, но возвращаться не хотелось. Немного посидели, ожидая, когда туман хоть чуточку разойдется, потом сверились по компасу и зашагали дальше. Когда туман вновь сгустился, мы сели в мокрый снег и снова стали ждать.

Из–за опасности обвалов мы специально избрали длинный маршрут, идущий по более отлогим склонам горы. Где–то рокотали лавины, срывавшиеся со скал неподалеку. Умом мы понимали, что нам они не угрожают, но слышимость была такая, что казалось, лавина несется прямо на нас. Сидя в снегу среди молочного облака и слушая грохот снежных обвалов, поневоле начинаешь сомневаться в картах, компасах, органах чувств и самом разуме.

Между тем расчет оказался верным: под лавину мы не попали. В какой–то момент туман расступился настолько, что мы смогли разглядеть выступ, ведущий непосредственно к вершине. Осторожно ступая, мы до нее добрались. Все–таки добрались! По нетронутому снегу мы поняли, что в тот сезон стали первыми, кто взошел на гору Шерман. А затем началась приятная часть. Туман рассеялся, и мы смогли выбирать между разными маршрутами возвращения. И если подъем занял у нас четыре часа, то спуск – меньше часа. Мы съезжали вниз на спинах — скользили по склонам, покрытым свежим снегом, словно на санках.

Впоследствии я не раз вспоминал этот поход и понял, что он — притча о пути веры. Неверные расчеты, опасения, трудности, долгие периоды ожидания, тяжелая дорога. Как бы тщательно я ни готовился, какие бы предосторожности ни предпринимал, как бы ни старался исключить риск, настают минуты, когда все бесполезно. Вокруг смыкается белая мгла, не видать ни зги, и грохочут лавины.

Но какая радость достичь вершины! А ведь гора Шерман не столь уж и высока. Всего лишь одна из колорадских гор высотой около четырех тысяч метров. Остаются еще пятьдесят две.

Когда мы приведем наш духовный дом в порядок, мы умрем. Но наведение порядка все продолжается. Мы обретаем достаточно уверенности, чтобы идти, но оказывается, что путь лежит во тьме. И не надо ждать, что вера все прояснит. Вера – это доверие, а не несомненность.

Фланнери О'Коннор

Глава 4. Вера под огнем

Стало быть, не как мальчик же я верую во Христа и его исповедую, а через большое горнило сомнений моя осанна прошла.

Из письма Ф.М. Достоевского к историку и философу К.Д. Кавелину

Мне близки слова американской поэтессы Энн Секстон, которая сказала, что любит веру, но веры у нее очень мало. Лично я свой скептицизм приобрел главным образом в церкви: я слышал «свидетельства о пути к вере», как впоследствии выяснилось, вымышленные, видел лицемерие «старших братьев», наблюдал, как люди благодарят Бога за чудесное исцеление, а через неделю умирают. Я понял, что практически каждый «ответ на молитву» имеет другое возможное объяснение, и спешил это объяснение найти. Правда, впоследствии я перерос стремление выискивать прорехи в вере других людей, но определенный скептицизм у меня остался, как и сильнейшее отвращение к злоупотреблениям верой.

Поскольку я пишу о боли и страдании, у меня есть специальный шкафчик для писем от христиан, которые честно молятся — о ребенке с врожденным пороком, о неоперабельной опухоли мозга, об исцелении от паралича — проходят елеосвящение, исполняют все библейские заповеди, но облегчения не получают. Их вера не вознаграждается. Я спрашивал многих врачей–христиан, были ли они когда–нибудь свидетелями явного медицинского чуда. Обычно, хорошо подумав, они называют один, максимум — два случая.

Как ни странно, работа над книгами о христианской вере дела не облегчает. Один мой добрый знакомый сказал о христианах: «Если достаточно часто повторять себе что–либо, в конце концов можно в это и поверить». Не мой ли это вариант? Слова, слова, слова… Действительно ли я верю тому, что пишу, или стал неким бизнесменом от духовности? Когда говоришь о невидимом Боге, поневоле закрадываются сомнения.

Одна из причин, по которым я всегда опасаюсь писать о вере, — опасение, как бы ее в ком–нибудь не пошатнуть. Но хотя у меня и в мыслях нет расшатать чью–либо простую веру, нет у меня и желания породить нереальные ожидания относительно возможностей веры. Как сказал мудрый епископ и миссионер Лесли Ньюбигин, «искушать Бога — значит пытаться добиться большей уверенности, чем дал Бог». Будем честны: христиане беднеют, болеют, лысеют, теряют зубы и зрение ничуть не меньше, чем остальные люди. И, как все прочие, умирают.

Мы живем на падшей планете, полной страдания, от которого не был избавлен даже Сын Божий. Во время земной жизни и Христос, и апостол Павел молились об облегчении своей участи, но не получили его[7]. Британский антрополог Бронислав Малиновский провел грань между магией и религией: в магии люди пытаются добиться, чтобы боги исполняли их волю; в религии люди стараются сами исполнять волю богов. Христианская вера означает следование воле Божьей. «Отче Мой! Если возможно, да минует Меня чаша сия», — молился Иисус в Гефсимании. И тут же покорно добавлял: «Впрочем, не как Я хочу, но как Ты» (Мф 26:39).

Пастор Джордж Эверетт Росс высказал примерно ту же мысль, что и Малиновский:

«Я служу уже тридцать лет. И я понял, что есть два вида веры. Одна говорит: «если», а другая — «хотя». Одна говорит: «Если все будет хорошо, если жизнь будет благополучна, если я буду счастлив, если близкие, да и я тоже, будем живы–здоровы, то я буду верить в Бога, молиться, ходить в церковь и отдавать десятину. Другая говорит: «Хотя вокруг много зла, хотя с меня в моей Гефсимании течет кровавый пот, хотя я должен до дна испить чашу на Голгофе, все же я доверяю Господу, меня сотворившему». Так и Иов восклицает: «Вот, Он убивает меня, но я буду надеяться»».

Некоторые мои знакомые за каждой кочкой на дороге видят бесов, а на каждом свободном месте автостоянки — ангелов. И я подчас поражаюсь, какие результаты приносит их наивная вера. Однако, когда чудеса не случаются, когда необходимо не маленькое сиюминутное чудо, а долгая верность, они обращаются к людям с более смиренной и многотерпеливой верой.

Библия описывает и наивную веру, и великую веру вопреки всему. Иов, Авраам, Аввакум и его собратья–пророки, а также другие герои веры, упомянутые в Послании к Евреям (глава И), переживали длительные периоды «засухи», когда чудеса не случаются, когда горячие молитвы не достигают небес, а если и достигают, то не встретив ответа, падают вниз, на землю, когда Бог не просто невидим, но кажется отсутствующим. Такими путями идем и мы. Времена удивительной близости, в которые Бог вроде бы отвечает едва ли не на каждую нашу потребность, чередуются с временами молчания, когда все библейские обетования выглядят ложными.

***

Бывая за границей, я часто отмечал, как по–разному люди молятся. В зажиточных странах христиане часто говорят: «Господи, избавь нас от этого испытания!» Узники же, гонимые христиане и жители нищих стран произносят: «Господи, дай нам силы перенести это испытание».

Трудные времена парадоксальным образом способны укреплять веру и верность. Так бывает и в человеческих отношениях, которые во времена кризисов становятся прочнее. У меня и моей жены есть бабушки, которые прожили больше ста лет. Общаясь с ними и их друзьями, я обнаружил черту, характерную для стариковских воспоминаний: тяжелые времена они вспоминают с оттенком ностальгии. Они обмениваются рассказами о Второй мировой войне и Великой депрессии. Чуть ли не с нежностью говорят о бурях, уборных во дворе и о том, как в колледже три недели подряд ели только черствый хлеб.

Спросите у членов крепкой семьи, как она такой стала, и вы, скорее всего, услышите об испытаниях: вместе звонили в полицию и бегали по больницам, ища следы сбежавшего из дома сына, разбирали камни после торнадо, утешали дочь после разорванной помолвки. Отношения набирают силу, когда натягиваются до предела, но не разрываются.

Видя, как это бывает среди людей, я могу лучше понять особенности общения с Богом. Вера сводится к вопросу о доверии в отношениях. Доверяю ли я любимому существу — человеку или Богу? Если прочно стоять в доверии, то никакие беды не смогут разрушить отношения, а только укрепят их.

Авраам с сыном взбирается на гору Мориа. Иов скоблит себя черепицей под палящим солнцем. Давид прячется в пещере. Илия уходит в пустыню. Моисей изнемогает от своего служения. Все эти люди переживали кризисные состояния, во время которых у них возникало искушение сказать, что Бог бессилен, а то и жесток или безразличен. Запутавшиеся, находящиеся во тьме, они стояли перед выбором: разочарованно повернуть назад или с верой шагнуть вперед. В конце концов все выбрали путь доверия, и именно поэтому мы вспоминаем о них, как о героях веры.

К сожалению, не все выдерживают подобные испытания, не все побеждают. Библия упоминает многих, кто не устоял в вере: Каин, Самсон, Соломон, Иуда. В их жизнь вошли печаль и сожаление: ведь все могло повернуться иначе!

Датский философ, богослов и писатель Серен Кьеркегор всю жизнь размышлял об испытаниях веры, когда под вопрос ставилась верность Бога. Человек странный и непростой, Кьеркегор переживал непрестанные внутренние муки. Снова и снова обращался он к таким библейским персонажам, как Иов и Авраам, на долю которых выпали тяжелейшие испытания. В эти трудные периоды Иову и Аврааму казалось, что Бог Себе противоречит. Он просто не может так делать — но Он делает. В конце концов Кьеркегор решил, что самая чистая вера выковывается именно в борениях: хоть происходящее человеку и непонятно, но он доверяет Богу.

Размышляя над крайностями Кьеркегора, я многому у него научился. У философа наблюдается явный перекос: он много пишет о тяжелейших испытаниях и почти ничего — о повседневном общении с Богом. Он описывает «рыцарей веры», отдельных людей, избранных Богом для поразительного подвига. Эти избранники подвергались испытаниям, стресс–тестам. Так сегодня испытывают новые самолеты: не чтобы уничтожить, а чтобы проверить пределы прочности. «Не лучше ли было бы Аврааму, если бы он не был избранником Божиим?» — однажды спросил Кьеркегор. Я думаю, что этот вопрос неоднократно приходил в голову и самому Аврааму, но едва ли он задал его в конце жизни.

Особенно болезненную проблему для верующего создают не интеллектуальные сомнения, а кризис личного отношения к Богу. Заслуживает ли Бог такой глубины нашего доверия, чтобы мы полагались на Него в любых тяготах?

***

Один любимый и уважаемый мною христианский автор пишет: «Подчас то, как Бог все устраивает, словно специально задумано, чтобы привести нас в отчаяние. Шина спускается по дороге в больницу, раковина засоряется за час до приезда гостей, друг подводит именно в тот момент, когда его помощь необходима более всего, и в день переговоров с важными клиентами у вас начинается насморк». Христианам Судана или Пакистана все эти неприятности покажутся до смешного несущественными. Между тем такие мелочи очень даже способны посеять семена сомнения в отношения с Богом, подорвать доверие к Нему.

Лично я, однако, спотыкаюсь на обороте «то, как Бог все устраивает». Разве Бог вбил гвоздь в дорогу, чтобы моя машина на него наехала? Разве Он бросил мусор в водосток, чтобы вышел засор перед самой вечеринкой? Признаться, когда дела идут наперекосяк, я и сам порой невольно виню Бога, и у меня тоже возникают проблемы с доверием. Но правильно ли это? Бог ли спускает шины, ломает компьютеры и насылает простуду, чтобы испытать нашу веру, подобно вере Авраама и Иова? Сомневаюсь.

Если в Книге Иова и есть какой–то урок, особенно в заключительной речи Бога, то он состоит в том, что не дело человека вникать во все причины событий. Бог говорит Иову:

«Такая ли у тебя мышца, как у Бога? И можешь ли возгреметь голосом, как Он? Укрась же себя величием и славою, облекись в блеск и великолепие; излей ярость гнева твоего, посмотри на все гордое и смири его; взгляни на всех высокомерных и унизь их, и сокруши нечестивых на местах их»

(Иов 40:4–7).

Бог не вмешивается во все подряд. Он не смиряет и не унижает каждого высокомерного или любого другого человека, как только тот дурно себя проявит. (По причинам, которые ставят в тупик жертв дурного поведения.) Мы, подобно Иову, воображаем, что Бог устроил каждое конкретное событие, из чего делаем совсем уж неверный вывод: Бог меня не любит, Бог несправедлив. Вера включает выбор — взбунтоваться или признать ограничения нашей человеческой природы и продолжать доверять Богу. А второе означает, что очень часто мы не сможем ответить на вопрос «почему?».

Когда принцесса Диана погибла в автокатастрофе, мне позвонили с телевидения. «Не могли бы вы поучаствовать в нашем шоу? — зазывал продюсер. — Мы хотим, чтобы вы объяснили, как Бог допустил этот несчастный случай». Не думая, я ответил: «А может, стоит винить пьяного шофера, который гнал машину по узкому туннелю со скоростью сто пятьдесят километров в час? Причем тут Бог?»

На телевидение я не пошел, но стал перебирать записи, где собраны несчастные случаи, в которых обвиняли Бога. Вот Рей Манчини, который только что убил на ринге корейского боксера. На пресс–конференции он заявил: «Иногда я поражаюсь, почему Бог допускает такие вещи». Или письмо к доктору Джеймсу Добсону, в котором девушка признается: «Четыре года назад я встречалась с одним парнем. И залетела. Я была просто в шоке! Я сказала Богу: как Ты такое позволил?» Сьюзен Смит, мать из Южной Каролины, столкнула в озеро двух своих сыновей, и они утонули. Потом она сваливала вину на неизвестного бандита. А потом написала в официальном признании: «Наверное, я была не права, когда позволила своим детям упасть в озеро, а потом не помогла им. Я бегала и кричала: «Господи, нет! Что я наделала! Как Ты мог такое допустить?»

Но какую роль сыграл в этих случаях Бог? В том, что боксер нанес противнику смертельный удар? Что пара подростков потеряла контроль над собой? Что мать (язык не поворачивается назвать миссис Смит этим словом) утопила собственных детей? Это большой и сложный вопрос. Устроил ли все это Бог для испытания веры? На мой взгляд, здесь случай другой: вот до чего может довести человеческая свобода на падшей планете. В такие минуты проявляется наша собственная немощь и греховность, а мы обвиняем Того, Кто непричастен, — Бога.

Исследовав каждый случай человеческого страдания, описанный в Библии, я пришел к мысли, что многие христиане, переживающие кризис веры, пытаются ответить не на тот вопрос, который задает Бог. Мы инстинктивно хватаемся за вопросы, которые отбрасывают нас назад. Мы вопрошаем: «Что послужило причиной трагедии? Замешан ли в этом Бог? За что мне это? Что Бог хочет мне сказать?» И судим об отношениях с Ним на основании весьма неполных данных.

Библия дает много примеров страдания, которые, подобно мукам Иова, не были Божьей карой. Всеми чудесами исцеления Христос опрокидывал широко распространенное в то время представление, будто страдания (слепота, хромота, проказа) настигают людей заслуженно. Иисус скорбел о многом, происходящем в земной юдоли (верный знак, что Бог печалиться о нас намного больше нашего!), но никого не убеждал принять страдание как волю Божью: Он шел и исцелял.

Библия не дает полных ответов на вопросы «почему?», а часто и вовсе их избегает. Спущенная шина, засоренная раковина, насморк — эти досадные мелочи вполне могут вызвать кризис доверия к Богу. Но не стоит вступать в сферы, которые Бог от нас закрыл! Божий Промысел — это тайна, ведомая лишь Ему одному. «Энциклопедия богословского незнания» существует по той простой причине, что люди, живущие свой ограниченный срок на падшей планете, слепые к реальностям мира невидимого, не в состоянии понять ответы. В этом, собственно, и заключается ответ Бога Иову.

***

Христиане расширительно толкуют библейские обетования, что впоследствии приводит к жестоким разочарованиям. Например, мы читаем слова Иисуса: «Взгляните на птиц небесных: они ни сеют, ни жнут, ни собирают в житницы; и Отец ваш Небесный питает их. Посмотрите на полевые лилии, как они растут: ни трудятся, ни прядут» (Мф 6:26, 28). Из этих стихов читатели часто делают вывод, что Бог всегда даст им все необходимое. И естественно, что с началом засухи и голода у них начинается кризис веры.

Но как именно Отец Небесный питает птиц и взращивает лилии? Ничто на земле не появляется волшебным образом, подобно манне в пустыне. Бог питает птиц, наделяя землю лесами, дикими цветами и червяками. Лилии в поле, возможно, и растут без труда, но их рост зависит от погоды. Во время сильной засухи они не трудятся, не прядут, а просто гибнут.

Еще один отрывок. Иисус говорит: «Не две ли малые птицы продаются за ассарий? И ни одна из них не упадет на землю без воли Отца вашего; у вас же и волосы на голове все сочтены; не бойтесь же: вы лучше многих малых птиц» (Мф 10:29–31). Некоторые мои читатели находят это весьма оптимистичным. Как поется в известном гимне: «Он видит воробья, Он видит и меня». А ведь эти евангельские стихи вырваны из контекста суровых предупреждений ученикам о том, что их ждут побои, аресты и даже казни, — какое уж там утешение! Французский философ и священник Жак Эллюль обращает также внимание на то, что в греческом оригинале сказано не «без воли Отца вашего», а просто «без Отца вашего»:

«Упоминание о «воле» вставлено для удобопонятности. Однако от этой вставки смысл текста меняется радикально. В одном случае Бог хочет (или не хочет) смерти малой птицы, а в другом — смерть даже маленькой птахи происходит в присутствии Божьем. Иными словами, смерть вызвана естественными причинами, но Бог не позволяет ничему в Своем творении умереть, не пребывая с ним, не будучи утешением, силой, надеждой и поддержкой умирающему. Это вопрос присутствия Божьего, а не Его воли».

Обычно мы воспринимаем взаимодействие Бога со сферой земной жизни как нисходящее сверху: словно на нас спускаются лучи, падают град или молнии Зевса. Например, Бог вмешивается, насылая на землю казни египетские. Но уместнее, пожалуй, уподобить Божье проникновение в нашу жизнь выходу на поверхность подземных вод — родников и ручьев, берущих начало из водоносного пласта. Чудеса — это не кавалерийские налеты на историю обычно отстраненного от нас божества, а именно выход на поверхность Силы, Которая присутствует в глубинах истории постоянно. Иными словами, Бог не столько верховенствует, сколько питает снизу. Его присутствие ежесекундно поддерживает творение. Как пишет апостол Павел, «Он есть прежде всего, и все Им стоит» (Кол 1:17). Он присутствует и в людях, которые соединяют себя с Ним: незримый спутник человека, Дух Божий, действует изнутри, отделяя доброе от злого.

***

Многие христиане обращают внимание на такие слова апостола Павла: «Притом знаем, что любящим Бога, призванным по Его изволению, все содействует ко благу» (Рим 8:28). И в самом деле для меня эти слова оправдывались во всех бедах и несчастьях, которые я пережил. В жизни много превратностей — случается то хорошее, то плохое, причем многое от нас не зависит, — но я постоянно видел, как Бог все обращает ко благу. И я глубоко убежден: очень важно в это верить. Такая вера всегда в конечном счете вознаграждается, хотя ответа на вопрос «почему?» мы обычно не получаем.

Показательна история, приведенная в девятой главе Евангелия от Иоанна. Начинается она, что характерно для любой встречи с болезнью, с вопроса о причинах. Увидев слепорожденного, ученики Иисуса принялись доискиваться, почему с ним так случилось. Чьим грехам он обязан врожденной слепотой — собственным или родительским? (Подумайте только, какой ответ предполагал первый из этих вариантов: грехи в утробе!) Ответ Христа однозначен: «Не согрешил ни он, ни родители его, но это для того, чтобы на нем явились дела Божий» (Ин 9:3). Иными словами, Иисус переставил акцент: с «почему», на «для чего».

На мой взгляд, ответ Спасителя кратко резюмирует библейский подход к проблеме страдания. В романе Торнтона Уайлдера «Мост короля Людовика Святого» исследуется вопрос, почему при разрушении моста погибли пять конкретных людей. Вспомним беседу Иисуса с учениками о похожей трагедии — «восемнадцать человек, на которых упала башня Силоамская и побила их» (Лк 13:4). Иисус не стал рассуждать о том, почему и зачем она на них упала, а перевел вопрос в другую плоскость — будете ли вы готовы к смерти, если какая–нибудь башня упадет на вас самих: «Если не покаетесь, все так же погибнете» (Лк 13:4–5). С Его точки зрения, для того чтобы подтолкнуть человека к Богу, можно использовать даже трагедию. И Он не пускается в объяснения прошлого, а смотрит в будущее: как сделать так, чтобы люди встретили грядущее достойно.

На вопросы о причинах подобных трагедий ясного ответа Библия не дает. Однако она дарит надежду на будущее: даже страдание может быть преображено так, что принесет благо. Иногда, как в случае со слепорожденным, это осуществляется через удивительное чудо. Иногда, как бывает со множеством людей, молящих об исцелении, такого чуда не происходит. Но в каждом случае страдание дает возможность явить дела Божий, будь то в немощи или в силе. Чудо Джони Эриксон–Тада — женщины, с юности разбитой параличом, которая стала своего рода проповедницей для инвалидов, — ясно об этом свидетельствует. Я помню Джони еще подростком и глубоко убежден: ее преображение намного глубже, чем то, которое произошло бы, если бы она вдруг обрела способность ходить. Как сказал английский поэт Джордж Герберт, «бури — торжество Божьего искусства».

Я пишу эти строки вскоре после страшной трагедии в школе города Литтлтон (штат Колорадо), недалеко от моего дома. Газеты и телепередачи ежедневно описывают детали этого кошмара. Похороны двенадцати учеников и одного учителя транслировались в живом эфире. Священники, родители, учителя — все, кого коснулась эта трагедия, спрашивают «почему?», но ответа нет ни у кого. Обезумевшие подростки–расисты расстреляли одноклассников. Присутствие зла и темных сил в этом случае столь очевидно, что никто не связывает с ним Бога. Некоторые спрашивают, почему Бог не вмешался, но никто не говорит, что Бог такое сделал.

Нужно иметь дерзновение, чтобы попытаться найти ответ на другой вопрос, который ставит эта трагедия: что благого может выйти из случившегося ужаса?

Неделю спустя после убийства я побывал на холме в Клемент–парке, где на могилах, усыпанных цветами, записками и разными памятными вещами (плюшевые игрушки, спортивные костюмы), стояли пятнадцать крестов. Я читал некоторые из записок. В них — любовь, слова поддержки. Некоторые записки были адресованы двум убийцам и написаны бывшими неудачниками и изгоями: авторы жалели, что Эрик Харрис и Дилан Клеболд в свое время не нашли друзей, которым могли бы доверить свои переживания. Я бывал в церквях, которые спустя недели после события были полны сотен горюющих людей. Я видел по телевизору в «Ежедневном шоу», как белый парень Крейг Скотт, брат одной из жертв, положил руку на плечо негра, отца убитого школьника, и утешал его, а ведущая Кэти Курик расплакалась в прямом эфире. Я слышал, как друзья описывают смелость своих одноклассников, проявленную в тот момент, когда один из стрелков, направив на них пистолет, спросил: «В Бога верите?» И другое слышал: как молодежные группы после этого ходили по городу, как учителя извинялись перед классами, что не назвали себя христианами, и приглашали после занятий на психологическое консультирование, как отец одного из убитых стал проповедником, а отец другого возглавил кампанию по контролю над оружием. Из зла, даже такого страшного зла, как эта бойня в школе, может произрасти благо.

Многим людям для того, чтобы у них возник экзистенциальный кризис веры, необходимы трагедия, болезнь или смерть. В такие минуты мы хотим ясности — Бог же хочет нашего доверия. У одного шотландского проповедника прошлого века внезапно умерла жена. После ее смерти он произнес необычайно личную проповедь. Он признался, что не понимает, почему жизнь так устроена. Но еще меньше он понимает тех, кто после подобных утрат отходит от веры. «Отходить ради чего? — вопрошал он. — Вы, люди, живущие в солнечном свете, можете иметь веру. Но мы, находящиеся в тени, обязаны ее иметь. Без нее нам не выстоять».

Если вам абсолютно необходимо знать ответы на жизненные вопросы, забудьте о поисках Бога. Вам они не по силам, ибо путь к Богу полон неизвестности — вопросов, оставшихся без ответа, загадок, непостижимого и, паче всего, несправедливого.

Мадам Гюйон, французский философ

Глава 5. Две руки веры

Спасибо! — За все, что было.

Да! — Всему, что будет.

Даг Хаммаршельд, шведский поэт и журналист

Спустя годы после окончания гражданской войны в Америке кто–то спросил генерала Конфедерации Джорджа Пикетта (с его именем названа знаменитая «атака Пикетта» в битве при Геттисберге), почему южане проиграли. Генерал задумчиво погладил усы и ответил: «Думаю, тут не обошлось без янки».

Чтобы нарисовать более полную картину, стоит упомянуть еще один взгляд на реальность. Невидимый Бог «там», в мире духовном, не одинок. Согласно Библии, мы живем среди многих других незримых сил, не только добрых, но и злых. Если однажды нам, подобно Иову, представится возможность лично спросить Бога о том, что все время мешало нам жить праведно, Он вполне может ответить: «Думаю, тут не обошлось без внутреннего бунта».

Как–то раз я, еще молодой и неопытный репортер, в разгар движения «Уличных христиан» (1970–е годы) брал интервью у рок–группы, выступавшей на христианском музыкальном фестивале. Они изложили такой взгляд на мир, которого я прежде не встречал:

«Да, брат! Враг атакует. Господь был с нами в Индианаполисе. Там присутствовал Его Дух. Поэтому, когда мы поехали сюда, на нас напал сатана и отцепил от нашего автобуса фургончик. А в нем были инструменты и усилители! Тут бы и конец поездке. Но вмешался Бог. Он сделал так, что фургончик не опрокинулся, а спокойно остановился у обочины. И вот мы снова в деле, брат! В Божьем деле!»

Выходило, что война между Богом и сатаной распространяется на самые ничтожные житейские мелочи. После этого интервью я стал внимательнее прислушиваться к тому, как разговаривают христиане. Вот семья уезжает на Ближний Восток, а там неспокойно. «Мы в руках Божьих», — говорят они. Или мужчина переживает тяжелый развод: «Бог учит меня быть ближе к Нему».

От семинаристов я услышал такой анекдот. Человек ступает с тротуара на проезжую часть, и его чуть не сбивает машина. «Его спасло Провидение», — замечает наблюдатель. На следующий день, сойдя с тротуара, бедолага все–таки попадает под машину. Лишь спустя несколько месяцев он излечивается от тяжелых травм. «Разве не чудо, как Бог его уберег?» — восхищается тот же наблюдатель. Спустя некоторое время незадачливый пешеход вновь сходит с тротуара, его снова сбивает машина и на сей раз насмерть. «Бог счел нужным забрать его домой», — следует комментарий.

Шутки шутками, а такое мышление нам подчас присуще. Лев Толстой пытался понять, какую роль сыграл Божий Промысел во вторжении Наполеона в Россию. В романе «Война и мир» писатель пристально вглядывается в каждую неприятельскую атаку. Разве может быть, чтобы Богу было угодно покорение Святой Руси корсиканским выскочкой? Или Бог спит? Могут ли силы зла возобладать над силами добра? Толстой усердно ищет объяснение драмы. Не найдя подходящего, он констатирует лишь неумолимую поступь судьбы.

У всякого верующего в Бога имеется некое общее представление о том, как Бог ведет себя в отношениях с людьми. Французский романист Флобер сказал, что хороший писатель должен быть незрим в своем произведении, как Бог в Своем творении: автора не должно быть ни видно, ни слышно. Бог везде, но Он незрим, молчалив, кажется отсутствующим и безразличным. Отдельные интеллектуалы, может, и захотят поклониться такому Богу, Которого вроде бы и вовсе нет, но большинство христиан предпочтут евангельский образ Бога — образ любящего Отца. Нам нужен не просто Механик, который заводит Вселенную, как часы, и пусть себе тикают. Нам нужны любовь, и милость, и прощение, а даровать их может лишь личностный Бог.

Однако чем сильнее Бог похож на личность, тем больше непростых вопросов у нас возникает. Не следует ли любящему Богу почаще за нас вступаться? И как можно доверять Богу, если нельзя быть уверенным, что Он придет на выручку?

***

Мне довелось познакомиться с молодой женщиной, которая страдала настоящей паранойей. Она была убеждена, что против нее — весь мир. Любой случай она объясняла вражеским заговором. Если я пытался утешить ее, сказав, например: «Думаю, вы неправильно поняли слова Марты, она к вам хорошо относится и пыталась помочь», это лишь подливало масла в огонь: «Ага, он один из них. Сговорился с Мартой. Пытается ослабить мою бдительность». Через защитную броню паранойи не могли прорваться ничьи слова или действия.

Жизнь параноика сплошь состоит из страха. Одно время у моей жены на работе был начальник, который вбил себе в голову (ошибочно), что Джэнет претендует на его место. Во всяком ее деловом предложении он усматривал черный замысел. Любой комплимент воспринимал как лицемерную дипломатию. Что бы Джэнет ни говорила, он все истолковывал против нее. В итоге, чтобы самой остаться в здравом рассудке, ей пришлось уйти с работы.

Зрелая вера, которая включает верность и простоту, диаметрально противоположна паранойе. Она все понимает через доверие к любящему Богу. Если случается что–то хорошее — это дар Божий. Если плохое, то оно не обязательно исходит от Бога и не означает, что вера тщетна. Здесь необходима внутренняя установка, что даже беды Бог оборачивает мне на пользу. Мне кажется, что так можно воспринимать и Библейские события. Во всяком случае, себе я поставил целью стремиться к такому восприятию.

Вера смотрит на жизнь с точки зрения доверия, а не страха. Какой бы хаос ни творился в настоящем, над всем владычествует Бог. И Он является Богом любви, Богом, для Которого я важен. Никакое страдание не длится вечно, и никакое зло в конце не восторжествует. Даже на самое темное событие в истории — на смерть Сына Божьего — вера смотрит как на прелюдию к событиям самым радостным.

Скептик заметит, что я подгоняю решение под ответ: начал с заранее известной предпосылки и стал рассуждать под ее углом. Он прав. Я действительно начал с известной предпосылки: у истоков мироздания стоит благой и любящий Бог. Если скептику кажется, что эта предпосылка безосновательна, пусть поищет другое объяснение. По верному замечанию блестящего политического обозревателя Уильяма Сэфайра, «кандидат, который вменяет себе в заслугу дождь, впоследствии будет обвинен в засухе». Но как тогда снять с Бога обвинение в страшном зле, которое творится повсюду?

Во–первых, как я уже писал, не следует думать, что все происходит с одобрения Бога. Когда два обезумевших подростка минируют школу и расстреливают одноклассников, разве это замысел Божий? Один мой знакомый восторженно рассказывал о «чудесах» в той школе. Оказывается, убийцы поместили в школу девяносто пять взрывчатых устройств, но почти все они не сработали. Один из учеников получил две пули в голову, причем чуть ли не в упор, но пули «чудом» угодили не в мозг, а в челюсть, и он выжил. Еще один ученик в тот день заболел и не пошел в школу. Его родители после благодарили Бога за промыслительную заботу. Когда я слышу такие истории, я радуюсь благополучному исходу, но не могу не спросить себя, как воспримут их матери и отцы, чьи дети погибли в этой бойне.

В нашем мире случается много такого, что противно воле Божьей. Перечитайте пророков: от лица Бога они обличают идолопоклонство, несправедливость, насилие и другие признаки человеческого греха и бунта. Перечитайте Евангелия: Христос возмущает религиозный «истеблишмент», исцеляя людей от болезней, которые учителя и законодатели считали «волей Божьей». Промысел Божий — загадка, но Бога нельзя винить в том, против чего Он выступает ясно и недвусмысленно.

Но скептик не уймется: как можно, снимая с Бога ответственность за плохое, благодарить Его за хорошее? Ответ: можно, имея доверие — состояние, противоположное паранойе. Доверие же основывается на том, чтб мы узнаём в общении с Богом.

Проведем аналогию с человеческими отношениями. Допустим, я договорился встретиться в определенный час со своим другом Германом. Проходит час, а Германа все нет. Как я себя поведу? Начну проклинать его бездумность и безответственность? Но нет, годы дружбы научили меня, что на Германа всегда можно положиться. Значит, помешало что–то от него не зависящее (спущенная шина? несчастный случай?)[8]. Если я люблю человека, то ставлю ему в заслугу хорошее и стараюсь не винить за плохое, предполагая, что здесь действовали иные силы. В итоге возникают и поддерживаются взаимное доверие и любовь.

Со временем, благодаря личному опыту и изучению Библии, я узнал некоторые качества Бога. Его образ действий часто ставит меня в тупик: Бог действует медленно, предпочитает грешников, изгоев, бунтарей и блудных сыновей, ограничивает Свою мощь, говорит шепотом или вообще через молчание. Но именно в этих качествах я вижу свидетельство Его долготерпения, милости и желания уговаривать, а не заставлять. Если меня посещают сомнения, я думаю о Христе — самом явственном откровении Божьего «Я», и учусь доверять Богу. Когда же свершается зло или происходят трагедии — такие, что их невозможно объяснить деяниями Бога, Которого я знаю и люблю, — я ищу другие объяснения.

***

Представьте себе положение разведчика, который работает во вражеском тылу и вдруг теряет связь со своими. Он может подумать, что его бросили на произвол судьбы. Но если он доверяет своему руководству, то решит, что возникла проблема со связными, или связь прервана для его же безопасности. И если разведчика схватят, скажем, в Бейруте или Тегеране, он никого не выдаст. При этом разведчик будет надеяться, что его правительство постарается ему помочь: договорится по дипломатическим каналам, предложит обмен или проведет спасательную операцию. Иными словами, даже в самой тяжелой ситуации разведчик верит, что родной стране ни он сам, ни его участь не безразличны.

Клайв Льюис приводит много примеров того, как оправдывается доверие, — даже в таких условиях, когда доверять, казалось бы, очень трудно:

«Когда вызволяют из капкана собаку, вынимают занозу из пальчика ребенка, спасают тонущего или переводят испуганного новичка через трудное место в горах, роковым может оказаться лишь одно: их недоверие. Мы изо всех сил просим поверить: боль, которую мы причиняем сейчас, избавит от гораздо большей боли. Видимая опасность — единственный путь в безопасность. Мы просим страдальца принять то, что в данный момент кажется ему неприемлемым. Продвинув лапу глубже в капкан, мы легче ее высвободим. Разбередив рану, вылечим палец. Вода удержит и вытолкнет расслабившееся тело, а если хватаешься за все подряд, то утонешь. Встав на опасный выступ, не упадешь, но выйдешь на надежную тропу. И опорой тут послужит только доверие к нам спасаемого — доверие, основанное не на доказательствах, а лишь на чувствах. Если же мы для спасаемого — люди посторонние, то он поверит выражению нашего лица, интонациям голоса (а собака — запаху и другим неуловимым сигналам). Иногда творить чудеса нам не позволяет неверие тех, кому мы помогаем. Но если все получается, то именно потому, что они смогли поверить вопреки очевидному. Нас нельзя винить за то, что мы требуем такой веры. Их нельзя винить за то, что они проявляют (или не проявляют) такую веру. И никто не говорит впоследствии: какой, мол, глупый пес (ребенок, человек), что нам поверил…

Принимать христианское учение — значит, по сути, верить, что мы для Бога то, кем были для нас собака, ребенок, тонущий человек или незадачливый альпинист. А на самом деле — даже гораздо больше».

Необычайно откровенное письмо Льюиса его другу, отцу Иоанну Калабрии, показывает, насколько писатель сам доверяет Богу. Льюису было уже почти пятьдесят лет, и он чувствовал, что его талант уходит. Он изо дня в день ухаживал за своей названной матерью, измученной долгой болезнью, и жил в неустроенном доме, раздираемом ссорами. «Доколе, Господи?» — спрашивает Льюис. Он объясняет Калабрии свои трудности, просит о молитве и объясняет, насколько все эти жизненные неурядицы отвлекают его от работы над книгами. Но тут же добавляет: «Если Богу угодно, чтобы я написал еще что–то, то слава Богу! Если неугодно — тоже слава Богу! Быть может, для моей души будет всего полезнее, если я утрачу известность и мастерство и тем самым не впаду в дурную болезнь — тщеславие».

Письмо Льюиса трогает меня до глубины души, поскольку я и сам зарабатываю на жизнь писательским трудом, а эту самую книгу тоже пишу почти в пятьдесят лет. И я представляю, что значило для Льюиса проявить такое доверие и смирение. То, что стороннему наблюдателю представляется великой жертвой и утратой, он понимает как драгоценный дар — поскольку доверяет Богу. Льюис верил: как бы ни сложилась его жизнь дальше, пусть даже вопреки его собственным желаниям, Бог все обратит ему на пользу.

Святитель Григорий Нисский однажды сказал, что у веры святителя Василия Великого две руки: правая принимает радости, а левая — невзгоды. При этом Василий Великий убежден: и то, и другое служит исполнению замысла Божьего о нем. Жан–Пьер де Коссад, духовный писатель восемнадцатого века, высказывал сходные мысли: «Живая вера — это непрестанный поиск Бога во всем, что Его скрывает и искажает, что стремится Его устранить и уничтожить». Де Коссад старался принимать каждое мгновение как откровение Божие, веря, что какими бы тяжелыми ни казались подчас обстоятельства, в конечном итоге все служит Божьему Промыслу. Он советовал: «Люби и принимай нынешнее мгновение как самое лучшее, с полным доверием к благости Божией. Все — без исключения — является орудием и средством освящения. Божий замысел всегда принесет нам благо».

А что вера «с двумя руками» означает лично для меня? Хотя бы в теории? Я понимаю и стараюсь принимать «все без исключения» как Божье деяние. Это означает, что я стремлюсь учиться на любом опыте и молюсь, чтобы Бог исправил меня через обстоятельства, в которых я нахожусь здесь и сейчас. Я никогда не берусь осуждать Бога: в конце концов я всего лишь Его творение, причем творение очень несовершенное. От меня сокрыто не только будущее (ведомое Ему), но я не вижу действия духовных сил и в настоящем. Скептик опять запротестует. Он скажет мне, что я, мол, снимаю с Бога всякую ответственность. Но такова вера — доверять благости Божьей, даже если события совершенно не располагают к доверию. Доверять, как хороший солдат доверяет приказам полководца. Или как ребенок доверяет любящему родителю.

Одна моя знакомая, переживающая тяжелую депрессию, написала мне: «Я не могу никому объяснить, что со мной происходит. У депрессии моей нет никаких рациональных оснований, я живу очень даже неплохо. Но она окрашивает в темные тона мой взгляд на мир — это как бы мое тайное пространство, куда нет доступа никому. Подчас ничто не кажется мне более реальным, чем депрессия. Моя жизнь погружена во тьму». Она также объяснила, что после обращения ко Христу (еврейка, она все еще скрывает свою новую веру от семьи) депрессия посещает ее реже. «Я даже начинаю смотреть на веру как на обратную сторону депрессии. Вера тоже все окрашивает. Я не всегда могу объяснить это людям, но постепенно она приносит в мою темную жизнь свет».

***

«Паранойя наоборот», «обратная сторона депрессии» — такие определения веры лучше воспринимать как образ, не через рассудочный анализ, а интуитивно. Вспоминаются слова трех друзей пророка Даниила, сказанные тирану: «Бог наш, которому мы служим, силен спасти нас от печи, раскаленной огнем, и от руки твоей, царь, избавит. Если же и не будет того, то да будет известно тебе, царь, что мы богам твоим служить не будем и золотому истукану, которого ты поставил, не поклонимся» (Дан 3:17–18) (курсив автора). А Иисус на кресте? Да, Он воскликнул: «Боже Мой, Боже Мой! Для чего Ты Меня оставил?» (Мф 27:46), но Он же сказал: «Отче! В руки Твои предаю дух мой» (Л к 23:46). Друзья Даниила обрели чудесное избавление, Христос — нет, но все они доверяли Богу. Вспоминаю я и слова апостола Павла. Его система ценностей выглядит, по меньшей мере, странной. Тюремное заключение и другие свои лишения Павел воспринимает как желанные, ибо они принесли ему много блага. Богатство и бедность, удобство и страдание, принятие и отвержение, даже жизнь и смерть — апостол не придает большого значения ничему. «Умею жить и в скудости, умею жить и в изобилии; научился всему и во всем, насыщаться и терпеть голод, быть и в обилии, и в недостатке» (Флп 4:12).

Еще я вспоминаю настоятеля собора Святого Павла в Лондоне и поэта Джона Донна (XVII в). Многое из того, что я думаю о Боге и страдании, я воспринял именно у Донна, которого считаю образцом веры «с двумя руками».

Джон Донн изведал горе. «Я — человек, познавший страдание», — так сказал однажды Донн своей пастве. Во время его служения в крупнейшем лондонском храме по городу прокатились три волны бубонной чумы, последняя унесла жизни сорока тысяч человек. Лондонцы стекались к Донну за объяснениями или хотя бы за словом утешения. Но он и сам слег с болезнью, которую доктора поначалу приняли за чуму (впоследствии оказалось, что он перенес сыпной тиф в атипичной форме). На протяжении шести недель Донн находился между жизнью и смертью. Он лежал, прислушиваясь, как звон колоколов возвещает все новые и новые кончины, и спрашивая себя, не он ли будет следующим («никогда не посылай узнать, по ком звонит колокол: он звонит и по тебе»). Но даже в это тяжелое время Донн писал. Так родилась книга «Обращения к Господу в час нужды и бедствий». Вся она — размышления о страдании, ибо поэт, по его собственным словам, «настраивал свой инструмент у порога смерти».

В «Обращениях» Джон Донн призывает Бога к ответу. Иногда упрекает Его, иногда падает перед Ним ниц и просит о прощении, иногда яростно с Ним спорит. Но ни на миг о Нем не забывает. Присутствие Божие окрашивает каждое предложение, каждую букву книги — как, впрочем, и всю жизнь Джона Донна.

Снова и снова Донн задавал вопрос: «Почему я?» Кальвинизм был еще в новинку, и Донн размышлял, не являются ли чума и войны «ангелами Божиими». Но от этой идеи он скоро отказался: «Конечно же, не Ты, то не Твоя рука. Меч разящий, пламя всепожирающее, ветер, приходящий из пустыни, болезнь, язвами покрывающая тело, — все это Иов претерпел не от Твоей руки, но от руки дьявольской»[9]. Однако полной уверенности у него не было, и незнание причиняло внутренние муки. Книга Донна не отвечает на вопрос «почему именно я?», ибо никто из нас не в силах ответить на вопросы, человеку недоступные.

«Обращения» не разрешают сомнения интеллектуальные, но они показывают, как преображается сердце. Поначалу, прикованный к постели, терзаемый мыслями о смерти и вине, безответно молящийся, Донн не может найти избавления от неотступного страха. Поэт вникает в каждое место Библии, где упомянуто слово «страх». И постепенно осознает, что жизнь всегда будет полна обстоятельств, внушающих страх: если не болезнь, то финансовые трудности; если не нищета, то одиночество; если не одиночество, то неудачи. Донн всем своим существом понял, что в таком мире существует единственный выбор: бояться Бога или бояться всего остального, доверять Богу или не доверять ничему.

Переживая эти борения, Донн задает себе все новые вопросы. Начинает он с вопроса о причине эпидемии и его собственной болезни (кто и почему их вызвал?), но ответа на него не находит. Мало–помалу размышления поэта переключаются на вопрос о том, как следует реагировать на страдание. Этот важнейший вопрос рано или поздно встает перед любым человеком, проходящим через тяжкие испытания. Буду ли я, согнувшийся под бременем боли, отчаяния, страха и собственной слабости, доверять Богу? Или отвернусь от Него с разочарованием и гневом? Донн приходит к выводу: источник болезни не столь уж и важен. Послана ли она Богом за грехи, произошла ли по естественным причинам — в любом случае он будет доверять Богу, ибо доверие и есть подлинный и благой страх перед Господом.

Донн сравнивает свое отношение к Богу с отношением к врачам. Поначалу, когда медики осматривали его в поисках новых симптомов и приглушенно обсуждали состояние пациента за дверью, Донну было страшно. Со временем, видя их сострадание, он убедился, что врачи заслуживают его доверия, хотя лечение и сопряжено с весьма неприятными процедурами. То же самое можно сказать и о Боге. Хотя мы часто не понимаем Его методов и мотивов, главный вопрос состоит в том, можно ли на Него положиться, как Донн положился на врача. Поэт решает, что можно.

В одном месте, напоминающем вдохновенные строки апостола Павла из восьмой главы Послания к Римлянам — «Ибо я уверен, что ни смерть, ни жизнь, ни Ангелы, ни Начала, ни Силы, ни настоящее, ни будущее, ни высота, ни глубина, ни другая какая тварь не может отлучить нас от любви Божией во Христе Иисусе, Господе нашем» (Рим 8:38,39), — Донн проверяет свои страхи. «Сильные враги? Они бессильны, ибо Бог может уничтожить любого врага. Голод? Нет, Бог всегда может дать пищу. Смерть? Даже она, худший из страхов человеческих, не грозит боящимся Бога». И Донн заключает, что лучше всего пребывать в страхе Господнем, ибо он вытесняет все остальные. Поэт молится: «Как Ты дал мне покаяние, в котором я не раскаиваюсь, так дай мне, Господи страх, которого я не боялся бы».

Какие бы и кому бы ни давала ответы какая бы то ни было вера, всякий ответ веры конечному существованию человека придаёт смысл бесконечного, — смысл, не уничтожаемый страданиями, лишениями и смертью.

Лев Толстой. «Исповедь»

Глава б. Жизнь в вере

Жить в прошлом и в будущем легко. Жить в настоящем — словно вдевать нитку в иголку.

Уолкер Перси, американский писатель

Мой чикагский пастор, Билл Лесли, как–то сказал, что напоминает себе старый водяной насос. Каждый, кто приходил к нему за помощью, качал этот насос изо всех сил, и всякий раз Билл ощущал, как уходили его силы. А однажды он почувствовал себя совершенно опустошенным, обессиленным, не способным более ничего никому дать.

И он уехал из города на недельный загородный семинар и излил душу монахине, которая была там за старшего. Он ожидал, что монахиня примется его утешать и хвалить (мол, какой он жертвенный и неэгоистичный) или, возможно, посоветует взять длительный отпуск. Но она сказала: «Билл, если твой источник высох, остается одно — копнуть глубже». С семинара он вернулся с убеждением, что в вере важнее всего не внешние обстоятельства жизни и служения, а внутренний путь к духовным глубинам.

Я живу у подножия Скалистых гор. Когда мы обустраивали участок, то пригласили рабочих, чтобы они выкопали колодец. Впрочем, «выкопали» — не то слово: прежде чем появилась вода, понадобилось пробурить скважину глубиной почти в двести метров. Но вода текла лишь тонкой струйкой. Тогда рабочие применили метод под названием «гидроразрыв пласта». С помощью мощных насосов они закачали в скважину воду под высоким давлением, после чего поступление природной воды резко возросло. Наблюдая за работой, я опасался, что высокое давление вообще разрушит колодец, но, к счастью, все обошлось. Думаю, Биллу Лесли понравилось бы такое сравнение: высокое давление, которое, казалось бы, должно привести к разрушениям, заставило пастора искать новые источники силы – почему, собственно, он и отправился за духовным наставлением.

У пророка Иеремии есть похожий образ — куст, выросший на опаленной зноем почве пустыни. Когда идут дожди, он расцветает, но при засухе его неглубокие корни засыхают и умирают. Иеремия противопоставляет этот несчастный куст образу человека, живущего в вере, который словно укоренен у благодатного источника:

«Благословен человек, который надеется на Господа и которого упование — Господь. Ибо он будет как дерево, посаженное при водах и пускающее корни свои у потока; не знает оно, когда приходит зной; лист его зелен, и во время засухи оно не боится и не перестает приносить плод»

(Иер 17:7–8).

Библия не содержит прекраснодушных обещаний, что кругом всегда будет вечная весна и сплошное цветение. Она предупреждает о необходимости готовиться к временам засухи. Будут и лютые зимы, и сочащиеся жарой летние месяцы. Но если корни веры окажутся достаточно глубокими и дотянутся до Живой Воды, мы устоим и в морозы, и в засуху и доживем до времен изобилия.

***

Профессор богословия и этики Стэнли Хауэрвас говорит, что жизнь в вере состоит из терпения и надежды. Когда настает испытание наших отношений с Богом, мы полагаемся на две эти добродетели. Мы терпим, памятуя обеты и деяния Божьи, и надеемся, что верность оправдает риск. «Иудеи и христиане всегда подчеркивают эти добродетели, — замечает Хауэрвас, — ибо верят, что Владыка мира благ. И если обстоятельства пробуждают сомнения, то терпение и надежда не дают этой вере угаснуть».

Я бы перефразировал Хауэрваса: жизнь в вере состоит из жизни в прошлом и жизни в будущем. Я живу в прошлом, помню о нем, чтобы укоренить себя в том, что Бог уже совершил. И это помогает мне обрести уверенность в том, что Он свершит в будущем. Отношения с невидимым Богом предполагают наличие препятствий: не имея материальных доказательств в настоящем, мы оглядываемся назад и напоминаем себе, с Кем мы общаемся. Всякий раз, когда Бог называл себя «Богом Авраама, Исаака и Иакова», Он напоминал Своему избранному народу об истории Своих взаимоотношений с тремя патриархами. А история богообщения у каждого из них была сопряжена с периодами испытаний и сомнений.

Надо сказать, что с Авраамом, Исааком и Иаковом Бог действовал весьма необычно. Сначала Он обещает сделать потомство Авраамово столь же многочисленным, сколь много звезд на небе. И начинается период длительного бесплодия. Первый ребенок у Авраама и Сарры родился, когда им было уже за девяносто. Этот ребенок (уместно названный Исааком, что значит «смех») женился на бесплодной женщине. Внуку Авраама и Сарры Иакову пришлось ждать женщину своей мечты четырнадцать лет, и она тоже оказалась бесплодной. Этот нелегкий путь к появлению многочисленного народа показывает, что у Бога иное расписание, чем то, по которому в нашем нетерпении обычно пытаемся жить мы. Из историй об Аврааме, Исааке и Иакове — а также Иосифе, Моисее, Давиде и многих других — я узнаю, что Бог действует путями, которые я не могу ни предсказать, ни пожелать себе. Тем не менее все эти ветхозаветные герои жили и умерли в вере, до конца свидетельствуя, что Бог исполняет свои обетования.

В Псалмах Давид и другие поэты вспоминают о былых временах, когда Бог казался бессильным, но в итоге торжествовал, и когда вера представлялась безрассудной, но после оборачивалась мудростью. Псалмы, основанные на эпизодах, когда Бог оказывал человеку помощь, нередко выдают опасения автора: вмешается ли Бог снова, заступится ли? Как видно из многих псалмов, воспоминания о прошлом облегчают тяготы в настоящем. Многие новозаветные тексты говорят о том же. Внимательно изучайте Писания: на путях веры они — словно дорожные карты. О Божьей верности свидетельствует не только Библия, о ней единодушно возвещает и Вселенская Церковь. Где была бы моя вера без Августина и Донна, Достоевского и Мольтмана, Мертона и Льюиса? Сколько раз я опирался на слова этих людей, словно утомленный путник на придорожный столб.

«Я хочу света, как жаждущий — воды», — писал полярный исследователь Ричард Берд во время шестимесячного пребывания в металлическом домике на Южном полюсе. Антарктической зимой солнце не светит по четыре месяца. «В темном небе висит погребальная мрачность. Это время между жизнью и смертью. Таким увидит умирающий мир последний человек». За три недели до возвращения солнца Берд записал в дневнике: «Я попытался представить, каким оно будет, но почувствовал, что не описать словами величие светила». Какой странной, должно быть, показалась Берду эта запись впоследствии, когда он готовил дневник к публикации в широтах, где солнце восходит каждый день.

Я не веду дневника, но тексты, вышедшие из–под моего пера в разные годы, — это своеобразный дневник. Скажем, беру статью, написанную лет двадцать пять назад, и поражаюсь, как страстно я говорил о вопросе, о котором с тех пор почти и не вспоминал. Сколько гнева, сомнений, едва сдерживаемого цинизма! Вопли плача, написанные карандашом на полях Библии, и там же — возгласы хвалы. Когда у меня хорошее настроение, я, просматривая старые записи, изумляюсь: в каком же болоте уныния я подчас погрязал! А когда я в унынии, моя собственная вера поражает меня своим оптимизмом. Перечитывание моих книг дает мне урок: все проходит, и я не всегда буду чувствовать себя так, как чувствую сейчас. А значит, корни нужно пустить глубже, в те глубинные пласты, в которых непременно найдется живительная влага.

Конечно, вспоминать свою историю отношений с Богом непросто, требуется сознательное усилие. Ведь воспоминания не просмотришь, как запись на видеокассете. Жизнь в вере не отображена в фотоальбомах. Значит, нужно стараться: пересматривать и историю болезни, и процесс исцеления.

Размышляя о своей жизни, апостол Павел написал: «Верно и всякого принятия достойно слово, что Христос Иисус пришел в мир спасти грешников, из которых я первый. Но для того я и помилован, чтобы Иисус Христос во мне первом показал все долготерпение, в пример тем, которые будут веровать в Него к жизни вечной» (1 Тим 1:15,16). Павел оглядывается на минувшее, чтобы вспомнить свое прошлое состояние, а затем обращает взор в будущее: «Царю же веков нетленному, невидимому, единому премудрому Богу честь и слава во веки веков. Аминь» (1 Тим 1:17).

Зимой глубокий ручей неподалеку от моего дома замерзает. Но если я склоняюсь низко к ледяному покрову, то слышу, как подо льдом струится вода. И бег ее не прекращается ни на минуту. Под оковами, наложенными на поток суровой зимой, скрывается залог неизбежности лета.

***

Из терпения и надежды, прошлого и будущего и состоит жизнь в вере. Мартин Марти, назвавший почти половину псалмов «зимними» по интонации, отметил также, что сто сорок девять из ста пятидесяти одного в конечном итоге даруют надежду.

У Юргена Мольтмана, одного из крупнейших богословов XX века, есть маленькая книжечка под названием «Открытие Бога». Она повествует о пути Мольтмана к надежде. В конце Второй мировой войны, в 1944 году, он подростком был призван в немецкую армию и отправлен на фронт, где вскоре сдался британской армии. Последующие три года Мольтман провел в заключении: он был военнопленным, и его переводили из лагеря в лагерь. Он побывал в Бельгии, Шотландии и Англии. Гитлеровская империя рухнула, обнажив нравственную гниль Третьего рейха. Повсюду Мольтман видел, как немцы, его соотечественники, «внутренне разваливались, теряли всякую надежду, изнемогали от ее отсутствия, а некоторые даже умирали. То же самое чуть было не случилось и со мной. Спасло меня лишь рождение к новой жизни».

Мольтман не был знаком с христианством. Знал лишь о некоторых христианских традициях — о Рождестве и других религиозных праздниках. На войну он взял две книги: поэмы Гете и томик Ницше. Мягко говоря, ни та, ни другая книга надежду дать человеку не могли. Но капеллан подарил Мольтману Новый Завет и Псалтырь.

«Сойду ли в преисподнюю — и там Ты», — читал узник Юрген Мольтман и думал: может ли Бог присутствовать в этой темной ночи? «Я был нем и безгласен, и молчал даже о добром; и скорбь моя подвиглась… странник я у Тебя и пришелец, как и все отцы мои». Мольтман удивлялся, насколько точно эти слова описывают его собственное одиночество. Он пришел к убеждению, что Бог «присутствует даже за колючей проволокой — нет, не даже, а прежде всего за колючей проволокой».

В Псалмах Мольтман нашел не только описание своих душевных состояний, но и надежду. Гуляя ночью для разминки, он обходил небольшой холм в центре лагеря. На холме стоял сарайчик, в котором была часовня. Над входом в часовню всегда горела лампада. Для Мольтмана этот сарайчик стал символом Божьего присутствия, светящего людям во тьме страданий. И этот символ тоже рождал надежду.

После освобождения Мольтман отказался от намерения изучать квантовую физику и обратился к богословию. Впоследствии он основал движение под названием «Богословие надежды». Он пришел к выводу, что мы живем, разрываясь между Крестом и Воскресением. Окруженные распадом, мы тем не менее жаждем исцеления тварного мира. У нас нет доказательств, что такое возможно, а есть лишь чудесный знак — Воскресение Христово. Но вера и надежда на славное будущее способны изменить настоящее (как некогда надежда Мольтмана на освобождение преображала его ежедневное пребывание в лагере).

Действительно, вера и надежда меняют настоящее: они, как минимум, позволяют иначе взглянуть на суд Божий. Если у человека такой веры и надежды нет, он неизбежно предполагает, что страдание и хаос на планете отражают некую черту Божьего характера. И он делает вывод: Бог не всеблагой и не всемогущий. И, напротив, чаяние жизни будущего века позволяет думать, что Бог не удовлетворен нынешним состоянием мира и собирается восстановить Вселенную в соответствии со Своим первоначальным замыслом. Как Мольтман уверовал в возможность жизни за пределами лагеря, так и я верю в будущее, которое наступит, когда Бог будет царствовать на земле.

«Сомненье прочь! Мой Бог мне обещал — Он праведен», — писал Джордж Герберт. В этом напоминании я нуждаюсь каждый день. Какие бы ни грянули беды, с верой, устремленной в будущее, я могу уповать на то, что на стонущей под бременем греха планете восторжествует праведность.

***

В автобиографии «Долгий путь к свободе» Нельсон Мандела вспоминает, как он впервые увидел свою внучку. В то время он отбывал срок на каторге на Тюленьем острове. Условия труда были невыносимыми — известняковый карьер, раскаленный солнцем столь ярким, что оно почти ослепляло. По словам Манделы, лишь одно удерживало узников от отчаяния: во время работы они пели. Песни напоминали им о доме и семье, о родном племени и внешнем мире — почти забытом.

На четырнадцатый год заключения Манделе разрешили свидания с дочерью (хотя, как правило, свидания для него исключались). Она бросилась к отцу и обняла его. Мандела помнил ее маленькой девочкой, и его глубоко взволновала и потрясла встреча со взрослой женщиной. Потом дочь показала ему своего ребенка, крошечного младенца. Дед бережно взял внучку мозолистыми, загрубелыми руками. «Какая радость была держать нежного, уязвимого и хрупкого младенца в моих грубых руках, которые годами знали лишь кирку и лопату. Ни один человек не был столь счастлив, держа ребенка, как я в тот день».

Согласно племенным традициям Манделы, имя младенцу должен выбрать дед. Он задумался, перебирая разные имена. Как назвать это крошечное, беззащитное существо? Наконец, он остановился на имени Зазиве, что значит Надежда. «Для меня это имя имело особый смысл: надежда не оставляла меня все годы, проведенные в заключении, и теперь уже не оставит никогда. Я был убежден, что эта недавно увидевшая свет девочка — частичка нового поколения южноафриканцев, для которых апартеид станет далеким воспоминанием. Об этом я и мечтал». Между тем, как выяснилось, на тот момент Мандела отсидел в тюрьме лишь половину срока: он вышел на свободу тринадцать лет спустя. Все эти годы его поддерживала зазиве — надежда. Сколь бы неправдоподобным это ни казалось, Мандела верил, что однажды апартеид в Южной Африке рухнет. При его ли жизни или только при жизни внучки, но придет время, когда наступит справедливость. Вера, устремленная в будущее, определяла настоящее великого борца.

Для тех, кто, в отличие от Манделы, не увидит осуществление своей мечты при жизни, вера в будущее питается надеждой на воскресение. Профессор философии и богослов Даллас Виллард был знаком с женщиной, которая отказывалась говорить о бессмертии души: не хотела, чтобы ее дети разочаровались, если вдруг выяснится, что жизни после смерти не существует. Как ехидно замечает Виллард, если жизни после смерти нет, разочаровываться в этом обстоятельстве не придется никому! Но если она все–таки есть, не лучше ли к ней приготовиться?

На моих глазах смертельная болезнь свела в могилу Сабрину, прихожанку моей Чикагской церкви. Юная, изящная, яркая красавица Сабрина обращала на себя взор каждого мужчины и была предметом зависти каждой женщины. Но ее сгубила неоперабельная опухоль мозга. Каждый месяц наша община собиралась для молитвы об исцелении страждущих. Приходили и Сабрина с мужем. Вскоре она стала носить цветные шарфики, чтобы скрыть последствия химиотерапии. А потом ходила с палочкой, с трудом пробираясь между рядами в церкви. Через некоторое время у нее отказали руки и ноги, и в церковь Сабрину привозили в инвалидной коляске. Но и это длилось недолго: Сабрина ослепла и лежала дома, прикованная к постели. Она уже не могла говорить и в ответ на вопросы мужа лишь моргала глазами.

Мы отчаянно молились о здравии Сабрины. Мы просили о чуде. Мы чувствовали себя беззащитными, мы возмущались, что наши молитвы остаются без ответа, а болезнь неумолимо развивалась.

На отпевании, которое прошло в нашей же церкви, половина присутствующих были членами общины, а половина — сослуживцы Сабрины. Коллеги по работе смотрели на сборники гимнов, словно эти книги были написаны на иностранном языке. Но все мы, независимо от вероисповедания, чувствовали горечь и гнев из–за случившегося с Сабриной. Однако ее муж, священники и прихожане имели еще и непостижимую для коллег покойной надежду, что жизнь Сабрины не закончена и однажды мы увидимся с нашей почившей сестрой.

«Господи! К кому нам идти?» (Ин 6:68) — спросил у Христа Петр в минуту смущения и замешательства. На каждом отпевании я переживаю эти слова всем сердцем. Без воскресения, без веры, устремленной в будущее, последнее слово остается за смертью, и она торжествует и смеется над нами. А предвестие воскресения хоть и не изгоняет ее холодной тени совсем, но приносит теплый свет надежды.

***

Лев Толстой, который не упускал случая сдобрить свои произведения нравственным уроком, закончил рассказ под названием «Три вопроса» следующей сентенцией: «Так и помни, что самое важное время одно: сейчас, а самое важное оно потому, что в нем одном мы властны над собой».

Воспоминание о верности Бога в прошлом и надежда на лучшее будущее готовят нас к жизни в настоящем. Ни над прошлым, ни над будущим, по мысли Толстого, мы не властны. Прошлого не изменить, а будущее — неопределенно и непредсказуемо. Мы можем лишь жить той жизнью, которая дана нам здесь и сейчас. Христиане молятся: «Да будет воля Твоя и на земле, как на небе» (Мф 6:10), и затем стараются исполнять Божью волю — наполнять настоящее любовью, справедливостью, миром, милостью и прощением.

Я научился ценить настоящее благодаря моей литературной деятельности. Если у меня не выходят из головы предыдущие книги и статьи, если меня мучают былые неудачи и тешат былые успехи или если я поглощен мыслями о будущем (уложусь ли в срок, какими будут следующие главы), то в настоящем я писать не могу. Чтобы плодотворно работать, мне надо полностью сосредоточиться на тех словах и предложениях, которые я вижу перед собой сейчас.

Мои друзья, работающие по программе реабилитации «Двенадцать Шагов», пользуются замечательным лозунгом: «Живи одним днем!» Что он для них означает? То, что сегодня — самый важный день в твоей жизни. Используй его. Забудь о вчерашнем дне и не тревожься о том, что может произойти завтра. А для того чтобы не мучиться прошлым или, наоборот, не тосковать по нему, а также отказаться от попыток предугадать и проконтролировать будущее, человек, страдающий от химической (и любой другой) зависимости, должен в первую очередь признать, что он — не Бог. Он не в состоянии решить свою проблему волевым усилием. Он неспособен изменить прошлое или сделать будущее таким, каким ему хочется. Поэтому, согласно программе «Двенадцать Шагов», ему следует признать собственное бессилие и вручить свою волю и свою жизнь Высшей Силе. «Прежде всего надо перестать строить из себя Бога», — говорили создатели программы. Затем, учили они, необходимо довериться Богу и позволить Ему действовать в своей жизни, отдавать себя Богу ежедневно, день за днем, даже мгновение за мгновением.

Когда я оглядываюсь на свой духовный путь, во мне обычно пробуждается тоска по тем временам, когда Бог казался намного ближе. Получается, что вера — это не навык, который можно выработать раз и навсегда. Бог дает ее как дар, и об этом даре нужно молиться каждый день, как молимся мы о хлебе насущном.

Одна моя знакомая, парализованная в результате автокатастрофы, сказала, что принцип «жить одним днем» изменил для нее многое. Она не могла себе представить, что всю жизнь проживет в параличе, но старалась с помощью Божьей жить одним днем. Самое частое увещевание в Библии — «не бойся». Оно встречается там целых триста шестьдесят пять раз, словно напоминая о необходимости мужественно смотреть в лицо своим страхам.

«В любви нет страха, — говорит апостол Иоанн, — но совершенная любовь изгоняет страх» (1 Ин 4:18). Дальше он указывает на источник совершенной любви: «Будем любить Его, потому что Он прежде возлюбил нас» (1 Ин 4:19). Иными словами, лекарство от страха состоит не в перемене обстоятельств, а в обретении любви Божией. Я прошу Бога открыть Свою любовь мне напрямую или через мои отношения с людьми, которые Его знают. Мне кажется, что Богу приятно отвечать на такие молитвы. Когда я расстраиваюсь из–за неудач, я прошу Господа напомнить мне о том, что где–то в глубинах моей души сокрыт Его образ. Как сказала монахиня моему другу–пастору, надо копать глубже. Роя колодец, дойти до водоносных пластов, которые станут источником неиссякаемым.

Томас Мертон признавал, что в современном городе практически всё мешает человеку исследовать свою душу. Мы печемся о деньгах, о конкурентах, об обстоятельствах, которые не в нашей власти, о том, что нам якобы необходимо иметь или знать. В конечном счете, спасаясь от многозаботливости и суеты мира сего, которые он назвал невротическими, Мертон ушел в монастырь. Там он обрел тишину и молитвенное уединение. В автобиографии Мертон описывает день, в который он принял решение идти в монастырь, а не в армию. Он хотел обрести счастье, если на то есть воля Божья. «Есть только одно счастье: угождать Ему. И лишь одна печаль: быть Ему неугодным».

Мертон нашел секрет подлинной свободы: если мы живем, чтобы угождать лишь Богу, мы освобождаемся от всех печалей и забот, которые на нас давят. Ведь очень многие тревоги идут от желания не потерять лицо в глазах других людей. Мы волнуемся: а соответствуем ли мы их ожиданиям, оценят ли они нас или, наоборот, осудят. Жизнь для Бога предполагает полную переориентацию, отказ от всего, что уводит от основной цели — угождения лишь Богу. Жить в вере — значит угождать не себе, а только Ему.

Я знаю хирурга, специальность которого пришивать оторванные в результате несчастных случаев пальцы. Входя в операционную, он знает, что на протяжении шести–восьми часов, глядя в специальный микроскоп, будет соединять нервы, сухожилия и кровеносные сосуды тоньше человеческого волоска. Одна ошибка — и рука пациента может навсегда утратить способность двигаться или чувствовать. Хирург не имеет возможности попить чаю или сходить в туалет. Однажды мой друг получил срочный вызов в три часа утра. Он не был морально готов к операции. Чтобы создать себе соответствующую мотивацию и сосредоточиться, он посвятил эту операцию своему недавно почившему отцу. Хирург воображал, как отец стоит рядом с ним, положив руку на плечо сына, и поддерживает его.

Операция прошла настолько удачно, что мой друг и дальше стал посвящать операции знакомым людям.

Он звонил им (часто будил ночью) со словами: «У меня сейчас будет очень ответственная операция. Я хочу посвятить ее тебе. Во время работы я буду думать о тебе, мне это очень поможет». А потом его озарило: не следует ли ему подобным же образом свою жизнь вручить Богу? После этого на бытовом уровне почти ничего не изменилось — все те же ответы на телефонные звонки, пятиминутки, обучение сотрудников, чтение медицинских журналов, встречи с пациентами, операции — но отныне понимание, что он живет для Бога, окрасило все вплоть до мелочей. Хирург стал внимательнее и уважительнее относиться к медсестрам, проводить больше времени с пациентами, перестал беспокоиться о деньгах.

***

Мне довелось побывать в Калькутте, городе нищеты, бесконечных человеческих бедствий и смертей. Там монахини, обученные матерью Терезой, служат самым бедным людям на планете — фактически полумертвым телам, подобранным на улицах. Весь мир чтит этих сестер за самоотверженность и благие плоды их трудов. Но меня сильнее всего поражает их спокойствие. Если бы я взялся за такое тяжелое служение, то суетился бы и ужасно переживал. Я бы постоянно слал письма жертвователям, просил дать еще денег и, пытаясь справиться с нарастающим отчаянием, пачками пил успокоительные таблетки. А у монахинь не заметно ни малейших признаков душевных бурь.

Истоком спокойствия сестер служит начало их дня. В четыре часа утра, задолго до восхода, они пробуждаются по звону колокола и призыву: «Благословим Господа». «Благодарение Богу», — отвечают они. Одетые в белоснежные сари монахини идут в часовню, в индийской манере садятся на пол, вместе молятся и поют. На стене этой простой часовни висит распятие со словами: «Я жажду». Перед встречей со своим первым подопечным каждая из уже окунулась на богослужении в Божью любовь.

Я не чувствую в сестрах, которые работают в калькуттском «Доме умирающих и обездоленных», никакого беспокойства, а тем более — паники. Я вижу заботу и сострадание, но сестры не устраивают трагедий из–за своих неудач. Когда–то мать Тереза ввела правило: четверг — день покоя и молитвы. «Работа для нас найдется всегда, но если мы не станем отдыхать и молиться, то не сможем ее выполнить», — пояснила она. То есть, труд монахинь — это не социальная служба, они трудятся для Бога. С Ним они начинают день, с Ним его и заканчивают, собираясь в часовне для вечерней молитвы. Время между утренней и вечерней молитвой они посвящают Богу. И только Бог определяет меру и цену их успеха.

Когда дело всей жизни святого Игнатия де Лойолы было под угрозой, его спросили, как он поступит, если папа Павел IV распустит Общество Иисуса (Орден иезуитов), которому святой Игнатий отдал все свои силы и способности. Последовал ответ: «Я минут пятнадцать помолюсь, а потом выброшу все это из головы».

Мне далеко до святого Игнатия или монахинь матери Терезы. Я их бесконечно уважаю, восхищаюсь ими, молюсь, чтобы однажды обрести святую простоту, которой обладают они. Но пока мне стоит огромных усилий сосредотачиваться каждый день на Боге. Я хочу, чтобы в центре моей жизни стоял Бог,

Который знает обо мне все и желает мне только блага. Я стремлюсь рассматривать все тревоги дня с точки зрения вечности. Я хочу погрузиться в Бога, Который способен возвысить меня над тиранией моего собственного «я». Я никогда не освобожусь от зла, неудач и неприятностей, но молюсь об освобождении от порождаемых ими волнений и беспокойства.

Каждое утро я прошу о милости жить только для Бога. Но вот раздается телефонный звонок, и разговор тешит мое самолюбие. Или приходит письмо от возмущенного читателя, и я теряю уверенность в себе: мое спокойствие и ощущение собственной ценности оказываются во власти людей и внешних обстоятельств. Я чувствую, что должен измениться. И эту нужда заставляет меня двигаться вперед. Она — залог моего внутреннего преображения.

«Благие порывы, жестокосердие, внешние обстоятельства», — такие немного загадочные слова записал однажды Блез Паскаль. Они точно описывают нашу жизнь. Извне давят обстоятельства: семейные отношения, трудности на работе, финансовые проблемы, неспокойствие в мире. Благие, внушенные Богом, порывы подводят нас к более глубокой реальности. Жестокосердие? Из всех трех пунктов списка только его я могу хотя бы отчасти контролировать. Всякий день надо молиться, как Джон Донн: «Бог триединый, сердце мне разбей!» Или, еще лучше: Бог, триединый, растопи мое жестокосердие Своей любовью.

В конечном счете преображение осуществляется не волевым актом, а по милости Божией, о которой мы можем лишь неустанно просить.

В каждом дне есть мгновение, которое сатана не может найти.

Уильям Блейк, английский поэт, художник, философ

Глава 7. Освоение обыденности

Чтобы стать не тем, кем вы были,

Вам нужно идти по пути,

на котором вас нет.

Томас Элиот. «Четыре квартета. Ист Коукер»[10]

Пожалуй, следует рассмотреть, как «работает» вера, не только теоретически, но и с точки зрения каждодневной практики. В христианской жизни я сталкивался с массой неожиданностей, к которым меня никто не готовил. Впрочем, если бы на нашем пути не было рытвин, тупиков и неизвестности, то вера нам и не понадобилась бы!

Некоторые монахи рассказывают о гармонии, которой им удалось достичь в жизни: внутренняя духовная сила изливается наружу и омывает каждый их поступок. Но ведь большинство из них живут в монастырях с четким расписанием молитвенных бдений и богослужений. Их не отвлекают мобильники, телевизоры и интернет. Но как же быть нам — с нашими бесконечными списками невыполненных дел? Нам, живущим в обществе, где сама культурная среда изгоняет из мира остатки тишины и заполняет сумятицей любую паузу?

Когда я начинаю утро, сосредотачиваясь на Боге, я надеюсь, что спокойствие и мир пропитают весь мой день. Обычно такого не происходит, но даже если мне выпадает хоть полчаса внутренней тишины, я считаю, что усилия мои оправдались. Когда–то я думал, что все важное в жизни — семья, работа, дружба, отношения с Богом, — должно быть в порядке. Если где–то что–то не так, то, подобно вирусу, проникшему в компьютер, это неблагополучие вдребезги разнесет все остальное. Но потом я научился уповать на Бога и полагаться на Его милость даже тогда (и особенно тогда), когда в значимых областях моей жизни имеются серьезные неполадки.

Как человек, рассказывающий о вере широкому кругу людей, я смирился с мыслью, что я — «глиняный сосуд», который Бог может использовать, даже когда сам я не ощущаю себя достойным такой чести. Если во время проповеди или речи — которую я писал с полной исконностью — меня не покидают мысли об обиде, нанесенной мне другом, я все равно произнесу речь до конца. Я могу писать о том, во что верю, даже если при этом болезненно осознаю свою собственную неспособность достичь тех состояний, к которым призываю моих читателей.

Проявлять веру в настоящем — значит, верить, что Бог со мной, здесь и сейчас, какой бы ни была общая сумятица жизни. Вспомним программу «Двенадцать Шагов»: нас ведут к Богу само наше бессилие, нищета нашего духа[11]. Разрушительная зависимость может оказаться скрытым даром, ибо она каждый день призывает опираться на Божью благодать, и гордая самостная часть нашего «я» уже не может отрицать нашу нужду в Боге. Писательница Энн Ламотт, которая открыто пишет о своем алкоголизме, говорит, что у нее есть две любимые молитвы: «Спасибо Тебе, спасибо Тебе, спасибо Тебе» и «Помоги мне, помоги мне, помоги мне».

Однажды я побывал на родине поэта Уильяма Купера, в английской деревушке Олни. Перу Купера принадлежат некоторые известные церковные гимны: «Ближе к Богу», «Пути Его неисповедимы», «Источник жизни Бог открыл». Какое–то время поэт жил в одном доме с Джоном Ньютоном — работорговцем, обратившимся в христианство, автором гимна «Удивительная благодать». Но чем больше времени я проводил в местах, где жил Купер, тем сильнее осознавал, сколь мало ощущал действие благодати сам поэт. Терзаемый страхами, что совершил грех, который не подлежит прощению, преследуемый слухами о незаконной связи, Купер перенес нервный срыв.

Несколько раз он пытался наложить на себя руки, впал в душевное расстройство, и — ради его же блага – его поместили в психиатрическую лечебницу. В последние годы жизни поэт совсем отошел от церкви.

Где счастье тех далеких дней, Той встречи с Господом моей? Где животворная вода Христа? И где Его слова? И где те мирные часы, О коих память столь сладка? О, вместо них — лишь боль одна, Зиянье темной пустоты — Ее заполнит разве мир? Вернись же, Голубь мой Святой! Вернись, мне душу успокой! Я ненавижу те грехи, Что опечалили Тебя, Изгнали из моей груди.

В молодости из–за свойственного мне юношеского максимализма я считал Купера типичным фарисеем, который пишет одно, а делает другое. Сейчас, вчитываясь в его стихотворения, я вижу, что гимны — единственное проявление ясности в печальной, наполненной бедствиями жизни поэта. «Моя тема — любовь всепрощающая. И эта тема останется со мной, доколе я не умру», — сказал однажды Купер. Убежден, что гимны созданы им от чистого сердца. Пусть самому поэту почти не довелось ощутить высшую милость, но она проникла во все написанные им строки.

Такой художник, каким был Уильям Купер, не станет слагать стихи ради будущей славы. Мотивы творчества здесь иные: просто он — испытывающий боль и жаждущий славить Господа не мог не писать. Свидетелями его славы стали последующие поколения, ибо в борениях поэта, которые он вел почти триста лет назад, родилась бессмертная истина, проникающая в наши души и сегодня. Такое преображение Божья благодать может осуществить в любом человеке, в каком бы состоянии тот ни пребывал. Как писал Купер:

Когда душа Христу поет, Ее Господь благой в ответ Возносит на Своих крылах, В целительный нездешний свет. Когда душа темна, пуста, В руинах после бурь лежит, Он вновь ей дарит дивный свет, Который душу исцелит. ***

«Мое учение — не Мое, но Пославшего Меня; kto хочет творить волю Его, тот узнает о сем учении, от Бога ли оно, или Я Сам от Себя говорю», — сказал Иисус (Ин 7:16–17). Обратите внимание на последовательность: сначала появляется желание творить волю Божию, а знание и уверенность идут следом. По словам Христа, путь веры начинается с неопределенности и малого доверия.

Обычно психологи–бихевиористы являются и приверженцами поведенческой терапии. Эта терапия предполагает, что клиент должен вести себя так, словно желаемое внутреннее состояние существует на самом деле. Согласно бихевиоризму, для решения психологических проблем необязательно погружаться в прошлое или пытаться понять мотивы наших поступков. Достаточно изменить внешнее поведение[12].

Конечно, поступать согласно своим чувствам всегда легче и естественнее, чем прийти к желательным поступкам вопреки им. Однако если, например, вы хотите сохранить брак, но совсем не уверены в своих чувствах к жене, то в рамках поведенческой терапии вам предложат действовать так, словно вы ее горячо любите. Делайте жене приятные сюрпризы, оказывайте знаки внимания, дарите подарки, проявляйте внимание. Может статься, по ходу дела любовь и возникнет. Если желаете простить отца, но у вас это никак не получается, ведите себя так, словно уже простили. Скажите: «Я прощаю тебя» или «Я люблю тебя» (пусть даже вы не уверены, что хотите сказать папочке именно это). Нередко изменение поведения человека не только помогает достичь внутренних перемен ему самому, но приводит к тому, что начинает меняться и его партнер.

Подобный подход можно применить и в отношениях с Богом. Я хочу, чтобы из моего стремления жить по воле Божьей проистекало полное послушание Ему (увы, этого не происходит). Поэтому иногда жизнь в вере состоит для меня в том, что я просто действую так, словно все правда. Скажем, я исхожу из того, что Бог безгранично меня любит, что добро восторжествует над злом, что все беды уйдут в прошлое — хотя надежных доказательств у меня нет, и в моем стремлении к Богу меня поддерживают лишь редкие эпифании[13]. Я веду себя так, словно абсолютно точно знаю: Бог — любящий Отец; люди несут в себе образ Божий. Я прощаю обидевших меня, словно доподлинно доказано, что и я буду прощен Богом.

Мне приходится полагаться на этот способ, потому что общение с Богом, естественно, отличается от общения с людьми. Например, я иду в продовольственный магазин и встречаю соседку Джуди, которую не видел несколько месяцев. «Джуди только что развелась», — вспоминаю я. Встреча с Джуди заставляет меня действовать. Я спрашиваю у нее, как жизнь, как дети. Возможно, даже приглашаю в церковь. «Нам надо бы встретиться с Джуди и ее детьми», — после говорю я жене, вспоминая беседу в магазине.

С Богом все иначе. Я не вижу Его физически. И, если не присматриваюсь, редко встречаю Его зримые следы. Встречу с Богом делают возможной пристальное всматривание, напряженный поиск. По этой причине христианство всегда утверждало, что сначала идут доверие и послушание, и лишь затем — знание.

В духовном смысле «поведенческий подход» очень поддерживает, какие бы чувства нас ни одолевали. (А наша главная цель, цель идущих по духовному пути — познание Бога.) Но, отношения с Богом можно выстроить лишь на Его условиях, а не на наших. Фенелон, французский педагог и духовный писатель, говорил ученикам: «В трудные времена молиться труднее, Божье Присутствие менее очевидно и меньше утешает а обязанности кажутся более тяжелыми и справляться с ними труднее. Но в такие времена возрастает упование на Бога, и Богу этого достаточно». Сначала — послушание, и лишь затем мы находим Того, о Ком учил Иисус.

Ветхозаветные пророки достаточно жестко говорили о том, какие изменения должны произойти в человеке, прежде чем он познает Бога. Например, Михей: «О, человек! Сказано тебе, что — добро и чего требует от тебя Господь: действовать справедливо, любить дела милосердия и смиренномудренно ходить пред Богом твоим» (Мих 6:8). В новозаветных апостольских посланиях повторяется: любовь к Богу — то есть, поступки, продиктованные любовью к Богу, — питательный раствор для наших с Богом отношений, путь к духовному росту. Неверно было бы сказать, что я сначала узнаю Бога, а потом начинаю исполнять Его волю: наоборот, исполняя Его волю, я познаю Его. Я активно общаюсь с Ним: провожу с Ним время, забочусь о людях, о которых заботится Он, следую Его заповедям, причем независимо от того, есть у меня желание или нет.

«Как начнем мы познавать Тебя Сущего, если хотя бы отчасти не станем тем, что есть Ты?» — вопрошает Томас Мертон. Бог — Святой. Бог — Другой. Я не смогу познать Его, если у меня нет с Ним ничего общего — как не смогу общаться, скажем, с венгром, не зная его языка.

Затем Мертон добавляет:

«Мы обретаем прозрение лишь по мере того, как все больше и больше смиряемся перед Богом, обретаем послушание и любовь к Нему. Неверно было бы сказать, что мы сначала видим, а потом действуем: напротив, мы сначала действуем, а затем видим. Поэтому человек, который просто сидит и ждет, что вдруг узрит Бога с полной ясностью, никогда не тронется в путь».

Как мне слушаться Бога, если уверенности у меня нет, а сомнений — хоть пруд пруди? Я пришел к выводу: вера требует послушания, не предполагающего полного знания. И я, подобно Иову и Аврааму, принимаю как данность, что моему ограниченному сознанию недоступно многое. Но я принимаю решение уповать на Бога. Я смиренно признаю, что я всего лишь Божья тварь, ценность и жизнь которой целиком зависят от Его милосердия.

***

На долю большинства из нас не выпало столь тяжких испытаний, какие достались Иову и Аврааму. Но без трудностей не обходится. Одно из испытаний веры — когда чувство Божьего присутствия притупляется. И тогда встает вопрос: а имеют ли смысл все наши усилия? Да и вообще, что может сделать один человек? Меняют ли мои скромные старания хоть что–то в этом мире?

Однажды я смотрел документальный фильм. Ветераны Второй мировой вспоминали об одном конкретном дне войны. Один просидел целый день в окопе, раз или два стрелял по немецким танкам. Другие убивали время, играя в карты. Некоторые участвовали в жестоком бою. Для большинства солдат этот день ничем не выделился из других военных будней. Лишь впоследствии они узнали, что это был день Маас–Рейнской операции, одного из решающих наступлений союзников в последние месяцы войны. О том, что эта операция имеет огромное значение, они в тот день не имели понятия, ибо не видели целостной картины происходящего.

Великие победы одерживают простые люди, каждый из которых делает свое дело. Тот, кто верен, не станет ежеминутно копаться в своей бессмертной душе, выясняя, есть ли у него настроение следовать приказам сержанта или выполнять скучную работу. Вера — отклик на стоящую перед нами задачу, ибо мы властны лишь над своими действиями, и только в настоящем, здесь и сейчас. Иногда я жалею, что священнописатели не рассказали подробнее о жизни Иисуса до Его выхода на проповедь. Ведь большую часть Своей взрослой жизни Он проработал деревенским плотником! Бывали ли у Него сомнения в том, что Он правильно поступает, отдавая ценные годы жизни рутинной работе?

Святой Игнатий Лойола обнаружил, что почти все члены его ордена время от времени переживают периоды духовного упадка. Их вера колеблется, они чувствуют себя бесполезными и ненужными. И святой Игнатий разработал вопросник, помогающий вскрывать причины духовного кризиса. Но независимо от причин лекарство он прописывал одно: «В состоянии духовного упадка нельзя осуществлять перемены: надо лишь твердо и мужественно стоять на тех основах веры, которым мы следовали за день до кризиса или во время предыдущего утешения». Он советовал вести духовную брань именно тем оружием, удержать которое в руках в подобное время труднее всего: молитвой и созерцанием, исследованием совести и покаянием. Победа обретается через послушание, и только через послушание.

С кризисом, с испытанием веры рано или поздно сталкивается даже человек, выросший в подлинно христианской семье и впитавший веру с молоком матери. Ощущение Божьей близости внезапно исчезает. Чувства перестают подкреплять веру. Возникают сомнения: а не было ли все иллюзией? В такие минуты стойкость в вере может казаться неоправданной, а то и глупой. Но святой Игнатий настаивает: именно сейчас самое время для стойкости. Мы сумеем сохранить веру в периоды тьмы — но лишь в том случае, если прилепимся к ней всем сердцем.

Меня самого сомнения посещают чаще, чем мне хотелось бы. То одно, то другое: (кажущиеся?) противоречия в Библии, страдания и несправедливость, пропасть между идеалами и реальностью христианской жизни. В такие минуты я стараюсь действовать так, словно у меня есть полная уверенность. Я опираюсь на привычку к вере, молюсь о вере — и ко мне возвращается внутренняя убежденность, хотя она и не защищает от сомнений.

Играя на фортепиано, я обнаружил, что музыканту необходимо постоянно работать над техникой. Барабанить гаммы и отрабатывать аккорды — удовольствие небольшое, лично я предпочитаю им нечто более мелодичное. Но если я пренебрегаю техническими упражнениями, то и исполнение прекрасной музыки из радости превращается в тяжкий труд. Поэтому я играю гаммы не ради гамм, а чтобы легко исполнять более серьезные вещи. Подготовка к исполнению серьезной музыки основана на освоении элементарных, «обыденных» приемов.

***

Католический священник и профессор социологии университетов в Чикаго и Аризоне Эндрю Грили однажды сказал: «Если человек хочет, чтобы у него в жизни не было неясности, путаницы и беспорядка, ему нет смысла ввязываться в отношения с Богом–Отцом или Иисусом из Назарета».

Я рос в уверенности, что богообщение принесет в мою жизнь упорядоченность, определенность и спокойную рассудительность. Но вместо ожидаемого получил напряжение, постоянные перемены, неустойчивость и иррациональность.

На протяжении церковной истории христианские лидеры сплошь и рядом навешивали ярлыки и сводили этику и теологию к упрощенным формулировкам и примитивным альтернативам. Однако Библии такое не присуще! Напротив, я нахожу в ней загадочность и неоднозначность, которые отличают любые взаимоотношения, особенно взаимоотношения между совершенным Богом и падшими людьми.

У великого христианского мыслителя Честертона есть фраза, которая, по сути, является краеугольным камнем всего честертоновского богословия: «Христианству удалось объединить непримиримые крайности. Христианство вместило их, но они так и остались крайностями». Большинство ересей возникли от того, что их родоначальники ухватывались за какую–то одну противоположность, не замечая парадокса.

Церковь, которая не любит парадоксов, рискует накрениться в сторону одной из крайностей. Последствия всегда оказываются катастрофическими. Почитайте богословов первых веков: они пытаются осмыслить Христа, Средоточие нашей веры, Который есть всецело Бог и всецело человек.

Почитайте богословов Реформации: они открывают для себя суверенность Бога, а затем удерживают своих последователей от фатализма. Почитайте современных протестантских богословов: они спорят о тонких смыслах откровения — Библии, которая написана людьми с разным интеллектом и образованием, разными характерами, разными литературными стилями, но при этом передает нам слово самого Бога.

Первые будут последними. Кто хочет свою жизнь сберечь, тот ее потеряет. Успехи неважны, важна любовь. Со страхом и трепетом совершайте свое спасение, ибо Бог производит в вас и хотение, и действие по Своему усмотрению. Царство Божие пришло, но еще не наступило. Входите в Царство Небесное, как дитя, но будьте мудры, как змеи. Кто служит, тот и больший. Определяйте цену свою не по тому, что люди думают о вас, но по тому, что вы думаете о них. Кто себя принизит, тот возвысится. Где изобилует грех, там преизобилует благодать. Мы спасаемся только верой, но вера без дел мертва. В Новом Завете можно найти и эти, и многие другие, казалось бы, глубоко противоречивые принципы. В четкую логическую систему их не выстроишь. «Истину не найти в середине, ее нет ни в одной из крайностей. Она — в обеих крайностях», — заметил британский священник Чарльз Саймон. С некоторой неохотой я должен с ним согласиться.

Посмотрите, как устроены люди. Согласно христианскому вероучению, каждый из нас несет в себе образ Божий. Но в каждом живет и зверь. Любая религиозная или политическая система, которая не учитывает эти противоположности, обречена на неудачу. Некий еврейский раввин сказал: «Человеку нужно носить в кармане два камня. На одном следует написать: «Я — прах и пепел». А на другом: «Ради меня был создан мир». И читать надписи на этих камнях, когда в том возникает нужда».

Это динамическое напряжение, существующее внутри каждого человеческого существа, сказывается в повседневной жизни, выявляя, чем полны наши сердца. Книга Скотта Пека «Непроторенная дорога» присутствовала в списке бестселлеров «Нью–Йорк таймс» дольше всех других книг в истории этого раздела газеты. На мой взгляд, секрет ее успеха понятен уже из первого предложения: «Жизнь трудна». Пек высказал обоснованный протест против популярных (в том числе христианских) бестселлеров в русле «Как успешно сделать то–то и се–то» и «Реши проблему сам».

Если у женщины рождается умственно отсталый ребенок, оптимистичная литература не помогает. Нищета и несправедливость не исчезают, несмотря на лучшие социальные программы. В самых зажиточных районах дети стреляют в одноклассников. Разваливаются браки. Всех нас уносит смерть. Любая вера, которая с этим не считается, будет недолговечна. Ведь все так хрупко! В отличие от ангелов, люди болеют раком, голодают, теряют работу, страдают. Нам нужна вера, которая дарует нам не только радости в страдании, но и заставляет быть реалистами в периоды полного благополучия.

Когда–то я думал, что христианство решает проблемы и облегчает жизнь. Сейчас меня все чаще посещает мысль, что вера жизнь затрудняет. Но затруднения эти полезны! Меня, христианина, не могут не заботить проблемы окружающей среды, бездомности и нищеты, расизма, религиозных гонений, насилия и несправедливости. Бог не оставляет мне иного выбора.

Протестантский философ Элтон Трублад соглашается: «Евангелие не снимает с человека бремена, а добавляет их». Он ссылается на Джона Вулмена, преуспевающего квакерского купца, который жил в свое удовольствие до тех пор, пока Божий Дух не обличил его. Вулмен понял, что быть рабовладельцем — бесчеловечно. Он продал свое дело, а деньги использовал для выкупа рабов на свободу. Он носил одежду из некрашеной ткани (чтобы не пользоваться краской, которую делали рабы), путешествовал пешком (из солидарности с рабами, которым не разрешалось ездить в экипажах), отказывался есть сахар, черную патоку и пить ром (а также брать в рот другие продукты рабского труда). Благодаря этому «тихому революционеру», к 1787 году у американских квакеров не было рабов. Трублад пишет:

«Иногда мы думаем, что вера решает проблемы. В каком–то смысле так оно и есть. Однако прежде чем решить проблемы, она увеличивает и их количество, и их степень. Крепкая вера порождает множество интеллектуальных вопросов. Если у вас есть желание уйти от тревожных парадоксов, вам лучше христианство не исповедовать».

Один из главных Евангельских парадоксов — парадокс о бременах. Иисус предлагает утешение: «Придите ко Мне, все труждающиеся и обремененные, и Я успокою вас» (Мф 11:28). Однако далее выясняется, что в качестве утешения Он предлагает нам новое бремя, Его собственное: «Возьмите иго Мое на себя и научитесь от Меня, ибо Я кроток и смирен сердцем, и найдете покой душам вашим; ибо иго Мое благо и бремя Мое легко» (Мф 11:29).

Мы странники и пришельцы в чужой земле, граждане до поры сокрытого Царства — какого же мира и покоя нам ждать? Христос предлагает мир, который сулит новые хлопоты, и покой, который требует движения вперед. Этот «мир Божий, который превыше всякого ума» (Флп 4:7), обещанный в Новом Завете, есть мир среди войны, спокойствие среди тревог, уверенность среди сомнений.

Мой тесть, человек с прочными кальвинистскими корнями, всю жизнь учил людей Библии. В последние годы жизни его вера пережила испытание. Тяжелое заболевание нервной системы приковало тестя к постели, лишив его большинства занятий, доставлявших ему радость. Его тридцатидевятилетняя дочь страдала серьезной формой диабета. Стало туго с деньгами. Когда тестю сделалось особенно тяжко, он сочинил рождественское письмо и разослал его остальным членам семьи. Многое из того, чему он учил людей, оказалось неверным. Во что же тогда можно верить? И он нашел ответ: «Жизнь трудна, Бог милостив, Небеса грядут». В этом он был уверен. Когда его дочь умерла от осложнений диабета, он прилепился к этим истинам с еще большей верой.

***

В тринадцатой главе 1 Послания к Коринфянам, посвященной любви, апостол Павел упоминает три христианские добродетели: веру, надежду, любовь. И каждая из них таит в себе парадокс.

Любовь предполагает заботу о людях, о которых большинство из нас предпочли бы не заботиться. По словам Павла, «любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует,., не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла,., все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит» (1 Кор 13:4–7). Можно подумать, что поведение, продиктованное такой любовью, уместно лишь на другой планете, с иными правилами жизни, но уж точно не на Земле, где на каждом шагу сталкиваешься с несправедливостью, подлостью, завистью. Мы по природе своей злопамятны, ищем своего, самоутверждаемся — любовь же ничего такого не делает.

Надежда дает нам силу перенести обстоятельства, с виду безнадежные. Перенести, устремляя взор в будущее. Она оставляет в живых заложников, до которых никому нет дела. Весной она зовет фермеров сажать семена после трех лет засухи. «Надежда же, когда видит, не есть надежда», — замечает апостол Павел (Рим 8:24). Он перечисляет то доброе, что может родиться из трудностей: «От скорби происходит терпение, от терпения опытность, от опытности надежда» (Рим 5:3–4). Интересно, что надежду апостол ставит в конце цепочки, а не в начале, где ее естественным образом ожидаешь (в качестве затравки для всего остального). Нет, надежда рождается в борьбе, как одно из следствий верности.

А вера — всегда вера в невозможное и недоказуемое. Это осознанный выбор того, в чем нельзя быть до конца уверенным. Верующий человек верует, не обладая полными данными о предмете своей веры. Он доверяет авансом. Парадокс здесь не в отсутствии смысла, но в наличии большего смысла, чем тот, который мы способны вместить.

По количеству проданных экземпляров книга «Путешествие пилигрима» английского писателя, баптистского проповедника Джона Буньяна обошла все остальные христианские книги (кроме Библии). Недавно я перечитал ее и был потрясен, насколько представления Буньяна о христианской жизни отличаются от того, чему учат многие нынешние христианские авторы. Каждые несколько страниц пилигрим делает глупейшую ошибку и едва не гибнет. Он сбивается с пути. Единственный его спутник гибнет в Трясине Уныния. Паломник поддается мирским искушениям. Он подумывает о самоубийстве и то и дело собирается махнуть на все рукой. В одну из таких минут Уповающий говорит ему: «Мужайся, брат, я чувствую дно, и оно твердо».

Мужественно веря, пилигрим продолжает путь и в конце концов прибывает к цели, Небесному Граду. Книга «Путешествие пилигрима» была надежным путеводителем для миллионов христиан в течение сотен лет. Сейчас многим по душе тексты, полные задорного оптимизма. Но мне кажется, что мы утратили сегодня нечто очень важное.

Ничто из того, что стоит делать, невозможно сделать за время нашей жизни. Поэтому мы должны спасаться надеждой. Ничто из того, что истинно, прекрасно и благо, невозможно понять в непосредственном историческом контексте. Поэтому мы должны спасаться верой. Ничто из того сколь угодно добродетельного, что мы делаем, невозможно сделать в одиночку. Поэтому мы должны спасаться любовью.

Рейнхольд Нибур, американсикий теолог

Часть третья. БОГ. Общение с Невидимым Существом

Глава 8. Постижение Бога и познание людей

Непостижимо, что Бог существует. Непостижимо, что Его нет. Непостижимо, что тело соединено с душой, что у нас нет души, что мир сотворен и что он не сотворен.

Блез Паскаль

Однажды я засиделся до двух часов ночи, слушая, как двое моих друзей рассказывают о своих сложных отношениях с Богом. Стэнли объяснял, как многие годы старался поверить в то, что Богу есть до него дело. Джуди прервала его речь тоном человека, терпение которого на пределе: «Ты не представляешь, сколько раз я пыталась завязать отношения с Богом! Но все мои усилия упираются в холодное и неодобрительное молчание».

Поскольку я хорошо знал своих друзей, поневоле закрадывалась мысль, что они проецируют на Бога свои внутренние проблемы. Джуди рано потеряла мать. Стараясь прокормить трех дочерей, отец трудился до седьмого пота и не успевал дать девочкам достаточно тепла. Он был больше похож на школьного учителя или спортивного тренера, который смотрит на успехи дочери и выставляет отметки. Другим препятствием на пути к Богу для Джуди стала фраза, сказанная проповедником об умершем человеке: «Бог забрал его, ибо нуждался в нем более чем мы».

У Стэнли, напротив, была большая (семь человек), живая и теплая семья. Тем не менее он, четвертый ребенок и к тому же близнец, все время ощущал некоторый недостаток внимания. Учителя в школе постоянно сравнивали его со старшими братьями. Отец то и дело путал близнецов, хотя они и не были совсем уж одинаковыми. «Если б я внезапно исчез, меня бы недели две не хватились», — грустно сказал Стэнли.

Вечер, проведенный с друзьями, напомнил мне, что представление о Боге у всех нас отчасти искажено. Конечно, такое искажение неизбежно: нам воображения не хватит, чтобы представить себе Бога. Наш семейный и церковный опыт богопознания смешивается с подсказками из литературы и кино («Алая буква» Натаниела Готорна, «Грешники в руках гневного Бога» Джонатана Эдвардса). Но как познать Бога Истинного?

Если бы Джуди и Стэнли подобным образом и не вполне справедливо высказались об одном из моих друзей, я бы посоветовал им: познакомьтесь с ним поближе, и вы увидите, какой он хороший человек. Но с Богом так не получится. Я попытался объяснить друзьям: «Бога, каким вы Его описываете, не существует». Несмотря на поздний час, мы жарко спорили, но в итоге каждый остался с тем образом Бога, который имел с детства.

***

Познание невидимого Бога, думаем мы, в корне отличается от познания живого человека из плоти и крови. Но так ли это? Если посмотреть, как работает наша психика, становится ясно, что любое познание (Бога, людей, предметов) предполагает неопределенность и требует акта веры.

Процесс познания происходит в мозге, самой изолированной части человеческого тела. Мозг не способен видеть: даже если хирург вскроет черепную коробку, мозговое вещество ничего не увидит. Мозг не способен слышать: он столь укрыт от звукового шока, что его клетки улавливают лишь очень громкие звуки, которые заставляют их вибрировать. В мозге нет болевых рецепторов. Нейрохирург делает анестезию, чтобы пройти через кожные покровы и черепную коробку, но хирургическое вмешательство в ткани мозга не причиняет боли пациенту, который находится в сознании. Температура мозга колеблется в очень узком диапазоне, в пределах нескольких градусов, поэтому ему не бывает холодно или жарко.

Из–за изолированности мозга все, что составляет мое знание о мире, сводится к последовательности электрических сигналов. Они, словно точки–тире азбуки Морзе, поступают от миллионов нервных окончаний. Допустим, вы разговариваете по телефону. Человек на другом конце провода говорит, и микрофон преобразует звуковую энергию в электрическую. Электрические сигналы бегут по проводам, после чего вновь преобразуются в слышимые звуки. Если разговор идет по мобильнику, информация передается по радиоканалу в виде цифрового кода. Но в трубке любого телефона вы слышите голос матери, словно в разговоре лицом к лицу. Сходным образом получает от органов чувств закодированные послания — электрические импульсы — и изолированный от внешнего мира мозг.

Звонят в дверь, и я, реагируя на звонок, бегу в прихожую. Оказывается, принесли посылку: почтальон мне знаком, его зовут Том. Я здороваюсь, расписываюсь и возвращаюсь к рабочему столу. Нам трудно оценить, какое чудо заключено в этой нехитрой, привычной цепочке действий. Сначала звуковые рецепторы в ухе уловили звуковые колебания дверного звонка. Затем они уловили, а клетки мозга распознали уникальный тембр голоса, присущий Тому. В наше время различать индивидуальные голоса и даже отчетливо произнесенные слова способны и компьютеры, но распознавать лица умные машины пока не умеют. Сто тридцать миллионов палочек в глазной сетчатке передали в мой мозг информацию о форме и цвете губ, глаз, бровей, носа, волос и других деталей внешности Тома. Мне не пришлось проделывать никакой сознательной аналитической работы — мозг все сделал без моих усилий. Он соединил данные, пришедшие от зрительного анализатора, с теми, что хранятся в памяти (все известные мне лица) и за долю секунды идентифицировал Тома.

Дальтоник не заметит голубых глаз Тома, а глухой не уловит тембр его голоса. На самом деле те или иные иллюзии и обманы вкрадываются в восприятие каждого человека. Они дезинформируют изолированный мозг и искажают восприятие мира. Но мозг обладает могучими возможностями. Он способен заполнять пробелы в восприятии и создавать ощущение реальности этих «заполнителей».

Великий композитор Бетховен мог «слышать» музыку, хотя был абсолютно глухим.

Весь этот экскурс в анатомию и физиологию мне понадобился, чтобы показать: знание других людей, например, посыльного Тома, неизбежно зависит от акта веры. Мой изолированный мозг хранит образы друзей и знакомых, но я понимаю, что и здесь необходима известная мера доверия. Скажем, я доверяю Тому и заранее неосознанно полагаю, что он не носит маску или накладные усы, что он действительно почтальон, а не вор, желающий проникнуть в дом. Я думаю, что знаю его, но могу ли быть уверенным? И вообще, а вдруг у Тома есть брат–близнец, который работаете ним посменно?

Сколько раз люди удивляли меня и даже вводили в заблуждение! Один из моих лучших друзей, как выяснилось, вел двойную жизнь, он оказался распутником. Моя хорошая знакомая в течение пятнадцати лет подвергалась сексуальному насилию со стороны отца. Я полагал, что хорошо знаю этих людей, но, оказывается, не имел о них важной информации. Все человеческие отношения строятся на платформе неопределенности, люди остаются для нас загадкой. Общаясь с ними — даже достаточно близко, — мы всегда чего–то о них не знаем.

А может ли быть стопроцентная уверенность в том, что другие люди существуют, как существую и я сам? Проблема «других умов» занимала философов столетиями. В глубине души я верю, что люди есть — так же, как и я. Я знаю, что существую, и я думаю, что знаю механизмы моего разума. Но откуда я знаю, как думаете и чувствуете вы? Скажем, я верю, что, прищемив палец, вы чувствуете примерно то же, что в подобных случаях испытываю и я. Но наверняка я знать не могу, ибо я не в состоянии проникнуть в ваш мозг. Я верю на слово, что вам больно.

А откуда вам известно, что существую я? Да, верно, вы читаете мою книжку. Но вдруг «Филип Янси» — это псевдоним? Быть может, текст написал кто–то совсем другой, или вовсе компьютерная программа, составленная шутником–студентом? Вы можете написать мне письмо по электронной почте. Но опять же, как узнать, кто ответил: я или некий фантом? (Один мой знакомый два года переписывался в чате с прекрасной незнакомкой, которая на поверку оказалась охочим до розыгрышей парнем.) Для меня самого я есть я. Для всех остальных я есть ты, и это вносит в отношения изрядную долю неопределенности.

Что и говорить, большинство людей не сомневаются в существовании других умов и других людей. Для нас это само собой разумеется. Между тем разные люди имеют различные представления об одном и том же человеке: мозаика восприятия складывается по–разному. Взять хотя бы четырех евангелистов — Матфея, Марка, Луку и Иоанна. Каждый из них воспринял Личность и жизнь Христа по–особому. Когда они размышляли о Нем, им приходили на ум разные слова и сцены. Или взять двенадцать учеников. Все они ходили с Иисусом на протяжении трех лет, но сколь различны были выводы Иоанна и Иуды Искариота! Впоследствии фарисей по имени Савл полагал, что хорошо понимает, кто такой Иисус, но личная встреча со Христом полностью изменила и мнение, и всю жизнь будущего апостола. Знание другого человека — понятие сложное и неоднозначное. В нем много загадок и неопределенности.

Познавая людей, учишься познавать Бога. Прежде всего становится ясно, что постижение «других умов» (будь то ум человеческий или Божеский) всегда требует акта веры. Современный американский философ Алвин Плантинга применяет это положение к вопросу о существовании Бога. Он признает, что полной уверенности в существовании Бога нет, и рационально доказать Божие бытие нельзя. Но и полной уверенности в существовании любого из людей тоже нет: любой может оказаться плодом моего воображения. Я верю, что не одинок в мироздании, но поскольку я не в состоянии забраться в мысли другого человека, то должен принимать его существование на веру и следовать своей вере. После длинной философской аргументации Плантинга заявляет: для веры в Бога имеется не меньше оснований, чем для веры в существование других людей.

Кроме того, надо признать, что мои органы чувств не позволяют мне увидеть истинный образ другого человека. Я могу узнать о вас многое, глядя на вас, слушая вас, дотрагиваясь до вашего тела. Однако всегда остается частица, мне недоступная, личность внутри тела, подлинный «вы». Особенно ясно я вижу эту частицу в инвалидах, которые утратили гармоничную связь между умом и телом.

У меня есть замечательная знакомая с церебральным параличом, которая по врачебной ошибке долгие годы провела в доме для умственно отсталых. Ее руки спастически дергались, она не могла ходить и вместо слов издавала мычание. Большинство знавших ее людей (трагическим образом даже ее семья) считали ее умственно неполноценной. Однако со временем специалисты увидели, что Каролина обладает ясным умом, заключенным в непослушное ему тело. Ее перевели в более подходящее лечебное учреждение. Она стала учиться в школе, потом в колледже и в конце концов сделалась писательницей. Однажды, во время ее учебы в колледже, друг Каролины зачитал в церкви написанное ею обращение. Студенты сидели в полной тишине, слушая прекрасные слова. Сама Каролина сидела здесь же в инвалидном кресле. Она выбрала текст апостола Павла: «Но сокровище сие мы носим в глиняных сосудах…» (2 Кор 4:7). Все знали о болезни Каролины, некоторые даже отпускали в ее адрес жестокие шутки, но никто не попытался разглядеть замечательный ум, действующий внутри искореженного тела.

Другой мой друг, Дон, тоже тяжело болен: у него болезнь Шарко, неизлечимое прогрессирующее заболевание нервной системы. Когда–то он был очень спортивным человеком, владел конным ранчо и водил походы на каяках по бурным рекам. Когда я был у него в последний раз, он сидел в инвалидном кресле. Он еще мог разговаривать, но нервы, контролирующие голос и язык, уже плохо подчинялись командам мозга. Затруднение вызывали самые простые слова и фразы. Поэтому он предпочитал печатать ответы на компьютере, которые машина затем произносила приятным голосом. Любой посетитель увидел бы тихо и молча сидящего человека, на лице которого время от времени появлялась мягкая улыбка. Однако ровные, лишенные эмоций слова, звучавшие из компьютера, и ясные письма по электронной почте, которые я получаю от Дона до сего дня, доказывают: за бесстрастной внешностью скрывается живой и острый ум.

Хорошо, что современные технологии позволяют общаться людям, даже утратившим, подобно Дону и Каролине, способность говорить. Стивен Хокинг, один из крупнейших в мире физиков–теоретиков, способен двигать лишь пальцем одной руки. Но благодаря синтезатору речи, такому же, что и у Дона, он выступает на научных конференциях. (Хотя, по его словам, он, как англичанин, недолюбливает американский акцент своего робота!) Фильм «Скафандр и бабочка» — о французском журналисте, который был полностью парализован после инсульта и мог лишь моргать ресницами: сиделка водила его пальцем по алфавиту, и он указывал на нужную букву. И даже если человек теряет всякую способность к общению из–за полного паралича или афазии после инсульта, внутри недееспособного тела живет ум. Но мы неизбежно должны полагаться на человеческое тело, посредством которого окружающие передают нам информацию, сгенерированную мозгом.

Проблемы общения с инвалидами ставят интересный богословский вопрос: у Бога нет тела, как можно Его понять? Как с Ним общаться? Возможно ли непосредственное богопознание — без опоры на тело и органы чувств? Если да, то богопознание существенно отличается от общения с людьми. Вполне возможно представить, что Бог, Который есть Дух, использует для общения с людьми своего рода интуицию, «внутренний голос», а посредничество тела для доступа к нашему разуму Ему не нужно. Как сказал Альфред Теннисон, «Он ближе, чем дыхание, чем руки и ноги».

Христос довольно прозрачно намекнул, что после Его смерти откроется новый путь познания: не через обычные нейрофизиологические процессы, а неким внутренним, более непосредственным образом. «Когда же приидет Утешитель, Которого Я пошлю вам от Отца, Дух истины, Который от Отца исходит, Он будет свидетельствовать о Мне» (Ин 15:26). «Когда же приидет Он, Дух истины, то наставит вас на всякую истину» (Ин 16:13).

Каждая тварь, живущая на земле, способна устанавливать контакт с внешней средой, получать информацию о ней. Назовем эту способность «корреспонденцией». У некоторых животных она может быть намного более развитой, чем у человека. Летучие мыши «видят» предметы и ориентируются в пространстве с помощью ультразвука. Голуби находят верное направление, используя магнитное поле Земли. Собакам–ищейкам открыт целый мир запахов, для нас недоступный[14].

Возможно, незримый нематериальный мир требует определенного внутреннего набора «корреспонденции», которые активируются через духовное пробуждение. Если Бог не находится где–то «вовне», если Он не оторван от нас полностью, то для общения с Ним необходимо развитие внутренних способностей. «Душевный человек не принимает того, что от Духа Божия, потому что он почитает это безумием; и не может разуметь, потому что о сем надобно судить духовно», — сказал апостол Павел (1 Кор 2:14). А вот слова Спасителя: «Сия же есть жизнь вечная, да знают Тебя, единого истинного Бога, и посланного Тобою Иисуса Христа» (Ин 17:3). В Евангелии мы находим обетование о прямом общении с невидимым миром — о связи столь глубокой, что она уподобляется новому рождению и ключу к жизни, лежащей за пределами телесной смерти.

Согласно Библии, путем, ведущим в невидимый мир, является вера. Апостол Павел определяет веру как «осуществление ожидаемого и уверенность в невидимом» (Евр 11:1). Он пишет, что Моисей «верою оставил Египет, не убоявшись гнева царского, ибо он, как бы видя Невидимого, был тверд» (Евр 11:27). Вообще вся Библия, от первой и до последней страницы, свидетельствует о существовании иной реальности, не менее действительной, чем наша, но для обитателей материального мира обычно незримой. Иногда, пытаясь что–то нам сообщить, невидимый мир как бы «заимствует» атрибуты мира видимого (вспомним неопалимую купину, на которую Моисей глядел своими плотскими глазами). Однако за вычетом таких редких случаев мы главным образом полагаемся на «средства благодати»: церковь, молитву, духовную дисциплину и таинства. Именно они помогают установить связь с невидимым миром. Молитва, например, действует подобно дыханию, она помогает сохранить духовную жизнь. Как заметила англиканская писательница Эвелин Андерхилл, «мы — твари, состоящие из ощущений и духа, и потому должны жить как амфибии».

Библия учит, что основное различие между людьми состоит не в цвете кожи, не в уме, финансовом достатке или талантах. Люди отличаются между собой прежде всего по способности находиться в связи с невидимым Божьим миром. У «детей Света» эта способность имеется, а у «детей тьмы» ее нет. Нам дарована надежда, что когда–нибудь мы достигнем полной связи с небесным миром: «Возлюбленные! Мы теперь дети Божий; но еще не открылось, что будем. Знаем только, что, когда откроется, будем подобны Ему, потому что увидим Его, как Он есть» (1 Ин З:2).

***

Рассуждая о «других умах», я несколько утрировал положение дел. Причина, по которой философы размышляют о подобных вопросах, в то время как большинству обычных людей они и в голову не приходят, состоит в том, что философы, сидя в тиши кабинетов, парят в абстракциях. А остальные живут простой и конкретной жизнью: взять из химчистки одежду, купить хлеба, собрать детей в школу, сходить на родительское собрание, позвонить заболевшей подруге, присмотреть за старенькой мамой. Мы, нефилософы, верим в существование других умов, поскольку сталкиваемся с ними ежечасно. Мы общаемся, имеем с ними отношения.

Более того, эти отношения во многом созидают нас самих. Мы не входим в этот мир как зрелые души, которых дожидаются пустующие тела. Нас формирует опыт, и прежде всего, как я уже сказал, наши отношения. Редкие «маугли» демонстрируют, что дикие дети, воспитанные животными, не способны в полной мере развить общение с людьми. Да и сам такой ребенок является даже не совсем человеком в полном смысле этого слова. Сходным образом, дети, которых чудовища–родители годами держали взаперти, практически не умели говорить.

Для достижения зрелости человеку требуется гораздо больше времени, чем любому другому животному. Маленькая антилопа, едва появившаяся на свет из материнской утробы, за какие–то часы научается стоять, кушать и даже понемножку бегать. Детеныш человека долго лежит в колыбели, долго зависит от взрослых людей. Ребенок может стать полноценной личностью только через отношения с людьми.

То же можно сказать и о духовной жизни. Способность к ней присутствует у человека изначально, но развить ее можно лишь в отношениях с Богом. Блаженный Августин писал: «Зову Тебя в душу мою, которую Ты готовишь принять Тебя: Ты внушил ей желание встречи»[15]. У каждого есть такая способность, но наша духовная жажда останется неутоленной, доколе не возникнет общения, в котором разовьются навыки духовной «корреспонденции». В этом смысле понятен образ рождения свыше, о котором говорит Евангелие. Обращение, возникновение связи с духовной реальностью реализует потенциал человека жить совершенно новой жизнью. И через общение с Богом и Его народом мы, дети Божьи, становимся теми, кто мы есть.

Я думаю о человеке, который повлиял на мою духовную жизнь больше, чем кто–либо другой: о миссионере и хирурге Поле Брэнде. За пятнадцать лет я написал в соавторстве с ним три книги. Я ездил с доктором Брэндом в Индию и в Англию, где мы обсуждали основные события его жизни. Я провел сотни часов, задавая ему всевозможные вопросы о медицине, жизни и Боге. Я расспрашивал его бывших и настоящих коллег, членов семьи и медсестер (лучший способ узнать характер хирурга!). Пол Брэнд — выдающийся и добрый человек, и я вечно буду благодарен за время, проведенное вместе. Когда мне не хватало душевных оснований писать о моей собственной вере, я писал о вере доктора Брэнда[16].

Общение с доктором Брэндом очень изменило меня и весьма способствовало моему духовному росту. Моя вера окрепла: я видел перед собой человека, подлинно живущего в Боге. Я стал смотреть на справедливость, выбор образа жизни и финансовые вопросы главным образом глазами моего мудрого друга. Я стал иначе видеть природу, человеческое тело и особенно страдание. В общем, влияние на меня Пола Брэнда переоценить невозможно. При этом, оглядываясь назад, я не могу припомнить ни одного случая, чтобы он давил на меня или пытался мною манипулировать. Я изменялся добровольно. Я радостно преображался по мере того, как мой мир и мое «я» приходили в соприкосновение с личностью доктора Брэнда.

Мне кажется, перемены, которые дарует мне Бог, в чем–то похожи на те, что я описал в предыдущем абзаце. В общении с Богом я становлюсь настоящим христианином. Я преображаюсь таинственным образом, который не всегда возможно описать словами, но никогда мои изменения не бывают следствием принуждения или манипуляции. Я меняюсь именно через общение, общность с Невидимым.

Если бы я спросил у таких библейских праведников, как Иеремия, Иов, Иаков и Иуда, что такое для них отношения с Богом, все они ответили бы по–разному. А задай я несколько раз этот вопрос псалмопевцу Давиду, я вполне мог бы получить от него разные ответы в разные периоды его жизни! Смотрите, как меняется настроение от псалма к псалму — или даже в пределах одного псалма. Например, в псалме 142 автор «вспоминает дни древние», когда Бог казался удивительно близок, а потом молит: «Не скрывай лица Твоего от меня». Пожалуй, Давид, как никто, понимал живую динамику отношений между человеком и Богом.

Я вижу немало параллелей между общением с Богом и с людьми. Скажем, знакомясь с человеком, сначала я узнаю его имя. Что–то в этом человеке меня привлекает. Мы вместе проводим время, выясняем, какие интересы и занятия нас объединяют. Я стараюсь делать другу приятное, дарю ему подарки, жертвую чем–то ради Него. Мы делим радость и горе, вместе смеемся и плачем. Я иду на риск в отношениях, раскрываю ему свои секреты. Беру на себя ответственность. Иногда мы спорим, можем даже поссориться, но потом миримся. Но ведь то же самое происходит и в нашем общении с Богом!

Могут сказать, что все у меня выходит слишком гладко. «Да, — возразит скептик, — я и сам очень душевно общаюсь со многими людьми. Но! Я могу их видеть и слышать, могут дотронуться до них. А когда я пытаюсь общаться с невидимым Богом, ничего не происходит. У меня даже не возникает ощущения, что Бог здесь». От такого возражения нельзя отмахнуться. Меня и самого подчас посещают подобные мысли. И я не могу отрицать, что по сей день мои отношения с Богом целиком зависят от веры (как, впрочем, и все другие отношения).

Проблема, которую мы с вами обсуждаем, хорошо видна на примере религиозных сцен в фильмах. Скажем честно: смотреть их скучно! Святой становится на колени и молится. Действие зависает. Наверное, что–то происходит, но камера эти события не фиксирует. Они невидимы, и для подавляющего большинства зрителей совершенно неинтересны — то ли дело наблюдать физическую активность, например, секс.

Понятно, что поставить знак равенства между общением с Богом и с людьми невозможно. Бог невидим, неосязаем, безграничен. Мы, люди, мало сочувствуем проблемам, которые встают перед Существом, желающим с нами общаться. Барон фон Хюгель, католический богослов и писатель, сравнил наши отношения с Богом с отношениями между человеком и собакой: «Наши собаки знают и по–настоящему любят нас, хотя им открыто далеко не все: мы слишком велики для них. Им проще бывает с детьми, а подчас и вообще подальше от человеческого общества. И все же как славно! Псам нужны их собратья–собаки, которых они хорошо понимают, но нуждаются они и в нас, которых видят отдаленно и туманно». Однако это сравнение не слишком удачно. От Бога нас отделяет гораздо большая дистанция, чем та, что существует между человеком и его верным другом. Если уж сравнивать нашу связь с Запредельным Существом, то лучше взять отношения между людьми и лесными клопами.

Коммуникация между столь неравными существами, как Бог и человек, неизбежно приводит к замешательству и разочарованию с обеих сторон. То, чего ожидаем от отношений мы, люди, может в корне отличаться от того, что хочет Бог. Мы желаем, чтобы Бог был похожим на нас: осязаемым, материальным, ощутимым (отсюда долгая история идолопоклонства). Мы хотим, чтобы Бог изъяснялся словами, вполне понятными для нашего слуха. (Один из первых библеистов Америки, преподобный Эзра Стайлс, ректор Йельского университета, который, кстати, переписывался с великим русским ученым Михаилом Ломоносовым, специально изучал иврит, чтобы общаться с Господом на Его родном языке!)

Однако, за исключением боговоплощения и редких сверхъестественных проявлений, Бог не склонен общаться с нами на нашем уровне. Он уже прошел через Воплощение, и у Него нет особых причин вторично связывать Себя временем и пространством. Но Бог ждет от нас духовного общения и хочет, чтобы мы возрастали в справедливости, милосердии, мире, благодати и любви — то есть в тех духовных качествах, которые могут проявляться и в материальном мире. Короче говоря, Бог желает, чтобы мы все больше уподоблялись Ему.

Православный монах, византийский философ, верный помощник и ученик святителя Григория Богослова Евагрий Понтийский написал: «Бога нельзя объять умом. Иначе Он не был бы Богом». Мы очень разные, Бог и я. Вот почему для описания наших отношений слово дружба не подходит. Библейских оснований для такого определения практически нет. В отношениях с Богом от человека требуется в первую очередь благоговейное поклонение.

***

Виктор Франкл выжил в нацистском концлагере и стал впоследствии знаменитым психиатром. Вот его воспоминания о случае, когда охранники вели узников на работу:

«Мы шли в молчании: ледяной ветер не располагал к разговорам. Пряча рот в поднятый воротник, мой сосед внезапно шепнул: «Если бы наши жены увидели нас сейчас! Я надеюсь, что в их лагерях условия лучше, и что они не знают, что происходит с нами».

Я начал думать о своей жене, и пока мы брели и брели, скользя на обледеневших местах, поддерживая друг друга, мы оба молчали, но знали, что каждый думает о своей жене. Иногда я смотрел на небо, где уже тускнели звезды, и розовый свет утра начал пробиваться из–за облачной гряды. Но мысли были заняты образом моей жены, который представлялся со сверхъестественной остротой. Я слышал, как она отвечает мне, видел ее улыбку, ее открытый и ободряющий взгляд. Реальный или воображаемый, ее взгляд сиял сильнее, чем солнце, которое начало всходить.

Меня пронзила мысль: в первый раз в жизни я увидел истину, воспетую столькими поэтами и провозглашенную конечной мудростью столькими мыслителями: любовь — это конечная и высшая цель, к которой может стремиться человек. И тогда я осознал величайший из секретов, которыми могут поделиться поэзия, мысль и вера: спасение человека происходит через любовь и в любви. Я понял, что человек, у которого ничего не осталось на этом свете, все еще может познать блаженство, хотя бы только на короткое мгновение, в мысленном общении со своими любимыми. В состоянии крайней безысходности, когда человек не может выразить себя в какой–нибудь полезной деятельности, когда его единственное достижение — это достойно переносить свои страдания, — даже в таком положении человек может, через полное любви размышление о близком человеке, выразить себя. В первый раз в жизни я был способен понять смысл слов: «Блаженны ангелы, погруженные в вечное и полное любви созерцание бесконечной красоты»[17].

Читая воспоминания Франкла, я точно знал, о ком стал бы думать перед лицом ужаса, страдания и близкой смерти. Передо мной, как перед Франклом, возникло бы лицо моей жены Джэнет — мы с ней делили жизнь, и она учила меня смыслу любви. Не уверен, что я научился бы любить Бога, если бы сначала не постиг науку любви через жену. Выше я утверждал, что личностями мы становимся благодаря отношениям. Так вот, я стал тем, кто я есть, во многом благодаря жене. Когда мы с ней познакомились, я не умел общаться с людьми и был человеком крайне стеснительным и закомплексованным. Однако Джэнет приняла меня целиком, со всеми моими недостатками, и щедро дарила мне любовь и внимание.

Сейчас, когда я пишу эти строки, жена находится за тысячи километров от нашего дома, в гостях у своей семьи. Однако она живет во мне. Наша общая история наполняет мой ум и продолжает созидать мою личность. Сегодня я весь день ощущал отсутствие Джэнет. И все же она была рядом — я думал о том, чем она сейчас занимается, молился о ней и скучал по ней.

Я размышляю о том, насколько важна для меня Джэнет, и постигаю, почему Библия столь часто обращается к любви и браку как к образу отношений, которые Бог желает установить с нами. Именно думая о своей жене, Виктор Франкл впервые понял суть поклонения Богу. Но мы не ангелы, погруженные в вечное созерцание, а люди: мы непостоянны ни в любви к Богу, ни в любви к людям. Мой собственный брак — а ему уже три десятка лет — основан на завете, который мы с Джэнет обновляем каждый день. Нас удержала вместе верность, а не романтическая влюбленность.

Когда мы только поженились, одна пожилая, мудрая пара посоветовала: «Романтическая любовь — не главное. Она будет с вами не всегда. Любовь — это не чувство, а решение». Ослепленный медовым месяцем, я лишь отмахнулся от их слов (что, мол, взять со стариков), но сейчас, годы спустя, я понимаю, насколько они правы. Да, брак основан на любви, но это родственная любовь–привязанность (такова любовь родителей к детям или наставника к духовным сыновьям и дочерям в христианстве) — спокойная, теплая, жертвенная, полная милосердия. И в основе ее лежит твердое решение идти рука об руку, шаг за шагом и день за днем.

Однажды я решил последовать за Христом, но многое до сих пор осталось для меня прежним. А что–то даже стало труднее и запутаннее. Но, подобно жизни в браке, жизнь с Богом оказалась гораздо более полноценной. Я не просто «взял и уверовал», для меня это был выбор пути, по которому я иду и доныне (даже дольше, чем состою в браке). И Бог живет во мне. Его отсутствие — кажущееся. На самом деле Бог присутствует, Он рядом: Он меняет меня, ведет меня, напоминает о том, к чему я призван.

Понятно, что брачный завет и завет, заключенный с Богом, далеко не одно и то же. Обе эти договоренности требуют веры и верности, но лишь одна предполагает «уверенность в невидимом». Я ведь не сомневаюсь в существовании жены: каждое утро я могу дотронуться до нее и получить осязаемое доказательство ее реальности. качаемся между сокрытым (возможно, ради нашей же сохранности) и открытым. Бог, утоляющий нашу жажду, есть также Великий Неизвестный. Нельзя увидеть Его Лик и при этом остаться в живых. Быть может, непостижимая одновременность и присутствия, и отсутствия Бога необходима, чтобы мы остались сами собой и даже чтобы выжили.

Бог открывает Себя Сам. Он Сам протягивает нам руку. Но Он и скрывает Себя. «Сокрытое принадлежит Господу Богу нашему», — поведал израильтянам Моисей (Втор 29:29). Мы, подобно маятнику, часто люди отвергают библейский образ Бога–Отца, Родителя, Господа, Судьи, Вседержителя, или Бога гневного и ревнивого, или Бога распятого, потому что не знают, как с таким Богом «обращаться». Люди говорят об этом с болью. Но вдумайтесь: если мы ищем Бога, с которым знаем, как «обращаться», то получим такого Бога, Которым можно манипулировать, Бога, подозрительно похожего на нас самих. Мы сами ограничиваем Его бескрайнюю милость.

Кэтлин Норрис, американская поэтесса и писательница

Глава 9. Личность Бога

Бог дает нам достаточно, чтобы мы взыскали Его, но никогда — столь много, чтобы мы обрели Его полностью. Иначе Он ограничил бы нашу свободу. А свобода человека очень Ему дорога.

Рон Хансен, американский писатель

Некоторые черты личности Бога делают общение с Ним крайне непростым. В книгах по теологии часто встречаются эпитеты, создающие впечатление Его инертности: всеведущий, бесстрастный, неизменный. Но Библия свидетельствует об обратном. Бог, предстающий перед нами со страниц Писания, вмешивается в историю, становится на сторону изгоев, спорит с людьми (иногда позволяя им побеждать). Он может явить или сокрыть Свою мощь. Библейские тексты, описывающие жизнь с Богом, читаются скорее как детектив или роман, а не как трактат по богословию. Откровения, которые я нахожу в

Книге Книг, существенно расходятся с моими ожиданиями в сфере богопознания (как, впрочем, и с ожиданиями большинства людей). Вот некоторые свойства Бога, которые могут удивить и поставить в тупик человека, ищущего личного общения с Ним.

***

Бог «застенчив». Конечно, не в смысле застенчивого юноши, попавшего в компанию зрелых мужей, — глас Божий бывает громоподобен, при явлении Бога люди падают ниц. Он «застенчив» в том смысле, что не склонен явно вмешиваться в ход событий. Представьте только, сколько всего на нашей планете Ему не нравится! Если задуматься, то сдержанность Бога выглядит поистине поразительной, невероятной.

Согласно Библии, сотворение мира венчается днем субботнего покоя, который Бог и все Его твари могут провести в мире и гармонии. Однако в этот покой постоянно, с шумом и треском, врывается история. Бог преодолевает Свою «застенчивость», когда страдание и зло достигают критической точки. И тогда Он вмешивается, порой лично, а порой — через природные явления. Но чаще всего Он призывает кого–то из людей возвестить Свое слово.

В отличие от священных текстов других религий, Библия почти не содержит сцен, где видимый и невидимый миры соприкасаются. Мы часто вспоминаем о таких чудесных явлениях, как неопалимая купина или сны и видения пророков. Но они подобны редким самоцветам, вкрапленным в массивы пустой породы длинных периодов истории, в которые невидимый мир не заявляет о себе столь ясно. Как правило, вмешательство Бога происходит лишь после многих воплей, слез и молитв. Оно откладывается на десятилетия, а то и столетия. Да, никак нельзя сказать, что Бог в действии нетерпелив — скорее уж, Он «застенчив».

Почему? Конечно, я не могу ответить за Бога, но, по–видимому, здесь отчасти отражена проблема отношений между Бытием невидимым и бытием материальным. У нас нет органов чувств, которые воспринимали бы запредельный мир. Я, например, ни разу не встречал христианина, который мог бы, подобно Елисею, видеть огненные колесницы.

Бог находится в противоположной ситуации. В отличие от нас Он может видеть все происходящее и в нашем, и в других мирах. Более того, Бог видит всю нашу историю целиком — единым клубком пряжи. Ему не нужно следит, как понемногу разматывается нитка. Не ограниченный телом, Он присутствует сразу везде и всюду. (Хорошо, что Бог есть Дух: безграничная материя заполнила бы все, ничему не оставив места.)

Барьер, который отделяет нас от Бога, отделяет и Бога от нас, хотя на совершенно другой лад. Всякий раз, когда Бог проявляет Себя в нашем мире, Он должен Себя ограничивать. Он умаляется до нас. Он к нам нисходит.

Моисей увидел слепящую неопалимую купину, которая изменила и его жизнь, и ход человеческой истории. Из языков пламени он слышал голос Божий. Однако для Самого Бога горящий куст был ограничением. Куст явился Моисею в Синайской пустыне, а не в Китае или Латинской Америке. Так началось то, что критики христианства называют «скандальной конкретностью». С какой стати из всех племен и народов Бог избрал именно Израиль? Почему воплотился именно в личности Иисуса, Который родился в какой–то заштатной провинциальной дыре? Между тем у Бога, если Он хотел общаться с людьми и быть ими понятым, грубо говоря, не было особого выбора. Чтобы войти в наш мир, Бог должен был подчиниться правилам времени и пространства. Любая связь между нашими мирами, между Богом и людьми является двусторонней. Она влияет не только на тварь, но и на Творца.

Рассмотрим такой пример. Теоретически можно представить, что мы, люди, однажды освоим язык дельфинов. Освоим их щелканье и скрип, научимся издавать ультразвуки, и дельфины смогут нас понимать. Но тем самым нам придется опуститься на более низкий уровень, встать на ступень, доступную существам отряда китообразных. Сколько бы мы ни общались, они не сумеют в полной мере понять, что значит быть человеком: мы сможем вести полноценные беседы о рыбах, планктоне и океанах, но не о ноутбуках, космических полетах и чемпионатах мира по футболу. Этот пример позволяет в некоторой степени представить, чем для всемогущего и всеведущего Бога является общение с людьми.

Бог Сам устанавливает параметры и пределы взаимодействия: мы узнаём Его лишь настолько, насколько это угодно Ему. Неравное партнерство между невидимым бесплотным Богом и материальными людьми гарантирует, что многое для нас, тварных, будет окутано тайной. Бог знает о нас все, мы знаем о Боге исчезающе мало. Нам следует смиренно принять слова Господа, о которых свидетельствует пророк Иеремия: «Разве Я — Бог только вблизи, говорит Господь, а не Бог и вдали?» (Иер 23:23).

Библия поясняет причину, по которой Бог обычно не вмешивается в наши дела напрямую. Он поступает так из милости, ради нашего же блага. Апостол Петр отвечает скептикам, которые сомневаются в Божьем Промысле: «У Господа один день как тысяча лет, и тысяча лет как один день. Не медлит Господь исполнением обетования, как некоторые почитают то медлением; но долготерпит нас, не желая, чтобы кто погиб, но чтобы все пришли к покаянию» (2 Петр 3:8–9).

Когда я размышляю о великих и страшных Божьих вмешательствах, описанных в Ветхом Завете, — таких, как Всемирный Потоп, Вавилонская башня, десять казней египетских, ассирийское и вавилонское нашествие, я могу лишь благодарить Бога за Его «застенчивость». У известного американского писателя Джона Апдайка есть такие слова о присутствии Бога в жизни людей: «Ощущение молчания неизбежно: громкий, явственный Бог был бы разрушителем, опасным тираном, всесокрушающей силой, а не тем, кто Он есть — неиссякаемой поддержкой нашей заблудшей и испуганной душе».

***

Бог прячется. Иудейский философ Мартин Бубер пишет: «Библия знает о сокрытии Богом Своего лица, о временах, когда связь между Небом и землей казалась прерванной. Бог словно полностью удалился от земли и не участвует в ее делах. Тогда пространство истории наполняется шумом, но на месте Божьего дыхания царит пустота».

Иногда я думаю: может быть, сейчас мы живем как раз в такое время — шума много, а на самом деле наступила пустота? И почему Бог то ярко дает ощутить Свое присутствие (пусть и на краткий, еле уловимый миг), то как бы отступает? В Книге Исайи сказано: «Истинно Ты Бог сокровенный» (Ис 45:15). Размышляя над этим стихом, профессор исторической теологии университета Сент–Луиса Белден Лейн вспоминает, как его раздражала манера сынишки играть в прятки. «Я спрятался!» — кричал мальчик Лейна, найдя подходящее убежище, чем, естественно, себя выдавал. А Лейн его поучал: «Ты должен прятаться так, чтобы тебя не было ни видно, ни слышно». Лишь потом профессора осенило, что сыну в игре нравится как раз то, что его находят! И в самом деле: кто же хочет, чтобы его так и не нашли?

«Бог подобен человеку, который, спрятавшись, покашливает и тем самым себя выдает», — это слова средневекового немецкого теолога и философа Мейстера Экхарта. Быть может, Богу тоже нравится, когда Его находят?

А вот дочка Белдена Лейна действовала тоньше и хитрее. Играя с папой, она делала вид, что убежала и спряталась. Сама же, когда отец еще считал с закрытыми глазами, прокрадывалась обратно. Конечно, Лейн слышал, как она шуршит и сопит за его спиной, но не подавал виду. Как ни в чем ни бывало, он открывал глаза и громко возвещал: «Я иду искать!» После чего девочка, очень довольная, моментально дотрагивалась до палочки–выручалочки. Лейн размышляет:

«Конечно, это надувательство. Но, сам не знаю почему, я никогда не разоблачал дочку. Возможно, я особенно ценил эти мгновения, когда мы с ней, притворяясь, что все идет по правилам, были совсем рядом — в игре, которая ненадолго преодолевает расстояние между родителем и ребенком и позволяет дотрагиваться, искать, находить друг друга? Понятно, что проявление моей доброты было совсем небольшим. Однако оно чем–то напоминает мне отношения с Богом. Мне иногда кажется, что Бог, подобно моей семилетней дочери, затаив дыхание, крадется по траве, чтобы удивить меня присутствием более близким, чем я ожидал. «Истинно Ты Бог сокровенный», Бог, Который прячется, — объявил некогда пророк. Возможно, за этой великой и сложной истиной стоит не только глубокая тайна, но и игра».

Может быть, Бог действительно играет с нами в прятки? Скрывается и вдруг появляется, желая, чтобы мы Его нашли? Трудно сказать. Ясно одно: когда мы думаем, что обрели Бога, ситуация внезапно меняется, и вот уже мы, подобно Исайе, ищем Бога Сокрытого, Незримого, Deus absconditus.

Мы знаем, что превыше всего Бог ценит нашу веру. А веру можно проявить лишь в обстоятельствах, допускающих сомнение, — таких, например, как сокрытость Бога. Тем, кто не был уверен в покровительстве Божием, Иисус ответил: «Бог ли не защитит избранных Своих, вопиющих к Нему день и ночь, хотя и медлит защищать их? Сказываю вам, что подаст им защиту вскоре». И тут же предупредил: «Но Сын Человеческий, придя, найдет ли веру на земле?» (Лк 18:7–8). Впоследствии апостол Иоанн напишет: «Сия есть победа, победившая мир, вера наша» (1 Ин 5:4).

Если бы Бог просто хотел, чтобы все на земле были в курсе Его существования, Он бы не прятался.

Но явное Божье присутствие неизбежно стеснило бы человеческую свободу. Непосредственное восприятие заменило бы веру. А Богу угодно иное знание, которое требует от ищущего ответственного выбора.

Мои собственные впечатления от сокрытости Бога восходят не к детским пряткам, а к первому посещению Музея естественной истории. Я глазел на огромные фигуры медведей гризли и шерстистых мамонтов, на пожелтевшие скелеты древних китов и динозавров. Но самое большое, неизгладимое впечатление на меня произвела экспозиция, посвященная мимикрии (маскировке) животных. Когда я подошел к стендам, мне показалось, что передо мной просто картины зимы и лета. Лишь внимательно приглядевшись, я обнаружил, что там есть звери: белоснежный хорек бежит по снегу за белым зайцем. А на стенде, воспроизводящем лето, в изобилии присутствовали богомолы, различные птицы и ночные бабочки. На табличке рядом подробно разъяснялось, кто, где и как спрятался. Я провел возле нее полчаса, пытаясь отыскать каждого зверя.

Как мне уже доводилось рассказывать, меня привели к Богу окончательно не Библия, не христианская литература и не проповеди, а открытие доброты и милости в мире. Открытие это я совершил через природу, через классическую музыку, через романтическую любовь. Восхищаясь этими чудесными дарами, я искал Того, Кто их даровал. Исполненный благодарности, я хотел выразить свою признательность Дарителю. Бог же, подобно зверям в музее, с самого начала был рядом со мной и ждал, пока я Его замечу. У меня никогда не было доказательств, а имелись только улики. Но эти улики и привели меня к вере.

Однажды мы с женой ушли с новогодней вечеринки до полуночи, чтобы успеть вернуться домой до пробок. Дорога от Колорадо–Спрингс занимала часа два, и мы надеялись порядочно отъехать от города, прежде чем к потоку машин присоединятся подвыпившие лихачи. В пути нас поджидал сюрприз. Мы не знали, что у некоторых отважных альпинистов имеется новогодняя традиция: они набивают рюкзаки фейерверками и в темноте карабкаются по снегу на Пайке–Пик, чтобы отсалютовать наступившему году. И вот внезапно, ровно в полночь, небо и горы озарились красными, синими и желтыми всполохами. Грохота на расстоянии слышно не было. Огромные прекрасные цветы медленно и бесшумно распускались в небесах, высвечивая и покрытую снегом вершину. Доселе гора пряталась от наших глаз в темноте, и вдруг перед ней умалилось все остальное.

«Истинно Господь присутствует на этом месте, а я и не знал!» — воскликнул некогда Иаков (Быт 28:16). Если мы не видим Божьего присутствия в нашем мире, то, возможно, мы просто смотрим не туда, куда надо смотреть? Или смотрим, но не видим?

***

Бог мягок. Это свойство Его личности проще всего доказать методом «от противного». В Евангелии имеется яркое описание одержимости человека нечистым духом (Мк 9:17–27). Опечаленный отец одержимого объясняет Иисусу, что происходит с сыном:

«Где ни схватывает его, повергает его на землю, и он испускает пену, и скрежещет зубами своими, и цепенеет. Говорил я ученикам Твоим, чтобы изгнали его, и они не могли… многократно дух бросал его и в огонь и в воду, чтобы погубить его; но, если что можешь, сжалься над нами и помоги нам».

Узнав Христа, дух напоследок «сильно сотряс» свою жертву. Я легко могу представить себе эту сцену, ибо однажды видел приступ эпилепсии: судороги, мышцы человека чудовищно напряжены, зубы крепко сжаты.

Сравним выходки беса с поведением Святого Духа. «Духа не угашайте», — предупреждает апостол Павел (1 Фес 5:19). А еще: «И не оскорбляйте Святого Духа Божия» (Еф 4:30). Видите — Бог смиряет Себя настолько, что как бы отдается на нашу милость. Если злой дух сотрясает человека, бросает его в огонь и воду, то суверенный Бог, поселяясь в нем, просит: «Не обижай Меня». Мы можем опечалить, обидеть Того, Кто любит нас, питает к нам добрые чувства.

Такую же мягкость, отказ от любого принуждения я вижу в жизни Сына Божия. Общаясь с людьми, Он всегда объясняет последствия выбора, а затем полностью передает выбор нам. Христос питал глубочайшее уважение к человеческой свободе. Он даже о Своих палачах молился: «Отче! Прости им, ибо не знают, что делают» (Лк 23:34).

Насколько тонка грань между руководством и манипуляцией, прекрасно знают родители. Возможно, и впрямь, согласно названию известного фильма, «отец знает лучше», а мать — даже и еще лучше. Однако задача родителей состоит не в том, чтобы выпустить в свет клоны, которые в точности повторяли бы их самих, а в том, чтобы помочь детям превратиться в зрелых и ответственных людей. У одних родителей это получается лучше, у других хуже. Отец наш Небесный словно «ошибается» в пользу человеческой свободы, подчиняя Себя нашему выбору. И, если уж действует, то изнутри Своего творения, а не извне.

Признание Богом абсолютной ценности свободы выбора проливает свет на Его качества. Почему Бог «застенчив»? Почему Он прячется? Почему Он мягок? Но Бог говорит, что ищем — мы, а не Он. И этот поиск — не поиск сокровищ (точно следовал указаниям и нашел клад). Нет, поиск — и есть цель. Поиски Бога помогают уподобиться Христу, преображают человека. Молчание и темнота, с которыми мы сталкиваемся, искушения и даже страдания нередко служат нашему превращению в таких людей, какими и задумал нас Бог.

Принуждение себя не оправдывает: именно по этой причине на свете осталось так мало марксистов и нацистов. Даже утопистам приходится согласиться, что если люди и меняются, то только изнутри. Вот почему Джон Вернон Тейлор, английский епископ и крупный богослов, говорит: «Бог непрестанно повторяет Своему творению: «Выбирай! Жизнь и смерть предложил Я тебе, благословение и проклятие. Избери жизнь! Если ты останешься, каким есть, тебе будет плохо. Поэтому меняйся, пусть даже это будет болезненно, — и ты встанешь на путь жизни». Чем больше я узнаю о сотворении человека, тем сильнее изумляюсь невероятной отваге Творца, Который словно призывает Свое создание рискнуть и вложить все былые приобретения в новое начинание, пуститься в головокружительное приключение на грани авантюры».

***

Многообразие Божьего присутствия. «Как мало мы слышали о Нем!» — воскликнул Иов, переживая затяжной период богооставленности (Иов 26:14). К концу книги он мог бы выразиться иначе, например: «Сколь громкий глас мы слышим!» Ибо в пределах немногих страниц Иову довелось испытать не только отсутствие Бога, но и Его всепобеждающее присутствие.

Я уже говорил, что даже такие верующие, как Мартин Марта и Фредерик Бюхнер, не сообщают о несомненных знаках присутствия Божия. Однако имеется и немало противоположных примеров: видения блаженного Августина, преподобного Джорджа Фокса, бенедиктинской монахини–отшельницы Юлианы Норичской, не говоря уже о многочисленных случаях, описанных американским философом и психологом Вильямом Джеймсом в замечательной книге «Многообразие религиозного опыта». И в Библии мы находим не какой–то единый, раз и навсегда заданный образец Божьего присутствия, а Бога, который то далек, то близок. Во дни Соломона Божье присутствие наполнило Храм. Во дни Езекии — тихо отошло от Храма. Во дни Ионы Он преследовал пророка, как гончий пес.

У Юлианы Норичской периоды близости с Богом и богооставленности чередовались быстро. В своем Седьмом откровении святая описывает, как иногда «исполнялась непреходящей уверенности», но эти мгновения сменялись «тяжестью и бессилием, такой усталостью от самой себя, что еле хватало терпения жить». По словам монахини, ее духовный настрой, как на качелях, колебался в противоположные стороны раз двадцать за день.

Я научился одному абсолютному принципу, касающемуся присутствия Божьего. Принцип гласит: я не властен в отношениях с Богом. По словам псалмопевца, Бог — невидимый, суверенный — «творит все, что хочет, на небесах и на земле, на морях и во всех безднах» (Пс 134:6). И условия общения диктует именно Бог. Как неоднократно отмечал швейцарский богослов Карл Барт, Бог свободен. Он свободен открыть или сокрыть Себя, вмешаться или не вмешаться, действовать через явления природы или вопреки им, править миром или быть презираемым и отвергнутым, являть или ограничивать Себя. Наша свобода берет начало в Боге, Который глубоко ее ценит.

Контролировать Бога невозможно. В лучшем случае можно привести себя в более–менее надлежащее духовное состояние, чтобы возникла возможность встречи с Ним. Я могу исповедать грехи, убрать препятствия, очистить свою жизнь, с нетерпением ждать, а также (что труднее всего) искать тишины и уединения. Но все эти действия не гарантируют Божьего присутствия: оно во власти только Самого Бога. Уединение и молчание лишь способствуют тому, чтобы мне легче было расслышать Божий голос.

Зато существует верный способ предотвратить общение с Богом. О нем пишет Клайв Льюис:

«Избегайте тишины, избегайте молчания, избегайте любых размышлений, которые уводят с проторенного пути. Побольше думайте о деньгах, сексе, общественном положении, здоровье и особенно о личных неурядицах. Не выключайте радио. Почаще бывайте в толпе. Принимайте успокоительные. Не увлекайтесь чтением книг, а лучше всего ограничьтесь газетами. Хорошо помогает просмотр рекламы, в особенности сдобренной сексом и снобизмом».

Льюис признается, что не может давать советы тем, кто ищет Бога, ибо сам таким опытом не обладает. «У меня было иначе: Он был охотником (или так мне казалось), а я — оленем. Но очень важно, что встреча, которой я столь долго избегал, случилась как раз в то время, когда я всерьез попытался жить по совести».

Если бы Бог раскрыл нам лишь малую толику того, что видят святые и ангелы на небесах, наша хрупкая природа не выдержала бы. Увы! Человек, этот мыльный пузырь, слишком легок, чтобы вынести такую тяжесть. Неудивительно, что сказано: «Человек не может увидеть Меня и остаться в живых (Исх 33:20)».

Джонатан Эдвардс, пуританский проповедник и богослов

Глава 10. Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа

Весь закон бытия человеческого лишь в том, чтобы человек всегда мог преклониться пред безмерно великим.

Федор Достоевский

Многие знают английскую писательницу–христианку Дороти Сэйерс, автора детективов, главный герой которых, лорд Питер Уимзи, блестяще раскрывает самые запутанные преступления. Для других она — глубокий богослов, яркая звезда в плеяде, возглавляемой Честертоном и Льюисом. Как Сэйерс умудрялась совмещать два таких, казалось бы, далеких занятия? А вот как: ответы на самые сложные вопросы в обоих случаях она находила с большим умом и изобретательностью.

Ее книга «Разум Творца» посвящена величайшей загадке — таинству Святой Троицы. Мы не сможем

познать Бога (или, во всяком случае, понять характер Его общения с нами), если хотя бы отчасти не постигнем Его троичность. С точки зрения Сэйерс, Творца всего сущего можно сравнить с человеком, посвятившим себя искусству. Не стоит представлять Его инженером или часовщиком, иными словами, мастером, труд которого предполагает некоторую бесстрастность, — это лишь уведет нас с пути истинного. Образ Бога яснее всего предстает перед нами в акте сотворения, включающем в себя три составляющих: Идею, Выражение и Признание. Такой подход, по мнению Сэйерс, отчасти позволяет понять Троицу.

Возьму литературное творчество, которое знакомо мне лучше всего. Любой автор начинает с Идеи. Вот, скажем, моя книга, которую вы сейчас читаете. Я несколько лет читал другие книги и статьи, общался с людьми, делал заметки, связанные с некоей сперва еще туманной Идеей. Я не знал названия книги, плохо представлял себе, что я буду писать. У меня было лишь сильное желание понять, как мне, человеку из плоти и крови, общаться с невидимым Богом. Иногда друзья спрашивают меня: «Над чем ты сейчас работаешь?» Я пытаюсь объяснить, но по выражению лица собеседника мне становится ясно, что донести Идею до него не удалось. Кстати, многие авторы, услышав вопрос, над чем они работают, впадают в легкую панику. Лично мне так и хочется ответить: «Пока не знаю. Давайте я сначала закончу, а потом обязательно вам расскажу». Идея — лишь первый этап творческого процесса.

Наконец, приходит время взяться за перо и бумагу и найти для Идеи наилучшее Выражение, форму. Надо сказать, что форма ежедневно меняется. Вчера я перенес большой фрагмент текста из одной главы в другую. Потом полностью удалил несколько страниц. Как правило, из первоначального варианта каждой книги я в итоге удаляю в среднем около сотни страниц. По ходу редактирования выясняется, что некоторые страницы, над которыми я трудился много дней, разрушают первоначальный замысел (Идею): они или заводят в тупик, или создают противоречия. Идея живет собственной жизнью, и со временем я научился интуитивно улавливать сигнал тревоги, который включается, когда Выражение начинает расходиться с замыслом. Многие писатели–прозаики рассказывают, что повествование часто уводит их на неожиданный, непредвиденный путь. Независимо от сферы занятий, каждый творец старается выразить свою Идею как можно лучше, хотя полного совершенства не достигает никто. Уверен: когда Микеланджело смотрел на свои росписи в Сикстинской капелле, он заметил немало изъянов и недочетов.

Но даже когда я ставлю последнюю точку и откладываю перо (прошу прощения, компьютерную мышь) в сторону, процесс создания книги не заканчивается: мое произведение должны оценить другие люди. Например, сотворение книги, которую вы в данный момент держите в руках, продолжается и сейчас, именно в ту минуту, когда вы читаете это предложение. Художник работает, желая сказать людям нечто, на его взгляд, очень важное. А если его произведение вообще никто не увидит, творческий процесс так и останется незавершенным. Дороти Сэйерс называет заключительную стадию творческого акта, его последнюю составляющую, Признанием.

Если работа удалась, она вызывает отклик. Созерцание шедевра порождает в организме каскад биохимических и физиологических изменений: реагируют мышцы, сердце, органы дыхания. Американский драматург Артур Миллер говорил, что на премьере испытывает тревогу до той самой поры, пока не взглянет в глаза зрителям. Лишь увидев в зеркале души искорку признания, он понимал, что пьеса удалась. («Надо же, и это — я!») Признание завершает творческий процесс.

Дороти Сэйерс проводит тонкую аналогию с Троицей. Бог един, но един в Трех Лицах. Бог–Отец есть Идея (или Сущность) любой реальности. «Я есмь Сущий», — сказал Бог Моисею (Исх 3:14). Все, что существует, — абсолютно все — проистекает из этой Сущности и благодаря Ей.

О Боге свидетельствует все творение — квазары и пульсары, африканские муравьеды и австралийские ехидны, а особенно люди. Но Бог–Сын представляет Собой совершенное Выражение Сущего. Апостол Павел пишет, что Сын есть «сияние славы и образ ипостаси Его» (Евр 1:3), «образ Бога невидимого» (Кол 1:15). Чтобы увидеть, каков Бог, посмотрите на Христа.

Последняя стадия Божьего откровения свершилась на Троицу, Пятидесятницу, когда Бог стал обитать внутри людей. Теперь в грешных людях живет Дух Божий, Тот Самый, Который «носился над водою» после сотворения неба и земли (Быт 1:1,2). Он привносит в нас нечто от Сущности Божьей и дарует нам Признание нашего нового «я». Мы «приняли Духа усыновления, Которым взываем: «Авва, Отче!» Сей самый Дух свидетельствует духу нашему, что мы — дети Божий» (Рим 8:15–16). В день

Сошествия Святого Духа Божий акт творения достигает кульминации.

***

«Бог создал человека, ибо любит рассказы», — сказал еврейский писатель Эли Визель. Главная идея, основной смысл Божьего рассказа — отношения Творца со Своими тварями. Если продолжить параллель между Богом и литератором, то можно сказать, что Бог написал и поставил на нашей планете пьесу, в которой все персонажи ведут себя, как им вздумается. Любому творцу — художнику, писателю, режиссеру, не говоря уже о родителях, — известно, что означает выпустить в мир плод своего творчества, свое детище и разрешить людям поступать с ним, как вздумается. Сотворить — значит отпустить на свободу. А Бог к тому же прекрасно знал, что дарованная человеку свобода позволит нам внести нечистоту во все Творение.

Однако Бог не только передал власть над сюжетом пьесы неуправляемым персонажам. Он еще вышел на сцену Сам. Он участвует в нашей истории. Событие, давшее начало летоисчислению, принятому во всем мире, — Боговоплощение: Слово, Которое «было в начале у Бога», «стало плотию, и обитало с нами» (Ин 1:2,14). Всего за три года Своего служения Христос явил нам Сущность Бога в такой мере, какой не могли достичь все вместе взятые пророки. «Господи! Покажи нам Отца, и довольно для нас», — сказал один из учеников, Филипп, в минуту сомнений (Ин 14:8). Иисус ответил ему: «Столько времени Я с вами, и ты не знаешь Меня, Филипп? Видевший Меня видел Отца; как же ты говоришь, покажи нам Отца? Разве ты не веришь, что Я в Отце и Отец во Мне? Слова, которые говорю Я вам, говорю не от Себя; Отец, пребывающий во Мне, Он творит дела» (Ин 14:9–10).

Незадолго до Своего Вознесения Христос поведал ученикам о троичности Бога, заповедовав им: «Итак, идите, научите все народы, крестя их во имя Отца и Сына и Святого Духа» (Мф 28:19). Боговоплощение, а затем и Пятидесятница вызвали переворот в человеческих представлениях о Боге. Лучшие умы Церкви около пяти столетий трудились над созданием учения и оттачиванием догматов о Святой Троице. Конечно, в мире ином нет неясности в вопросах о взаимосвязи Трех Лиц Святой Троицы между Собой. Однако по нашу сторону «тусклого стекла», где мы все видим лишь «гадательно» (1 Кор. 13:12), мы познаём все единственным доступным нам способом: во временной последовательности. Сначала из Ветхого Завета — о Боге–Отце, затем из Евангелий — о Христе Иисусе, потом из Деяний Апостолов и Апостольских Посланий — о Святом Духе.

Как–то мы обсуждали вопросы троичности Бога с друзьями. Мы пытались понять, как богословские абстракции связаны с практической жизнью. Элиза сказала: «Знаете, а ведь я пришла к Богу именно через Лица Святой Троицы. Маленькой девочкой я узнала о Боге–Отце и поняла, что Он свят, грозен и заслуживает благоговейного поклонения. Затем, уже подростком, познакомилась с Богом–Сыном: увидела в Нем человека, за Которым хочется идти всю жизнь. А потом со мной произошло как бы второе обращение: я ощутила и осознала силу Духа Святого, силу Божию, живущую во мне».

Это безыскусное свидетельство отражает, как мы, люди, воспринимаем пути Божьего откровения. Сначала Бог являет племени, которое Он ведет шаг за шагом, как отец ребенка, Свою святость и запредельность. «Начало мудрости — страх Господень» (Притч 1:7) — вот квинтэссенция учения, содержащегося в Ветхом Завете. Христос поднимает нас на новую ступень близости: «Я уже не называю вас рабами, ибо раб не знает, что делает господин его; но Я назвал вас друзьями, потому что сказал вам все, что слышал от Отца Моего» (Ин 15:15). Перед Вознесением Он обещал послать Святого Духа, Утешителя, Который позволит нам еще теснее сблизиться с Богом — так, что практически каждый человек сможет участвовать в деяниях Бога на земле, было бы желание.

***

Когда я работал журналистом, мне довелось встречаться со многими известными людьми: президентами, писателями, проповедниками, спортсменами–олимпийцами. Конечно, взаимодействие с ними сильно отличалось от общения с соседями или родственниками. Для одной только договоренности о встрече требовалось пройти через множество секретарей и прочих посредников. Сама же встреча неизбежно оказывалась деловой, конкретной и короткой, без пространных вступлений и разговоров о погоде. И естественно, я только спрашивал, а о себе не рассказывал.

С соседями все иначе. Мы почти никогда не уславливаемся о встречах заранее, а случайно сталкиваемся друг с другом у почтового ящика или выгуливая собак. Мы толкуем о погоде, спорте, планах на отпуск, угрозе лесных пожаров, о предметах общих интересов. Мы зовем друг друга на помощь, если чья–то машина увязла в снегу или в отсутствие родителей нужно приглядеть за ребенком. Иногда вечерком мы вместе выбираемся в кафе.

И с членами семьи тоже все по–другому: общение занимает много времени, и оно намного глубже, чем с соседями, а тем более — с великими людьми. Если я плохо себя чувствую, то в первую очередь поделюсь с женой и другими домочадцами. В семье мне не надо играть никаких ролей, воздвигать защиты и надевать маски. Здесь я могу быть самим собой, потому что все семейные отношения определяются родственной близостью.

Сближение с Богом, Единым в Трех Лицах, отчасти похоже на сближение с людьми. Бог открывается нам постепенно, и мы проходим путь от общения с «выдающейся личностью» до теплых родственных отношений, в которых человек может без напряжения и страха оставаться таким, какой он есть.

Возможно, некоторые христиане назовут такое сравнение непочтительным, но я хотел бы взглянуть на Троицу сквозь призму своего собственного богопознания, которое, безусловно, никак нельзя назвать совершенным. Но ведь всю полноту Божества не способен охватить ни один человек! Мы узнаём невидимого Бога лишь настолько, насколько Он Сам нам Себя являет в разных Своих Ипостасях. И всегда выходит так, что когда невидимый Бог нисходит в наш материальный мир и позволяет Себя воспринимать, то, наряду с получением несомненного блага, мы обязательно испытываем и определенные неудобства, которые некоторые люди воспринимают как нечто весьма отрицательное.

По мысли христианского писателя и журналиста Тима Стаффорда, хотя богословы обычно и рассуждают о различных качествах Бога — о Его всемогуществе, святости, суверенности, всезнании и так далее, — это не значит, что они постигли Его живую Личность. Да и любого человека мы узнаем по–настоящему не через сумму отдельных его свойств и качеств, пусть даже слагаемых будет очень много. Мы узнаем людей через истории их жизни. «Расскажи о себе», — прошу я в начале знакомства и ожидаю услышать, где вырос мой новый знакомый, какая у него семья, где он учился. Мало–помалу, когда дружба углубляется, у нас появляется общий опыт и общая история. Кстати, Тим Стаффорд — мой друг и коллега. Я написал его имя, и сразу вспомнил, как мы с ним каждое утро встречали восход на теннисном корте, как в походе нам не давало спать уханье и гиканье совы, как мы вместе совершали пробежки по пустынному африканскому пляжу и многое другое.

Сходным образом, преимущественно через истории, записанные в Ветхом Завете, мы узнаем и Бога–Отца. Как радостно возвещают псалмы, Бог способен одновременно общаться со всеми тварями, всех их поддерживать. Но для более близкого общения Бог избрал людей, происходящих от Авраама, Исаака и Иакова. Он настолько приблизился к Своему народу, что обитал с ним, сначала в Скинии в пустыне, а потом в Храме Соломоновом.

Бог пребывал с евреями не потому, что искал Себе место для жилья, а потому, что для познания Бога они нуждались в Его реальном присутствии. Более того, Бог установил с Израилем завет, в котором перечислялись условия для обеих сторон. Как сказал профессор истории Перри Миллер, если вы заключили договор с Богом, Он перестал быть для вас Существом далеким и недосягаемым: отныне у вас есть Бог, на Которого можно положиться. Вы знаете, чего от вашего Бога ожидать.

Кроме того, Бог иногда являлся и отдельным людям. Он говорил с Каином, Авраамом и Самуилом. Он дал Ною подробные наставления о ковчеге. Моисей видел неопалимую купину и слышал глас из нее, а впоследствии Бог говорил с ним «лицем к лицу» (Исх 33:11). Иаков боролся с ночным гостем, получил новое имя и наутро захромал с места борьбы с благодарностью и изумлением: «Я видел Бога лицем к лицу, и сохранилась душа моя» (Быт 32:30).

И каждый раз Бог, Который взаимодействует с физическим миром везде и всюду, предпочитал присутствовать в конкретном месте особым образом, например, через тело, куст или сновидение. Люди могли видеть и слышать Бога. Он облекался во вполне материальные клетки и молекулы. Причем, как, например, в Синайской пустыне, явление Божье было достаточно продолжительным.

С какой ностальгией пишет о тех легендарных временах поэт Джордж Герберт!

«Как сладки дни, что Ты гостил у Лота, Боролся с Иаковом, общался с Гедеоном, И с Авраамом часто говорил…» ***

Кто из нас порой не жаждал несомненного, физически осязаемого общения с Богом, которого удостоились Авраам и Моисей? В книге «Разочарование в Боге» я разбирал три вопроса, которые часто задают христиане: Бог от нас сокрыт? Он молчит? Он несправедлив? Избранный народ, бродящий по Синайской пустыне, эти вопросы не волновали. Иудеи видели доказательство Божьего присутствия изо дня в день. Они слышали, как Он говорит. Они согласились на честный договор, подписанный Им собственноручно. Из этих отношений вырос великий дар евреев миру: монотеизм, единобожие, вера в Единого, Суверенного и Святого Бога. Пророки высмеивали идолов, сделанных из дерева и камня, и поклонялись Богу Истинному, Творцу всего сущего. Современным христианам, многие из которых привыкли общаться с Богом по–свойски, стоит перечитать ветхозаветные главы о Божьем величии. Священнослужитель и писатель Гордон Макдональд однажды сказал, что его собственная любовь к Богу явилась следствием неудовлетворенного сентиментального желания отношений «ребенок — взрослый». Макдональд учился почитать и благодарить Бога, слушаться Его, печалиться перед Ним о неудачах и грехах, стремиться к уединению, в котором был бы слышен негромкий голос Божий. Иными словами, Макдональд искал таких отношений с Богом, которые предполагали явное неравенство сторон. Макдональд добавляет: «Самые тяжелые грехи я совершал, когда, пусть даже на короткое время, уменьшалось мое благоговение перед Богом. В такие минуты мне втайне (и в безумии) казалось, что Богу все равно, и что, если я рискну преступить одну из Его заповедей, Он не вмешается».

Лично мне, чтобы избавиться от фамильярности, незаметно просачивающейся в мои отношения с Богом, подчас приходится обращаться к другим культурам. Один мой друг, который живет и работает в Японии, справедливо написал, что подлинный дух молитвы ему помогают усвоить простые японские христиане, а не американские миссионеры: «Сразу понимаешь, что такое предстоять пред Всевышним дерзновенно и одновременно как смиренный раб. Японцам не нужно напоминать об иерархии и авторитете. Как только они узнают, что Бог есть Отец, Владыка, Царь, то сразу понимают, Кто здесь главный, и в дальнейшем не сомневаются. Когда японские христиане молятся, они сочетают готовую, пришедшую из глубины времен молитву со своими словами, выражающими личное доверие, любовь и преданность. Если они и просят о чем–то, то с подлинным смирением, зная, что заслужить Божью милость невозможно, но о ней можно молиться, и Бог обещал ответить».

Ветхий Завет подчеркивает, что желание суверенного и святого Бога общаться с грешными тварями — великое, неизмеримое чудо. Бог хочет этого общения и именно поэтому не отстраняется от постоянно изменяющих Ему израильтян. Бог, который Своей силой избавил Свой народ от рабства в самой могущественной в те времена стране, снизошел до того, чтобы обитать с ним в Скинии. И сколь бы далеко избранники Божьи от Него ни отходили, Он оставался для них «Еммануил, что значит: с нами Бог» (Мф 1:23). После грехопадения Адама и Евы Бог сделал им одежды. Он предоставлял Аврааму и Моисею все новые возможности. Он поразительно терпеливо относился к неверности Израиля, вновь и вновь предлагая ему Свою любовь.

На евреев произвела впечатление прежде всего милость Бога, а не Его сила. Народ Израиля сделал колоссальный шаг вперед, когда осознал, что Бог скорбит об их бедствиях в Египте. «И услышали, что Господь посетил сынов Израилевых и увидел страдание их, и преклонились они и поклонились» (Исх 4:31). Сколь сильно отличался Бог иудеев, «их Бог», от недосягаемых, непредсказуемых и жестоких египетских богов!

Ветхий Завет подчеркивает, что великий Бог обладает безграничной способностью к общению с каждым человеком. Ему, в отличие от знаменитостей, нет нужды воздвигать кордоны, охраняемые отрядами секретарей и помощников, не надо регламентировать встречи и ограничивать время, которое Он нам уделяет. «Бог любит всякого из нас так, как если бы этот человек один только и существовал», — сказал блаженный Августин.

Бог–Отец способен предельно внимательно относиться к каждому самому малому Своему творению: вспомним слова Христа, что у человека «и волосы на голове все сочтены» (Мф 10:30). Мой друг Стэнли, о котором я уже упоминал в восьмой главе, как–то сказал мне с большим сомнением: «На земле живет шесть миллиардов человек. Как тут Богу помнить мое имя?» Однако Бог безграничен, Он может заниматься всеми сразу, не зная усталости, и сила Его не убывает. На то Он и Бог. Ветхий Завет открывает нам Бога–Отца, обладающего способностью к безграничной, неиссякаемой любви.

***

Но какие же неудобства доставляет человеку общение с Богом–Отцом? Иудаизм, по словам современного еврейского философа, историка религии и мистики Гершома Шолема, имеет дело с «глубокой пропастью» между Богом и человеком. Шолем признается, что сам он «остро чувствует удаленность» Бога. Для иудеев вся полнота откровения заключена в Ветхом Завете, и многие из них, в том числе и Шолем, не сумели расслышать весть о Боге, желающем близости.

Любовь увеличивается, когда убывает сила, и наоборот. Божья мощь, которая подавляла израильтян, мешала им увидеть Божью любовь. Чтобы обнять и приласкать ребенка, взрослый нагибается. А чтобы внушить малышу уважение, выпрямляется в полный рост. В Ветхом Завете Бог стоит именно в полный рост. Если вы хотите знать, каким у древних израильтян было «непосредственное общение с Богом», вслушайтесь в их слова: «И сказали сыны Израилевы Моисею: вот, мы умираем, погибаем, все погибаем! Всякий, приближающийся к Скинии Господней, умирает: не придется ли всем нам умереть?» (Числ 17:13). Или: «Да не услышу впредь гласа Господа Бога моего и огня сего великого да не увижу более, дабы мне не умереть» (Втор 18:16).

«Но Божий глас ужасен смертным», — писал Мильтон. Новозаветные авторы, обученные в еврейских школах и воспитанные в благочестивых иудейских домах, особой ностальгии по ветхозаветной эпохе не выказывали, хотя и чтили ее как время приготовления к явлению Мессии. Апостол Павел, признававший многие блага Ветхого Завета (см. Рим 9–11), считал, что этот древний договор не достиг главной цели, ибо не способствовал преображению и духовному росту людей.

Чем ярче свет, тем гуще тени. Тень Божья была столь огромной, что препятствовала росту. Подобно детям, целиком зависящим от старших, израильтяне жаловались и восставали столь часто, что легкий двухнедельный путь обернулся для них сорокалетними странствиями. Когда Бог–Отец ввел израильтян в Землю Обетованную и сделал Свое присутствие менее очевидным — «манна перестала падать на другой день после того, как они стали есть произведения земли» (Нав 5:12). Они преклонились перед Ним. Знак грядущего!

Я пришел к выводу, что большинство современных христиан избегают Ветхого Завета по той простой причине, что ветхозаветный Бог представляется им далеким и пугающим. Как справедливо заметила английская писательница, лауреат Нобелевской премии Дорис Лессинг, «Яхве не мыслит категориями соцработника». Действительно, отчаянно пытаясь общаться с жестоковыйным человечеством, Он ведет Себя как Бог святой и всемогущий. Когда я читал Ветхий Завет, то часто искал способы сделать Бога менее сложным и более для меня приемлемым. Сейчас я пытаюсь сделать себя более приемлемым для Бога (в чем, собственно, и состоит смысл Ветхого Завета!). Да, Бог возжелал близости со Своим народом, но только на Своих условиях.

Послушайте, что Сам Всевышний говорит о ветхозаветной поре: «Но народ Мой не слушал гласа Моего, и Израиль не покорялся Мне; потому Я оставил их упорству сердца их, пусть ходят по своим помыслам» (Пс 80:12,13). А вот печальные слова Бога, обращенные к пророку Иеремии: «Спросите между народами, слыхал ли кто подобное сему? Крайне гнусные дела совершила дева Израилева. Оставляет ли снег Ливанский скалу горы? И иссякают ли из других мест текущие холодные воды? А народ Мой оставил Меня; они кадят суетным, споткнулись на путях своих, оставили пути древние, чтобы ходить по стезям пути непроложенного, чтобы сделать землю свою ужасом, всегдашним посмеянием, так что каждый, проходящий по ней, изумится и покачает головою своею» (Иер 18:13–16).

Иудейский теолог Авраам Джошуа Хешель, цитируя эти и другие похожие отрывки, замечает: «В словах Божьих заметен оттенок меланхолии. Бог плачет. От беды Израиля претерпел и Сам Бог: тогда было положено начало Его изгнанию и бездомности на земле, в мире. Ибо богооставленность Израиля нанесла огромный ущерб не только человеку, но и Богу. Мы слышим голос Бога, Который чувствует Себя покинутым, раненым, оскорбленным».

История Израиля показывает, что своими поступками мы способны прогнать Бога, заставить Его отстраниться, скрыться. Иными словами, иногда Бог позволяет нам определять степень Своего присутствия.

***

В восемнадцатой главе 3 Книги Царств описана сцена на горе Кармил, которая всесторонне отражает отношения людей с Богом–Отцом. Относится она ко времени, когда Израиль пал чрезвычайно низко. Царица Иезавель преследует и убивает Божьих пророков. А царь Ахав поддерживает пророков Вааловых, которые служат языческим божествам. Пророк Господень Илия бросает вызов языческим пророкам. Под аккомпанемент его колкостей и насмешек, они целый день взывают к своим богам, прося тех принять жертву. Но все усилия напрасны. Наконец, когда солнце начало уже склоняться за море, Илия выстраивает жертвенник и велит вылить трижды по четыре ведра воды и на жертву, и на дрова. Затем он обращается с молитвой к Богу: «Услышь меня, Господи, услышь меня! Да познает народ сей, что Ты, Господи, Бог, и Ты обратишь сердце их к Тебе» (3 Цар 18:37). И в ответ на молитву Илии «ниспал огонь Господень и пожрал всесожжение, и дрова, и камни, и прах, и поглотил воду, которая во рве. Увидев это, весь народ пал на лице свое и сказал: Господь есть Бог, Господь есть Бог!» (3 Цар 18:38–39).

Если бы дело на этом и закончилось, мы бы, наверное, относились к ветхозаветным временам лучше. Но рассказ продолжается. Духовного возрождения в Израиле не произошло. Царь Ахав, лично наблюдавший жертвоприношение у горы Кармил, остался в людской памяти как один из самых нечестивых владык Израиля. Они с женой быстро вернули себе контроль и над политической, и над религиозной ситуацией. Илии, который еще недавно свел с небес огонь и победил сотни Вааловых пророков, пришлось бежать. Он очень устал «и просил смерти себе и сказал: довольно уже, Господи; возьми душу мою» (3 Цар 19:4).

И Бог посетил отчаявшегося Илию. Посмотрите — вот какое общение с людьми более всего угодно Богу:

был «большой и сильный ветер, раздирающий горы и сокрушающий скалы пред Господом, но не в ветре Господь; после ветра землетрясение, но не в землетрясении Господь; после землетрясения огонь, но не в огне Господь; после огня веяние тихого ветра, и там Господь»

(3 Цар 19:11–12).

Не в разрушительных природных стихиях — нет, голос Божий зазвучал в веянии тихого ветра…

«Ибо так говорит Высокий и Превознесенный, вечно Живущий, — Святый имя Его: Я живу на высоте небес и во святилище, и также с сокрушенными и смиренными духом, чтобы оживлять дух смиренных и оживлять сердца сокрушенных».

Книга Исайи 57:15

Глава 11. Розеттский камень веры

Мы жаждем ни больше, ни меньше как совершенного рассказа. Вся наша жизнь проходит под эгидой этого желания. И мы болтаем или слушаем — анекдоты, истории, романы, сны, фильмы, пьесы, песни, слова. Но утолит нашу жажду лишь один коротенький рассказ, правду которого мы почувствуем сердцем. Рассказ о том, что История есть воля справедливого Бога, Который нас знает.

Рейнольде Прайс. «Доступный Бог»

Задумаемся на секунду о том, что придумал Бог. Свободный Дух, не связанный пространством и временем, Он являл себя людям при помощи материальных явлений. Неопалимая купина, огненный столп — всякий раз, чтобы передать нам весть, Бог пользовался ими, как маской. Но во Христе Иисусе свершилось нечто новое: Бог стал одним из нас, Его Собственных созданий. Событие беспрецедентное, неслыханное, абсолютно уникальное.

Бог, Вседержитель Вселенной, стал обычным мальчиком, который, подобно другим детям, учится ходить и говорить. Бог умалился до того, что сменил всеведение на мозг, который, слово за словом, учит язык, всеприсутствие — на две ноги, всемогущество — на руки, достаточно сильные, чтобы обрабатывать древесину, но не для того, чтобы защитить Себя. Он, способный созерцать мириады галактик одновременно, день изо дня глядел на узенькие назаретские улочки и каменистую Иудейскую пустыню. Когда любимый ученик Иисуса Иоанн, хорошо Его знавший, написал: «В мире был, и мир чрез Него начал быть, и мир Его не познал» (Ин 1:10), он, наверное, опирался и на личный опыт общения с Учителем. Да уж! Апостолы всё ждали, когда Христос круто, по–настоящему разберется с нечестивцами. И один раз Он действительно выгнал их из Храма, но как быть с дворцом Ирода, римским Сенатом или Колизеем? Воплощение Бога, Его совершенное выражение оказалось таким, каким никому и в голову не пришло бы его представить.

Конечно, Евангелия сообщают, что необычные способности у Христа были. Он предвидел некоторые события и знал, каким будет конец Его собственной жизни. Он мог исцелять больных и увечных, иногда — даже на расстоянии (вспомним просьбу римского сотника). Однажды Он изменил погоду, а в другой раз накормил пятью хлебами и двумя рыбами множество народа. Но все равно никто не увидел в Назарете ком плотнике Второе Лицо Троицы, грозного Бога–Сына, описанного в Апокалипсисе. И никто не принял голос Иисуса за громоподобный глас Вседержителя.

В популярной песне «Один из нас» певица Джоан Осборн спрашивает, что было бы, если бы Бог стал одним из нас, «таким же неудачником, как мы». И мы не узнаём Его в незнакомце, который вместе с нами едет в автобусе домой. Некоторые сочли песню кощунственной (в точности реакция родственников, соседей и соотечественников Иисуса, у которых в голове не укладывалось: как это, Бог — «один из нас»?!). Как бы то ни было, жизнь Сына Человеческого была тяжелой: слухи о незаконнорожденности, подозрения в сумасшествии со стороны родственников, отвержение большинством слушателей, предательство друзей, гнев толпы, клевета, неправедный суд, казнь через распятие — так казнили только рабов и самых страшных преступников. У многих история Христа вызывает жалость, и это поразительно: мы жалеем самого Бога!

Как познакомиться с Богом лично? Во дни земной жизни Христа ответ был удивительно прост: точно так же, как и с любым другим человеком. Здороваешься, обмениваешься рукопожатием, заводишь разговор, спрашиваешь, как поживают родственники. Новый Завет показывает, что Бог действительно хочет близкого общения с нами. Бог–Слово ради этого оставил небеса. Через Себя Он восстановил первоначальную связь между Богом и людьми, между мирами видимым и невидимым.

Швейцарский врач Поль Турнье упоминает одно важное положительное следствие общения со Вторым Лицом Троицы. Еще до того, как в Иране установился нынешний режим, Турнье по приглашению аятоллы выступил в одной из тегеранских мечетей. Поль сказал мусульманам, что он, протестант из Женевы, ощущает родство с ними, поскольку Кальвин учил своих последователей величию Божьему, о котором с такой силой возвещает и Коран. Но в исповедании одного лишь величия Бога есть и определенная опасность: если жить, памятуя только о пропасти между Всевышним и Его творением, можно скатиться в фатализм. Турнье отметил, что христианство, в отличие от Ислама, уравновешивает чувство отдаленности Бога ощущением близости через Иисуса Христа.

Христос ясно показал нам близость Бога, столь тесную, что Сам Он обращался к Нему «Авва», «Отче», то есть «Папа», «Папочка». В одной из негритянских духовных песен (спиричуэл), которые пели на рабовладельческом Юге, подмечен этот важный дар Боговоплощения. Чернокожим рабам непросто было приблизиться к великому Богу: такие слова как, Владыка или Господин, вызывали у них тяжелые земные ассоциации. Невольники нуждались не в устрашающем и далеком Хозяине, а в Боге близком, Которого можно представить и любить.

Мой Бог — высок, что нельзя забраться выше Него; Он столь низок, что нельзя пройти под Ним; Он столь широк, что нельзя обойти Его; Можно лишь войти в Него — через Агнца.

Христос спустился с небес на грешную землю и тем самым сделал нас более понятными для Бога. Благодаря Христу не только мы стали лучше понимать Бога, но и Он нас. Вот слова другого спиричуэла:

Никто не знает мою беду, Никто не знает, кроме Иисуса… Слава, аллилуйя!

Благодаря Христу, Бог воспринимает наше положение иначе, чем в Ветхом Завете. Апостол Павел даже говорит, что Иисус «страданиями навык послушанию, и, совершившись, сделался для всех послушных Ему виновником спасения вечного, быв наречен от Бога Первосвященником» (Евр 5:8–10). Эти не очень понятные слова означают, что Боговоплощение имело смысл не только для нас, но и для Самого Всевышнего. Как существо духовное, Бог никогда не испытывал физической боли (нервных клеток–то у Него нет!). Но через личный опыт Он познал ту же боль, что испытываем и мы, люди. Ибо, помимо прочего, Его приход на землю предполагал неизбежность физического страдания, а на долю Иисуса оно выпало ужасное. Он умирал с нами в самом буквальном смысле.

Апостол Павел делает важный вывод: «Ибо мы имеем не такого первосвященника, который не может сострадать нам в немощах наших, но Который, подобно нам, искушен во всем, кроме греха» (Евр 4:15). Он в полной мере может «снисходить невежествующим и заблуждающим» (Евр 5:2). Через Иисуса Бог глубоко постиг, что значит быть человеком. Воистину, «никто не знает наши беды — никто, кроме Иисуса. Слава, аллилуйя!»

В своих книгах я постоянно возвращаюсь к теме боли и страданий, ибо много о них размышляю. Скажу честно, вопросов у меня больше, чем ответов. Но я постиг важный принцип: нельзя судить о Боге по тем несчастьям, которые выпадали и еще могут выпасть мне или дорогим мне людям. В целом, ответ на вопросы о Промысле и страдании я нашел не в событиях повседневной жизни, а в Личности Иисуса. Когда Сын Божий пришел на землю, Он принес не страдание, а исцеление. И когда Он покинул наш скорбный мир, то обещал вернуться, чтобы восстановить его в соответствии с изначальным Божьим замыслом. И в доказательство предложил собственное Воскресение в новом теле.

Евангелия не объясняют, почему происходят несчастья: скажем, почему город уничтожается землетрясением или наводнением, почему лейкемией заболевает именно этот, а не другой ребенок. Но каждое Евангелие показывает, как Бог относится к таким трагедиям. Достаточно посмотреть, как Иисус разговаривал с сестрами друга Своего Лазаря, или со вдовой, потерявшей сына, или с прокаженным, которого не пускали в город. Христос являет нам Лик Божий, и на этом светлом Лике мы видим слезы.

Известный теолог Ричард Нибур однажды сравнил Божье откровение во Христе с Розеттским камнем — найденной в 1799 году, возле небольшого города Розетта в Египте, базальтовой плитой. На плите были выбиты три одинаковых по смыслу текста, два на древнеегипетском языке (иероглифы и скоропись) и один на древнегреческом. Древнегреческий был хорошо известен лингвистам, и сопоставление трех текстов послужило отправной точкой для расшифровки древнеегипетских иероглифов. Д о обнаружения Розеттского камня египтологи не могли читать иероглифы. Когда же ученые сумели их расшифровать, они ясно увидели мир, который раньше был затянут туманной пеленой. Нибур сравнивает расшифровку иероглифов с прочтением непонятных нам «текстов веры»: Христос дает нам возможность «расшифровать записи, сделанные на неведомом языке». Мы можем доверять Богу потому, что доверяем Иисусу. Если мы сомневаемся в Боге, находим Его непознаваемым или непомерно далеким, вглядимся во Христа — наш розеттский камень веры.

***

Я воспользуюсь иным образом и сравню Христа с «увеличительным стеклом» веры. Но здесь требуются объяснения. Я являюсь гордым владельцем полного «Оксфордского словаря английского языка». Словарь существует в двух видах. Библиотеки и библиофилы покупают двадцатитомное издание стоимостью в три тысячи долларов. Как член книжного клуба, я смог заполучить однотомный вариант всего лишь за сорок долларов. Однотомник содержит весь текст словаря, но напечатан он столь мелким шрифтом, что невооруженным глазом прочесть его невозможно. И мне пришлось обзавестись увеличительным стеклом, наподобие того, какими пользуются ювелиры: большим, размером с блюдце, с подсветкой и на подставке. С его помощью (а иногда я прибегаю еще и к маленькой лупе) я могу постичь смыслы любого слова.

Работая со словарем, я много узнал об увеличительных стеклах. Когда я навожу линзу на страницу, крошечный шрифт в центре становится четким и ясным, но ближе к краям все больше расплывается. Вот так же и Христа можно представить как центр, фокус увеличительного стекла моей веры. Для правильного видения очень важно смотреть в центр. Не только в литературной деятельности, но и в духовной жизни я долго оставался маргиналом, мучаясь над не имеющими ответа вопросами о сосуществовании благости Божьей и зла, царящего в мире, о соотношении предопределения и свободной воли, о сложностях молитвы и так далее. А при таком подходе ясности не жди! Зато когда я смотрю в центр, на Иисуса, ясность возвращается.

Повторюсь: о причинах страдания Библия большей частью молчит. Однако Евангелие доказывает, что причина страданий — не Бог. Для меня история Иисуса Христа характеризует Бога как «Бога всякого утешения» (2 Кор 1:3).

Возьмем другой пример: почему Бог не отвечает на мои молитвы? Ответа я не знаю, но вижу, что и Иисус прошел через такое же молчание небес. В Гефсимании Он пал на землю, просил Бога пронести «чашу сию» мимо (Мф 26:39), но эта просьба осталась безответной. Он просил, чтобы Церковь была «едина, как Ты, Отче, во Мне, и Я в Тебе, так и они да будут в Нас едино» (Ин 17:21), но и эта молитва осталась неудовлетворенной. Иисус молился: «Да будет воля Твоя и на земле, как на небе» (Мф 6:10), но из любой ежедневной газеты мы видим, что пока не исполнена и эта просьба возлюбленного Сына Божьего.

Конечно, я могу измучить себя вопросами вроде: «Какой смысл молиться, если Богу и так все известно?» Но Христос замыкает уста вопрошателям: Он Сам молился, и молился горячо, иногда всю ночь напролет. А значит, молиться должен и я.

Признаюсь, что многие христианские доктрины вызывают у меня нелегкие чувства. Неужели чьи–то души обречены на вечные муки в аду? А как быть с теми, кто на протяжении жизни даже не слышал имени Иисуса? Некоторым утешением служит ответ Амвросия Медиоланского своему ученику Августину. Когда Амвросий лежал на смертном одре, Августин спросил, не боится ли учитель Суда Божьего. «Господь благ», — с улыбкой ответил Амвросий.

Вот и я учусь доверять Богу, а сомнения прогонять через познание Иисуса Христа. Кому–то может показаться, что я ухожу от поиска ответов, но Новому Завету соответствует только устремленность ко Христу, христоцентричность. Мы смотрим прежде всего на Христа и не слишком оглядываемся по сторонам.

Глядя на Иисуса, мы способны узнать о Боге многое. То, что беспокоит меня на нашей горестной планете — несправедливость, нищета, расизм, сексизм, злоупотребления властью, насилие, болезни, — беспокоило и Его. Христос показывает, чтб чувствует и как относится к нашим бедам Бог.

«Лучше иметь маленькую веру, завоеванную дорогой ценой, чем сгинуть с богатым множеством длинных символов веры», — написал Генри Драммонд, шотландский профессор естественных наук, прославившийся в конце XIX века своим стремлением примирить науку и религию. Для меня средоточие веры, «завоеванной дорогой ценой», — во Христе Иисусе.

***

Православный священник и богослов Александр Шмеман написал: «Церковь учит нас, что Христос «смертью смерть попрал», это значит, что сама Его смерть была спасительной, что в ней и через нее совершилось торжество победы над смертью. Иными словами, что еще до Воскресения совершилось нечто, благодаря чему печаль смерти не просто заменяется радостью Воскресения, но сама печаль претворяется в радость»[18].

В последние десятилетия XX века вопросами смерти и воскресения Христа занялся французский философ и антрополог Рене Жирар. Занялся столь глубоко, что, к изумлению своих светских коллег, обратился в христианство. Правда, Жирар почти не рассуждает о мистических последствиях распятия. Ученого–антрополога поразило, что история Иисуса идет вразрез со всеми героическими преданиями древнего времени. Вавилонские, греческие и прочие мифы прославляли только сильных героев, победителей. Христос же с самого начала солидаризировался с теми, кому плохо: нищими, угнетенными, больными, отверженными. Более того, Он и Сам родился в нищете и унижении. Его родителям пришлось стать беженцами. Он всю жизнь прожил среди малого народа, при жестоком режиме, и был казнен по несправедливому обвинению.

Кем восхищался Иисус? Римским солдатом, который заботился о своем умирающем рабе. Сборщиком податей, который раздал состояние беднякам. Самаритянином, который помог человеку, ограбленному разбойниками. Грешником, который просил Бога лишь помиловать его. Больной женщиной, которая с отчаянием и глубокой верой дотронулась до одежд Иисуса. А кого не одобрял Христос? «Профессионалов от веры», которые отказали в помощи раненому, боясь нарушить религиозные правила. Гордого священнослужителя, глядевшего на грешников свысока. Богача, уделявшего нищим только крошки. Надменного сына, который отверг покаявшегося брата. Власть имущих, которые эксплуатировали бедных.

Когда Иисус, невинная жертва, умер бесславной смертью, свершилось то, что один из учеников Жирара назвал «величайшей в истории всемирной революцией — возникновением сочувствия к жертвам и восхищения ими». Библия содержит первое в мире повествование о жертве не просто невинной, но героической, идущей на смерть ради великой цели. До этого героями были только герои, а жертвы… что ж, на них не стоило даже обращать внимания.

По наблюдениям Жирара, в различных обществах нередко предпринимались попытки усилить власть через «священное насилие». Обычно (вспомним, к примеру, германских нацистов или сербских националистов) в качестве козла отпущения выбирается некое меньшинство, и на него изливается праведный гнев, что укрепляет и воодушевляет власть предержащих. Еврейские и римские руководители испытали эту методику на Иисусе, но она привела к неожиданным последствиям: Крест отмел традиционное деление на сильных героев и слабых жертв, ибо жертва стала героем. Христос, «отняв силы у начальств и властей, властно подверг их позору, восторжествовав над ними Собою» (Кол 2:15). Он публично разоблачил власть, которой гордились люди: самая глубокая религия того времени обвинила невинного, а самая совершенная система правосудия вынесла приговор и привела его в исполнение.

Евангелие, в центре которого стоит Крест, изменило систему ценностей во всем мире. В наши дни жертва обладает особым нравственным авторитетом. Возьмите хотя бы лауреатов Нобелевской премии мира: чернокожий архиепископ из ЮАР, руководитель польского профсоюза, бывший узник нацистского концлагеря, гватемальская крестьянка, епископ из непризнанного Восточного Тимора. По мнению Жирара, такое уважение к обездоленным — прямое следствие распятия Иисуса Христа.

Женщины, бедняки, защитники окружающей среды и прав человека, даже сомнительные «меньшинства» — все они обязаны своим моральным весом силе Евангелия, в котором Бог занял место жертвы. Парадоксальным образом, «политкорректность», отстаивающая эти права, часто становится врагом христианства, хотя на самом деле корнями уходит именно в христианское Благовестие.

Откровение Бога, данное во Христе Иисусе, застало мир врасплох. И сегодня, спустя два тысячелетия, раскаты грома, грянувшего в первом веке христианской эры, еще не затихли. Мы живем в обществе, которое возвеличивает успех, презирает неудачников и глухо к страданию. И поэтому нам нужно постоянно напоминать себе: самое главное в христианстве — страдающий, не имевший успеха, умерший позорной смертью Христос.

***

Историк Церкви профессор Роберта Бонди рассказывает, как сочувствие Иисуса к слабым смягчило ее сопротивление Богу и исправило искаженный в ее представлении Божий образ. Очень долго Роберте было тяжело называть Бога Отцом, потому что ее собственный отец был жестоким и далеким от дочери. Он не терпел чужих недостатков, не переносил ни малейшего непослушания со стороны детей и жены: они должны были повиноваться, не задавая вопросов. Отец считал, что женщина должна быть тихой, покорной и уступчивой.

Роберта очень старалась, но все равно не смогла стать покорной и уступчивой родителю. Через все детство она пронесла бремя вины: она чувствовала, что не соответствует его требованиям. Когда ей исполнилось двенадцать лет, отец ушел из семьи, и с

тех пор она видела его лишь раз в год. Душу Роберты сжигал гнев, а когда она слышала, что «Бог нам как отец», это вызывало лишь возмущение. Впоследствии Бонди попала в Оксфордский университет, где изучала труды ранних отцов Церкви. У монахов–пустынников она обнаружила совершенно иной образ Небесного Отца: мягкого Бога, Который понимает наши слабости, искушения и страдания и особенно любит тех, кого презирает мир. Роберта попыталась включить слово «Отец» в свои молитвы, но получалось не очень хорошо, пока она не задумалась глубже над прощальной беседой Иисуса с апостолами. Христос говорит, что уходит к Отцу. Ученики смотрят на него с недоумением, и Филипп просит: «Господи! Покажи нам Отца, и довольно для нас» (Ин 14:8). Иисус отвечает: «Столько времени Я с вами, и ты не знаешь Меня, Филипп? Видевший Меня видел Отца; как же ты говоришь, покажи нам Отца?» (Ин 14:9).

«Видевший Меня видел Отца». Эти слова неожиданно поразили церковного историка и богослова Бонди. Ведь если Иисус особо заботится о нищих, вдовах и изгоях, то и Отец поступает так же! Значит, переносить на Бога свои усвоенные с детства представления об отце — неправильно. Земные папы и мамы не являются прообразом небесного Отца. Все наоборот: Бог — вот образец для земных родителей. Через Христа Роберта увидела Бога словно впервые.

Обретя это новое видение, Бонди стала перечитывать Евангелия. И многие тексты зазвучали для нее иначе. Например, в рассказе о воскрешении Лазаря она обратила внимание на беседу Иисуса с двумя сестрами. Христос не только обладает Божьей силой, способной воскресить Лазаря, но Он плачет вместе со своими друзьями, с Марфой и Марией. Более того, Он позволяет сестрам укорять Себя за опоздание. Все еще находясь под влиянием детских ассоциаций, Бонди замечает, что сестры (в отличие от нее самой) совсем не боятся Иисуса. Они не принимают случившееся молча и покорно, но изливают Господу свою боль и обиду.

Постепенно у Бонди выстроились представления о настоящих отношениях с Богом:

«Раньше я думала: когда Иисус заповедовал называть Бога Отцом, Он имел в виду, что мы должны вести себя с Богом как дети с властным, хотя и доброжелательным родителем, особо благосклонным к младенцам. Ведь справиться с младенцами нетрудно, а с подростками — масса хлопот. Я же не могла общаться с таким Богом–Отцом, который требует от меня стать беспомощным младенцем».

К радости Роберты оказалось, что Бог желает, чтобы люди росли и взрослели, чего хотел от апостолов и Христос: «Я уже не называю вас рабами, но Я назвал вас друзьями» (Ин 15:15). Таковы бесценные дары Боговоплощения.

***

Если вообще уместно говорить о «минусах» Боговоплощения, то они заключаются разве только в том, что почти никто из людей, общавшихся с Иисусом, не смог распознать Его божественное происхождение. Вот что говорит апостол Павел: «Он, будучи образом Божиим, не почитал хищением быть равным Богу; но уничижил Себя Самого, приняв образ раба, сделавшись подобным человекам и по виду став как человек; смирил Себя, быв послушным даже до смерти, и смерти крестной» (Флп 2:6–8). В Своей земной жизни Иисус отказался от Божьих прерогатив, а потому рисковал остаться неузнанным. Люди ожидали от Бога не беззащитности, а могущества, не слабости, а силы, не умаления, а величия.

Чтобы лучше понять грандиозность перемены, произошедшей после Воплощения, вспомним один из множества эпизодов в Ветхом Завете, где Бог высказывается напрямую. После тридцати восьми глав теоретических бесед Иова с друзьями из бури вдруг раздался глас Божий, который сразу же всех смирил. Бог ушел от вопросов, которые столь страстно задавал ему Иов, но страдалец умолк, уразумев: Вседержитель пересек пропасть между двумя мирами и явил Себя на земле. И Иов покаялся в прахе и пепле.

В Евангелиях Бог напрямую обращается к людям лишь трижды. Причем два раза, при Крещении и Преображении Иисуса, Он говорит практически одно и то же: «Сей есть Сын Мой возлюбленный, в Котором Мое благоволение» (Мф 3:17; 17:5). В третий раз глас Божий прозвучал ради сомневающихся греков, причем некоторые из них вместо слов услышали раскаты грома (Ин 12:28–30). В течение земной жизни Иисуса глас Божий никого не смирил. Во время той пародии на правосудие, каким стали судилища Ирода и Пилата, Христос в основном молчал, а Бог–Отец и вовсе не сказал ни слова.

Иисуса не сопровождали громы и молнии. Когда Он обращался к толпе, поблизости не было огненного столпа. Христос преодолел «минусы» ветхозаветных откровений, но потерял и их «плюсы». Он выглядел как человек, а не как Бог. «Не плотник ли Он, сын Марии, брат Иакова, Иосии, Иуды и Симона?» (Мк 6:3). Так думали его односельчане.

«Господи! Покажи нам Отца, и довольно для нас» (Ин 14:8), — просил Филипп. Но когда Христос в ответ указал на Себя, Филиппу этого было явно недостаточно: тем же вечером он (как, впрочем, и все другие ученики) оставил Иисуса. Наверное, в каждом из нас таится желание, высказанное Филиппом, — желание хоть раз увидеть Бога воочию. Увидеть, услышать, всеми органами чувств ощутить неоспоримое явление, сопровождаемое огнем и громом, которое развеяло бы все наши сомнения раз и навсегда. То, что вместо этой демонстрации предлагает нам Бог, нас не устраивает.

Мы, люди, никак не можем смириться: мы ожидаем от Бога одного, а во Христе Он предлагает совсем другое. Другие религии вообще «он истощил изображают Иисуса пророком, мудрым учителем, уважаемым наставником — кем угодно, но только не Богом. Главное и наилучшее выражение Сущности Бога отвергают в наши дни не менее горячо, чем на заре христианства.

Себя, совлекшись Своей божественности». Опустошить себя, совлекшись мира сего. Облечься в природу раба. Свести себя к единственной точке в пространстве и времени. К ничто. Сбросить с себя воображаемое княжение мира сего. Абсолютное одиночество. Тогда мы обретем истину этого мира.

Симона Вейль, французский философ и религиозный мыслитель[19]

Глава 12. С нами Бог!

Истина подкрадывается к нам со спины и во тьме.

Генри Дейвид Торо, американский писатель и натуралист

Итальянский философ, историк и писатель Умберто Эко, автор таких прекрасных книг, как «Имя розы» и «Маятник Фуко», издал сборник эссе «Вера в подделки» — интереснейшие наблюдения, сделанные им в поездке по Америке (в англоязычных странах сборник вышел под названием «Путешествие в гиперреальность»). В нем Эко поднимает тревожную тему подмены реальности постмодернистскими фальшивками: подлинные богатства человеческой культуры исподволь замещаются подделками, кичем. Благодаря индустрии тиражирования (добавлю: а сегодня — и компьютерным технологиям), современный человек оказался в особом мире сплошных подделок и имитаций. Кроме того, Эко отмечает сугубо материалистический склад нашей жизни. Осязаемую форму имеет даже американская мифология: на Рождество Санта–Клаусы разгуливают по торговым центрам рядом с ожившими диснеевскими персонажами. Впрочем, герои Диснея пребывают везде и всюду в любое время года. Древние греки славили античных героев, читая наизусть эпические поэмы. Современные американцы пожимают своим героям руки. Вернее, не им, а непонятным личностям, одетым в балаганные костюмы.

Не прошел Эко и мимо религиозного телевидения. «Если посмотреть религиозные воскресные передачи, возникает полное впечатление, что Бога можно познать только в виде осязаемого образа, плоти, энергии — подобно тому, как естествоиспытатель постигает природу. А поскольку ни один проповедник не осмелится показать нам Всевышнего в виде бородатой куклы или диснеевского робота, то люди облекают Бога в некую материальную форму сами. Они полагают, что Его можно обрести в виде радости, исцеления, здоровья, денежного достатка». Американцы, заключает Эко, воспринимают Бога почти физически, осязаемо. Где же, вопрошает он, Mysterium Tremendum — тайна устрашающая? Где Он, Святой, Могущественный, совершенно Иной по отношению ко всем представлениям эмпирического опыта, не поддающийся никаким описаниям Бог, встреча с Которым вызывает одновременно страх и трепет, ужас и восторг?

Интересно, как прокомментировал бы итальянский мэтр сцену, виденную мною в филиппинской церкви. Там стоит статуя Иисуса из черного дерева. Паломники выстраиваются в ряд, чтобы дотронуться до ног Христа и поцеловать их. Некоторые подползают к статуе на коленях. Из–за износа скульптуру пришлось покрыть плексигласом, оставив незащищенными только небольшой кусочек стоп. Более того, на гбре низкорослым филиппинцам, ее еще и подняли повыше: чтобы коснуться священных стоп — на которых, кстати, снова заметен износ, — им приходится высоко подпрыгивать. А для этого нужно разбежаться, из–за чего прикосновение к святыне напоминает прыжок баскетболиста. Раз в год, во время публичной процессии, темнокожего Назарянина выносят наружу. Начинается такая давка, что некоторые паломники в ней погибают.

По мнению Эко, мы, люди, ищем ясных знаков Божьего присутствия, вроде неопалимой купины или гласа с небес. Существа из плоти и крови, мы недостаточно ценим Дух, для нас Он нереален. Поэтому мы желаем, чтобы Бог явился нам в материальной форме. До некоторой степени это желание удовлетворил Христос. Однако факт остается фактом: Мессия вернулся в горние области, а мы остались в дольних.

«Бог есть дух», — сказал Христос (Ин 4:24). В это же верили и все благочестивые иудеи. Но можем ли мы представить себе Бога, Который есть Дух, иначе, чем в зримой форме? Более того, как может Дух взаимодействовать с нашим материальным миром? Может ли Он «видеть», не имея глаз, улавливающих кванты света? И «слышать», не имея барабанных перепонок, колеблющихся от вибраций воздуха? И как нам определить, действительно ли Бог, Который есть Дух, взаимодействует с жизнью на нашей планете?

Одним словом, как верить в Бога, Которого мы не видим? Ветхозаветные израильтяне часто претыкались и падали: они обращались к идолам, которых можно потрогать и увидеть.

Некоторым христианам, вроде тех, с которыми встретился в Америке Умберто Эко, хотелось бы вернуть старые времена, когда Бог являл Себя более наглядно. Для них Дух — ручная версия ветхозаветного Бога. Он говорит с ними напрямую, дает пищу и одежду, гарантирует здоровье, свободное место на автостоянке и кристально ясные наставления о мире. Дух меняет правила жизни так, чтобы нам было удобно, и нам не пришлось бы разочаровываться. Такая вера, кстати, нередко свойственна многим больным и нуждающимся.

Я полагаю, что Дух не касается нашей жизни волшебной палочкой, а позволяет уловить, распознать (слово Дороти Сэйерс) Божье присутствие в самых неожиданных местах. Оно вдруг открывается нам в привычном и обыденном: в ясной детской улыбке или тихом снегопаде над замерзшим озером, в прозрачной утренней росе на лугу, поросшем лавандой, или в торжественном чине литургии, которая внезапно становится больше, чем обрядом. Мы словно прозреваем и ощущаем, что Бог здесь, рядом. Он повсюду в этом мире, который наполнен Его милостивыми дарами.

Вообще искать Духа — как искать потерянные очки. По словам епископа Джона Тейлора, «мы не можем знать Духа непосредственно, ибо в любом опыте встречи и признания Он — всегда Посредник, творящий знание». Дух, скорее, представляет Собой то, нем мы воспринимаем, а не то, что мы воспринимаем. Он открывает нам внутренний взор, которым только и можно воспринять глубинную духовную реальность.

Такое восприятие — или, по Сэйерс, распознавание — для нас непривычно, ибо не имеет отношения к годовому доходу, красивой фигуре и социальному положению. Дух принимает во внимание, что мы жить не можем без этих прекрасных вещей. Зато Он запросто может направить нас к тем, кому служил Христос, — изгоям, вдовам, узникам, бездомным, голодным и больным, чтобы мы научились видеть «малых сих» такими, какими видит их Бог.

***

Один студент рассказал, как он представляет Святого Духа: «Впервые я узнал о Духе в раннем детстве. Я рассматривал картинки: на них Дух был изображен в виде маленького человечка, вроде гомункулуса, живущего в наших телах. Этот образ не выходит у меня из головы до сих пор. Где–то внутри меня живет Дух: может быть, в мозге или в сердце — словно некий швейцар или вахтер в здании. Он привлекает мое внимание, заходя то в сознание, то в подсознание. Если я не обращаю на Него внимания, Он засыпает. А если прислушиваюсь к Нему, Он растет во мне и заполняет меня».

О Духе возникает много вопросов. Ведь одно дело, когда человек говорит: «Библия учит, что…» И тогда можно самому заглянуть в нее и убедиться, что да, правда, учит. Но как быть, если мы слышим: «Дух мне сказал, что…»? Куда заглянуть? На что опереться? Дух по определению невидим, неощутим. Христос сказал Никодиму: «Дух дышит, где хочет, и голос его слышишь, а не знаешь, откуда приходит и куда уходит: так бывает со всяким, рожденным от Духа» (Ин 3:8). Как распознать присутствие такого Существа?

Между тем человек, желающий познать Бога, не может не задуматься о вопросах, связанных с Духом Святым: слишком уж существенную роль Дух играет в Евангелиях. Прощаясь с учениками, Иисус обратился к ним с очень важным наставлением: вернуться в Иерусалим и ждать сошествия Святого Духа[20].

Событие, свершившееся после вознесения Христа, осложняет веру и, будем честны, нередко ее разрушает. Ведь во Иисусе Бог сознательно вошел в мир, пораженный злом, и Сам стал жертвой этого зла. А в Духе Святом Бог рискнул Своей репутацией: Он вошел в пораженных злом людей, вобрав в сферу Воплощения всех учеников, а затем — и всех последователей Христа. Бог, Который вочеловечился, чтобы мы могли с Ним общаться, до сих пор одевается в человеческую плоть — нашу плоть.

Но взгляните на горькую, тяжелую историю Церкви! Мягко говоря, члены Тела Христова воплощают в себе образ Божий менее успешно, чем Иисус. Мы, христиане, пожалуй, отвращаем людей от Бога ничуть не меньше, чем привлекаем к Нему. Обещая смущенным ученикам приход Утешителя, Христос сказал: «Лучше для вас, чтобы Я пошел; ибо, если Я не пойду, Утешитель не приидет к вам; а если пойду, то пошлю Его к вам» (Ин 16:7). Но чем же это лучше присутствия Самого Христа? Какой положительный смысл скрывается в этом прощальном откровении Спасителя?

Конечно, если человек желает личного общения с Богом, Дух вкладывает в слово личный новый смысл. Ни одна монотеистическая религия, кроме христианства, не учит, что Бог не только внешняя сила, которую мы должны слушаться, но и Тот, Кто живет в нас, преображает нас изнутри и позволяет непосредственно общаться с Собой. Как сказал Томас Мертон, «поскольку наши души — субстанции духовные, а Бог есть чистый Дух, ничто не может воспрепятствовать нашему с Ним единству — единству экстатическому в самом буквальном смысле слова».

Как я уже говорил, отношения с людьми всегда предполагают долю сомнения и неясности. Когда арестовывают маньяка, его соседи удивленно качают головами: «Надо же, а ведь, казалось бы, такой милый человек». Ни один из нас не открывается миру полностью: в каждом есть скрытые, надежно спрятанные частицы. Бог преодолевает эти преграды Духом. Он поселяется внутри нас, пытаясь исцелить нас, объединить наше сокрытое «я» с нашим публичным «я» в единое гармоничное целое.

Мы получаем дар Духа Святого от Того, Кто точно знает, как поставить уникальность каждого человека, его способности, генетику и воспитание на службу Богу. Юрген Мольтман отмечает, что для каждого из нас Дух Жизни — это Дух той или иной конкретной жизни — его собственной со всей ее уникальностью и со всем вытекающим отсюда многообразием. Дух формирует и расширяет нашу индивидуальность и таланты, а не умаляет их и не стрижет всех под одну гребенку.

Говорят, два наиболее известных премьер–министра викторианских времен произвели на свою королеву очень разное впечатление. Об Уильяме Гладстоне Виктория сказала: «Я чувствую, что общаюсь с одним из самых выдающихся людей этого мира». А Бенджамина Дизраэли королева характеризовала по–другому: «С ним я чувствую себя самым важным человеком на свете». Когда я об этом прочел, у меня возникла ассоциация с разным восприятием ветхозаветного Бога и Духа Святого: Один внушает страх, Другой действует мягко и ласково.

Мой друг Кен, человек глубоко верующий, хотя подчас и сомневающийся, однажды признался: «Если честно, свидетельств существования Духа Святого я вижу больше, чем Двух других Лиц Троицы. Моя тоска по Богу — знак: во мне действует Дух. Способность одолеть похоть, осознание своей гордыни, сильное желание простить или получить прощение — все это ничуть не менее важные знаки присутствия Бога, чем неопалимая купина. Они показывают, что Бог во мне жив».

Мне кажется, маленькие человеческие победы доставляют Богу не меньше, а то и больше удовольствия, чем любое грандиозное чудо библейских времен. Я знаю многих простых людей, которые навещают заключенных, заботятся об умирающих, помогают строить доступное жилье, привечают семьи беженцев. Все это — действие Духа.

«Есть ли в тебе Дух Святой?» Если бы мы задали этот вопрос апостолу Павлу, он, наверное, перечислил бы дары Духа — любовь, радость, мир, доброту и другие. Действительно ли в вашем характере имеются такие качества? Перетекает ли от вас Божья любовь к другим людям? Каждое из Посланий апостола Павла заканчивается призывом к практическим делам любви и служения: молитва, помощь нуждающимся, утешение больных, гостеприимство, смирение. Ни в коем случае нельзя умалять роль простого, обыденного, повседневного. В действительности оно представляет собой чудесное действие Бога в нашей жизни. Наши обычные добрые дела и поступки, которые порой мы сами уже не замечаем, — это знаки жизни, наполненной Духом, символы того, что Невидимое становится видимым в нашем материальном мире[21].

Однако Дух — не комнатная собачка, которая все время живет рядом, которую можно позвать к себе или отослать прочь. Живое Божье присутствие в нас должно охватывать все, что мы видим и делаем. Вспомним рассказ студента и отметим для себя, что Дух — не вахтер и не швейцар, который бродит из сознания в подсознание. Нет, Он населяет все здание. Дух Святой не столько на человека, сколько действует совместно с ним как его часть. Он — Бог действия, а не Бог выходного дня.

***

Бог–Сын на время присоединился к человечеству, чтобы затем стать его все понимающим Заступником. Удивительную роль Духа Святого раскрывает нам апостол Павел. Не только сами люди, но и вся планета находятся в ужасном положении: «Вся тварь совокупно стенает и мучается доныне; и не только она, но и мы сами, имея начаток Духа, и мы в себе стенаем» (Рим 8:22,23). Планета и ее обитатели вопиют. Но человеку обещана помощь, и далее апостол пишет: «Дух подкрепляет нас в немощах наших; ибо мы не знаем, о чем молиться, как должно, но Сам Дух ходатайствует за нас воздыханиями неизреченными» (Рим 8:26). Я прекрасно знаю, каково это: не знать, о чем молиться. Или не знать, как молиться. Вот человек, оказавшийся в безысходном и безблагодатном браке. А вот женщина, которую ребенком изнасиловали, и теперь она, взрослая, ненавидит секс и мужчин. Или родители мальчика, умирающего от рака. Или пакистанская христианка, которая попала в тюрьму за свою веру. О чем тут просить Бога? Что Ему сказать?

Но оказывается, нам нет нужды точно знать, о чем просить. Нужно лишь вставать на молитву, лишь стенать. Когда я читаю эти апостольские слова, мне вспоминается мать, тонко различающая оттенки плача младенца. Я знаю матерей, которые способны отличить, просит ли малыш пищи или требует внимания, болит ли у него ушко или животик. Для меня звуки плача неразличимы, но мать нутром чует, отчего плохо ее малютке. Быть может, именно беспомощность и беззащитность ребенка, его неумение выразить, отчего ему плохо, и обостряют способность матери столь чутко сочувствовать и сострадать своему чаду.

Дух Божий наделен такой способностью к сопереживанию и состраданию, какой не обладает и самая мудрая, самая чуткая мать. Мне кажется, Богу чем–то приятна наша беззащитность: тогда Он может помочь нашей слабости Своей силой. Апостол Павел пишет о Духе, Который живет в нас, улавливает потребности, неясные нам самим, и выражает их на непонятном для нас языке.

Если мы не знаем, о чем молиться, нам помогает Дух. Греческое слово «параклит», которое переводится как «утешитель» (так назван Дух Святой в Евангелии от Иоанна), означает также «заступник, защитник, ходатай». Никто из нас не избежал испытаний: тяжело болеет или пьет близкий человек, нелады с подрастающими детьми, конфликты на работе. Однако всем нам необходимо внутреннее присутствие Духа, который «ходатайствует за нас воздыханиями неизреченными». Еще словом «параклит» называли человека, воодушевляющего войска перед важной битвой: он вселял уверенность и повышал боевой дух. Мы же слышим Параклита как внутренний голос — голос Самого Бога.

***

Когда у моего коллеги начались проблемы с физическим и в еще большей степени — с психологическим здоровьем, он едва не разуверился. В это темное, страшное для него время Бог молчал.

Молитва не помогала. Впоследствии, когда коллега уже выбрался из долины смертной тени, он сказал мне: «Знаешь, что удерживало меня от безверия? Только одно — мне пришлось бы пойти к трем–четырем людям, которых я очень уважаю, и сказать им: вы ошибаетесь, вы обманываете себя, на самом деле никакого Бога нет. Но действие Духа Святого в их жизни я не мог отрицать. Оно было очевидным».

При нашем разговоре присутствовал еще один человек, и его мнение было другим: «А я наоборот искушался вероотступничеством потому, что, честно говоря, вообще не видел и не вижу реального присутствия Духа Божия в чьей–либо жизни. Мне нужно прямо удостовериться, что Бог есть».

Особенность познания Бога через Дух Святой состоит в том, что на заре христианства Бог перепоручил Свою миссию Церкви. Действительно перепоручил. В результате многие люди, отвергающие Господа, отвергают не Его, а ту карикатуру на Него, которую видят в церковной жизни. Да, Церковь сыграла огромную роль в борьбе за справедливость, грамотность, медицину, образование, культуру и душу человека. Однако, к нашему вечному стыду, мир судит о Боге по церковной истории, из которой не вычеркнешь крестовые походы, инквизицию, антисемитизм, угнетение женщин и поддержку работорговли.

Как жаль, что нельзя переписать историю Церкви заново, вымарав все темные наслоения, чтобы евангельские слова прозвучали словно впервые. Да, не все люди приняли бы Христа (многие отвергали Его и в первые века христианства), но, по крайней мере, их решение основывалось бы на знании реального образа Христа. Впрочем, такие мечты не только бессмысленны, но и ошибочны. Вспомним: Христос сказал, что уходит ради нашего блага. Грехи Церкви — это не только знак того, сколь многое Господь нам попускает и как долготерпит, но и своего рода комплимент человечеству. Бог доверяет нам Свою миссию.

Мне намного легче поверить в то, что Бог пребывает в плотнике Иисусе из Назарета, чем в то, что Он пребывает во мне или других прихожанах моей церкви. Между тем Новый Завет учит, что таков и был изначально Божий замысел: не бесконечная череда сногсшибательных чудес, а постепенное перепоручение Своей миссии людям. Да–да, нам, грешным, со всеми нашими недостатками и неуспехами. Христос пошел на смерть еще и затем, чтобы мы, Его Церковь, заняли Его место. Мы — Его ученики, последователи, приверженцы, посланники, свидетели: такими словами можно перевести на современный язык древнегреческое слово «апостол». То, что когда–то Он дал немногим людям — дар исцеления, благодать, Благую Весть о Божьей любви, — мы должны донести до всех. «Если пшеничное зерно, пав в землю, не умрет, то останется одно; а если умрет, то принесет много плода» (Ин 12:24).

Джон Тейлор, рассуждая о Боговоплощении, вспоминает сцену из пьесы Шекспира «Генрих V». Накануне битвы с превосходящими силами противника король Генрих, переодетый и никем не узнанный, ходит среди простых солдат. Он слышит, как один говорит, что с короля взыщется: на Судном Дне отрубленные ноги и руки, изувеченные тела восстанут из могил и скажут, что победа куплена ценой чужих жизней. Генрих и сам понимает, какая ответственность лежит на его плечах — в первую очередь, ответственность за людей. И все же король верит, что сражаться надо. С наступлением утра он призывает солдат и офицеров поверить в победу. Генрих вливает в их души собственную надежду, собственную веру в то, что биться необходимо.

Бог лучше, чем кто–либо, знает цену, которую платит Его творение за то, чтобы в падшем мире, обладающем свободой выбора и наполненном страданиями, навстречу Божьей любви расцвела однажды ответная любовь. Бог верит, что великая победа перевесит тяготы и страдания, в том числе и муки человеческие от Его кажущегося безразличия и бездействия. Понимая, что люди не в состоянии ни понять, ни простить многое из Божьего Промысла, Бог, чтобы все исправить и вернуть утраченное доверие, явился на землю, стал нашим страдающим собратом.

Король Генрих не мог выиграть битву в одиночку. Конечно, он был среди солдат, воодушевлял их, вел войска. Но выиграли сражение при Азенкуре рядовые ратники.

Бог пришел в стан рядовых, одевшись в человеческую кожу, — еще один повод для сомнений. Кто–то и вовсе Его отвергнет. Божье Царство тоже придет не сразу: Бог проявляет удивительное терпение и не бежит впереди Церкви. Церкви понадобилось восемнадцать столетий, чтобы сказать твердое «нет» рабству, да и то многие были недовольны этой позицией. На земле и поныне существуют войны, нищета и дискриминация, и Церковь далеко не всегда оказывает людям действенную помощь.

Этти Хиллесум, молодая голландка, записала в дневник, который вела в годы Второй мировой войны, такие строки:

«Одно становится мне все яснее: раз Ты не можешь нам помочь, мы должны помочь Тебе помочь нам. Это все, что мы можем сейчас сделать. И это все, что по–настоящему имеет значение: сберечь маленький кусочек Тебя, Боже, в нас. И наверное, в других людях тоже… Ты не можешь помочь нам, но мы должны помочь Тебе и защищать Твое пребывание среди нас до последнего».

Дневник был найден после гибели Этти в нацистском концлагере.

Иногда кажется, что Бог не в силах нам помочь или, во всяком случае, отказывается это сделать. Кажется, что Он бросил нас на произвол судьбы, одних среди сил зла. О, как хочется, чтобы Он взял и сразу решил все проблемы! Дух действует медленно, почти незаметно. И христиане нередко проявляют нетерпение. Но то же ощущали и иудеи, когда Мессия–Христос не спешил избавить их от иноземного ига.

Бог часто переадресует нам вопросы, которые мы Ему задаем. Мы молим, чтобы Он снизошел к нам, и с большой неохотой признаем, что Он уже здесь, среди нас, и что Его действия на земле очень напоминают действия Церкви. Одним словом, главным препятствием к познанию Бога–Духа Святого является история Церкви, а также духовная биография — моя и ваша.

Христос был Единственным, и Он единожды жил и умер. Но Святой Дух, проживая во всякую эпоху миллион жизней, делает из каждого христианина еще одного христа, следующего христа.

Джерард Мэнли Хопкинс, английский поэт

Часть четвертая. СОЮЗ НЕРАВНЫХ. Каким мне быть?

Глава 13. «Кто во Христе, тот новая тварь»

А сейчас, с Божьей помощью, я стану собой.

Серен Кьеркегор

В школе я очень себе не нравился. Больше всего мне, пожалуй, не нравилось, что я южанин. Всякий раз, когда президент Линдон Джонсон открывал рот, меня передергивало от его невыносимого, как мне казалось, южного диалекта. А поскольку в шестидесятые годы южане имели устойчивую репутацию отсталых и невежественных расистов, я старался отмежеваться от всего, связанного с Югом.

Шаг за шагом, звук за звуком, я полностью избавился от своего акцента: мои собеседники, узнав, что я вырос на Юге, изумлялись. Меня тошнило от южных манер — «Да, мэм. Нет, сэр» — и, чтобы избыть провинциализм, я читал классические книги. Кроме того, я пытался (часто успешно) преодолеть свои страхи. Я научился управлять своими чувствами, чтобы не они владели мной, а я ими. Я даже изменил почерк: стал выводить буквы более крупно и четко, чем раньше.

В целом новый облик прижился, причем крепко и надолго. Я стал менее уязвимым, более открытым и гибким — качества, которым меня не учили, но которые очень пригодились мне в журналистской работе. Детские призраки исчезли: я словно сбежал от своего прошлого.

Но прошли годы, и выяснилось, что все не так просто. В большинстве важных для Бога сфер я представлял собой зрелище очень жалкое: эгоистичный, черствый, немилосердный и безрадостный. Я не обладал ни одним из девяти плодов Духа (Гал 5:22,23). А ведь эти качества невозможно выработать, как почерк. Они вырастают, когда человек пребывает в Божьем присутствии. Знаменитый норвежский поэт и публицист Генрих Арнольд прав: быть христианином — «не делать самому, а позволить Богу делать через тебя».

С тех пор я регулярно молился по списку из Послания к Галатам: о любви, радости, мире, долготерпении, благости, милосердии, вере, кротости, воздержании (последнее я расценивал как умение владеть собой). Достаточно ли я люблю людей? Ощущаю ли радость и мир, проявляю ли терпение? К сожалению, выяснилось, что я более склонен к сомнению, чем к радости, любви и даже честной самооценке. Иногда мне начинает казаться, что кое–каких успехов я достиг. Но двадцать минут, потраченные на безуспешные попытки дозвониться нужному человеку, — и мирного расположения духа как не бывало: сержусь, стучу кулаком по столу. В общем, надо признать: если мне и удается чего–то добиться, то исключительно милостью Божией.

В конце концов я понял: затея с перекраиванием собственного облика была пустой. Бог не хотел иметь дело с некоей искусственно сконструированной личностью. Он избрал именно меня. Как–то на одном семинаре я осознал это особенно ясно. Мы говорили о воскрешении Лазаря (Ин 11). «Читая текст, поставьте себя на место Лазаря, — предложил ведущий. — Вот он снова жив, но еще спеленут покрывалами. Ему нужна помощь, чтобы от них освободиться. Подумайте, какие пелены опутывают вас, мешают быть истинно живыми — таким, каким Господь сотворил вас».

У меня вышел длинный список. Непреходящее чувство вины отравляет всякое удовольствие. Сдержанность мешает выражать радость. Есть душевные раны, не залеченные по маловерию. Упрямо держусь за некогда выпестованный мною новый имидж. Мало способен на подлинную близость с Богом и людьми. Писательский «синдром наблюдателя» мешает мне погрузиться в жизнь.

К сожалению, не могу похвастаться, что все эти пелены с меня уже спали. Духовное исцеление не происходит быстро и легко. Но тогда я на мгновение почувствовал, чтб такое исцеление, увидел свой новый облик, который способен создать только Бог, но не я сам. Облик, который меня не разрушит, а освободит мое подлинное «я».

***

Марк ван Дорен, профессор литературы, у которого когда–то учился Томас Мертон, однажды навестил своего бывшего студента. Тот жил в монастыре в Кентукки. Они не виделись более десяти лет. Ван Дорен и другие знакомые Мертона не могли взять в толк, как из столичного денди, завсегдатая великосветских вечеринок, вышел монах, любящий уединение и тишину. После встречи Ван Дорен рассказывал:

«Конечно, он выглядел старше. Но я не заметил особой разницы между сегодняшним Томасом и тем, каким он был когда–то. Наконец я не удержался и перебил его воспоминания шутливой репликой: «Том, да ты совсем не изменился!» Мертон ответил:

— А почему я должен измениться? Обязанность монаха — быть именно самим собой.

Его слова запали мне в душу».

Думаю, замысел Бога таков: Он желает, чтобы мы обрели свое подлинное «я». Как сказал равви Зуся: «В ином мире меня не спросят: «Почему ты не был Моисеем?» Меня спросят: «Почему ты не был Зусей?»». А меня Дух негромко и упорно зовет быть не Моисеем, не Зусей, а Филипом Янси — далеко не безупречной личностью, в которой благоволит обитать Сам Бог. Любому человеку, который этого захочет, Всемогущий Бог поможет стать самим собой. И начинается все с доверия к Богу, с веры, что Он действительно желает дать мне добро и свободу, а не ввергнуть меня в тюремные узы. Как написал апостол Павел: «Никто никогда не имел ненависти к своей плоти, но питает и греет ее, как и Господь Церковь, потому что мы члены тела Его, от плоти Его и от костей Его» (Еф 5:29,30). И добавляет: «Тайна сия велика; я говорю по отношению ко Христу и к Церкви» (Еф 5:32). Может, и ему, одному из двух первоверховных апостолов, нелегко было поверить в то, как близок Бог со Своим народом, с Церковью — Телом Христовым.

А насколько близок с моим телом я? Я принимаю витамины, занимаюсь физкультурой, стригусь, ем, сплю, дышу, хожу к терапевту и стоматологу, бреюсь, прыскаюсь одеколоном, включаю кондиционер. Но я реально ощущаю свое тело, только когда у меня что–нибудь болит. Или когда, как в данную минуту, чувствую прикосновение пальцев к клавиатуре компьютера. Настолько же и Бог близок со Своим народом: Он избрал наши тела в качестве Своего собственного тела.

Апостол Иоанн воскликнул: «Смотрите, какую любовь дал нам Отец, чтобы нам называться и быть детьми Божиими» (1 Ин 3:1). Но до высокого положения сонаследников Царства нам далеко: мы недостойные, грешные, многое у нас не получается! Словно предвидя это возражение, Иоанн добавляет: «Возлюбленные! Мы теперь дети Божий; но еще не открылось, чтб будем. Знаем только, что, когда откроется, будем подобны Ему» (1 Ин 3:2). В нас словно вживлен зачаток некоего органа, который еще не развит и почти не используется. Однако Святой Дух медленно, незримо, но неуклонно продолжает Свою работу, созидая наше подлинное «я». Мы сами не в состоянии стать угодными Богу, но Он способен и обещает это сделать в нас и за нас.

Бог желает, чтобы каждый из нас был единственным и неповторимым носителем Его образа. Но мы чувствуем Божью любовь не всегда. В наши души, как и в души адресатов апостола Иоанна, закрадываются отчаяние, сомнение в себе. Иногда «сердце наше осуждает нас», признает Иоанн, но Бог «больше сердца нашего и знает все» (1 Ин 3:20). Переводчик Нового Завета на современный английский язык Джон Филипс утверждает, что апостольское Послание его спасло: «Я, как и многие современные люди, перфекционист. А это состояние опасное: оно заставляет то высокомерно критиковать ближних, то — безжалостно самоуничижаться». Случилось так, что Филипс впал в тяжелую депрессию. Он погряз во тьме уныния, в осуждении и самоосуждении и не чувствовал благодати. Но однажды, блуждая в непроглядной тьме, он вспомнил слова апостола Иоанна и стал размышлять: «Если Бог любит нас, то кто мы такие, чтобы здесь, на земле, желать во всем совершенства? И для чего? Чтобы гордо сказать: Бог любит нас, но мы–то круче, мы более строги к себе, чем Вседержитель»? С этого момента начался долгий путь Филипса к выздоровлению.

У меня дела обстоят похоже. Принять Божию любовь — значит сказать «нет» голосам, которые нашептывают: ты недостоин, у тебя снова ничего не получилось, Бог таких не любит. Очень уж повлияли на меня в свое время проповеди о ветхозаветном Боге, Боге суда и наказания. После них в голове не умещается, что Он обитает во мне и любит меня изнутри. Я должен просить Бога, Который «больше сердца моего», разорвать раскаленный докрасна адский круг самоосуждения и напомнить мне о простой, но очень трудной для усвоения истине: я нужен Богу, Он любит меня.

Но с какой стати Богу меня любить? Вопрос не из легких. Однако Библия отвечает на него коротко и ясно: из милости. Бог любит потому, что Он Бог, а не потому, что я чем–то и как–то заслужил Его любовь. Он просто не может не любить, так как Он и есть Любовь.

К сожалению или к счастью, церковные проповеди я почти не запоминаю. Одно из немногих исключений — проповедь Яна Питт–Уотсона, профессора Духовной семинарии Фуллера, единственная его проповедь, которую я слышал. В ней была всего лишь одна мысль (возможно, поэтому она и осталась у меня в памяти): «Люди часто любят достойное любви. Но сам человек обретает достоинство, благодаря тому что его любят». Проповедник перечислил кого или что любят «за достоинства»: супермоделей, известных спортсменов, талантливых ученых, выдающиеся произведения искусства. Перечислив эти примеры, Питт–Уотсон перешел к неодушевленным вещам, которые лишены объективной ценности и внешней привлекательности, но все же любимы. Скажем, его дочка Розмари любит свою куклу. Кукла вполне обычная, старая и грязная, но для девочки — самая дорогая, единственная и незаменимая. Когда Питт–Уотсоны переезжали из Шотландии в Америку, каждый член семьи старательно выбирал, что из вещей взять с собой, а что оставить. Розмари взяла лишь одно: свою куклу. Когда в аэропорту девочка случайно ее потеряла и долго не могла найти, она так расстроилась, что семье чуть не пришлось отложить перелет. Лишь отыскав пропажу, Розмари утешилась. Простая дешевая кукла была для нее настоящим сокровищем.

Затем проповедник обратился к Библии. Бог любит нас не за наши необычайные достоинства. Его любовь — проявление милости, свободный дар, который наделяет достоинством и великой ценностью людей, казалось бы, любви абсолютно не заслуживающих. В богословском плане мы относимся к категории «достойны, потому что нас любят». По словам блаженного Августина, «возлюбив нелюбимое, Ты сделал меня любимым».

Если я кого–то люблю, я ему радуюсь. Когда к нам в Колорадо собираются приехать друзья, мы заранее покупаем еду, которая им нравится, прибираемся в доме, ставим в гостиной свежие цветы и придумываем, чем поинтереснее их занять. Я жду не дождусь, и, хотя до прибытия гостей остается еще несколько часов, то и дело выглядываю из окна, словно мое нетерпение ускорит их приезд. Так же радуется Бог каждому из нас.

На закате жизни католический священник–иезуит, писатель и богослов Генри Нувен сказал: для него молитва — возможность «прислушаться к благословению». «Ведь что важно в молитве? Молчать и слушать Голос, который говорит обо мне доброе». Что это? Эгоизм? Нет. Он понимает, что любим Богом, потому что Бог возжелал в нем обитать. И чем больше Нувен слушал Божий Голос, тем реже судил о себе по собственным достижениям или по людским пересудам. Он молил Бога, чтобы Тот являл Свое присутствие в его повседневной жизни: когда Нувен ест и пьет, разговаривает и любит, отдыхает и работает. Нувен искал полной свободы личности, которую не потревожат ни человеческая хвала, ни человеческая хула.

Я хорошо понимаю, что молитва — больше, чем разговор с Богом о моих желаниях. Молиться — значит открываться перед Богом, чтобы Он мог «обновить мой ум». Только тогда я способен буду понять, как сильно любим. А ведь Бог хочет, чтобы я в это верил.

Кэтлин Норрис рассказала эпизод, который раскрывает отношение Бога к нам:

«Как–то весенним утром в аэропорту у выхода на посадку я заметила молодую пару с малышом. Ребенок внимательно глядел на проходящих людей, и всякий раз, когда он видел человеческое лицо, молодое или старое, красивое или уродливое, мрачное или счастливое, он радовался невероятно.

Это было поразительно. Двери аэропорта превратились во врата небесные. Наблюдая, как ребенок выражает свою симпатию каждому взрослому, который благосклонно встречал его взгляд, я испытала благоговейный страх и была потрясена не меньше библейского Иакова. Ибо я вдруг поняла: именно так смотрит на нас Бог. Он вглядывается в наши лица, чтобы возрадоваться при виде людей, сотворенных Им для блага. Воистину, тьма ничто пред Богом, «тьма не затмит от Тебя, и ночь светла, как день» (Пс 138:12). Сквозь содеянное нами в жизни зло Бог видит добро — Свое творение, созданное по Его образу и подобию.

Мне кажется, что только Бог и младенцы, которых любят по–настоящему, могут так воспринимать мир».

***

Не скажу, что по утрам я просыпаюсь, исполненный веры и благодати. Нет, скорее, я напоминаю себе тропическую рыбку, которая когда–то обитала у меня в аквариуме с соленой водой. Каждая маленькая

рыбка по–своему устраивается на ночлег. Одни прячутся в ракушках, другие грозно растопыривают острые колючки, третьи зарываются в ил. Моя же – напускала вокруг себя яду, после чего засыпала безмятежным сном: другие обитатели аквариума к ней не приближались. Естественно, поутру ей приходилось просыпаться в опалесцирующем облаке яда. Вот так же и я обычно пробуждаюсь в облаке ядовитого сомнения, а моя вера, казавшаяся вечером столь незыблемой, за ночь растворяется, исчезает.

«Разве не знаете, что вы храм Божий, и Дух Божий живет в вас?» (1 Кор 3:16) — вопрошает апостол Павел коринфян, которые вели себя так, словно ни о чем подобном и не подозревали. Удивительно, сколь часто и мне надо себе об этом напоминать. Казалось бы, если внутри меня живет Сам Бог, разве можно такое запамятовать? Печально, но факт: увы, еще как можно.

Во втором Послании Коринфянам апостол пишет, что Бог «запечатлел нас и дал залог Духа в сердца наши» (2 Кор 1:22). Мне приходит на ум любопытное сравнение. После пересадки органа врачи дают больному препараты, подавляющие иммунитет, иначе организм отторгнет чужеродные ткани. Действие Духа Святого подобно эффекту иммунодепрессантов. Дух мешает мне отторгнуть новый облик, вживленный в меня Богом. Иммунная система моей души, стремящаяся вернуть меня в привычное и удобное состояние, нуждается в ежедневном подавлении — в напоминании: Бог действительно живет во мне, Он для меня — не чужой, Он мне не посторонний.

И вот в глубине души я изо дня в день твержу себе, что все мое достоинство, моя ценность — от Бога, Который излил на меня Свою любовь и благодать. Если в отношениях с невидимым Богом не делать сознательного усилия, мысли быстро уходят в сторону. Телефонные звонки, дела, мимолетные картинки на телеэкране или мониторе компьютера вытесняют памятование о Боге. И как тут быть? Как не забывать, что Бог обитает во мне, пусть даже Его заслоняет от меня столь многое?

Живя в Африке, Джон Тейлор заметил, как глубоко и вовлеченно африканцы переживают чувство личного присутствия. По его словам, мы, западные люди, разговаривая с друзьями, параллельно думаем о массе других предметов, и вскоре наши собеседники это замечают. В Африке же бывает, например, так: в комнату, где работает Джон, входит его местный друг, здоровается и садится на корточки. Миссионер коротко отвечает на приветствие и продолжает свои занятия, тогда как посетитель просто сидит. Может пройти около получаса, после чего гость поднимается и говорит: «Я видел тебя». И уходит. Он приходил не затем, чтобы что–то узнать или побеседовать: ему было достаточно просто побыть вместе. Тейлор замечает: ключ к такому присутствию — внимание.

Любой хороший учитель знает, что бесполезно стучать по столу и взывать: «Внимание, дети, внимание!» Подлинное внимание возникает самопроизвольно. При этом ребенок, полностью поглощенный заинтересовавшим его занятием, расслаблен и открыт. Так и взрослый ум должен быть открытым и готовым к восприятию, и только тогда возможен творческий взлет. В таком состоянии душа озаряется сиянием новой истины. Эту истину не вывести логически, не придумать, но в нас живет чувство ожидания: вот–вот откроется то, что уже здесь, рядом. Внимать — значит быть в присутствии Духа: ясно осознавать, понимать все, что содержит в себе данное мгновение. И присутствие Божье, и шипы тернового венца.

Я слышал, что у некоторых монахов есть правило: перед тем как переходить от одного занятия к другому, они делают паузу. Не сразу перескакивают от дела к делу, а дробят дела отрезками межвременья. Я думаю, что этот подход можно применить и к мирской жизни. Скажем, перед тем как звонить по телефону, сделайте небольшую паузу и подумайте о разговоре, о человеке на другом конце провода. После чтения книги посидите спокойно, поразмыслите, чтб вы из нее почерпнули, что новое она вам открыла. Посмотрев телепередачу, опять же, задумайтесь: что ценного она внесла в вашу жизнь. Перед тем как читать Библию, остановитесь и попросите, чтобы Бог дал вам внимание. Останавливайтесь, всматривайтесь в себя и свои дела почаще, и тогда даже механические действия станут осознанными. Оказалось, что если я помолюсь перед тем, как писать письмо или звонить по телефону, то общение перестанет быть рутиной или бременем. Оно станет способом обретения и передачи ближнему Божьей благодати.

Если я не пытаюсь сознательно напоминать себе о Божьем присутствии, то начинаю подстраиваться под окружающий мир, который преимущественно ценит успех и выигрыш. В противовес апостол Павел рекомендует очищать ум — погружаться в межвременье. Он советует колоссянам: «О горнем помышляйте, а не о земном» (Кол 3:2), а филиппийцам пишет более конкретно: «Что только истинно, что честно, что справедливо, что чисто, что любезно, что достославно, что только добродетель и похвала, о том помышляйте» (Флп 4:8). Чтобы срастись с новым обликом, необходим сознательный волевой акт. Апостол наставляет христиан: они должны как бы сменить одежду и жить, «совлекшись ветхого человека с делами его и облекшись в нового, который обновляется в познании по образу Создавшего его» (Кол 3:9–10).

«Чего мы хотим от молчаливой внутренней молитвы?» — спрашивает Дитрих Бонхоффер. И отвечает: «Мы хотим закончить ее в ином состоянии, чем то, в котором начали».

Зримый материальный мир, не дожидаясь приглашения, навязчиво лезет во все щели, а к незримому я должен стремиться сознательно. Конечно, хотелось бы переноситься в горние сферы без усилий, естественно. Но уж что есть, то есть. Без строгости, без затраты сил не обойтись. Как говорил великий пианист Святослав Рихтер: «Если я не упражнялся один день, это замечу я. Если не упражнялся два, заметит оркестр. А если три дня — заметит публика». Так и с христианской жизнью: необходимы каждодневные усилия воли, сознательная переориентация на новое, непривычное, отчасти неестественное для нас состояние Божьего чада.

Возьмем еще один пример из мира музыки. Отца американского виолончелиста Йо–Йо Ма (китайца по происхождению) Вторая мировая война застала в Париже. Во время немецкой оккупации он жил на чердаке в полном одиночестве. Чтобы поддержать свой дух, он играл Баха на воображаемой виолончели. Ночью, один, в темноте. Впоследствии он посоветовал сыну воспроизводить в памяти перед сном в полумраке музыку Баха. Йо–Йо Ма объясняет: «Это не упражнение, не репетиция. Это размышление — ты остаешься наедине со своей душой».

Пожалуй, в духовной жизни есть и то, и другое: сознательная тренировка, практика Рихтера и самоуглубленная созерцательность Йо–Йо Ма. В конце дня я спрашиваю себя: «Сделал ли я сегодня что–либо угодное Богу? Бог хочет радоваться мне. Предоставил ли я Ему эту возможность?» Ответы бывают разными, но в это вечернее время я всегда погружаюсь в Божью любовь и прошу Его даровать мне благодать и прощение. Я пытаюсь утихомирить собственное «я» и расчистить свое внутреннее пространство, чтобы туда мог бы войти Бог. Я глубоко убежден: Богу важнее всего, чтобы я хотел Его познавать в молитве.

***

Преподобному авве Дорофею, жившему в шестом веке, принадлежит замечательное поучение, адресованное монахам: «Представьте себе круг, начертанный на земле, средина которого называется центром, а прямые линии, идущие от центра к окружности, называются радиусами. Теперь вникните, что я буду говорить: предположим, что круг сей есть мир, а самый центр круга — Бог; радиусы же, то есть прямые линии, идущие от окружности к центру, суть пути жизни человеческой. Итак, на сколько святые входят внутрь круга, желая приблизиться к Богу, на столько, по мере вхождения, они становятся ближе и к Богу, и друг к другу; и сколько приближаются к Богу, столько приближаются и друг к другу; и сколько приближаются друг к другу, столько приближаются и к Богу. Так разумейте и об удалении. Когда удаляются от Бога и возвращаются ко внешнему, то очевидно, что в той мере, как они исходят от средоточия и удаляются от Бога, в той же мере удаляются и друг от друга; и сколько удаляются друг от друга, столько удаляются и от Бога. Таково естество любви: на сколько мы находимся вне и не любим Бога, на столько каждый удален и от ближнего. Если же возлюбим Бога, то сколько приближаемся к Богу любовью к Нему, столько соединяемся любовью и с ближним; и сколько соединяемся с ближним, столько соединяемся с Богом. Господь Бог да сподобит нас слышать полезное и исполнять оное; ибо по мере того, как мы стараемся и заботимся об исполнении слышанного, и Бог всегда просвещает нас и научает воле Своей. Ему слава и держава во веки веков»[22].

По мере того, как во мне происходят перемены, я начинаю видеть людей, которые нуждаются в любви и милости Божьей. Апостол Павел пишет: «Преобразуйтесь обновлением ума вашего, чтобы вам познавать, чтб есть воля Божия, благая, угодная и совершенная» (Рим 12:2). А ниже он говорит о Теле Христовом и перечисляет, что должны делать члены Церкви: «Мы, многие, составляем одно тело во Христе, а порознь один для другого члены. И как, по данной нам благодати, имеем различные дарования, то, имеешь ли пророчество, пророчествуй по мере веры; имеешь ли служение, пребывай в служении; учитель ли, — в учении; увещатель ли, увещевай; раздаватель ли, раздавай в простоте; начальник ли, начальствуй с усердием; благотворитель ли, благотвори с радушием. Любовь да будет непритворна; отвращайтесь зла, прилепляйтесь к добру; будьте братолюбивы друг к другу с нежностью; в почтительности друг друга предупреждайте; в усердии не ослабевайте; духом пламенейте; Господу служите; утешайтесь надеждою; в скорби будьте терпеливы, в молитве постоянны; в нуждах святых принимайте участие; ревнуйте о странноприимстве. Благословляйте гонителей ваших; благословляйте, а не проклинайте. Радуйтесь с радующимися и плачьте с плачущими. Будьте единомысленны между собою; не высокомудрствуйте, но последуйте смиренным; не мечтайте о себе; никому не воздавайте злом за зло, но пекитесь о добром перед всеми человеками. Если возможно с вашей стороны, будьте в мире со всеми людьми» (Рим 12:5–18).

Да, несомненно, обновление ума сказывается на отношениях и взаимодействии с людьми. Как отметил шведский поэт и журналист Даг Хаммаршёльд, «путь к святости неизбежно пролегает через мир поступков».

Я часто вспоминаю, как после одного выступления ко мне подошел человек и без тени смущения заявил: «Ведь это вы написали книгу под названием «Где Бог, когда я страдаю»? Я утвердительно кивнул, и он продолжил: «Ну и где же Он? Дело в том, что у меня совершенно нет времени читать. Можете рассказать в двух словах?» (Представляете? Приятный разговор для автора, который вложил в книгу труд время, силы и душу.)

Немного подумав, я ответил «В целом, все сводится к другому вопросу: где Церковь, когда я страдаю? Ведь Церковь — это Божье присутствие на земле, Его Тело. И если Церковь будет выполнять свое предназначение — если она будет помогать жертвам катастроф, навещать больных, работать в программах по борьбе со СПИДом и центрах для пострадавших от сексуального насилия, кормить голодных и привечать бездомных — ваш вопрос не станут задавать столь часто, как сейчас. Ибо ответ будет очевиден. Бог — в душах и телах Своего народа, который помогает падшему миру. Более того, обычно и осознаем–то мы присутствие Божие через людей, присутствующих в нашей жизни».

На протяжении нескольких лет одному моему другу было очень плохо: он впал в тяжелейшую депрессию. Депрессия убила его брак, лишила хорошей работы. Он трижды пытался наложить на себя руки и какое–то время лечился в психиатрической клинике. Я встречался с ним. Вместе с ним молился. Мы часами разговаривали по телефону. Но мне казалось, что никакого толку от меня нет: мои советы ничего не меняли. Наконец я решил, что другу нужны не назидания, а моя любовь. Я постарался стать для него утешителем, насколько это было в моих силах. Впоследствии, когда друг выздоровел, он сказал мне: «Ты был для меня образом Бога. Все это время у меня не было связи с Богом–Отцом. Он словно ушел, отсутствовал. Но я верил в Бога твоей верой». Эти слова меня поначалу ужасно смутили и расстроили: кому, как не мне, знать, что до Бога мне очень и очень далеко! Однако я затем осознал глубокую правду, заключенную в словах апостола Павла о Теле Христовом. По каким–то причинам Бог избрал меня и нескольких других людей в качестве «глиняных сосудов» (2 Кор 4:7), из которых Он соблаговолил излить на страдальца Свою любовь. Мы идем к Богу не по одиночке, а рука об руку, в одной связке.

Догадки одни и намеки, Догадки вослед за намеками; остальное – Молитва, обряд, послушание, помысел и поступок. Недошедший намек, недопонятый дар – Воплощение. Томас Элиот. «Четыре квартета»[23]

Глава 14. В Духе и Истине

Всякий религиозный опыт есть по большому счету состояние любви, любви безусловной и безграничной.

Бернард Лонерган, канадский философ, священник и богослов

Однажды Чикагский культурный центр проводил Неделю музыкального многообразия. Чтобы многообразие было полным, пригласили и евангельский хор. Хор выступал днем, и на концерт, на котором был и я, собрались преимущественно хорошо одетые деловые люди и покупатели с Мичиган–авеню.

«Видите, как действует Бог?» — вопросил руководитель хора, поглядывая на витражи от Тиффани, украшавшие купол . «Кто бы мог подумать, что в это здание пригласят Святого Духа?» Слушатели снисходительно улыбались, аплодировали и готовились в течение часа наслаждаться звуками прекрасных голосов.

Мы и не догадывались, что нас ждет. Все шло по плану до тех пор, пока минут через двадцать после начала концерта один из хористов не впал в экстаз. Выскочив из последнего ряда, он заскакал по сцене на одной ноге с криками: «Аллилуйя! Аллилуйя!» и заговорил на языках. Хор продолжал петь, словно ничего не случилось. Однако аудитория заволновалась. Две седые дамы в меховых палантинах, прижимая к себе сумочки, стали пробираться к выходу. Люди в деловых костюмах беспокойно заерзали, поглядывая на часы. В зале разразилась неожиданная эпидемия кашля.

Когда же еще несколько певцов «упали в Духе», то есть повалились на пол, словно бездыханные трупы, аудитория была потеряна безвозвратно. Руководитель хора, обернувшись к немногочисленной оставшейся публике, почти извиняющимся тоном проговорил: «Видите, что выходит? Духа кашлем не остановить».

***

Накануне своего двадцать восьмого дня рождения Мартин Лютер Кинг проповедовал в одной из церквей города Монтгомери (штат Алабама). Его дом недавно подожгли, и он почти не спал: волновался — его семье угрожали расправой. Будущее кампании по борьбе за гражданские права чернокожего населения Алабамы выглядело мрачным. Молодой лидер молился вслух, и впервые за все время его общественной деятельности Кинга охватил духовный экстаз.

«Господи! — молился он. — Надеюсь, что в борьбе за свободу никто из нас не погибнет. И, Господи, я тоже, конечно, не хочу умирать. Но если кто–то должен умереть, то пусть это буду я». А потом Кинг только открывал рот — больше говорить он не мог. Он почти лишился чувств. Подбежавшие служители помогли ему сесть на место. Аудитория отреагировала на происходящее с большим энтузиазмом: Святой Дух сошел на чернокожего ученого из Бостонского университета! Аминь, аллилуйя! Слава тебе, Господи Иисусе! Сам же Кинг впоследствии чувствовал неловкость за случившееся.

***

Порой, когда Дух Святой и человек начинают взаимодействовать, случаются странные события. Одних они пугают, других смущают, третьих завораживают. Профессор богословия Рэндалл Балмер создал сериал о религии под названием «Очи мои видели славу». Камера зафиксировала много ярких проявлений Духа, особенно в южных негритянских церквях. Впоследствии Балмер сказал мне, что не понимает, почему нас коробят кадры духовного экстаза: ведь физический экстаз без конца показывают по телевидению.

Я страдаю типичным журналистским недугом — наблюдаю за событиями не как их участник, а словно со стороны. Эта позиция хороша, если речь идет о вашингтонской политике, футбольном матче или войне. Но пониманию духовной реальности она, мягко говоря, не способствует. Вспоминается пословица: «У подножия маяка всегда темно».

Вот я сижу на собрании харизматов, смотрю и слушаю. Незатейливая ритмичная музыка и повторяющиеся фразы. Мне они действуют на нервы, а других, похоже, гипнотизируют. Тела присутствующих раскачиваются, руки воздеты вверх, глаза закрыты. Люди словно вознеслись на недоступную мне эмоциональную высоту, в эмпиреи духа. После собрания я осторожно спрашиваю у молившихся: «Что вы чувствовали? Я хочу понять. Не могли бы вы объяснить?»

На меня смотрят, как на больного, и мычат нечто невразумительное. Во взглядах — беспокойство, снисходительность и даже жалость. Я словно оказываюсь в положении журналиста: оператор показывает крупным планом женщину, только что потерявшую на пожаре ребенка, а корреспондент пытается взять у нее интервью. Значит, не следует раскладывать духовность по полочкам, разбирать ее на составные части? Наведите объектив на Духа Святого — и Он скроется?

Буду честен: в моем личном опыте ярких, зрелищных проявлений Божьего присутствия почти нет. Зачастую окружающие усматривали в этом серьезный недостаток и молились, чтобы Святой Дух снизошел и на меня. А мне бывало очень неуютно. Однажды я наблюдал, как в кабинете для музыкальных занятий два ревностных семинариста пытались изгнать бесов из моего брата. Свидетелем таких событий я становился редко. Но до сих пор, слыша, как в некоторых церквях молящиеся издают животные звуки или неудержимо хохочут, я вновь ощущаю неловкость, которую испытал во время выступления хора в Чикагском культурном центре или при попытке изгнания нечистых духов[24].

На богослужениях я никогда не говорил на языках и не лаял. В отличие от Мартина Лютера Кинга, меня никогда не охватывал духовный экстаз. В чем тут дело? В моих застарелых комплексах и боязни потерять контроль над собой? В духовной ущербности? В неизбывном рационализме? Не знаю. Знаю лишь, что новозаветные авторы постоянно говорят о «Духе Христовом», а фразы «в Духе» и «во Христе» для них почти взаимозаменяемы. Поэтому, когда я хочу представить себе Духа Божия — да, я понимаю, что здесь есть противоречие, — я обращаюсь ко Христу, к Сыну Человеческому, в Котором незримое обретает видимый Лик. На Тайной Вечере Иисус сказал ученикам:

«Утешитель же Дух Святой, Которого пошлет Отец во имя Мое, научит вас всему и напомнит вам все, что Я говорил вам» (Ин 14:26). Он прославит Меня, потому что от Моего возьмет и возвестит вам

(Ин 16:14)

Благодаря земной жизни Спасителя мы имеем яркое представление о том, что такое человек, живущий в подлинном богообщении. «Плоды Духа» — это те качества, которые были присущи Иисусу. И Он обещал пребывать в нас, чтобы мы становились такими же, как Он.

***

Если задаться вопросом, как и каким образом действует во мне Дух Божий, ответ на него мы опять найдем во Христе.

Однажды я читал отчет о психиатрическом исследовании. Было изучено поведение двадцати пяти жителей Запада (в том числе тринадцати миссионеров), которые при Мао Цзэдуне попали в китайский застенок. Им всячески промывали мозги: тюремщики принялись искоренять все неверные идеи, вбитые в головы миссионеров империалистами и капиталистами. Для пущего переубеждения использовались пытки. Несчастным связывали руки за спиной, ноги сковывали цепью, их заставляли стоять так целыми днями, а то и неделями, без сна. В это время китайские сокамерники внушали им «правильные мысли». После пыток заключенным задавали проверочные вопросы. Если ответ был «неверным», их избивали. У пленников оказалась сильная воля, но все–таки — правда, спустя целых три года, — они сломались. Все они признали себя виновными и подписали признания. Большинство стали помогать обработке новых узников. Когда их освободили и депортировали на Родину, они поначалу казались растерянными, смущенными, абсолютно не понимающими, во что теперь верить. И все же, придя в себя, практически все (за исключением двух–трех человек) отвергли пропаганду своих мучителей, навязанную им насильно.

Иисус никогда и никому не промывал мозги, а тем более не прибегал к насилию. Напротив, Он объяснил цену ученичества предельно честно и реалистично: «Возьми крест свой, и следуй за Мною» (Мк 8:34). Христос не навязывал Себя людям и всегда оставлял им свободу выбора, вплоть до права отвергнуть Себя. Так и перемены, которые Бог производит в человеке, — это следствие не внешнего принуждения, а внутреннего действия Святого Духа, Который зовет нас к новой жизни и преображает изнутри. Еще раз обратим внимание на разные смыслы слова «параклит», которым именуется Дух в Новом Завете: Утешитель, Помощник, Советчик, Вдохновитель. Все они предполагают, что перемены — дело внутреннее, небыстрое, которое осуществляется при добровольном участии человека и сопровождается многими взлетами и падениями[25].

Рассмотрев разные названия Духа в греческом оригинале, а также возможности их перевода, видный богослов Джеймс Хьюстон заметил, что все они, по сути, означают — «друг». А подлинный друг всегда обо мне печется. И ради моего же блага Дух Святой — именно как друг — проявляет решительность, напоминая мне о необходимости меняться. Бог знает меня изнутри и указывает на недостатки, которые я предпочел бы не замечать. Вместе с тем, когда мне пусто, одиноко и тоскливо, Дух утешает, прогоняет грусть и страх. Он вдохновляет меня на благие поступки. Но прежде всего Он напоминает о Божьей любви. Действительно, само Его присутствие — залог того, что по милости Божьей я являюсь наследником Царства, возлюбленным Божьим чадом.

Христианский психолог Лэрри Крабб отмечает, что при решении проблем мы, христиане, часто даем друг другу один из двух советов: «делай то, что правильно» или «исправь то, что неправильно». Нельзя сказать, что эти советы неразумны. Но Новый Завет предлагает нам иной подход: «Развивайся! Расти! Дай свободу тому благому, что в тебе есть!» Благ же Дух Святой, Который живет в нас и располагает неиссякаемыми Божьими ресурсами.

Иногда упоминания о Святом Духе вызывают смущение и даже опасения, и в этом есть нечто парадоксальное. Люди боятся Утешителя! Честно сказать, иногда мне и самому хочется зримого знака Его присутствия — экстаза, чудесных ответов на молитву, исцелений и воскрешений. Но Дух ведет меня к поставленной Богом цели — к исцелению моего падшего «я» — медленному и постепенному.

Не так давно, затеяв писать эту книгу, я принял участие в одном семинаре. Руководитель сказал, что проводит такие семинары по нескольку раз в год, и ни разу не было случая, чтобы за четыре дня занятий Бог не заговорил с участниками. Мы должны были хранить безмолвие, читать то, что посоветовал руководитель, и молиться не менее четырех часов в день. Должен признаться, скепсиса у меня было немало: я затратил месяцы на книгу, посвященную молчанию Бога. И ожидания, соответственно, у меня были такие: сначала день скуки и неприкаянности, потом день сопротивления, потом, возможно, нечто вроде голоса Божьего, но неизвестно в какой форме. Все же я решил попробовать: пусть будет, как будет.

К моему величайшему изумлению, Бог начал говорить со мной сразу. В первый же день, сидя на замшелом камне в ближнем лесу, я прислушался — и начал записывать в дневнике, что мог бы сказать мне Бог, если бы задумал указать мне духовный «план действий» на оставшуюся жизнь. И чем больше я слушал, тем длиннее становился список. Вот несколько пунктов из него:

• Ставь под сомнение не только веру, но и сомнение. То ли я по характеру такой, то ли все никак не сведу счеты со своим религиозным прошлым, но мне свойственно подолгу предаваться сомнениям, тогда как вера заявляет о себе короткими вспышками. Не пора ли все делать наоборот?

• Не путешествуй в одиночку. Найди спутников, для которых ты — не проводник, а паломник или даже солдат, отставший от своего войска. Мне, как, впрочем, и многим протестантам, свойствен индивидуализм («Я и Бог»), а это неправильно, ибо не согласуется с Библией. Одинокое ученичество или общение с Богом не входит в замыслы Создателя.

• Впитывай доброе — красоту природы, здоровье, ободряющие словане меньше, нем злое. Почему требуется целых семнадцать писем с поддержкой от доброжелательно настроенных читателей, чтобы перебить эффект одного послания со злобной критикой? Если я буду засыпать и просыпаться без самоедства, а с чувством благодарности, жизнь заиграет свежими красками!

• Сделай жизнь проще, убери лишнее. Скажем, уделяй каталогам, рассылкам по электронной почте и уведомлениям книжного клуба ровно столько времени, сколько требуется, чтобы выбросить их в мусор. Если бы у меня хватило духу, туда отправился бы и телевизор.

• Найди в своей жизни что–нибудь приятное Богу. Выдающийся спринтер и миссионер–мученик Эрик Лидделл сказал своей сестре: «Бог сделал меня быстрым. Когда я бегаю, я чувствую, как Ему приятно». А от чего приятно Богу в моей собственной жизни? Надо разобраться — и побыстрее!

• Не стыдись. «Я не стыжусь благовествования Христова», — писал апостол Павел римской общине (Рим 1:16). Почему, когда незнакомые люди спрашивают, кем я работаю и какие именно книги пишу, я отделываюсь общими словами? Почему в ответ на вопрос о моем образовании начинаю не с христианских, а со светских учебных заведений?

• Помни, что Бог избрал и тех христиан, которые тебя сильно раздражают. Почему мне проще выказывать приязнь и симпатию к неверующим, чем к христианам, которые вечно судят остальных? Но так ты и сам превращаешься в христианина, вечно судящего остальных, только на другой лад.

• Каждодневно прощай людей, которые нанесли тебе раны. Все больше и больше я нахожу, что для благих перемен и во спасение Бог использует именно наши раны. Лелея зло на обидчиков, я перечеркиваю ценность ран, которую способна влить в них великая Жертва Христова. То есть в конечном итоге теряю возможность исцеления.

«Как именно говорил с тобой Бог?» — спросите вы. Не было ни голосов, ни видений. Скорее всего, мои прозрения вообще не явились ко мне со стороны: все это я знал и раньше. А в тишине подспудное знание поднялось из глубин. Может быть, я знал это всегда, и вдруг — осознал. Но если бы я не сделал усилия, чтобы вытащить себя из повседневной рутины и погрузиться в молчание, я бы ничего не понял, не услышал. Возможно, Бог говорил (и говорит) со мной все время, а я в кои–то веки удосужился Его выслушать.

***

Однажды в Аризоне я совершал пробежку по незнакомой пыльной дороге. Она вилась среди зарослей полыни, над которыми тут и там огромными канделябрами возвышались гигантские цереусы. Дорога вывела меня к какому–то зданию. Оказалось, что в нем размещался Центр реабилитации от пищевой зависимости для состоятельных клиентов. Я свернул на утоптанную гаревую дорожку. Вдоль дорожки были развешаны плакаты с призывами «Жди чуда!» и с текстами каждого из двенадцати шагов к выздоровлению. (По программе «Двенадцать Шагов» работают «Анонимные Алкоголики» и другие движения самопомощи). Первый плакат посоветовал мне признать, что я утратил контроль над своей жизнью, а заодно — и телом, и что я не властен над собственными привычками в еде. Следующий плакат пояснял: только Высшая Сила, более могущественная, чем моя собственная, может вернуть мне трезвомыслие. Он же указывал на необходимость опираться на эту самую Высшую Силу и на друзей. Возле стендов стояли скамеечки, чтобы участники реабилитационной программы могли отдохнуть и поразмыслить, далеко ли они продвинулись в своем исцелении.

Затем дорожка привела меня к крошечному кладбищу, заполненному игрушечными могилками. Я остановился и, отирая обильный пот (пустынный климат!), стал читать надписи на надгробиях. «Здесь покоится мой страх перед близким общением» — написала тремя днями ранее, 15 сентября, некая Донна. Надгробие она разрисовала желтой, красной и синей красками. Другие люди хоронили сигареты, страсть к шоколаду, диетические таблетки, отсутствие самодисциплины, желание контролировать других, лживость и прочие свои страсти, слабости и недостатки.

Многое здесь напомнило мне христианский подход, который призывает шаг за шагом распинать плоть и оставлять позади ветхое «я». Я понимал, что недавно похороненный страх Донны перед близким общением, скорее всего, однажды воскреснет. Темные духовные силы, захватившие человека в плен, не исчезают и не умирают столь легко и быстро.

А что похоронил бы я? Я задумался. Лечись я в клинике духовных болезней и возьмись воздвигать подобные надгробия, сколько их у меня вышло бы? И насколько сильно я изменился бы, если бы глубоко и подлинно осознал, что Высшая Сила на самом деле есть Сила Внутренняя, Которая обитает во мне в этот самый миг? Способна ли она, эта Сила, Дух Божий, умертвить всякую пакость — гордыню, сомнение, эгоизм, равнодушие, нечуткость к несправедливости, похоть, — словом, все, что я столь часто и в основном безуспешно пытался распять и похоронить?

Ричард Моу, президент Духовной семинарии Фуллера, вспоминает о своей встрече с известным социологом и богословом Питером Бергером. Моу говорил в тональности, которая подобала занимаемой им должности. В числе прочего он сказал Бергеру, что христиане призваны Богом самоотверженно трудиться ради социальной справедливости и мира на планете. Моу вспоминает:

«Бергер ответил, что я использую слово «самоотверженность» слишком глобально. «В одном доме престарелых, — сказал он, — живет христианка, страдающая недержанием мочи. Больше всего на свете эта старушка боится, что ее поднимут на смех, если она не сможет справиться с позывом к мочеиспусканию, когда в очереди в столовой. И для нее величайшая самоотверженность — появляться каждый день в этой самой столовой, вручив себя предварительно заботам любящего Бога».

Бергер глубоко прав. Бог призывает нас решать не глобальные проблемы, а те, что стоят перед нами. Зачастую оказывается, что самые серьезные из наших проблем в каком–то смысле очень малы, и тогда к слову «самоотверженность» следует добавлять умаляющую частицу — например, говорить «наносамоотверженность». Призыв к полной самоотверженности может означать необходимость терпеливо выслушать сварливого зануду, или милосердно отнестись к нашкодившему ребенку, или дать подробные разъяснения человеку, который никак не возьмет в толк вроде бы элементарные вещи».

Клайв Льюис с удивлением обнаружил, что после обращения жизнь в основном остается такой же, какой была раньше: мы делаем те же дела — только в новом духе. В конце концов Льюис пришел к выводу: быть христианином значит «делить каждый поступок, каждое чувство, каждое переживание, приятное или неприятное, с Богом». Надо учиться жить не для себя, а для ближнего — скажем, спортсмен может посвятить игру любимой женщине или умирающему от рака тренеру.

Иногда для сюжета пьесы или фильма ключевое значение имеют самые обыденные поступки героя (вышел купить газету, сел в машину, снял телефонную трубку). Вокруг подобных деталей и выстраивается действие, а зритель внимательно следит, к чему приведет та или иная мелочь, какой новый поворот она принесет. Так и жизнь с Богом: Божье присутствие наделяет каждое событие особым потенциалом. Борюсь ли я с безответственностью, пищевой или алкогольной зависимостью, похотью, неверностью, страхом перед близостью или с духом обиды и тщеславия, Благая Весть гласит: мне нет нужды совершать обряд очищения перед тем, как предстать перед Богом. То есть, очиститься самостоятельно и невозможно. Но во мне обитает Дух Святой, Бог, и Он мне помогает, действуя изнутри меня самого. Бог не сулил, что я постоянно буду испытывать счастье или что у меня не будет проблем, но Он обещал быть рядом — в тишине, молчании и спокойствии пребывать внутри нас, среди нас, быть за нас.

***

Я вырос в евангелической вере, которая особо подчеркивает Божье могущество. В детстве я страшно боялся Бога, ведь Он, подобно ветхозаветному Яхве, мог в острастку наслать на меня молнию, болезнь или иную напасть. Потом я стал воспринимать христианскую жизнь как место встречи с более благожелательным Богом. Мой брат, выигрывая очередной фортепианный конкурс, благочестиво приговаривал: «Это не я, это все Бог». (Упражнялся я не меньше брата, но не имел и половины его способностей и всегда удивлялся, почему бы Богу не совершить чуда и с моими пальцами.) Иногда на молитвенных собраниях я слышал такие просьбы, обращенные к Богу: «Не позволяй нам мыслить от себя и действовать от себя. Мысли и действуй в нас Ты». (Один мой знакомый не без доли цинизма заметил, что эти молитвы нередко сбываются: у людей начисто исчезают собственные мысли.)

В конечном итоге я понял: постоянный акцент на Божьем всемогуществе ведет к фатализму, характерному для крайних исламистов и индуистов. Они приходят к выводу, что от нас ничего и не требуется: Бог в любом случае совершит через нас все, что Ему нужно. Я уверен, что желание стать марионеткой в руках Божьих ошибочно и опасно. Иное дело — чудо снисходительности Божьей, смиренная готовность Бога делиться Своей силой, дарованная нам возможность быть полноценными участниками преображения мира.

Некогда я чувствовал ущербность от того, что не способен являть зримые и яркие дары Духа, творить «настоящие чудеса». Но с годами осознал: мое мнение о том, какое чудо больше и важнее, может не совпадать с Божьим. Ведь и Сам Христос творил чудеса далеко не всегда. Он предпочел уйти с земли и вверить Свою миссию ученикам, которые обладали не только достоинствами, но и множеством недостатков. Бог подобен родителю, который искренне любит своих отпрысков: Ему больше нравятся скромные успехи подрастающих детей, чем проявления собственной силы.

Мне кажется, величайший прогресс в человеческой истории произошел на Пятидесятницу, ибо в этот день было восстановлено прямое взаимодействие духа человеческого с Духом Божьим, утраченное при грехопадении. Время от времени я желаю, чтобы Бог действовал прямо и зримо, не оставляя ни малейших сомнений, но на самом деле я знаю, что Он хочет поделиться властью с такими, как я, осуществлять Свой Промысел не вопреки людям, а через них и вместе с ними.

«Относись ко мне серьезно! Я уже не маленький», — так говорят все подростки. Бог воспринимает такие просьбы с уважением. Он делает меня своим соработником. Он дает мне свободу, прекрасно зная, как часто я буду ей злоупотреблять. Он умаляется настолько, что апостолу приходится напоминать христианам: «Духа не угашайте» (1 Фес 5:19). И все потому, что Отцу нужно, чтобы подросток вырос в ответственного и любящего взрослого. Возьмем брак, самые взрослые отношения, какие только бывают у людей. (Впрочем, похожие отношения характерны и для настоящей дружбы.) В подлинном, состоявшемся таинстве брака муж и жена обретают единство, одновременно сохраняя личную свободу и независимость. Рождается новое существо, уникальная общность, в которой участвуют и муж, и жена. Когда мы с женой планируем поездку, она занимается одними приготовлениями, а я — другими. Мы редко пререкаемся, кому что покупать или упаковывать, ибо знаем: наши усилия направлены на то, от чего хорошо обоим.

Тем не менее, как известно каждой семейной паре, между супругами всегда имеются и серьезные различия. На то, чтобы смириться с некоторыми из них, может уйти вся жизнь. Так же обстоят дела и в союзе с Богом. Но проблемы совместимости тут иного плана. Один Партнер — невидимый, нематериальный, могущественный и совершенный, а другой — видимый, плотяной, слабый и грешный. Как им взаимодействовать друг с другом?

Мне кажется, что Святого Духа можно в чем–то уподобить консультанту по вопросам брака — нашего брака с Богом. Это сравнение могут назвать натянутым, но вспомним еще раз, какими словами описывается Дух в Новом Завете: Утешитель, Помощник, Советчик. Дух утешает в тяготах, успокаивает в душевном смятении и способствует преодолению страхов. Библия вновь и вновь изображает Его как незримую внутреннюю Силу, Посредника, Который помогает нам наладить связь с нашим запредельным Отцом.

Нам с Джэнет, как и всем супругам, вскоре после заключения брака пришлось расстаться с розовыми мечтами и узнать, что свадьба — лишь начало пути. Нельзя сказать, что наша совместная жизнь — сплошная тишь да гладь. Напротив, друг другу мы выражаем негодование и всякие обиды чаще, чем кому–либо еще, даже если причины душевного дискомфорта не имеют никакого отношения к нашей семейной жизни. Что ж, здоровый брак — не значит брак беспроблемный. Но семья для нас — самое безопасное место на свете. Мы уверены, что будем любить друг друга и завтра, и послезавтра, и что наша любовь преодолеет все трудности.

Когда я читаю Псалмы, Книгу Иова и Книгу Иеремии, я улавливаю нечто знакомое. Какие гневные речи и жалобы, какие обвинения (подчас самые дикие) высказываются в этих книгах в адрес Бога! Ему можно сказать абсолютно обо всем, что наболело на душе. К сожалению, в нынешней Церкви такого и близко не встретить. На мой взгляд, это наш крупный духовный недостаток, а не достоинство, как полагают некоторые. Ведь и с нами приключаются беды, описанные в Книге Иова и Псалмах. Так к чему прятать наши подлинные чувства от Бога, обитающего внутри нас? От Духа, который обещал ходатайствовать за нас «воздыханиями неизреченными» (Рим 8:26)?

Жизнь с Богом нельзя свести к универсальной формуле. Это невозможно по той же самой причине, по которой не сводим к формуле брак — живая и развивающаяся взаимосвязь с другим свободным существом, очень отличающимся от меня, но с которым у меня много общего. Нет на свете отношений, ставящих более сложные вопросы, чем брак. Что греха таить, я иногда тоскую по «старомодному» браку, где роли и ожидания четко оговорены и обсуждению не подлежат. Или по вмешательству со стороны, которое устранило бы во мне все, что доставляет нам с женой проблемы. Но ничего такого не происходит. Каждое утро мы просыпаемся, глядим друг на друга и продолжаем наш совместный путь по земле, которая с каждым шагом становится все тверже. Такова настоящая любовь, какими бы ни были партнеры — видимыми или невидимыми.

Люди, которые говорят, что верят в Бога, но не любят и не боятся Его, на самом деле верят не в Него и не Ему, а тем, кто сказал им, что Бог есть. Люди, которые верят, что они верят в Бога, но без огня в сердце, горечи души, неясности и сомнений, без доли отчаяния даже в утешении, верят не в Бога, а лишь в идею Бога.

Мигель де Унамуно, испанский философ и писатель

Глава 15. О страсти и безразличии

Бог, Который утоляет человеческую жажду, Он — Незнакомец, Неизвестный. И лишь Его неожиданное присутствие, вдруг оборачивающееся отсутствием, позволяет человеку быть самим собой.

Жан Сюливан, французский аббат, писатель

Я стремлюсь быть честным, стараюсь рассказывать о христианской жизни правдиво. У меня нет никакого желания, как говорится, всучить вам испорченный товар. Поэтому позволю себе отойти от основной темы, от рассказа, что Бог обитает внутри нас. В «Письмах Баламута» Клайва Льюиса опытный бес поучает Гнусика, начинающего бесенка: когда подопечный Гнусика находится в церкви, пусть больше оглядывается по сторонам и обращает внимание на соседей; «пусть его мысли перескакивают со слов «Тело Мое» к лицам и обратно»[26]. Если мы последуем этому совету, да к тому же не забудем и на себя поглядывать, удивительные лики Нового Завета поблекнут.

Вот что пишет человек, который для многих, в том числе и для меня, является образцом христианина:

«Так что с моей молитвенной жизнью? Нравится ли мне молиться? Хочется ли мне молиться? Много ли я молюсь? Если честно — «нет» по всем трем пунктам. На шестьдесят четвертом году жизни и тридцать девятом году священства моя молитва кажется мне мертвой, как камень. Я уделял молитве много внимания, читал и писал о ней, ездил в монастыри и дома молитвы, наставлял многих искателей Бога. Казалось бы, к настоящему дню я должен быть сгустком духовного молитвенного огня. Многие думают, что я такой и есть, и разговаривают со мной так, словно молитва — мой величайший дар и самое глубокое желание.

На самом же деле во время молитвы я не чувствую ничего особенного. Ни душевного тепла, ни телесных ощущений, ни умственных образов. Ни одно из пяти моих чувств не затронуто: ни особых запахов или звуков, ни особых видений или вкусовых ощущений, ни особых телодвижений. Довольно долго Дух отчетливо действовал через мою плоть, но сейчас я ничего не чувствую. Я жил с мыслью, что с годами, с приближением старости, молиться станет легче. Но все выходит наоборот. Мою молитвенную жизнь как нельзя лучше описывают слова «тьма» и «сухость».

Означают ли эти тьма и сухость отсутствие Бога? Или столь глубокое и широкое Его присутствие, которое чувства вместить неспособны? Что есть подобная смерть молитвы: конец близости с Богом или начало нового единства, за пределами слов, за гранью душевных и телесных ощущений?»

Генри Нувен написал эти слова в последний год жизни. Его безвременная кончина не позволила нам узнать ответ на последний вопрос, который в ретроспективе звучит почти пророчески. Зная Нувена лично и хорошо представляя, сколько времени и сил он уделял молитве, я не могу оставить его свидетельство без внимания. Я уверен: Нувен обдумывал и прекрасно понимал, о чем он говорит. За свои слова он, безусловно, отвечал. Вообще я полагаю, что популярность католика Нувена среди протестантов во многом связана с его честностью. «Именно тогда, когда люди благодарили меня за то, что я привел их к Богу, я чувствовал, что Бог оставил меня, — признавался Нувен. — Выходило так, словно в обретенном мною доме не оказалось пола».

Порой Нувен черпал мрачное воодушевление из трактата «О подражании Христу», предполагаемым автором которого является известный немецкий мистик Фома Кемпийский. Фома писал: «И я, несчастнейший и беднейший из людей, как приведу Тебя в дом свой, я, который даже не умею полчаса провести в поклонении? Ах, если б мне хотя бы полчаса прожить достойно!»

Нувен мог бы найти поддержку и в словах Томаса Грина, духовного руководителя одной филиппинской семинарии, который посвятил себя изучению молитвы. По словам Грина, сухость в молитве — вещь нормальная. Сравнивая здоровую молитвенную жизнь с историей человеческой любви, Грин выделяет три стадии. Сначала — период свиданий, ухаживания: мы узнаем Бога, увлекаемся Им. Затем медовый месяц: от первого знакомства мы переходим к бурной, окрашенной яркими чувствами любви. И, наконец, долгие годы брака: возрастание в подлинной любви. Как скажет вам любой женатый человек, эта последняя стадия зрелой любви содержит больше скуки, чем романтики. То же верно и для отношений с Богом. Иными словами, появление сухости в молитве может означать не неудачу, а духовный рост.

Я, человек, воспитанный в евангелической традиции, поначалу считал, что подобные высказывания недалеки от ереси. «Быть может, сухость и темнота — участь католиков», — думал я. Монахи молятся денно и нощно, вот молитва им и приедается. Но затем я нашел описание периодов сухости и тьмы в Библии, особенно в Ветхом Завете. Об этом говорят многие псалмы, причем некоторые из них цитировал Сам Иисус. У апостола Павла и других авторов новозаветных посланий все радостнее, но если читать между строк, то становится ясно, сколь не свойственен им ура–победоносный поверхностный настрой.

Святая Тереза из Лизье, монахиня–кармелитка, говорила, что «молитва вырастает из нашей несостоятельности — иначе в ней просто нет нужды». Сейчас я понимаю, что именно нищета нашего духа, наша незавершенность, наши нужды и приближают нас к Богу. Благодать является как дар и лишь тем, кто протягивает навстречу ей раскрытые руки. А раскрыть руки нас обычно заставляют неудачи.

Когда мы получаем Божью благодать и вступаем в мир духовной жизни, возрастают и трудности. Терзаний не бывает лишь у грешников, вконец потерявших совесть, и, возможно, у великих святых. Большинство из нас находится между двумя этими крайностями, что далеко не упрощает жизнь, а весьма ее осложняет.

Святой Иероним писал: «Нет никого счастливее христианина, ибо ему обещано Царство Небесное. И нет никого изнуреннее его, ибо каждый день его жизнь подвергается опасности. Нет никого сильнее его, ибо он торжествует над дьяволом. И нет никого слабее, ибо он побеждается плотью. Тропа, которой ты идешь, скользка, а слава успеха куда меньше, чем бесчестие неудачи».

Когда крупного проповедника Дуайта Мооди спросили, полон ли он Духа, он ответил: «Да, полон, но много протечек».

***

Так где же мы: в полноте или нищете, у источника или в сухости, в свете или тьме, в победе или поражении? Ответить сложно. Даже если меня припрут к стенке и заставят выбирать, я скажу: верно и то, и другое. Наметьте прямой курс на благополучную молитвенную жизнь и постоянные победы над искушениями, ожидайте явного присутствия Бога — и скорее всего ваш корабль сядет на мель. Без неясности и переменчивости отношения с невидимым Богом невозможны.

Впрочем, может быть, я ставлю вопрос некорректно. Оглядываясь на гигантов веры, я вижу, что их объединяли не победы и не поражения, но страсть.

Уделяя излишнее внимание рассуждениям и духовным «техникам», мы теряем тот пламень души, страстность, неравнодушие в отношениях, которые Бог ценит больше всего. Выше доктрин Библия ставит отношения с Личностью, а личные взаимоотношения никогда не бывают гладкими.

Меня тошнит от доморощенных теле–и радиопроповедников: и чем только они привлекают такое множество людей, особенно бедных? Быть может, дело в том, что они, проповедуя доступного и понятного Бога, удовлетворяют наивные детские ожидания верующих? Но Иисус, сказав, «если не обратитесь и не будете как дети, не войдете в Царство Небесное» (Мф 18:3), имел в виду другое: в Царство входят «как дети», которые не понимают и не пытаются анализировать отношения, а просто живут в них.

«Когда–то я считал, что представления о Боге гневном, Боге–ревнителе, Боге, сгорающем от любви и способном разочаровываться, слишком человеческие, — пишет богослов Юрген Мольтман. — Абстрактный бог философов, очищенный от всяких человеческих образов, казался ближе к истине. Но чем больше я видел, как абстракции убивают жизнь, тем глубже понимал ветхозаветную страсть Бога и страдание, которое разрывало Его сердце».

Страсть была хорошо знакома и возлюбленным Божьим. Моисей спорил с Богом столь страстно, что несколько раз заставил Его передумать. Иаков боролся всю ночь и использовал уловку, чтобы получить Божье благословение. Иов упрекал Бога долго и горячо. Давид нарушил как минимум половину из Десяти Заповедей. Но они никогда не разочаровывались в Боге полностью, а Бог никогда не разочаровывался полностью в них. Бог может мириться с гневом, обвинениями и даже сознательным непослушанием. Полный заслон в отношениях с Ним способно поставить лишь одно: безразличие. «Они оборотились ко Мне спиною, а не лицем», — гневно обличает Бог Израиль через пророка Иеремию (Иер 32:33).

Участники движения самопомощи «Взрослые дети алкоголиков» выявили три неписаных правила, три установки, которые исповедуют в семьях, где один или несколько членов страдают алкоголизмом: не говори, не доверяй, не чувствуй. Вступившим во взрослую жизнь детям алкоголиков (как, впрочем, и выходцам из любой неблагополучной семьи) приходится всерьез себя ломать и переучиваться, иначе они не могут выстроить и поддерживать нормальные близкие отношения. Христианские психологи отмечают, что нечто подобное происходит и в отношениях с Богом. Если человек вырос в семье со строгим воспитанием или считает, что Бог его предал, в нем угасают чувства, и его вера становится формальной и обезличенной.

Напротив, здоровые отношения — со всеми их взлетами и падениями, победами и неудачами (вплоть до физического отделения) — всегда включают яркие чувства, страсть. Отсутствие близкого человека рождает ничуть не меньше страсти, чем его присутствие. Когда юноша уходит в армию или отправляется учиться в другой город, чувства родных не увядают, но нередко усиливаются.

Почти все разводящиеся супруги согласятся, что отчуждение пробуждает страсти, да еще какие! Из Библии у гигантов веры я почерпнул ценнейший урок отношений с невидимым Богом: что бы ты ни делал, Бога не забывай. В каких бы состояниях ты ни пребывал, пусть Он войдет в каждый уголок твоей жизни. Для некоторых христиан особую опасность здесь представляют несчастья вроде тех бедствий, что перенес Иов: как сохранить веру в Бога, Который кажется безразличным и даже враждебным? У других, к которым я отношу и себя, основная проблема более хитрая: нас слишком многое отвлекает от Бога, слишком многое мешает Ему быть в центре нашей жизни — неполадки в компьютере, неоплаченные счета, предстоящие поездки, свадьбы друзей, да и вообще дел по горло. Кроме того, на свете есть немало людей, которые едят, трудятся, любят, решают свои проблемы, вообще не вспоминая о Боге. И эта пустота куда серьезнее, чем та, что глодала Иова, — ведь Иов не забывал о Боге ни на мгновение.

***

На семинаре по изучению Писания мой друг сказал: «Если Саул доказывает, что «послушание лучше жертвы» (1 Цар 15:22), то Давид доказывает, что отношения лучше послушания». Такая формулировка понравится не всем, но, согласитесь, что–то в ней есть. Из истории царя Давида мы видим: общение с Богом может сохраняться даже после вопиющих актов непослушания. Трудно найти пример более страстных отношений с Богом. Ведь и само имя Давида значит «возлюбленный».

Но тут неизбежно возникают вопросы. Как получилось, что человека столь грешного — чего стоит только прелюбодеяние вкупе с убийством! — Бог назвал «мужем по сердцу Своему» (1 Цар 13:14)? Материала для ответа у нас много: из всех персонажей Библии, если не считать Иисуса Христа, Давиду уделяется больше всего внимания. По–видимому, Бог считает, что на примере непослушного царя мы можем многому научиться.

Чему же именно? В чем состоит духовная тайна Давида? Мне приходят на ум два эпизода. Вскоре после того как Давид стал царем, он послал за священным ковчегом: этому символу Божьего присутствия подобало находиться в Иерусалиме. Когда ковчег прибыл — под громкие возгласы толпы и звуки музыки, — царь Давид от радости потерял голову. Он «скакал из всей силы пред Господом» на улицах, подобно олимпийскому атлету, который только что выиграл высшую награду. При виде царя, «скачущего и пляшущего» в льняной одежде, его жена «уничижила его в сердце своем» и после упрекнула супруга. Но Давид поставил жену на место: «Пред Господом играть и плясать буду; и еще больше уничижусь, и сделаюсь еще ничтожнее в глазах моих» (2 Цар 6:5–22). Доколе Давид предстоял пред Единым и Всемогущим, доколе длилось их глубоко личное общение, ему было наплевать даже на свое царское достоинство.

Давид, человек страстный, питал к Богу огромное чувство, большее, чем к кому или чему–либо в мире. И эта страсть покорила народ. Вот что пишет Фредерик Бюхнер:

«Как и все мы, Давид стоял на глиняных ногах. Быть может, даже в большей степени, чем многие из нас. Корыстный, сластолюбивый, лукавый, тщеславный… Но из одного только его танца видно, почему именно Давид пленил сердце Израиля и почему, когда спустя тысячу лет Иисус из Назарета въехал в Иерусалим на покусанном слепнями ослике, народ приветствовал Его как Сына Давидова».

Второй эпизод произошел спустя годы на пике могущества царя, и в нем как нельзя лучше раскрывается величие Давида. С Давидом произошла старая, как мир, история: мужчина видит женщину, мужчина спит с женщиной, женщина беременеет. Для современного человека — так ничего особенного. Поставьте на место Давида президента, актера, миллионера или проповедника, а на место Вирсавии – соблазнительную секретаршу или фотомодель, и вы получите сюжет для бульварной прессы. О чем же таком необычном повествует нам Библия?

Случай с Вирсавией показывает, что в Давиде было нечто от тонкого циника Макиавелли, который считал, что в основе поведения политика лежат выгода и сила. Когда у царя не вышло скрыть прелюбодеяние, он задумал безжалостный план: отправил мужа своей возлюбленной на верную смерть на поле боя. Классический случай, когда одно преступление влечет за собой следующее. Давид, духовный лидер народа, быстро, одну за другой, нарушил шестую, седьмую, девятую и десятую заповеди. В конце концов дело дошло до того, что Вирсавия переехала в царский дворец и стала жить с Давидом открыто. Казалось, что царю все сошло с рук. Никто не произнес ни слова протеста — никто, кроме пророка Нафана.

Далее идет невероятная по своему драматизму сцена. Нафан начинает с иносказания. Он рассказывает историю о жадном богаче, у которого было много овец, но он украл у соседа–бедняка единственную любимую овечку. Когда же Давид в гневе восклицает, что злодей заслуживает смерти, Нафан отвечает: «Ты — тот человек» (2 Цар 12:7) и возвещает грозный суд над царем и его домом. Нафан смертельно рисковал: после прежних нечестии Давид мог убить и его. Или же царь мог посмеяться и выгнать пророка. А мог и уйти в несознанку: в конце концов где доказательства? Неужели слуги стали бы свидетельствовать против своего господина? Но ничего такого не произошло. А последующие события показывают величие Давида.

Мы, на чьей памяти случились Уотергейт и скандал с Моникой Левински, понимаем, насколько необычно повел себя царь. Республиканец Ричард Никсон солгал и взятками пытался помешать расследованию. Он так ни в чем и не признался бы, если бы его не вывели на чистую воду с помощью магнитофонной записи. Демократ Билл Клинтон, глядя в камеру честными глазами, вводил в заблуждение нацию. И здесь тоже не было речи о самостоятельном, добровольном признании: к процедуре импичмента привело запачканное платье любовницы президента. Лишь когда доказательства были предъявлены всему миру, Клинтон согласился: «Да, были сделаны ошибки».

Какой контраст с первыми же словами Давида! «Согрешил я пред Господом» (2 Цар 12:13). Обратите внимание: царь в первую очередь подумал не о несчастном Урии, не о красавице Вирсавии и не об исполнителе темных дел Иоаве, но о Самом Боге. Как прежде Давид скакал пред Единым от радости, так пред Единым он признался в своем прегрешении.

До нас дошел покаянный псалом, написанный Давидом во время этих драматических событий. Поразительно! Одно дело признаться в нравственном провале наедине с пророком, и совсем другое – подробно записать свою исповедь, чтобы ее пели по всей Святой Земле, а в конечном счете и по всему миру. Псалом, крик души Давида, являет нам, чтб такое грех: это нарушение отношений с Богом. «Тебе, Тебе единому согрешил я», — ужасался Давид (Пс 50:6). Он понимал, что Богу необходимы «дух сокрушенный; сердце сокрушенное и смиренное» (Пс 50:19) — те качества, в которых у Давида, очевидно, недостатка не было.

Впоследствии, вспоминая о величайшем из своих царей, Израиль чаще говорил о его преданности Богу, чем о личных и политических достижениях. Сластолюбивый и мстительный царь Давид снискал репутацию «мужа по сердцу Божьему» (1 Цар 13:14), ведь он возлюбил Бога всем сердцем своим. Что тут еще сказать?

Какова же тайна Давида? На ответ намекают два эпизода из его жизни — великий духовный взлет и великое падение. И когда царь скакал возле ковчега, и когда шесть ночей лежал на земле в молитве, его сильнейшим желанием было жить с Богом. Ничего больше для Давида значения не имело. Вчитаемся в его поэтические строки, которые рождены жаждой по Богу, буквально дышат ею: «Боже! Ты Бог мой, Тебя от ранней зари ищу я», — написал он некогда в безводной пустыне (Пс 62:2). «Тебя жаждет душа моя, по Тебе томится плоть моя в земле пустой, иссохшей и безводной. Ибо милость Твоя лучше, нежели жизнь. Уста мои восхвалят Тебя» (Пс 62:2, 4).

По–видимому, преданность Давида тронула сердце Всевышнего. Спустя годы, когда Иерусалиму угрожало ассирийское войско, Господь совершил чудо спасения — «ради Себя и ради Давида, раба Моего» (Ис 37:35). «Дам вам завет вечный, неизменные милости, обещанные Давиду» (Ис 55:3).

***

Пересматривая собственные представления о богообщении, я нахожу их упрощенными и во многом ошибочными. Из детства я вынес образ Бога — строгого учителя, выставляющего отметки. И моей целью, соответственно, было получить самые лучшие отметки и снискать одобрение преподавателя. А стоит хоть немного слентяйничать, и тебя, чего доброго, поставят в угол или выгонят из класса.

Однако Библия видит отношения между человеком и Создателем совершенно иначе. Прежде всего, одобрение Бога зависит не от моей «отличной учебы», а только лишь от Его милости. Своими силами я не в состоянии получать высокие оценки всегда и за все. И слава Богу. В этом нет необходимости.

Кроме того, мое поведение не включает и не выключает отношения с Богом. И если я что–то сделал не так, Бог не выгоняет меня из класса. Совсем наоборот! Когда я чувствую себя оторванным от Бога, возникает отчаяние, которое приводит в действие механизм благодати. Ветхозаветный герой Иона изо всех сил старался скрыться от Бога, но это ему не удалось. Новозаветного апостола Петра воскресший Христос простил вскоре после того, как Петр пал — трижды отрекся от Господа.

Я часто сопоставляю отношения человек–Бог и человек–человек. Казалось бы, если предательство убивает дружбу, то оно наносит и смертельный удар по богообщению. Но похоже, что это не совсем так: Бога не пугает наше предательство (а может быть, Он к нему привык?). Вчитаемся в слова, сказанные Иисусом рыбаку Симону, будущему апостолу: «Ты — Петр, и на сем камне Я создам Церковь Мою, и врата ада не одолеют ее» (Мф 16:18). По словам Мартина Лютера, мы одновременно и грешники, и праведники, и кающиеся. Наверное, наши сбивчивые, неумелые признания в любви — не совсем то, чего хочет от нас Бог. Но, подобно каждому любящему родителю, Он принимает все, что способны дать Ему дети.

Двум моим друзьями, которые занимаются социальным служением, я задал один и тот же вопрос: «Обычно христиане говорят, что если мы грешим или отходим от Бога, то разрушаем наши с Богом отношения. Вы работаете с людьми, которые грешат каждый день. Ну и как, действительно их отношения с Богом разрушены до основания?»

Девушка, работающая с наркоманами, ответила сразу: «Ну да, грешат, но это только подталкивает их к Богу! Ох, сколько я могу рассказать тебе о людях, которые уступают пороку, отлично зная, что губят свое здоровье и свои семьи! Глядя на них, я осознаю силу зла. А они, заметь, больше всего на свете хотят победить это зло. Но не могут. Однако именно в минуты слабости, ощутив собственное бессилие, они обращаются к Богу, взывают к Нему. «Вот, — думает наркоман, — опять не получилось. И что теперь? Могу ли я снова встать и идти? Или останусь парализованным? Погибну?» Некоторым милостью Божьей удается подняться. Для меня главный показатель того, сможет ли наркоман исцелиться, — наличие у него глубокой веры. Веры в то, что он — Божье дитя, причем дитя, которое Бог прощает».

Дэвид, руководитель хосписа для больных СПИДом, прежде чем ответить, подумал. А потом сказал: «Представь, я не видел людей более духовных, чем те, кто находится в этом доме. Они стоят перед лицом смерти. Более того, они знают, что болезнь навлекли на себя сами. Большинство подхватили ВИЧ из–за наркотиков или сексуальной невоздержанности. Их жизнь не удалась. И все же, хотя я и не могу тебе объяснить, как, чтб и почему, они — духовны, у них есть связь с Богом, какой я не встречал у других».

Святой Франциск Сальский написал: «Чем больше мы постигаем нашу скудость, тем глубже наша уверенность в благости и милости Божьей, ибо милость и скудость столь тесно связаны, что одно не может существовать без другого». Святой Франциск порицает тех, кто, споткнувшись, чуть ли не упивается своим падением: «Сколь я жалок! Я ни на что не годен!» Подлинные христиане смиренно принимают случившееся и мужественно живут дальше.

Однажды я слышал интересную проповедь об Анании и Сапфире (Деян 5). Большинство проповедников всячески избегают этой истории. Речь идет о муже и жене, которые солгали о сумме своего пожертвования на нужды церкви и пали бездыханными. «И дело было не в том, — сказал проповедник, — что супруги удержали часть денег: апостол Петр пояснил, что они имели такое право. Эта чета навлекла на себя гибель по другой причине: супруги пошли на духовное лукавство». Бог может простить любой грех и взаимодействовать с человеком, пребывающим в любом духовном состоянии. Мы то падаем, то поднимаемся. Примеры? Те же Давид и Петр! Но Бог требует честности. Перед Богом лгать нельзя, иначе мы закрываемся для Его милости.

В детстве я полагал, что ближе всех к Богу стоят проповедники и авторы благочестивых книг. Со временем я познакомился с некоторыми из этих «приближенных» лично и сейчас скажу: к Богу ближе те, кто пытается справиться со своими сексуальными грехами или алкоголизмом. В этом году я очень многое узнал о богообщении от священника–расстриги, который никак не может преодолеть пристрастие к выпивке и табаку. Ужасная борьба каждый день приводит его к Богу, ибо у него нет никакой возможности, проснувшись, ощутить себя праведником. «Я всего лишь грешник, разговаривающий с грешником», — сказал он мне. Он давно отказался от перфекционизма, который только уводит от благодати. Конечно, не все люди обращаются к Богу в минуты нужды. Но когда я ощущаю жажду, страстное желание перемен, у меня появляется надежда на новую жизнь, а повести меня к ней — дело Творца. Доколе мы не бесчувственны к страданию и внутри, и вокруг нас, пока небезразличны ко злу, в котором лежит мир, и не ощущаем себя на земле слишком уж комфортно, мы обладаем пространством, в которое может войти Бог.

Генри Нувен писал о постоянных попытках отличить неумолчный голос израненного человеческого «я» от Божьего гласа. Читатели и слушатели Нувена, с уважением взирая на него, ждали от него именно Божьего гласа. Он же, глядя в себя, обнаруживал только изъявленное «я». Но постепенно Нувен пришел к выводу, что Бог говорит только через раненые души, и продолжал прислушиваться к Богу в нужде, в беде, в страдании. «Сейчас не то время, когда я ощущаю особую близость к Богу или глубоко вникаю в Божьи тайны. Напротив, меня многое отвлекает, беспокоит, смущает, да еще бывает и скучно. Я не испытываю никаких особенно приятных чувств. Но само по себе то, что час я провожу в Божьем присутствии, рассказываю Ему обо всем, что думаю и переживаю, должно быть Ему приятно. Ведь в глубине души я знаю, что Он любит меня, хотя я и не ощущаю эту любовь так, как ощущаю человеческие объятия. И не слышу Его голос так, как слышу земные слова утешения. И не вижу улыбку так, как вижу улыбки на лицах людей. И все же Бог говорит со мной, смотрит на меня и касается меня, когда я этого и не замечаю».

Бог обитает в нас. Я очень надеюсь что, может быть, в этой книге вы услышите отголосок Божьего зова — таково мое самое сокровенное желание. Именно его я всю жизнь хочу услышать — но, подобно Нувену, в основном слышу голос моего израненного «я», которое пытается говорить за Бога. Я каждый день осознаю, что отредактировать книгу куда как легче, чем отредактировать жизнь.

Господи Боже! Я не знаю, куда я иду. Я не вижу дорогу впереди. Я не знаю наверняка, когда она закончится. Я не знаю по–настоящему и самого себя. Думая, что следую Твоей воле, я могу ошибаться. Но я верю, что желание быть Тебе угодным уже угодно Тебе.

Томас Мертон

Глава 16. Памятование о Боге

Пламя от малой соломинки способно затмить звезды, но звезды его переживут.

Вольтер

Однажды в Йеллоустоунском национальном парке меня поразили часы, установленные возле знаменитого гейзера «Старый Служака». Они отсчитывали время до следующего извержения, причем, надо заметить, естественного, а не срежиссированного. Очевидно, часы были призваны рождать в душах зрителей трепет предвкушения. И вот толпы японских и немецких туристов с видеокамерами окружили гейзер, ожидая, когда он выбросит потоки горячей воды. Минута шла за минутой — десять, девять, восемь, семь,.. — и мне поневоле вспомнились запуски космических ракет с мыса Канаверал.

Поглазев на извержение крупным планом, мы отправились в расположенное рядом кафе перекусить, а заодно и посмотреть оттуда очередной «запуск»: извержения «Служаки» происходят часто и регулярно. Когда часы отмерили минуту до извержения, посетители кафе повскакали с мест и бросились к окнам. В тот же миг к столикам ринулись многочисленные официанты, чтобы наполнить стаканы водой и унести грязную посуду. Когда гейзер выстрелил паром и водой, мы, туристы, восхищенно разахались, стали снимать действо на фото–и видеокамеры, а некоторые даже зааплодировали. А я, оглянувшись, увидел, что никто из обслуги и ухом не повел. «Старый Служака» им приелся. Они настолько привыкли к гейзеру, что он их больше не впечатлял.

Что–то в этом роде происходит и в религии. У французских иудеев XIX века была присказка: «Дед молился на иврите, отец молился по–французски, а сын не молится вообще». Эти процессы можно обнаружить не только в поколениях, но и на индивидуальном уровне. Сначала, сразу после обращения, духовная страсть взрывается как гейзер, затем она уступает место теплохладному бассейну, а потом и вовсе испаряется в небеса небрежения или разочарования.

***

Глубокое богообщение, которое порой встречается в христианской жизни, насколько я могу судить, не норма, на которую может рассчитывать каждый. Евангелики, само название которых обещает нам «хорошие новости», — отличные специалисты по рекламе. Куда до них Иисусу или Иоанну с его суровым диагнозом семи церквям, который звучит в Апокалипсисе! Мы поем гимны, восхваляющие чистую радость постоянной близости с Господом, и чествуем праведников, достигших олимпийских высот мистики.

Евангелики из уст в уста и с сайта на сайт передают рассказы о духовных отцах, вроде баптистского пастора Чарльза Сперджена, который утверждал, что вспоминает о присутствии Господнем каждые четверть часа. Английский проповедник и филантроп Джордж Мюллер поставил себе в качестве главной жизненной задачи ежеутренне «радоваться душой в Господе». Жена пуританина Джонатана Эдвардса после одного из богослужений мужа целых семнадцать дней пребывала в неописуемом мистическом экстазе и практически не осознавала, что происходит вокруг.

Я не сомневаюсь, что так все и было. На то эти люди и титаны веры. А считать, что подобные вещи — христианская норма, значит, обречь большинство из нас на отчаяние (как при солнце угасают светлячки). Я верю, что Сперджен каждые пятнадцать минут ощущал Божье присутствие. Но я, к стыду своему, могу прожить целый день и вовсе не вспоминать о Боге.

Клайв Льюис заметил: одно дело ходить по пляжу, время от времени поглядывая на океан, и совсем другое — пуститься в путешествие через Атлантику. По мнению Льюиса, мистические переживания реальны, но фрагментарны, как встреча с океаном на берегу. Для путешествия же через океан нужны особые навыки, самодисциплина и, конечно же, карты, составленные предыдущими поколениями мореплавателей. И на мою долю выпадали — о да, выпадали! — минуты светлой и мирной радости богообщения, свободного от бремени забот и вины. Но они были столь кратки, что рассказать о них можно в одном абзаце. Я научился не прилагать усилий, чтобы воспроизвести их, а просто стараюсь пребывать в том душевном состоянии, в том «месте», где они меня посетили и одарили благодатью. Я знаю об отважных британских мореплавателях, которые оставляли уютное старосветское жилище на родном побережье и уходили в неизведанные морские дали. Я не забываю о новых перспективах, которые открылись переселенцам, приплывшим в Новый Свет. Но я изо дня в день выхожу на берег, чтобы увидеть бескрайние голубые просторы океана.

Вам не кажется, что духовная зрелость чем–то напоминает физическую? Ребенок учится ползать, потом ходить, потом бегать. Не таков ли и наш рост в общении с Богом? Возможно, и мы тоже потихоньку набираемся сил, научаемся владеть своими духовными «движениями», а потом только обретаем походку, достаточно твердую, чтобы идти к святости? Но обратим внимание, что говорит известный отрывок из Книги Исайи:

«Надеющиеся на Господа обновятся в силе: поднимут крылья, как орлы, потекут — и не устанут, пойдут — и не утомятся»

(Ис 40:31).

Размышляя над этим библейским текстом, пастор Джон Клейпул заметил необычную последовательность действий: полет, бег, ходьба. Вопреки нашим ожиданиям, проистекающим из представлений о линейном прогрессе, сначала сказано о взмахе крыльев и лишь в конце — о ходьбе. Очевидно, внутренняя жизнь у христиан складывается по–разному. Иногда — у некоторых это бывает в начале пути — мы взмываем на крыльях духовного экстаза, иногда бежим, и наша вера бурлит жаждой деятельности, а иногда едва переставляем ноги.

Клейпул подметил эту закономерность, сидя в больнице у постели умирающей десятилетней дочери. Известный на всю страну священнослужитель, он, конечно, знал минуты духовного взлета. А на протяжении полутора лет пробовал любую молитву, любые методы исцеления, чтобы только спасти дочку от лейкемии. Но сейчас, когда жизнь девочки ускользала, он мог лишь сидеть с ней рядом, держать ее за руку, смачивать ей губы водой и плакать. И держать себя в руках, чтобы не упасть в обморок. Вот что позднее написал Клейпул:

«Человек, ищущий чудес, может не обратить на мое открытие никакого внимания. Кто захочет плестись еле–еле, сантиметр за сантиметром, почти теряя сознание? Да и вообще — разве таким должен быть религиозный опыт? Но поверьте мне: во тьме, в которой я оказался, эти слова были единственными, которые соответствовали моим обстоятельствам. Когда не удается взмахнуть крыльями, когда невозможно бежать и ты лишь тихонько бредешь, из последних сил стараясь не упасть, разве это не чудо услышать о Помощи, благодаря которой ты «пойдешь — и не утомишься»?»

***

Сколь многое нас отвлекает, мешает поставить Бога в центр нашей жизни! Да что там! И вовсе вытесняет Его из наших мыслей! Взять, например, меня. Я работаю в одиночестве и не могу свалить вину за помехи в общении с Богом на других: мол, это они мне мешают. Более того, я ведь и занимаюсь написанием книг о Боге! Я читаю духовную и богословскую литературу, пишу статьи и монографии, делаю выписки, которые однажды могут пригодиться. Но поразительно, сколь многое в этой ежедневной рутине происходит без особых мыслей о Боге и без практического воплощения того, о чем я пишу.

Я могу написать замечательные строки о внутреннем покое и гармонии, но стоит компьютеру потерять недавно начертанный мною абзац, и мой внутренний покой исчезает быстрее строк на экране. А Джон Донн еще задолго до наступления эры тотальной компьютеризации заметил: «О Боге меня заставляет забыть жужжание комара, дребезжание почтовой кареты, скрип двери».

Как такое может быть? Как благочестивая благодарственная молитва перед едой быстро перетекает в «СпасибоТебезапищуАминь — пожалуйста, передайте мне масло»? Если у меня ломается машина, Бог моментально вылетает из головы, и все мои мысли заняты починкой. Конечно, почти каждый день я «отвожу время для Бога», но нередко это лишь часть рутины. А если поджимают издательские сроки, я «время для Бога» еще и сокращаю. А когда я покидаю пределы обычного быта и отправляюсь в поездку, то иногда ловлю себя на том, что за весь день вспомнил о Боге лишь во время короткой молитвы перед едой. Что же получается? Неужели я забываю самый смысл мироздания и средоточие всей моей жизни? Выходит, что так.

«Бог не господствует в моей жизни, — признавался выдающийся немецкий католический теолог Романо Гвардини. — Любое дерево у меня на дороге подчас кажется сильнее Его, хотя бы потому, что мне приходится его обходить».

Как же так? Бог пронизывает Вселенную, все держится на Нем и исходит из руки Его, и только в Нем обретают смысл каждая мысль и каждое чувство — и при этом нас не потрясает, не воспламеняет реальность Его присутствия? Более того, мы живем, словно Его и вовсе нет? Как возможен такой дьявольский обман?

Я дивлюсь Богу, Который словно отдается на нашу милость, позволяя Себя огорчать, отстранять и даже забывать о Себе. Но, читая Ветхий Завет, я прихожу к мысли: хуже всего для Бога наше безразличие. Милостивый к сомневающимся, призывающий сознательных атеистов, Бог возмущается, даже бывает оскорблен теми, кто выбрасывает Его из головы. Вседержитель реагирует как отвергнутый влюбленный, которому дама сердца отсылает обратно нераскрытые валентинки и не отвечает на его телефонные звонки.

«Только берегись и тщательно храни душу твою, чтобы тебе не забыть», — наставляет Моисей израильтян, напоминая им о великих чудесах Исхода (Втор 4:9). И затем, словно предвидя и наше увлечение земными успехами, сурово предупреждает: «Когда будешь есть и насыщаться, и построишь хорошие домы и будешь жить в них, и когда будет у тебя много крупного и мелкого скота, и будет много серебра и золота, и всего у тебя будет много, — то смотри, чтобы не надмилось сердце твое и не забыл ты Господа, Бога твоего, Который вывел тебя из земли Египетской, из дома рабства» (Втор 8:12–14). Однако забвение все–таки наступило. И Бог сетует:

«Забывает ли девица украшение свое и невеста — наряд свой? А народ Мой забыл Меня, — нет числа дням. Оставляет ли снег Ливанский скалу горы? И иссякают ли из других мест текущие холодные воды? А народ Мой оставил Меня»

(Иер 2:32; 18:14,15).

Звучат в Библии и такие пронзительные слова Бога: «И буду как моль для Ефрема и как червь для дома Иудина» (Ос 5:12). Должно быть, впервые услышав их, люди почувствовали укол совести или даже вину. Если в ответ на эти слова люди поступили так, как делаю порой я, то они, стремясь спрятаться от чувства вины, еще больше отдалились от Бога: не молились, закрылись от Него, подменили подлинное общение формальным исполнением обрядов.

Женщина, которую воспитывали глухие родители, однажды рассказала мне, что в детстве, не желая общаться с мамой и папой, она просто закрывала глаза. Родители злились ужасно: ведь они могли разговаривать с дочерью только знаками. Вспоминая об этой девочке, сомкнувшей веки перед яростно жестикулирующими взрослыми, я думаю: когда мы закрываемся от Бога, Он, наверное, отчасти чувствует то же, что отец и мать зажмурившегося ребенка.

***

Как избежать забывчивости? За свою жизнь я испробовал самые разные способы напоминать себе о Боге. В целом дело сводится к ежедневному сознательному усилию, так сказать, самонапоминанию. Я стараюсь начинать день с мысли о Боге, чтобы постепенно центр моих помыслов смещался от моего «я» (его–то и захочешь, да не забудешь) к Богу. Раньше я просыпался и сразу вскакивал с постели. Сейчас некоторое время лежу и прошу Бога войти в мой день. Войти не потому, что мне нужно поставить очередную галочку в ежедневнике — «выполнено», — а чтобы Он был незримым участником всех моих дел, всех движений моей души, глубинной основой всего происходящего. Я хочу, чтобы Бог стал альфой и омегой и центром моей сегодняшней реальности, чтобы я каждый день помнил о Нем так, как помню о собственных склонностях и желаниях.

Клайв Льюис полагал, что конкретное, но нематериальное приходится удерживать в памяти немалым, порой болезненным, усилием. Вот почему, считал он,

«подлинная проблема христианской жизни возникает там, где люди и не ожидают ее. Возникает она в тот самый момент, когда мы просыпаемся поутру. Все наши желания и надежды, связанные с новым днем, набрасываются на нас, как дикие звери. И первая наша ежеутренняя обязанность — попросту прогнать их. Мы должны прислушаться к другому голосу, принять другую точку зрения, позволить, чтобы нас заполнил поток другой, более великой, более сильной и более спокойной жизни. И так целый день: мы сдерживаем свои естественные капризы и волнения, вступаем в полосу, защищенную от ветра. Вначале, обретя подобное состояние духа, вы сумеете сохранять его лишь несколько минут. Но в эти минуты по всему нашему физико–духовному организму распространяется жизнь нового типа, потому что мы позволяем Ему (Христу — авт.) совершать в нас работу»[27].

Главная христианская заповедь требует возлюбить не только ближних, но и Бога. И мы, осознавая Его великую любовь к нам, в меру своих сил пытаемся ответить Ему взаимностью. Томас Мертон говорит: «Читая Псалмы и обнаруживая, что в них воспето памятование о Боге, мы внезапно делаем открытие. С сокрушенным сердцем мы вдруг узнаем, что Он о нас помнит». Лучший залог памятования о Боге — глубинное понимание: лично ты значишь для Бога бесконечно много. Мне снова и снова приходится просить веры в то, что Бог радуется мне и хочет со мной общаться. Кстати, это одна из главных причин, по которым я изучаю Библию. Я стремлюсь не просто освоить великое литературное произведение или познать богословские тонкости Ветхого и Нового Заветов, но желаю всей душой впитать Весть о Божьей любви, о Его отеческой заботе.

Некоторые христиане, общаясь с Богом, считают важным становиться на колени или принимать какую–то другую позу. А я из–за невидимости Бога пытаюсь подчеркнуть для себя Его реальность. Скажем, иногда во время молитвы пью кофе: ведь с друзьями–собеседниками мы часто беседуем именно так. Или отправляюсь на прогулку. Окружающая меня природа сама побуждает к молитве: весной мир просыпается и, встречая утро года, радуется и сияет новыми чистыми красками, а зимой белоснежный покров, неслышно соскользнувший с небес, изгоняет слякоть, сумрак и печаль поздней осени. Когда я прохожу мимо домов соседей, я молюсь и о них — о здравии и благополучии, об их нуждах и о том, чтобы исполнилась воля Божья для всех нас.

Но вообще, чтобы мысль моя не ускользала, мне все время нужны какие–то памятки. Одно время я заводил будильник, который каждый час прерывал мои занятия. Звонок напоминал мне о Высшей Реальности, заставлял задуматься о прожитом часе и настроиться на час предстоящий. Впоследствии я узнал, что монахи–бенедиктинцы тоже использовали часы, ежечасный бой которых звал братию на молитву. Благодаря таким вот маленьким хитростям памятование о Боге на протяжении всего дня может постепенно войти в привычку[28].

Яркий пример стараний помнить о Боге каждое мгновение повседневной жизни являет нам «Исповедь» блаженного Августина. Работа эта абсолютно новаторская и по форме, и по содержанию. До Августина никому не приходило в голову написать автобиографию, да еще адресованную Богу и почти целиком построенную в виде молитвы. В «Исповеди» слиты воедино исповедание грехов, былые увлечения ее автора ересями и его духовные и интеллектуальные поиски. Глубокий, продуманный анализ подробностей внешней жизни и уголков собственной души, предпринятый блаженным Августином, сделал «Исповедь» ценным руководством для последующих поколений христиан, которые желали не забывать о Боге.

Лично я многое почерпнул из замечательной книги «Практика присутствия Божия», которую написал французский монах–кармелит брат Лоран (XVII в.). Для брата Лорана «практика» в данном случае имеет тот же смысл, что и практика медицинская или юридическая. А для вновь обращенных христиан можно подчеркнуть сходство этой «практики» с упражнениями при обучении игре на фортепиано: если быть терпеливым, тренировать пальцы и многократно играть гаммы и этюды, то все получится.

Брат Лоран практиковал хождение с Богом во время самых обыденных занятий. Но, конечно, одними только своими человеческими силами успеха он достичь не надеялся, и потому специально подчеркивал, что без помощи Божьей нам не обойтись. И в этой связи брат Лоран ставит вопрос ребром:

«Но как можно просить о чем–то Бога, если ты не с Ним? И как можно быть с Ним, если чаще всего о Нем не думаешь? И как можно часто думать о Нем, если это не вошло в привычку?» Ответ на эти вопросы, по мнению благочестивого монаха, таков: «Бог не просит у нас многого. Время от времени вспоминать, поклоняться. Иногда просить Его о милости, иногда делиться с Ним своими скорбями, иногда благодарить за блага, которые Он давал и дает среди наших трудов, чтобы мы обретали силы и утешение. Порой за трапезой или среди разговоров возносить к Нему свое сердце. Богу приятно даже самое маленькое воспоминание. И не надо, призывая Его, громко кричать: Он к нам гораздо ближе, чем мы думаем».

Брат Лоран перечисляет некоторые способы, как «регулярно, даже среди будничных занятий, обращать к Богу свое сердце», как «угождать Ему, даже мимоходом, чуть ли не между делом». Глубина духовности, утверждает брат Jlopан, заключается не в том, что вы вдруг начинаете делать нечто принципиально иное, а в том, что те дела, которые вы обычно делали для себя, вы начинаете делать для Бога. Специальные молитвенные собрания он считал совершенно необязательными: перед Богом можно ходить постоянно, живя повседневной жизнью, а не выезжая на загородный семинар, на котором вы получите возможность три дня побыть с Богом.

Брат Лоран жил в соответствии со своей проповедью. Вот как вспоминает о нем современник: «Добрый брат ходил перед Богом всюду — даже когда он чинил ботинки или мыл посуду, причем ничуть не в меньшей степени, чем когда молился с общиной. Делая любое дело, он смотрел на Бога. Брат Лоран знал, что, чем сильнее это дело противоречит его природным склонностям, тем с большей любовью он принесет его Богу».

Наставления брата Лорана глубоко тронули мою жену, которая в то время несла служение в доме престарелых. Нередко ей приходилось выполнять работу, которая мало совместима с чьими угодно природными склонностями. Недержание мочи, тяжелые смерти. Занимаясь ею, она часто вспоминала брата Лорана. Ведь если постоянно ходить перед Богом, помнить о Нем, то даже мытье туалета может стать бесценным даром Ему.

***

Педагог и миссионер, десятки лет посвятивший работе на Филиппинах, которого называют «апостолом всемирного движения за всеобщую грамотность», Франк Лаубах старался жить согласно принципам брата Лорана. Дневники Лаубаха рассказывают, сколько сил он положил на то, чтобы постоянно помнить о присутствии Бога.

Сначала Лаубах пытался сосредотачиваться на Боге до вставания с постели, когда его ничто не отвлекало: «Я сознательно заставляю ум открыться Богу, сосредотачиваюсь. Иногда уходит много времени, чтобы достичь желаемого душевного состояния». Лаубаху было непросто:

«Я как гребец, выгребающий против течения. Волевое усилие должно быть небольшим, но постоянным: прислушиваться к Богу, непрестанно молиться о других, взирать на души людские, а не на одежды, тела и даже умы. Стоит чуть опустить весло, сбиться с ритма, и лодку сносит течением. Дорогу осилит идущий: вновь необходим волевой акт, и вот я опять поднимаю вёсла и, делая взмах за взмахом, чувствую, как наращиваются духовные мускулы!»

Через год Лаубах запишет: «Теперь эти несложные действия требуют лишь легкого усилия воли, ничего особенного. По мере того, как привычка закрепляется, делается все легче. А жизнь тем временем становится небесной!» Впоследствии Лаубах поставил себе целью помнить о Боге постоянно, чтобы Его образ практически никогда не исчезал из сознания. Для этого Франк «играл с минутами»: «Пытаюсь выстраивать свои действия в соответствии с Божьей волей каждые четверть часа или полчаса. Я старался прожить весь день, прислушиваясь к внутреннему голосу и непрестанно спрашивая: Отче, что Ты хочешь, чтобы я сказал? Отче, что ты хочешь, чтобы я сделал в эту минуту?»

Лаубаху удалось помнить о Боге как минимум каждую минуту. В дневниках есть записи, где он даже ведет подсчет в процентах: «Помнил о Боге — 50%; сознательный отказ — немного». Иногда он выходил на уровень 75% и даже 90%. Случались, правда, и сбои, когда он отвлекался настолько, что вовсе забывал о Боге. Однако мало–помалу Лаубах обнаружил, что такой ежедневный «тренинг» преобразил его дух. Всякий раз, встречаясь с кем–то, он молился за этого человека. Отвечая на телефонный звонок, мысленно говорил себе: «Сейчас со мной говорит чадо Божье». Идя по улице или стоя на автобусной остановке, он молча молился за окружающих.

Очевидно, что уходить в монастырь нам необязательно: современную суматошную внешнюю жизнь вполне можно сочетать с насыщенной духовной внутренней жизнью. Лаубах трудился в крупном университете, помог основать семинарию, работал с неграмотными и бедняками и путешествовал по всему миру с целью распространения созданной им программы обучения.

У меня с Франком Лаубахом связан такой случай. Вечером я закончил читать его книгу, а на следующее утро отправился на встречу с другом: мы договорились вместе позавтракать в полвосьмого. Я сидел за столиком кафе. Прошло десять, пятнадцать, двадцать минут, а друг все не приходил. Я решил, что он вовсе позабыл и о встрече, и обо мне. Что я обычно чувствую в таких случаях? Досаду и злость на невнимание, на потерю времени и даже на себя — не сообразил принести с собой что–нибудь почитать, дабы время даром не пропало. Но тут я вдруг вспомнил о советах Лаубаха и стал молиться о друге. А если у него сломалась машина? Или что–то случилось дома? Я помолился об официантке, обо всем обслуживающем персонале кафе и о его посетителях. Я попросил у Бога душевного мира и мудрости, попросил Его помочь мне с радостью насладиться редким случаем: мне выдался не заполненный делами час в начале дня. Друг мой так и не появился, но я покинул кафе в прекрасном, светлом состоянии. Малая толика той силы, которая столь часто вливалась в Лаубаха, была дарована и мне.

Конечно, небольшие отрывки из трудов брата Лорана и Франка Лаубаха вряд ли позволят вам получить целостное впечатление. Некоторым читателям может показаться, что эти люди совершали над собой насилие, действовали из–под палки. Но на самом деле ничего подобного не происходило: если вы прочитаете их труды целиком, вам станет ясно, что они себя не насиловали, а совершали необходимое усилие. Самодисциплина давала им радость и счастье. Просто они взяли, да и устроили свою жизнь, исходя из мысли, что раз уж мы, существа ограниченные и видимые, общаемся с Л ичностью бесконечной и невидимой, нам необходимо приспосабливаться.

Лаубах пишет, что плоды полностью оправдывают затраченные усилия: «Спустя месяцы и годы обнаруживаешь, что Бог стал ближе. Он крепче подталкивает сзади и сильнее тянет вперед. Бог настолько близок, что обитает не только вокруг нас, но и трудится через нас».

Сейчас я немного иначе воспринимаю фразу «ходить перед Богом». Раньше я искал чувственного подтверждения, что Бог действительно есть. Но чувства переменчивы. И я переставил акценты: стал стремиться в Божье присутствие сам. Я исхожу из того, что, хотя мои органы чувств этого и не воспринимают, Бог присутствует всюду. И я стараюсь вести повседневную жизнь, постоянно помня о Его присутствии.

Однажды на миссионерской конференции, которую известный проповедник Билли Грэм проводил в Маниле, всех нас буквально потряс рассказ камбоджийца о хождении перед Богом. При Пол Поте камбоджийца бросили в концлагерь. Он думал, что жить ему осталось совсем немного, и, готовясь к смерти, страстно желал каждый день проводить с Богом. «Больше голода, больше пыток и прочих физических страданий меня терзало отсутствие возможности для встречи с Богом. Охранники вечно кричали на нас, заставляя работать, работать и работать». Вдруг потребовался человек для очистки канализационных колодцев. И наш камбоджиец вызвался добровольцем. «В канализации никто не кричал, никто меня не дергал, и я мог трудиться не спеша. И даже в самом вонючем колодце я мог глядеть вверх, на голубое небо. Мне никто не мешал, и я общался с Богом, молился за родных, друзей и людей вокруг меня. Я славил Бога за то, что прожил еще один день. За всю мою христианскую жизнь это было время самого глубокого и близкого общения с Богом».

Чтобы воспламенениться божественной любовью, душа должна жаждать Бога. А если она не чувствует этой жажды, она должна возжаждать жажды. Жаждать жажды — тоже от Бога.

Мейстер Экхарт, средневековый немецкий теолог, философ и мистик

Часть пятая. РОСТ. Ступени, ведущие ввысь

Глава 17. Дитя

Мы скорее умрем, чем изменимся.

Уистен Хью Оден, англо–американский поэт

Мне знакомо и присутствие и отсутствие Божье, и полнота и пустота, и духовная близость и темная пропасть отчуждения. Меня застигало врасплох не только многообразие моего духовного пути, но и то, какой его участок вдруг открывался за неожиданным поворотом — я–то думал, что последовательность прохождения должна быть совсем другой. А когда я начинал искать дорожную карту, которая могла бы показать мне грядущий маршрут, меня часто поджидало разочарование.

Некоторые христианские общины отождествляют духовную зрелость с аскетизмом: ближе к Богу тот, кто строже соблюдет правила. Но это явная ошибка: вспомним, какая репутация была у Христа в сравнении с Иоанном Крестителем, не говоря уже о фарисеях.

Другие христиане не особо стремятся к близости с Богом. Я знаю очень приятных людей, лидеров различных общественных организаций, которые считают любые духовные практики «сомнительной мистикой». Я отношусь к их выбору, а часто и к занятиям, с большим уважением, но при этом не забываю, что Библия ясно призывает нас к близости с Богом, а ее герои нередко переживают мистический опыт.

Так каким же должен быть зрелый христианин? Как мое поведение влияет на отношения с Богом?

Я очень внимательно вчитывался в Новый Завет, выписывал отрывки, которые призывали верующих возрастать духовно. Я пытался найти за заповедями — не кради, не сплетничай, помогай бедным — глубинные мотивы, которые позвали бы людей на путь возрастания. На чем основывались Спаситель, апостол Павел и другие новозаветные авторы? Ища закономерности, я исписал тонны бумаги.

Новый Завет изображает жизнь с Богом как путь, состоящий из нескольких этапов. Ради удобства я условно выделил три: ребенок, взрослый, родитель. Они охватывают всю человеческую жизнь. Вначале я исследовал отрывки, адресованные новоначальным христианам и тем, которые надолго застряли в младенческом состоянии.

Каждый, кто воспитывал детей, понимает: надеяться на то, что в ребенке само собой возобладает «разумное и доброе», — не всегда разумно. Я знаю родителей, которые хотели, чтобы их сын стал зрелым не по годам, а потому позволяли мальчику принимать все решения самостоятельно. Лишь объясняли, к чему может привести тот или иной выбор, а затем, мол, пусть думает сам. Одну такую сцену я наблюдал в зимний день, когда температура упала ниже нуля, а землю припорошило снегом. Дрю, которому было всего лишь четыре года, решил побегать по улице в шортах и маечке. Родители квалифицированно сообщили малышу, что на холоде снижается сопротивляемость организма к инфекционным заболеваниям, а длительная прогулка может привести к гипотермии и обморожению. В ответ Дрю топнул ножкой и заявил: «Но я хочу!» Разумное начало в мальчике не возобладало, и родители пустили–таки сына на прогулку раздетым, надеясь, что мороз быстро загонит его обратно.

Свидетелем противоположной сцены я стал летом на берегу Мичиганского озера. На мостках, свесив ноги и глядя вниз на холодную, неспокойную воду, сидел небольшой мальчик. «Нет! — приговаривал он, явно повторяя сам себе родительские наставления. — Нет, нет и нет!» Едва ли он сумел бы внятно объяснить, почему радости озера для него запретны, но правила понимал и в воду не лез. Надо полагать, родители прибегли не к научно–воспитательным принципам, а пообещали сынишке что–нибудь вроде хорошей порки, если он не послушается.

Когда я изучал Новый Завет под этим углом, этап «ребенок» пришлось помечать неожиданно часто. Иисус не чурался грозить суровым наказанием нечестивцам и обещать награды праведникам. Бывают поступки столь вредные, что их надо строго запрещать. Врач никогда не скажет алкоголику, что тот может иногда пропустить рюмочку или напиваться лишь по вечерам. Судья не посоветует вору–рецидивисту: «Ты давай, попробуй без крайностей. Ну хотя бы, воруй только по выходным дням». Единственным возможным требованием здесь может быть ответ в духе апостола Павла: «Кто крал, вперед не кради, а лучше трудись» (Еф 4:28).

Кстати, нередко наставления Павла звучат почти с отчаянием. «Неужели вы не знаете? Неужели не понимаете?» — расстраивается апостол, видя, что люди, которых Бог зовет к высокой святости, ссорятся из–за того, можно ли есть мясо и совершать обрезание. Он произносит пламенные речи, подобно отцам, которые убеждают детей кушать овощи и кашу «для вашего же собственного блага».

Новозаветные авторы не в состоянии постичь, почему некоторые верующие так и остались вечными младенцами или подростками, когда им подобает уже взрослое поведение. Да, апостолы предпочли бы говорить со всеми христианами на равных, предоставляя им полную свободу выбора. Но вместо этого они вынуждены припугивать их разрушительными последствиями неверных поступков: с инфантильным человеком следует говорить, не рассчитывая, что он прислушается к голосу рассудка. Пусть подростки воздержаться от добрачного секса или курения хотя бы из страха заболеть СПИДом или раком легких. Возможно, такое воздержание не принесет особой пользы их душам, но уж телам пригодится точно.

***

До сих пор я не упоминал о трудном периоде моей жизни, связанном с серьезными физическими ограничениями. Тогда я не мог ходить и разговаривать. Я, не вставая, лежал в постели, суча ручками и ножками. Я не мог сфокусировать взгляд, не мог самостоятельно поесть, и у меня было недержание мочи и кала. А еще я практически не сознавал, что происходит вокруг. И ничего поделать тут было нельзя: я был младенцем

Но потом я вырос из состояния младенчества и сейчас оглядываюсь на него, как на время, необходимое для перехода к зрелости, без которого невозможно стать взрослым. Конечно, ни один нормальный человек не желает на всю жизнь остаться младенцем. Нет ничего печальнее в жизни, чем остановка взросления. Гусеница, которая не превращается в бабочку. Головастик, который не становится лягушкой. Умственно неполноценный человек, который тридцать лет лежит в колыбели.

У новорожденного имеются все части тела, которые потребуются ему впоследствии. Но, чтобы использовать их по назначению, малютке нужно вырасти. Так же обстоят дела и с жизнью в вере. Апостол Павел укоряет коринфян: «И я не мог говорить с вами, братия, как с духовными, но как с плотскими, как с младенцами во Христе. Я питал вас молоком, а не твердою пищею, ибо вы были еще не в силах, да и теперь не в силах, потому что вы еще плотские» (1 Кор 3:1–2). Обычная история: коринфяне никак не могли духовно вырасти, застряли на стадии духовного детства.

Вместе с тем Иисус говорит: «Если не обратитесь и не будете как дети, не войдете в Царство Небесное» (Мф 18:3). Значит, мы должны научиться отличать здоровые детские качества, которые необходимы для Царства Небесного, от инфантильности, которая не позволяет в него войти.

Один из самых коротких Псалмов намекает на разницу между искренним и чистым упованием на Бога, которое свойственно детям, и — инфантильным:

«Господи! Не надмевалось сердце мое и не возносились очи мои, и я не входил в великое и для меня недосягаемое. Не смирял ли я и не успокаивал ли души моей, как дитяти, отнятого от груди матери? Душа моя была во мне, как дитя, отнятое от груди» (Пс 130:1–2).

Современный библеист Артур Вейзер замечает, что христианин

«не младенец, громко просящий материнской груди, но дитя, которое уже отнято от груди, и ему просто хорошо быть с матерью. Ребенок постепенно отвыкает рассматривать мать лишь как средство удовлетворения своих желаний и начинает любить ее саму. Так же и верующий через усилия обретает такое состояние ума, в котором Бог ему нужен Сам по Себе, а не как средство исполнения желаний. Центр тяжести в жизни христианина смещается».

Иногда я и сам вздыхаю по детской беззаботности, по времени, когда весь мир вращался вокруг меня, когда хныканьем и капризами легко было привлечь внимание взрослых, когда окружающие заботились о моих интересах без малейших усилий с моей стороны. А порой я тоскую и по началу своего духовного пути, когда Бог казался близким, а вера – легкой и неопровержимой. Но затем вижу в церкви или магазине какого–нибудь младенца, беспомощного, неподвижного, почти ничего не понимающего, и заново осознаю мудрость Творца, Который замыслил мироздание так, что оно заставляет нас стремиться к зрелости, переходить от молока к твердой пище.

Хотя я и поныне ношу шрамы, оставшиеся от времен взросления, я мало–помалу ухожу от соблазнов инфантильной веры: нереальных ожиданий, законничества и созависимости.

Нереальные ожидания крайне опасны. Рано или поздно ребенку нужно научиться принимать мир таким, какой он есть, а не каким хотелось бы его видеть. «Так нечестно!» — вопит малое дитя. Постепенно этот непосредственный протест переходит в спокойную взрослую мудрость: «Жизнь несправедлива». Люди в разной мере наделены красотой, умом, здоровьем, богатством и благополучием. И потому всякий, кто ждет совершенной справедливости, будет глубоко разочарован. Так же и христианин, который ждет, что Бог решит все его семейные проблемы, исцелит все недуги, избавит от плешивости, морщин, старческой дальнозоркости, дряхлости и остеопороза, не ищет зрелой веры, а инфантильно надеется на языческую магию.

Влиятельный протестантский теолог Джеймс Пакер поясняет:

«Бог обращается с новоначальными христианами очень бережно, как мать с младенцем. Нередко начало христианской жизни знаменуется большим душевным подъемом, удивительными промыслительными случайностями, быстрыми ответами на молитву и прочими плодами свидетельства о вере. Так Бог ободряет вновь обращенных, ставит их на ноги. Но когда верующие делаются сильнее и крепче, Он дает им уроки посложнее. В ту меру, какую они способны вынести, «не попуская… быть искушаемыми сверх сил» (1 Кор 10:13). Он допускает и тяжелые обстоятельства, и разочарования. Так Он закаляет наш характер, укрепляет веру, готовит нас к тому, чтобы мы помогали другим».

Сколько раз, работая над этой книгой, я жалел, что не могу обещать большего! Сколько раз меня так и подмывало написать, что Бог готов менять ради нас правила и делать нашу жизнь проще и легче. Однако рассуждать подобным образом — чистой воды искушение, рожденное инфантильной верой.

И Сам Христос, и апостол Павел указывают на еще один симптом инфантильной веры: законничество. По словам Павла, суровость ветхозаветного закона была задумана не как альтернативный путь к Богу, а как доказательство того, что никакая мера строгости к себе Божьим критериям не удовлетворит. Да, Бог призвал нас к совершенству, но достигается оно одним–единственным способом — через благодать.

«С милостивым Ты поступаешь милостиво, с мужем искренним — искренно, с чистым — чисто, а с лукавым — по лукавству его» (Пс 17:26,27), — говорит Давид в одном из ранних своих псалмов, и для ветхозаветной веры такие высказывания очень характерны. Интересно, какие коррективы мог бы внести царь в этот псалом после истории с Вирсавией и последующих событий? С неверным Бог показал Себя верным, с виноватым показал Себя милосердным и прощающим. Давид же не ждал милости: согласно своим религиозным установкам, он был готов лишь к справедливому суду.

Конечно, правила и законы соблюдать надо, и в педагогике они играют немалую положительную роль. Но нельзя делать закон богом, иначе он начинает мешать духовному росту. «Никогда не переходи улицу на красный свет!», «Не купайся в речке один!», «Не играй с ножом!». Сколько раз в детстве я слышал эти запреты и обычно слушался. Сейчас, став взрослым, я совершаю пробежки по городским улицам, занимаюсь греблей по бурным рекам, пользуюсь ножами и даже циркулярными пилами. И хотя от строгих правил детства был свой толк – они уберегли меня от многих бед и подготовили к ответственной свободе взрослой жизни, — я по ним не тоскую.

Воспитанный в самой строгой иудейской традиции апостол Павел знал не понаслышке, сколь опасно строить веру на соблюдении правил. Более того, он подметил удивительный парадокс человеческого поведения: как ясно видно даже из Ветхого Завета, законничество часто ведет к непослушанию. В Послании к Колоссянам Павел пишет: «Это имеет только вид мудрости в самовольном служении, смиренномудрии и изнурении тела, в некотором небрежении о насыщении плоти» (Кол 2:23). Апостол Благой Вести никак не может понять, почему у людей, познавших Христа, возникло желание вернуться к прежним отношениям с Богом, в которых было много лишнего и сложного. И Павел зовет их к свободе, основанной не на правилах, а на любви: «Ибо весь закон в одном слове заключается: люби ближнего твоего, как самого себя»» (Гал 5:14).

В ветхозаветной эпохе апостол Павел усматривает еще и проявления созависимости[29]. Древние израильтяне (как часто бывает с так и не повзрослевшими отпрысками богатых родителей, которые спешат удовлетворить любую прихоть своего ненаглядного чада) не желали признавать свою зависимость от Бога. Но вместо того, чтобы заняться делом, они инфантильно восставали против Него Самого и Его попыток привести их к зрелости.

Я знаю человека, который в семьдесят лет все еще живет с мамочкой, каждую неделю отдает ей получку и, прежде чем выйти из дома, всегда спрашивает разрешения. В свое время мать расстроила его помолвку, и с тех пор он так и пребывает у нее под каблуком. Знаю я и других биологически вполне взрослых людей, которые ведут себя совершенно по–детски, потому что родители буквально задушили сыновей и дочерей своей «любовью» и боятся их отпустить. Такие мамы и папы нарушают один из главных законов природы: задача родительства состоит в том, чтобы выпустить в жизнь здоровых взрослых, а не беспомощные существа, достигшие физической зрелости. Крокодилица, осторожно раскалывая яйцо, помогает детенышу выбраться наружу, переносит его в водоем и отпускает в свободное плавание. Орлы трясут гнездо, чтобы заставить птенцов взлететь. Мамы и папы позволяют сыновьям спотыкаться и падать, иначе те не научатся ходить. Возрастание предполагает здоровую боль и постепенное оставление родного крова.

Инфантильная вера, основанная на нереальных ожиданиях, законничестве и созависимости, может продержаться до тех пор, пока не столкнется с суровой действительностью. Через такое столкновение прошли Иов, Авраам, пророки, ученики Христа. Иисус сказал: «Лазарь умер; и радуюсь за вас, что Меня не было там, дабы вы уверовали» (Ин 11:14, 15). Да, Он готовил учеников к новой, подлинной реальности. В этой реальности будущих апостолов ожидало Воскресение — но лишь после того, как состоится встреча со смертью.

***

Сказав, «если не обратитесь и не будете как дети, не войдете в Царство Небесное» (Мф 18:3), Христос, разумеется, не имел в виду инфантильную веру. Но о чем же тогда говорил Спаситель? В проповеди Фредерика Бюхнера я нахожу три особенности детства, которые, скорее всего, и подразумевал Иисус.

У детей, замечает Бюхнер, нет предвзятых мнений о мире. Некоторые дети, прочитав «Хроники Нарнии», брали топорик или другое подходящее орудие и в стенке домашнего шкафа пытались проделать проход в неведомую страну. Многие малыши с тревогой взирают на дымовую трубу: она узкая, сумеет ли Санта–Клаус пролезть в нее? А в фильме Стивена Спилберга именно дети, а не взрослые, привели инопланетянина к себе домой и ухаживали за ним.

«Маленькие еще», — немного пренебрежительно говорим мы о детях, верящих в волшебные чудеса, и пытаемся им подыгрывать. Но высокомерничать не стоит. Ведь именно детская вера заставила римского сотника просить Иисуса об исцелении раба. Именно детская вера подтолкнула друзей расслабленного разобрать крышу и спустить больного на носилках в дом, где находился Христос. Именно детская вера позвала Петра ступить на воды озера, а учеников — распознать в Человеке, стоящем среди них, Того Самого Иисуса, смерть Которого они недавно видели. А здравомыслящие взрослые люди пытались убедить исцеленного слепого, что он не может видеть, и хотели убить воскресшего Лазаря. Они вознамерились дать взятку римским стражникам, чтобы те не свидетельствовали о Воскресении Спасителя.

Вере, которой восхищался Иисус, было присуще что–то детское, и я, читая Евангелие, удручаюсь нехваткой в себе именно такой веры. Слишком уж легко я перехожу к заниженным «взрослым» ожиданиям, слишком мало верю в возможность перемен и способность Бога исцелить мои душевные раны. Грань между верой детской и верой инфантильной подчас очень тонка, поэтому осторожность здесь не помешает, но чрезмерно осторожничать тоже ни к чему.

Во–вторых, говорит Бюхнер, дети умеют искренне принимать подарки. Они берут их с радостью и без смущения. Они не задаются вопросом, заслуживают ли они дара, и не беспокоятся, как ответить взаимностью. Ребенок с удовольствием срывает оберточную бумагу и начинает разглядывать, что ему подарили. Моя бабушка, женщина мудрая, делала в день рождения моего брата подарок не только ему, но и мне (только поменьше), и наоборот. Но я не чувствовал себя ни капельки ущемленным, напротив, без всякой задней мысли наслаждался бабушкиным даром, потому что был уверен, что получил его по праву.

В этом смысле нечто детское есть и в Самом Боге, ведь Он, как ясно из Ветхого Завета, с радостью принимает дары. Дары во время Своей земной жизни принимал и Бог–Сын: вспомним приношения волхвов к его колыбели; благовония, которыми женщина умастила ноги Иисуса, и восторг Марии, сестры Лазаря.

Дети научили меня почти всему, что я знаю о хвале и благодарении. Им нетрудно каждый день благодарить Бога за домашнюю собаку и белок, которые играют возле дома. «Хлеб наш насущный подавай нам на каждый день», — учил молиться Иисус (Лк 11:3). Именно детский дух позволяет мне, получая ежедневные Божьи дары, не считать их чем–то обычным, само собой разумеющимся. И тот же детский дух позволяет раскрывать руки навстречу Божьей благодати, которую я получаю по милости Его, независимо от моих деяний.

И третье: дети умеют доверять. Ребенка, который крепко держится за мамину руку, не пугает дорожное движение. Более того, детей надо специально учить не доверять посторонним, ибо недоверие противоречит устройству их души.

Когда Иисус молился в Гефсиманском саду, Он обращался к Всевышнему так, как обращались к своим отцам иудейские дети: «Авва Отче!» — милый папочка. Что бы ни ждало Его впереди, Он сознательно решил довериться Богу: «Все возможно Тебе; пронеси чашу сию мимо Меня; но не чего Я хочу, а чего Ты» (Мк 14:36). И даже на кресте Он молился: «Отче! В руки Твои предаю дух Мой» (Лк 23:46). Мы знаем, что Его кристально чистое детское доверие оправдалось.

Поэтесса Кэтлин Норрис рассказывает о долгой рассудочной борьбе, которую она вела с верой своего детства: одно время многое в христианском учении казалось ей неправдоподобным. Впоследствии, столкнувшись с проблемами в личной жизни, она попала в бенедиктинское аббатство, где, к удивлению Норрис, монахи отнеслись к ее тяжелым сомнениям и интеллектуальным вопросам очень спокойно. «Я была даже разочарована: я–то думала, что именно мои сомнения мешают вере. В каком же я была замешательстве, приправленном изрядной долей любопытства, когда пожилой монах заявил, что сомнение есть лишь семя веры, знак того, что вера жива и готова расти и плодоносить». Монахи не стали развеивать сомнения Норрис, а просто наставляли ее в воцерковлении и общении с Богом.

Норрис узнала, что по–гречески слово «веровать» значит «отдавать свое сердце», и нашла, что богослужение вполне может быть одной из форм веры. Она обнаружила, что может от души читать Символ Веры, смысл которого ей не совсем понятен: «Как поэт, я привыкла к текстам, не вполне постижимым разумом». Впоследствии она поняла, что общение с Богом, подобно любому другому, содержит в себе неизвестность: ты доверяешь партнеру, хотя и не знаешь, куда общение с ним тебя заведет. Норрис начала с доверия, из которого впоследствии и развилась ее зрелая вера.

Нереальные ожидания или отсутствие предубеждений в вере, законничество или благодать, созависимость или детское доверие? Сколь непросто отыскать золотую середину! Непросто, но крайне важно: к духовному инфантилизму ведет много дорог, а к зрелым отношениям с Богом — единственный узкий путь.

***

Прекрасное свидетельство о детской вере в тяжелых обстоятельствах мы находим в замечательной книжечке Владимира (Вальтера) Чишека «Он ведет меня». Поляк Чишек, выросший в католической семье, присоединился к иезуитской миссии. Он добровольцем вызвался служить в СССР — стране воинствующего атеизма! — и в 1938 году был рукоположен в сан иеромонаха с именем Владимир. Чишек был весьма удручен, когда вместо СССР его отправили в Польшу. Но тут началась Вторая мировая война, Гитлер напал на Польшу, и толпы польских беженцев хлынули в Советский Союз. Среди них был и Чишек, который усмотрел в происходящем промыслительную возможность служить там, где он всегда хотел. Отец Владимир считал, что Бог ответил на его молитвы.

Вскоре, однако, НКВД арестовало Чишека. Целых пять лет он провел в мрачных застенках Лубянки, подвергаясь мучительным допросам. Оставаясь в одиночестве, Чишек подолгу вопрошал Бога: где, в чем он ошибся? Ведь он призван на священническое служение, а как служить в камере–одиночке? Что толку от всей его подготовки? Или Бог за что–то его наказывает? Впоследствии он уступил требованиям следователей и подписал признание о причастности к шпионажу, хотя от дальнейшего сотрудничества категорически отказался. Его приговорили к пятнадцати годам исправительных работ в Сибири.

В лагере было еще тяжелее: сильные холода и четырнадцатичасовой рабочий день. Однако Чишек, постепенно завоевав доверие христиан, наконец получил возможность нести священническое служение. Он рисковал, терпел наказания и искал Бога. Мало–помалу в нем не осталось и следа инфантильной веры. На смену ей пришла вера зрелая, но сохранившая тот детский дух, о котором писал Фредерик Бюхнер.

Когда Чишек готовился к священническому служению, ему и в голову не приходили те обстоятельства, в которых он окажется. Сначала в Польше, затем на Лубянке и в сибирском лагере, и, наконец, в красноярской ссылке он попадал в условия, которые сам для себя ни за что бы не выбрал. У него не было христианских книг и почти никакого христианского общения. Вино и хлеб для Евхаристии он добывал и проносил тайком. Любая миссионерская деятельность была запрещена. Одно время Чишек даже чувствовал себя преданным: слишком уж расходилось его реальное служение с тем, чего он ожидал.

Но он научился принимать Божью волю по принципу «но не чего я хочу, а чего Ты». Как пишет сам Чишек, «не такой, какой в скудости нашего человеческого ума мы ее полагаем». Он, простите за каламбур, волей–неволей жил по воле Бога «двадцать четыре часа в сутки, смиренно принимая людей, мести, обстоятельства, которые Он отвел нам». Чишек понял: раньше у него были собственные представления о том, как должна быть устроена жизнь, и он наивно полагал, что Бог поможет ему эти представления реализовать. А на самом деле Чишеку пришлось учиться принимать в качестве Божьей воли те ситуации, которые каждодневно перед ним вставали и никакому контролю не поддавались.

Во–вторых, отец Владимир, молясь о хлебе насущном, стал получать новые дары свыше:

«Я понял, что каждый день для меня должен быть не просто препятствием, которое нужно преодолеть, и не просто сроком, который нужно пережить. Каждый день исходит из Божьей руки — заново созданный и полный возможностей исполнить Его волю. Мы, со своей стороны, можем принимать и приносить обратно Богу всякую молитву, труд и страдание дня, сколь бы незначительными и несущественными они нам ни казались. Но сейчас я убежден, что в общении человека с Богом не бывает маловажных моментов. Таково таинство Божьего Промысла».

И наконец Чишек научился доверять. Он описывает, как мучился сомнениями. Можно ли доверять Богу в условиях, когда все, казалось бы, стремилось перечеркнуть его веру? Многому он научился у русских и украинских собратьев–заключенных: «Для них Бог был не менее реален, чем их собственный отец, брат или близкий друг». Они далеко не всегда умели рассказать о своей вере, но глубоко в сердце у них жило неиссякаемое упование на Божью верность. Они доверяли Богу, обращались к Нему в тяготах, благодарили за немногие радости и чаяли, что пребудут с Ним вечно.

Чишек часто задавался вопросом, как ощутить Божье присутствие. В самом, казалось бы, невероятном для этого месте, в сибирском лагере, он узнал важную истину:

«Верой мы ведаем, что Бог присутствует всюду и всегда. Стоит лишь обратиться к Нему — Он приближается к нам. Поэтому именно мы должны вводить себя в Божье присутствие, именно мы должны, веруя, обращаться к Нему. Именно мы должны совершать прыжок за пределы привычных представлений — прыжок к вере, к осознанию, что мы находимся в присутствии любящего Отца, Который всегда готов выслушать наши ребяческие рассказы и ответить на наше детское доверие».

Сознательно решив отдаться на Божью волю, Чишек знал: он пересекает границу привычного и входит в область полного доверия, которое прежде его страшило. Но когда он, наконец, перестал сопротивляться, «результатом стал не страх, а свобода».

***

Оглядываясь на собственный духовный путь, я вижу как опасна инфантильная вера. Мне, как подавляющему большинству из нас, пришлось узнать, что жизнь несправедлива, и что для меня Бог чудесным образом эту несправедливость не устранит. Мне пришлось узнать, что законничество ведет не к зрелости и добродетели, а в прямо противоположном направлении, и что созависимость мешает духовному и личностному росту.

Я и по сей день ищу такую веру, чтобы она была и зрелой, и детской. Я учусь у людей, подобных Вальтеру Чишеку. Пусть у нас с ним очень разные судьбы, но задача–то одна: несмотря ни на что, доверять Богу и верить, что Его воля всегда нам во благо. Я очень хочу обрести подлинно детское доверие, не знающее сомнений и страха. Ибо я — всего лишь грешный человек, который стремится к общению с совершенным Творцом.

«кто больше в Царстве Небесном?» (Мф 18:1). Ученики задали этот вопрос, потому что жаждали Царства. Иисус же показал им ребенка, который, скорее всего, не знал, да и не особенно стремился знать, что такое Царство Небесное. А затем Спаситель призвал учеников уподобиться этому ребенку – не нужно вам ни о чем ни рассуждать, ни тревожиться. Живите!

Фредерик Бюхнер

Глава 18. Взрослый

[Следует] все принимать с довольством. Каково же наказание тем, кто не принимает? Быть такими, какие они есть. Недоволен кто–то тем, что он один? Пусть будет в одиночестве. Недоволен кто–то родителями? Пусть будет плохим сыном и сокрушается. Недоволен кто–то детьми? Пусть будет плохим отцом.

Эпиктет. «Беседы». Книга I, параграф 12 «О довольстве»[30]

Разумные родители ведут детей от зависимости к свободе, ибо их цель — воспитать самостоятельных взрослых. Конечно, взрослые люди, полюбившие друг друга, сознательно выбирают добровольную зависимость: обладая свободой, они с радостью ее отдают. В здоровом браке один партнер уступает желаниям другого не по принуждению, а из любви. На мой взгляд, именно такие взрослые отношения и показывают, какой любви хочет от нас Бог. Не привязанности беспомощного и беззащитного ребенка, которому ничего не остается, как прилепиться к взрослому, а зрелой, осознанной и свободной отдачи себя.

Я часто привожу брак в качестве примера зрелых отношений. И не только потому, что сам состою в браке вот уже тридцать лет, но и потому, что этот образ мы находим в Библии. Как именно я «иду на добровольную зависимость»?

Здесь мне вспоминаются два важных решения из нашей совместной с Джэнет жизни. Оба они связаны с переездами.

Первый раз мы переезжали с дальней окраины Чикаго поближе к центру. Поначалу затея казалась рискованной: насмотревшись передач о чикагской мафии, мы боялись, что на нас будут нападать и грабить как минимум раз в неделю. Правда, все обошлось, и основные наши волнения после переезда были связаны не с преступностью и не с одуванчиками на газоне (как в старом доме), а с тем, как найти место для парковки и затащить мебель на второй этаж. На улицах города мы часто слышали не только английский, но и другие языки, и научились ценить многообразие рас и культур. И надо сказать, что за все тринадцать лет жизни в центре Чикаго нас ни разу не ограбили.

А второй переезд… После шумной городской кутерьмы мы перебрались в Колорадо, в место уединенное, противоположное Чикаго во всех отношениях. Поглядев в окно моего нового кабинета, я увидел не залепленную рекламными щитами кровлю «Пончиков Уинчелла», а осиновую рощу и снежные склоны высоких гор. Мы никого не знали, и нам пришлось выстраивать круг общения заново: церковь, друзья, соседи.

Мы с Джэнет только задним числом поняли, что в Чикаго мы переехали главным образом ради нее, а в Колорадо — ради меня. Джэнет было хорошо в большом городе: она разработала действенную церковную программу помощи бедным, бездомным и испытывающим иные нужды старикам. Но городская жизнь с ее беготней, суетой, постоянным воем автомобильной сигнализации, пробками и бешеным ритмом высосала из меня всю творческую энергию. Чтобы я имел возможность писать, мы выбрали колорадское уединение.

В обоих случаях не обошлось без приспособления, притирок и даже жертв. И, как знает каждый человек, живущий в здоровом браке, такие перемены можно совершать лишь при взаимном согласии.

Поскольку я работаю дома, у нас имеется немало возможностей для маневра в поиске взаимоприемлемых вариантов. А жесткий нажим («ты как хочешь, а я переезжаю, мне нужно сменить обстановку» или «ты пожил, как тебе хочется, теперь я поживу») привел бы к катастрофе. К счастью, никто из нас ничего подобного не делал. В браке злоупотреблению свободой препятствует лишь одно: любовь. Впрочем, любовь задает границы в любых зрелых отношениях. Сколько раз Джэнет жертвовала своими интересами ради меня, а я — ради нее! При этом никто из нас не «выигрывал» и никто не «проигрывал»: чтобы жить в мире и согласии, мы все время приспосабливаемся. И в большом, и в малом мы стараемся использовать силу и свободу в тех пределах, которые диктует нам любовь.

Конечно, тридцать лет брака нас изменили. Мы уже не те витающие в облаках влюбленные, которые сказали друг другу «да», по сути, еще подростками.

Жена научила меня жизни среди людей, пользе растений, состраданию к нищим и обездоленным. Я научил ее любви к классической музыке, путешествиям, спорту и видению красоты природы. Благодаря взаимным уступкам и компромиссам мы возрастали, а не застывали на месте и не деградировали.

Любящие люди понимают, что прочные, длительные отношения произрастают не на сухой почве закона, а на благодатных землях доверия, милости и прощения. Они знают, что сердцу не прикажешь, его не принудишь. Тот, кто действительно любит, хочет любимому блага. Когда любовь требует личной жертвы, она похоже на дар: «но не чего я хочу, а чего ты». Любящие люди хвалятся друг другом: когда я разговариваю с кем–то о Джэнет, я рассказываю о ее успехах не потому, что меня кто–то заставляет, а потому, что я хочу, чтобы другие порадовались им так же, как и я. Брак раскрыл мне многие тайны богообщения. Недаром блаженный Августин описал нормальную духовную жизнь как «хорошо упорядоченную любовь».

Состояние, которого хочет от нас Бог, созидается лишь в ходе строительства здоровых отношений с Ним. Мы желаем угодить Богу, стремимся познавать и любить Его, идем на необходимые жертвы — и незаметно меняемся сами. Наша личная духовность возникает как побочный продукт общения с Богом. И в итоге оказывается, что мы начинаем делать что–то не просто потому, что так приятно Богу, но потому, что мы всей душой хотим это делать.

***

Попросите неверующего человека объяснить поведение христиан. Почему они избегают дурных привычек, борются с грехами, преодолевают похоть и безнравственность, угождают другим, а не себе, ведут себя честно и справедливо, помогают изгоям и обездоленным? Возможные ответы: «боятся ада, боятся, что Бог их накажет», «религия как костыль — сами ничего не способны делать, вот и полагаются на правила», «взаимное давление, неудобно перед единоверцами». В этих ответах, возможно, содержатся крупицы истины, но Библия видит мотивы христианского поведения совершенно иначе.

По словам Христа, «подобно Царство Небесное купцу, ищущему хороших жемчужин, который, найдя одну драгоценную жемчужину, пошел и продал все, что имел, и купил ее» (Мф 13:45–46). Радость от обретенного сильнее печали об утраченном. Такова и зрелая христианская жизнь: человек не заставляет себя из–под палки, просто новая жизнь бьет в нем ключом, и любая необходимая для продолжения этой жизни жертва приносит ему радость.

Достижение этой цели требует времени и сил. Клайв Льюис написал: «Я должен молиться сегодня, даже если я «не в настроении». Прежде чем читать поэтов, надо выучить грамматику»[31]. Действительно, надо: я многократно повторяю фортепианные гаммы, чтобы играть великие произведения.

Зачем нам быть хорошими? Праведными? Зачем беспокоиться о соблюдении ветхих и новых заповедей? Продолжу цитату из Льюиса: «Мы действуем из долга в надежде, что однажды сможем совершать те же действия в свободе и радости».

Вчитываясь в страницы Нового Завета, я отметил много мест, где описываются взрослые отношения с Богом, — те отношения, которых Он от нас и хочет. А вот три случая из современной жизни, но в каждом из них вы без труда обнаружите библейскую мотивацию.

Первую историю я услышал от Аруна Ганди, внука Махатмы Ганди. Юность Аруна прошла в Южной Африке, где его отец помогал руководить кампанией по борьбе за гражданские права, начатой еще Махатмой Ганди. Вскоре после того как Арун научился водить машину, отец попросил отвезти его в адвокатскую контору на деловую встречу, после чего отогнать автомобиль в ремонт. «Потом делай что хочешь, но забери меня ровно в шесть», — сказал отец. Подобно любому подростку, Арун ухватился за возможность поехать в большой город.

Оставив машину в автосервисе, Арун отправился в кино. Показывали американский вестерн, столь захватывающий, что мальчик потерял чувство времени. Выйдя из кинотеатра в вечерние сумерки и вспомнив о машине и назначенных сроках, он запаниковал: а вдруг мастерская уже закрыта? Он помчался во всю прыть и успел забрать машину. Лихо притормозив перед адвокатской конторой в 18:30, он обнаружил, что отец ждет на тротуаре.

Зная отцовскую пунктуальность, Арун счел за лучшее сочинить историю о долгой починке автомобиля. «Такой сложный случай, — объяснил он, лихо крутя руль, — хорошо, что они вообще справились. Пришлось ждать почти целый час. Потому и опоздал».

Оказалось, однако, что отец Аруна еще в пять часов позвонил в автосервис, где ему сказали, что машина готова. Обман открылся. Отец попросил Аруна остановиться на обочине. Он сказал: «Мне очень тревожно. Что заставило тебя, моего сына, солгать мне? В чем была моя отцовская ошибка, что ты не доверил мне правду? Мне нужно серьезно подумать». Отец вылез из машины и пошел домой пешком. Арун ехал за ним, освещая путь светом фар. Поскольку жили они далеко от города, дорога заняла целых шесть часов. И все эти шесть часов отец шел, низко склонив голову, погруженный в свои мысли, а Арун вел машину с черепашьей скоростью.

Услышав эту историю, я сначала подумал, что отец хотел хорошенько проучить сына, и драматический путь домой был некоей манипуляцией, призванной внушить подростку чувство вины. Но Арун с такой трактовкой не согласился. Он с детства глубоко уважал отца как человека честного, принципиального и справедливого. Если тот сказал, что должен поразмыслить над своим родительским поражением, значит, так оно и есть. Сам же Арун был потрясен до глубины души: ведь больше всего на свете он хотел стать похожим на отца, стремился заслужить его уважение, а ложь показала, сколь долго ему еще расти. «После этого — сказал Арун, — я не лгал ни разу в жизни».

Вторая иллюстрация — из фильма Стивена Спилберга «Спасти рядового Райана» (1998). Сюжет фильма таков: небольшой отряд, которым руководит капитан Джон Миллер (его играет Том Хэнке), отправляется на дерзкую операцию по спасению рядового Райана, чьи три брата уже погибли во время Второй мировой войны. Бойцы, недовольные поручением, отпускают оскорбительные реплики в адрес генерала, отдавшего приказ, но идут в тыл врага. При выполнении задания почти все они погибают.

В конце фильма капитан Миллер, умирая, шепчет найденному Райану: «Джеймс, будь достоин этого…»

Будь достоин! Ты неожиданно получил бесценный дар — мужество и жизни людей, которые пожертвовали собой, погибли, ради того чтобы жил ты. Они больше не могут ничего предложить. Но ты — можешь. Ты можешь жить так, чтобы их жертва оправдалась. Причем действовать не из чувства вины, а в благодарность и с уважением к сделанному этими людьми.

Третья иллюстрация взята мною из выступления Эдварда Лангерака, профессора философии колледжа св. Олафа (Миннесота). Вот что он рассказал:

«Я хорошо знал одного мальчика. Когда ему было семь лет, он совершил поступок, последствия которого наложили на него глубокий отпечаток. Однажды мальчик зашел в магазин и попытался украсть несколько дешевых леденцов. Хозяева магазина поймали его, но в полицию сообщать не стали. Вместо этого они настояли, чтобы воришка отправился домой и рассказал о случившемся родителям. Мальчик страшно перепугался. Ему пришло в голову специально сломать руку или перебежать дорогу перед автомашиной — вообщем, сделать нечто такое, что избавило бы его от ужасного разговора с родителями. Но разговор состоялся. Отец сказал одно: «Мой сын — преступник». Эти слова пронзили сердце мальчика. Они были жестокие, но справедливые: ведь действительно, в семь лет — и уже преступник. Но плачущая мать через несколько мгновений твердо произнесла: «Мой сын не преступник.

Он собирается стать проповедником». Вы, наверное, уже поняли, что этим мальчиком был я. В тот очень нелегкий для меня день я получил такой урок любви, которого хватает мне до сих пор. Отец любил меня достаточно, чтобы сказать правду: я совершил поступок, который в тот момент определял меня как вора. А мать любила меня по–иному: она видела не только мой сегодняшний поступок, но и дела, которые я смогу сделать в будущем. В итоге я не стал ни проповедником, ни преступником. Я, как вам известно, — профессор философии, но дело совершенно не в том, кем я стал. Главное, что мамина любовь научила меня, как надо любить себя и ближних.

Допустим, в вашей жизни есть человек, который всегда видит все ваши способности, всегда вас принимает и прощает. Он постоянно, сочувствуя и сопереживая, подталкивает вас к чему–то лучшему. И допустим, что в конечном итоге вам и всем остальным придется держать ответ перед этим человеком. Разве не удастся ему раскрыть в вас силу любви? Разве в общении с ним вы не сможете осознать простую истину, что любить способен лишь тот, кого любят? Не станет ли его любовь основой вашей любви к себе и к людям? И если так, то любя любящего вас, вы будете любить и себя, и ближнего своего, как самого себя. И это воистину будет чудом».

Желание угодить любимому и уважаемому тобой человеку (как у Аруна Ганди) и благодарность за невероятную жертву (как у рядового Райана) — вот взрослые мотивы послушания. Они применимы и к отношениям с Богом. Но, пожалуй, профессор философии выделил более важный мотив: стремление стать настоящим сыном Божьим. Апостол Иоанн пишет: «Будем любить Его, потому что Он прежде возлюбил нас» (1 Ин 4:19). Если мы действительно любим Бога, то будем стараться Его не огорчать, будем угождать Ему не по принуждению, но с радостью, по зову сердца, как любящий человек угождает любимой.

Согласитесь, невозможно исполнить величайшую заповедь — возлюбить Бога — из страха наказания. Ведь насильно мил не будешь. Любовь рождается от полноты, а не из страха. Недаром Иисус сказал: «Кто любит Меня, тот соблюдет слово Мое» (Ин 14:23).

Читая Новый Завет, я поражаюсь, насколько часто его авторы указывают, что мотивы подлинно христианского поведения заложены в самой природе души человеческой. А уж если я христианин, осознающий, что я — храм Бога живого, я не могу делать то, что Его огорчает. Генри Нувен говорит о «внутреннем голосе любви», который постоянно напоминает человеку о его сыновстве и дает ему свободу вести себя, как возлюбленное чадо Божье, не обращая внимания на людскую хвалу и хулу. Благодать не покупают. Святость не надевают на себя, как повседневную одежду или даже как власяницу. Благодать и святость естественным образом сопровождают внутреннее перерождение, которое является следствием все более ясного отклика человека на Божий призыв.

«На земле мы странники, вечно в пути, — сказал блаженный Августин, — значит, нам надо идти и идти вперед. Поэтому, если вы хотите попасть туда, где вас еще нет, будьте всегда неудовлетворены тем, где находитесь. Если вам нравится, кто вы есть, то вы остановились. Если говорите «мне этого достаточно», вы пропали. Продолжайте идти, продвигайтесь вперед, устремившись к цели».

***

У меня сохранились яркие воспоминания об упражнениях в духовной дисциплине. После Библейского колледжа я учился в аспирантуре. Студенты колледжа жили по правилам, записанным в толстой, под сто страниц, книге. Конечно, став свободным аспирантом, я с удовольствием избегал всего, что хоть немного отдавало жесткой дисциплиной. Однажды к нам с Джэнет приехал погостить мой бывший однокашник Джо, который относился к духовным вопросам намного серьезнее меня. Настолько серьезно, что однажды в пять утра переполошил весь наш дом.

В то время у нас был славный песик, мини–шнауцер, который почему–то терпеть не мог физкультуры и спорта. На улице он самозабвенно преследовал бегунов и велосипедистов. А когда моя жена, занимаясь аэробикой, прыгала через скакалку, она иногда оказывалась на полу в одной куче со скакалкой и псом. Так вот, в пять утра мы вдруг услышали громкий сердитый лай. Опасаясь грабителя, я схватил теннисную ракетку (больше никакого оружия под рукой не оказалось), смело открыл дверь и включил свет. О! Передо мной метался Джо в одних трусах. От страха глаза его были, как плошки, а за спиной, вцепившись в волосы и грозно рыча, болталась, как маятник, крохотная серая собачка.

Когда мы успокоили отважного пса, Джо объяснил, что перед обычной двухчасовой утренней молитвой, чтобы проснуться окончательно, он всегда делает зарядку. В то время я, конечно, счел подобное поведение законничеством, пережитком затей Библейского колледжа. Но сейчас я понимаю, что этот скепсис лишь отражал мою собственную незрелость: моим другом не двигали ни фарисейство, ни комплекс вины. Он делал упражнения не ради соблюдения правил, а ради того, чтобы во время молитвы голова его была ясной. Мало кому захотелось бы вставать в пять утра в темном холодном чужом доме для зарядки, молитвы и чтения Библии, но Джо находил полезным для себя в любых обстоятельствах начинать день именно так. Зрелому христианину нет нужды действовать из чувства долга: в нем ровным светом горит огонь желания. Получается так, что если нечто приятно Богу, то оно приятно и самому христианину.

Я уже никому не даю конкретных советов касательно духовных упражнений. Вместо этого отсылаю людей к книгам Юджина Петерсона и Далласа Вилларда, или к размышлениям Томаса Мертона, или к трудам подвижников давно минувших веков — Бенедикта Нурсийского и Игнатия Лойолы. Простота, уединение, смирение, участие в богослужении, исповедь, молитва, пост, служение, послушание, исследование совести, поиски духовного наставника, паломничество, порядок, ведение дневника, чистота, дружба, благочестие, труд, послушание, свидетельство — все это играет немалую роль в достижении духовной зрелости, и все требует постоянной самоотдачи и старомодной самодисциплины.

Церковная история знает немало случаев, когда аскеты доходили до крайностей, умерщвляя плоть и полностью избегая удовольствий. Многие современные христиане считают аскетические усилия чем–то нездоровым. Но когда я читаю жития этих гигантов духа, мне бросается в глаза, что действовали они добровольно, и никто из них избранным путем не тяготился. А наши современники? Они не способны постичь, как можно выкроить полчаса в день на молитву, но зато истово почитают профессиональных футболистов, которые систематически истязают плоть, тренируясь по пять–восемь часов в день и регулярно перенося операции на суставах травмированных конечностей. Поэтому наша неприязнь к духовной строгости и аскетическому подвигу ради стяжания Духа и благодати в первую очередь характеризует нас, а не порицаемых нами святых подвижников.

Томас Мертон провел параллель между свободой и богатством. При желании богач может денежными купюрами раскуривать сигареты. По словам Мертона, до встречи со Христом он примерно так же прожигал свою свободу: шатался по бесконечным пьяным вечеринкам и тусовкам. Но если состоятельный человек обладает мудростью, он не будет проматывать свое богатство, а вложит деньги, чтобы потом получить прибыль. После обращения Мертон «инвестировал» свою свободу в монастырскую жизнь: удалился от мира и стал часами молиться. И никто, знающий Мертона, не скажет, что он растратил свободу впустую.

Когда я задумываюсь о таких людях, как Томас Мертон, Бенедикт Нурсийский, Франциск Ассизский, Джон Уэсли, Шарль Фуко, мать Тереза, я не вижу в их подчиненных строгой дисциплине душах фанатичной решимости. Но мало кто возьмется отрицать, что эти души наполнены радостью и удовлетворением от выбора, сделанного по глубоким внутренним причинам. «Инвестировав» свою свободу в духовную дисциплину, они получили ее не только приумноженной, но еще и в новом качестве, невиданную ранее, соприкасающуюся с бесконечностью.

Святой Бенедикт в созданном им Уставе советовал: «Немного строгости, чтобы исправить ошибки и сберечь любовь»[32]. Бог хочет от нас любви, а мы часто воспринимаем ее как зыбкое чувство, которое то приходит, то уходит. Но любовь — это не чувство, а состояние. Такая любовь нередко существует между мужем и женой в золотую годовщину свадьбы. Поддержанию этого состояния как раз и способствует духовная дисциплина. В свое время пуританин Джонатан Эдвардс составил список из семидесяти правил, которыми ему надлежало всегда руководствоваться в жизни. Двадцать пятое из них гласит: «Постоянно исследовать себя: что заставляет меня хоть в малейшей степени сомневаться в Божьей любви? И направлять все мои силы против источника сомнений».

Авторы книг о христианской жизни часто пишут, что с годами она не становится легче, а наоборот усложняется. В такие времена без духовной дисциплины не обойтись. Если человек решил взобраться на Эверест, ему нужно долго готовиться: лихой кавалерийской атакой эту вершину не покорить.

***

Вот уже двадцать лет я как минимум три раза в неделю бегаю, или езжу на велосипеде, или занимаюсь гимнастикой. Не потому, что меня кто–то заставляет, и уж точно не ради удовольствия (довольно сомнительного), а ради цели — ради высокого качества жизни, которое дарит хорошая физическая форма. Ну, например, чтобы заниматься альпинизмом и кататься на горных лыжах, не чувствуя одышки, боли в мышцах, наслаждаясь красотой гор и самим движением. Такова награда за физические тренировки. Но вознаграждение за духовные упражнения неизмеримо выше. Как тут ни вспомнить апостола Павла, написавшего: «Упражняй себя в благочестии, ибо телесное упражнение мало полезно, а благочестие на все полезно, имея обетование жизни настоящей и будущей» (1 Тим 4:7–8).)

Я неоднократно участвовал в относительно коротких забегах, но лишь однажды бежал марафон. С непривычки натерпелся я изрядно. Бежать очень долго: если бег на десять километров занимает минут сорок, то марафонская дистанция — часа три с половиной. Оказалось, что довольно трудно сосредоточиться. В более коротких забегах я постоянно думал, хорошо ли бегу, сколько еще осталось, каков будет результат. В марафоне же на меня словно надели шоры: сконцентрироваться никак не получалось. Вместо этого я думал о боли в большом пальце левой ноги, о наполненности мочевого пузыря, о напряжении в икроножных мышцах. Дело происходило в холодный дождливый день, и я чувствовал, что мокрые носки натирают ноги. Я надел ветровку, потом снял. Душевный подъем и отчаяние сменяли друг друга безо всяких видимых причин.

«Вперед, — говорил я себе, — когда–нибудь это кончится». Единственный способ добраться до финиша — бежать вперед.

Я заранее договорился с другом, что он встретит меня у пятнадцатикилометровой отметки. Когда друг не появился, я впал в самую настоящую депрессию, которая продолжалась целых восемь километров. Я заставлял себя смотреть на других бегунов и на чикагские улицы, слушать оркестры, расставленные вдоль трассы. Это помогало ненадолго забыть о беге. Когда я добежал до отметки в двадцать семь километров, по толпе пронесся рев: по радио объявили, что первые бегуны достигли финиша. Мне же оставалось еще целых пятнадцать километров.

На тридцать втором километре я испытал сильное искушение перейти на ходьбу. Но тут, наконец, появился мой друг, и впервые у меня нашлось с кем поговорить. Труся за мной, он объяснил причины опоздания: власти перекрыли столько улиц, что попасть в назначенное место было невозможно. Никогда не забуду того, что сделал для меня Дейв: чувствуя, как я ослабел, он бежал со мной оставшиеся десять километров в уличной одежде и подбадривал меня.

Новый Завет пять раз сравнивает христианскую жизнь с забегом. Не сомневаюсь: если бы апостол Павел писал свои Послания в наши дни, он уточнил бы, что речь идет о марафонском забеге. За сорок два километра во мне сменились все мыслимые человеческие чувства и состояния. Крайние, вроде особого восторга или отчаяния, быстро увядали. А не сойти с дистанции помогли терпение, а затем еще — и поддержка друга. Задним числом я понимаю, что все мои переживания можно назвать вполне нормальными. Но пока длился марафон, они так не воспринимались. А еще благодаря этому марафонскому забегу я навсегда усвоил: чтобы идти вперед и дойти до финишной черты, на каждом шагу требуется воля.

«Если не можете летать, бегите. Если не можете бежать, идите. Если не можете идти, ползите. Но только не останавливайтесь», — любил говорить своим товарищам Мартин Лютер Кинг. Его совет вполне применим и к христианам, которые вышли на марафонскую дистанцию — отправились в долгое паломничество к Богу. Жизнь с Богом подобна любой другой жизни, в которой имеются отношения. Она идет неровно, с непониманиями и долгими периодами молчания, победами и поражениями, испытаниями и триумфами. Чтобы достичь совершенства, которое и позвало нас в путь, мы должны дойти до финиша, дождаться конца забега, то есть смерти. Остается только добавить, что и само наше продвижение, и наше ожидание есть акт веры, воли и мужества.

Я думаю, все христиане согласятся со мной — хотя на первый взгляд кажется, будто христианство сводится к морали, долгу и соблюдению правил, вине и добродетели, оно ведет нас дальше, за пределы всего этого. Человек видит проблеск иной страны, где никто о таких вещах не говорит, разве что в шутку. Каждый в той стране исполнен добра, как зеркало исполнено света. Но никто не называет это добром, вообще никак не называют, об этом просто не думают. Там слишком заняты, там созерцают его источник.

Клайв Льюис[33]

Глава 19. Родитель

Я верю, что любовь передается по наследству. Родители любят детей больше, чем дети способны любить родителей. И в полноту родительской любви дети могут войти, лишь сами став отцами и матерями.

Епископ Франзо Кинг

У меня самого детей нет, и я преклоняюсь перед родителями. Наши друзья целый год откладывают деньги, чтобы привезти своих отпрысков к нам в Колорадо. Тратят на отпуск тысячи долларов, хотя и не очень понятно, ради чего. Старший сын, десятилетний мальчик, едет на заднем сиденье машины, с головой уйдя в компьютерную игру или спортивный журнал, и даже краешком глаза не глянет на величественные пейзажи, проплывающие за окном. Младшие дети ссорятся, где кому сидеть. Их укачивает, и они постоянно ноют, что ехать еще долго. Им то жарко, то холодно. «Мам, ну зачем нам лезть на эту дурацкую гору? Па, я думал, мы увидим много диких животных, где они? Лучше бы мы остались дома и посмотрели кино!» А родители и бровью не ведут. Они снова и снова раскошеливаются на поездки, соскребают с тарелок недоеденную пищу, покупают детям красивую одежду, убирают за ними, а чада в ответ то дерзят, то угрюмо молчат. Что поделать! Ничего другого мамы и папы ожидать и не могут.

***

В духовной жизни, как и в материальной, мы тоже проходим через детство, взрослость и родительство. Правда, в области духа эта последовательность выражена не столь отчетливо.

«Каждый человек трижды слышит призыв сердца», — считает Жан Ванье, основатель международной гуманитарной организации «Ковчег» (для людей с проблемами умственного развития). Первый зов – потребность в любви отца и матери, которые поддерживают человека в его младенческой немощи. Нужда в родительской любви и ласке присуща не только маленьким беспомощным существам, какими мы были в начале жизни. Она не покидает нас даже во взрослом состоянии. Нередко жажда родительской любви обращает нас к Богу: детям нужен Отец.

«Далее, — говорит Ванье, — сердце взрослеющего человека взывает о друге, с которым можно поделиться самым сокровенным, которому можно довериться без оглядки, которого можно любить». И этот зов также может обратить нас к Богу, потому что Он преодолел барьер отчуждения, сначала вочеловечившись, а затем обитая в нас. «Я уже не называю вас рабами… но друзьями», — сказал Иисус ученикам (Ин 15:15).

И наконец, третий зов призывает служить тем, кто слабее нас. У многих людей эта потребность удовлетворяется обычным родительством. Другие, подобно самому Ванье, ищут служения бедным, одиноким, забытым, немощным и больным. Как и любой нормальный отец или мать, зрелый христианин живет не для себя, а для других. Наиболее ясно характеризует этот зов апостол Иоанн:

«Любовь познали мы в том, что Он положил за нас душу Свою: и мы должны полагать души свои за братьев. А кто имеет достаток в мире, но, видя брата своего в нужде, затворяет от него сердце свое, — как пребывает в том любовь Божия? Дети мои! Станем любить не словом или языком, но делом и истиною»

(1 Ин 3:16–18).

Я обнаружил много новозаветных отрывков, связанных с родительским призванием. Постепенно, шаг за шагом новозаветные авторы выводят читателей за пределы эгоцентризма. По их мнению, существенную роль в этом педагогическом процессе играет личный пример: так, апостол Павел, который достиг высочайших уровней духовности, следит за своим поведением, дабы не искушать немощных и незрелых христиан. «Ибо, будучи свободен от всех, я всем поработил себя, дабы больше приобрести», — пишет апостол (1 Кор 9:19).

Новый Завет постоянно призывает нас поднимать планку: пусть все более высокие мотивы заставляют нас стремиться к праведности. Ребенок все время испытывает границы, установленные родителями: это можно, а вот этого ни в коем случае нельзя, не то придется расхлебывать неприятные последствия (наказание). Взрослый человек уже точно знает, где проходят границы его свободы, и отвечает за себя сам. Родитель ради других людей добровольно жертвует собственной свободой. «Таков всегда был путь любви, — писал поэт Роберт Браунинг, — чтобы подняться, она склоняется».

И вот что любопытно: когда друзья, гостившие у нас с детьми, пакуют чемоданы и возвращаются домой, они ни о чем не жалеют. Они считают, что все тяготы, переживания и неприятности — невысокая цена за тот интерес, с которым дети смотрели, как играют возле норы веселые лисята. За радость, которая сияла на лицах ребят, когда, добравшись до вершины холма, они озирали окрестности с покоренной высоты. За законную усталость после дневного похода, когда можно вечером, сидя у живого пламени камина, задремать в маминых объятиях. Родители знают, что их малыши сделали еще один шаг на пути к зрелости, уверенности и независимости. А что для отцовства и материнства может быть выше и желаннее такой награды?

***

Бог знает, что мы — всего лишь дети. Но Он хочет, чтобы мы доросли до родительства — той стадии жертвенной любви, которая отражает природу Самого Бога. Отдавая себя, мы уподобляемся Богу. «Более того, — замечает Жан Ванье, — нам необходима эта стадия духовного развития, ибо только проходя через нее, мы получаем уникальное познание, становимся мудрее». Например, только в родительстве мы можем изведать на своем опыте и по–настоящему понять, чтб представляет собой безусловная любовь, которая более всего напоминает любовь Божию. Вот что пишет католический священник и богослов Рональд Ролхайзер:

«Пожалуй, никто на свете не вырывает нас из плена эгоцентризма столь быстро и успешно, как наши дети. Любя их, мы в чем–то начинаем чувствовать себя так, как чувствует Себя Бог. В нас вдруг расцветают способность к самоотдаче, радость, восторг и желание позволить жизни другого человека быть более весомой и важной, чем наша собственная».

В большинстве случаев отношение к себе мы как бы зарабатываем, заслуживаем. Работодатели судят о нас по нашим профессиональным умениям и уровню интеллекта, банки — по кредитоспособности, и даже друзья выбирают нас по общности интересов. А в семье имеет значение лишь одно: рождение, появление на свет. Невозможно представить родителей, которые откажутся от сына, если за тест на уровень интеллекта он получит не сто, а девяносто баллов. Или от дочери, если ее не возьмут в балетную школу! В здоровой семье любовь не оговорена никакими условиями. Сын с врожденным дефектом опорно–двигательной системы или дочь с синдромом Дауна достойны любви и привязанности не меньше, чем талантливый спортсмен или потенциальный лауреат Нобелевской премии.

Многие люди, у которых нет собственных детей, тоже обладают способностью любить ближних безусловной любовью, любить ради Христа. Когда моя жена руководила программой помощи старым людям, на вопрос, сколько у нас детей, я часто отвечал: «Десятки, но почти все они в два раза старше нас». Для многих стариков в ночлежках и домах престарелых Джэнет была, словно мать. Она разбиралась за них с социальными, медицинскими, юридическими и благотворительными организациями. Она стала защитницей во многом уже беспомощных людей, их заступницей и утешительницей.

Когда Саре по недоразумению отключили электричество, газ и телефон, Джэнет горячо отстаивала ее права, заплатила за нее сама и привлекла городские службы к ответственности за формальное отношение к нуждам старой женщины. Когда Хэнку из–за диабетической гангрены ампутировали ногу, Джэнет ухаживала за стариком, разговаривала с ним и бесконечно объясняла, почему он чувствует фантомные боли. А потом она учила Хэнка ходить на костылях. Когда у Зельды нарушилось кровообращение в ступнях, Джэнет регулярно делала ей массаж и составила график для медсестер, чтобы они вовремя переворачивали Зельду во избежание пролежней.

Джэнет делала все это не потому, что старики заслужили ее помощь, а по той причине, что она верила: каждый забытый чикагский старик любим Богом, но ощутить эту любовь он может лишь через одного из соработников Божьих. Однажды Джэнет где–то откопала афоризм: «Нищие выражают свою благодарность не тем, что говорят спасибо, а тем, что просят еще». Прочитала она эти строки вечером, после очень тяжелого дня, в течение которого ее одолевали просьбами помочь еще и еще. И афоризм неожиданно придал ей сил.

Когда моя жена несла свое служение, я сделал важное открытие. Глядя, как она и ее товарищи работают с нищими, я видел яркие примеры личного самопожертвования. Долгие часы тяжелого труда социальных работников почти не оплачивались — не только деньгами, но и в форме похвалы или благодарности. Но, к моему удивлению, Джэнет, невзирая на все трудности, получала не меньше пользы, чем ее старики. Миссионер–мученик Джим Эллиот однажды заметил: стараясь сделать что–то для Бога, христиане часто забывают, что смысл Божьего Промысла — изменить их самих. Принцип, сформулированный Эллиотом, осуществился в моей жене. Отдавая людям, позабытым большей частью общества, свои умения и свое сострадание, сама она во многих отношениях возрастала.

Вот такой парадокс: чем шире, выше и глубже человек выходит за пределы себя, тем богаче становится он сам, тем больше уподобляется Богу. И напротив, чем сильнее он замыкается на себя, тем меньше походит не то что на Бога — даже на человека. Похоже, отдавать нам нужнее, чем принимать.

***

Чудесный доктор Пол Брэнд рассказывал об одном необыкновенном госте, который посетил его в индийском городе Веллор, где Брэнд руководил больницей и колонией для прокаженных. Однажды на пороге докторского дома появился французский монах по имени Пьер. С виду монах был человеком простым и безыскусным. Взгляд первым делом привлекали большой нос, ряса и саквояж, в котором умещались все нехитрые пожитки Пьера. Он прожил у Брэндов несколько недель. Происходил он из аристократического рода, знатной семьи и в начале самостоятельной жизни работал во французском парламенте. Вскоре Пьер разочаровался медленным темпом политических перемен. Париж приходил в себя после немецкой оккупации, и на его улицах жили тысячи нищих. Пьеру было тошно слушать нескончаемые дебаты политиков, когда столько людей голодало.

В необычайно суровую зиму многие парижские нищие погибли от холода. В отчаянии Пьер ушел со своей должности и присоединился к католическому ордену. Но, как ранее и политиков, ему не удалось заинтересовать собратьев по ордену проблемами обездоленных. И Пьер решил, что у него нет иного выхода, как попытаться организовать самих нищих. Надо сделать их каждодневный труд более эффективным. И вот, вместо того чтобы бессистемно собирать бутылки и тряпье, нищие под руководством Пьера разбились на команды, за каждой из которых был закреплен определенный район Парижа. Потом Пьер сподвиг своих подопечных на строительство из бросовых кирпичей склада, а затем — на открытие бизнеса: нищие ежедневно рассортировывали и обрабатывали огромное количество вторсырья и пустых бутылок из гостиниц и деловых предприятий. Наконец, Пьер возложил на каждого нищего ответственность помогать другому нищему, который был еще беднее его. Затея Пьера воодушевила людей, и уже спустя несколько лет появилась организация под названием «Эммаус», призванная распространить парижский опыт на другие страны.

Зачем же Пьер приехал в Веллор? Оказалось, что его организация переживает кризис: после нескольких лет работы в Париже не осталось нищих. «Я должен найти кого–то, кому могли бы помогать мои подопечные, — объяснил монах, — если я не найду людей, которым хуже, чем им, движение сосредоточится на себе и в конце концов погибнет. Не исчезнет совсем, нет, это будет богатая и сильная организация, но вся ее духовная составляющая пропадет, потому что служить нам будет некому».

В индийской колонии для прокаженных, за восемь тысяч километров от милой Франции, аббат Пьер нашел средство преодоления кризиса и исцеления духа своей организации. Он познакомился с сотнями пациентов, часто из касты неприкасаемых, которым жилось неизмеримо хуже, чем бывшим парижским нищим в самые их черные минуты. Во время общения с больными лицо монаха принимало мягкое, сострадательное выражение. Потом он вернулся в Париж и мобилизовал своих бойцов на строительство новых больничных палат в Веллоре. «Нет–нет, что вы, — говорил он в ответ на благодарности индийцев и доктора Брэнда, — это вы спасли нас. Мы должны служить — или мы пропадем».

Аббат Пьер овладел важнейшей духовной составляющей родительства, которую в английском языке сейчас называют «служение лидера». «Ибо и Сын Человеческий не для того пришел, чтобы Ему служили, но чтобы послужить и отдать душу Свою для искупления многих», — сказал о себе Христос (Мк 10:45). Для зажиточных западных стран нет слов более актуальных! Их население живет на одной планете с семью миллиардами человек, половина из которых зарабатывает менее двух долларов в день. Сорок тысяч детей ежедневно умирают на нашей планете от недоедания и вполне предотвратимых болезней. Как сказал аббат Пьер, решение таких проблем состоит не в глобальных программах международных агентств (при всей их полезности). Оно заключено в выборе, который делает каждый отдельный человек из великого множества людей — в выборе в пользу любви и самоотверженного служения.

***

Родительская стадия представляет собой высокую ступень зрелости. Но, каким бы духовно зрелым ни был христианин — «родитель», рано или поздно он оказывается перед лицом серьезнейших проблем, причем проблем много, а как их решать, не вполне понятно. В очень сложных местах, например, в Ливане, России или Сомали, я встречал западных миссионеров, которые были совершенно не готовы к трудностям. Некогда, будучи настроены весьма идеалистически, они вызвались служить другим. Трудности возрастали. Миссионеры наивно ожидали, что по ходу служения их вера будет становиться крепче, Божье присутствие — заметнее, а поддержка свыше — ощутимее. Но все оказалось не так.

Опытный бес Баламут, описанный Льюисом, прекрасно понимал истинное положение дел. Он учил Гнусика, что в начале духовного пути христианин ощущает присутствие Врага (так бес называет Бога) очень ясно. Но затем неизбежно наступает спад:

«Именно в периоды спада, а не в периоды подъема человек ближе всего к тому, кем Враг назначил ему быть. Поэтому молитвы, обращенные к Нему в «духовную засуху», Он и ценит больше всего… Он учит их ходить и должен убрать Свою руку. И если они действительно хотят ходить, Он радуется даже тогда, когда они споткнутся. Не обманывайся, Гнусик. Наше дело в особенно большой опасности, когда человек оказывается во Вселенной, из которой, казалось бы, исчез всякий след Врага, спрашивает, почему он покинут, и продолжает повиноваться Ему без особого желания, но с твердым намерением следовать воле Вражьей. Конечно, периоды спада и нам предоставляют некоторые возможности»[34].

Один мой друг, занимавшийся агиографией, обстоятельно изучил богословские и историко–церковные вопросы святости и жития многих святых. Он составил календарь, для которого собрал духовные уроки трехсот шестидесяти пяти христианских подвижников. Потом он сказал мне, что в процессе восхождения в горний мир почти все эти святые переживали все возрастающие трудности. Чем большую ответственность возлагает на нас Бог, тем сильнее и тяготы. Обостряется чувство богооставленности, а ощущение полноты, наоборот, угасает. Появляется больше сомнений и искушений.

Генри Нувен придумал термин «служение отсутствия». По его словам, неправильно свидетельствовать только о Божьем присутствии. Надо готовить людей и к периодам, когда им будет казаться, что Бога вовсе нет. Об этом свидетельствует, считает Нувен, даже богослужение[35]. Вот что он пишет:

«Мы вкушаем хлеб, но недостаточно, чтобы насытить голод; мы пьем вино, но недостаточно, чтобы утолить жажду; мы читаем из Книги Книг, но недостаточно, чтобы развеять духовное невежество. Вокруг этих «знаков нищеты нашей» мы сходимся и празднуем. Что же мы празднуем?

Литургические символы, которые не способны полностью удовлетворить все наши желания, говорят прежде всего об отсутствии Божьем. Он еще не вернулся, мы еще в пути, все еще ожидаем, надеемся, уповаем, томимся… Предстоятель призван не воодушевлять людей, а честно напоминать, что среди бедствий и испытаний можно обрести первую примету новой жизни и ощутить радость, сокрытую в печали».

Примеры Божьего отсутствия можно найти и в Библии. «Ты сокрыл от нас лице Твое», — говорит Исайя (Ис 64:7). «Для чего Ты — как чужой в этой земле, как прохожий, который зашел переночевать?» — вопрошает Иеремия (Иер 14:8). Через богооставленность прошел и Сам Христос: «Боже мой, Боже мой! Для чего Ты Меня оставил?» (Мк 15:34). Любые отношения включают периоды близости и периоды отдаленности. В отношениях с Богом, пусть даже очень близких, маятник тоже раскачивается из стороны в сторону. И если Бог дает нам свободу выбора — приблизиться к Нему или отойти, — то разве не может Он пользоваться такой же свободой Сам?

У меня самого времена богооставленности случались именно тогда, когда мне удавалось продвинуться духовно, вырваться за пределы инфантильной веры и обрести состояние, в котором я мог помогать другим. Тьма опускалась неожиданно. Я молился, но у меня не было ни малейшей уверенности в том, что Бог меня слышит. А к «служению отсутствия» меня никто не готовил. За утешением я обращался к таким поэтам, как Джордж Герберт и Джерард Мэнли Хопкинс, которые честно писали о своем духовном одиночестве. У Хопкинса в стихотворении «Nondum» есть такие строки:

«Тебе, о Боже, поем псалмы, — Безмолвствуют небеса в ответ; Мольбы возносим, грешные, мы, — Но свыше нам прощенья нет; Вотще среди безгласной тьмы, Как вопль в пустыне, наш гимн пропет»[36]

Мои молитвы и гимны тоже казались воплем в пустыне. Однажды я в отчаянии купил Часослов, в котором различным часам каждого дня предписывались свои молитвы и библейский текст.

На протяжении года я просто читал молитвы и отрывки из Библии, предлагая их Богу в качестве своих молитв. «Собственных слов у меня не осталось, — объяснял я Богу, — может быть, у меня и вовсе нет веры. Пожалуйста, прими эти молитвы, сложенные святыми людьми, потому что мне сейчас сказать нечего. Прими их, Господи, как мои собственные».

Сейчас я оглядываюсь на периоды богооставленности как на важнейшее время роста, в которое я искал Бога куда активнее, чем раньше. И выходил я из них с обновленной верой и ощущением Божьего присутствия как дара, а не чего–то само собой мне полагающегося.

Я даже научился смотреть на отсутствие Бога как на своего рода присутствие. Если школьник уходит из дома в школу или уезжает на каникулы, родители чувствуют отсутствие сына все время, пока его нет. Но это не пустота: она имеет форму — форму незримого присутствия. Родители ждут, когда сын возвратится. О нем постоянно напоминают его вещи, связанные с ним дела и множество других знаков. Так же и с отсутствием, которое создает временный уход Бога.

В Библии я нахожу, что время отсутствия Божьего может стать временем судьбоносных испытаний. А может случиться и так, что никакой особой роли в духовной жизни оно не сыграет. Но если я сдамся и закроюсь для Бога, я вполне могу пропустить необходимую стадию духовного взросления.

***

В стихотворении о своем взрослеющем сыне английский поэт Сесил Дэй Льюис пишет:

Из расставаний трудных ни одно Доселе ум мой так вот не терзало. О том, быть может, мне твердит оно, Что Богом нам от века суждено Искать и находить свои пути, Что каждому из нас дана свобода… «Я» наше начинается с ухода, Любовь же — с позволения уйти.

У меня нет детей, но я тесно общался со многими родителями и представляю, что порой творится в их душах. Мы делали все, что в наших силах. Мы давали ей все у него она хотела. Любили ее так сильно, что словами и не передашь — и вдруг такое. Она говорит, что лучше бы ей вообще не родиться на свет. Обвиняет нас во всех своих проблемах. Вообще не хочет нас больше видеть.

Родителям знакомы не только сильные стороны власти, но и ее недостатки. Они могут настаивать на определенном внешнем поведении, но изменить внутреннее состояние сына или дочери им не дано. Они могут требовать послушания, но не любви. И как тогда формировать характер детей? Как прививать им терпение, доброту, мягкость и сострадание? Как, прощая несносное поведение, его не поощрять?

В сущности, это все те же проблемы власти и добровольного самоограничения, с которыми сталкивается Бог, имея дело с человечеством. Через родительство мы можем отчасти постичь, на что пошел Творец, создав людей, имеющих право Ему не подчиняться и даже восставать против Него. Недавно, читая Книгу Иеремии, я вдруг услышал в Божьих словах отзвук родительской боли. Я столько для тебя сделал, столько вложил в тебя души, любви — как же ты можешь так со Мной обращаться? Почему предаешь и мучаешь Того, Кто тебя родил ?

Чтобы уразуметь эту родительскую обиду и прочие нерадостные чувства, не нужно даже быть отцом или матерью. Спросите любого священника, соответствует ли его приход идеалам, которые некогда позвали его на служение. Или почитайте Послания апостола Павла к Коринфянам: как он огорчался из–за своего незрелого духовного потомства. Любовь несовместима с контролем над людьми, она позволяет им уйти и пожать плоды своей самостоятельности.

«Ибо кто хочет душу свою сберечь, тот потеряет ее, а кто потеряет душу свою ради Меня и Евангелия, тот сбережет ее», — сказал Иисус (Мк 8:35). Эта мысль встречается в Новом Завете целых шесть раз. И сама жизнь Христа целиком ей соответствует: Он столкнулся с трудностями, как только вышел на проповедь. Толпы одолевали его все возрастающими требованиями. У Него появились враги. В конце концов Он потерял жизнь.

Французский аббат Бернар Клервоский выделял четыре стадии духовного роста:

1) любить себя ради себя;

2) любить Бога ради себя из–за того, что Бог для меня делает;

3) любить Бога ради Бога, бескорыстно;

4) любить себя ради Бога, сознавая Его великую любовь ко мне.

Я бы добавил еще одну стадию, отражающую родительскую ступень духовной зрелости: любить других ради Бога.

Сильнее и действеннее всего христиане влияют на мир своей жертвенной любовью. Родители выражают свою любовь, ночи напролет просиживая с больным ребенком, работая на двух работах, чтобы оплатить учебу детей, жертвуя ради них собственными желаниями и потребностями. А человек, последовавший за Христом, идет в Царство Божие путем самоотверженной любви к ближним, ибо так поступал и Сам Спаситель.

В эпоху, которая призывает к самореализации, заповедь Иисуса отречься себя, взять свой крест и следовать за Ним устраивает далеко не всех. Воинствующая феминистка Глория Стайнем пишет в своей книге «Революция внутри нас»: «В сухом остатке мы имеем следующее: самая радикальная идея на свете — это авторитет своего собственного я». Я не согласен с поборницей полной независимости всех ото всех. Куда радикальнее признать, что надо мной существует более высокий Авторитет, и в служении Ему отречься себя.

Бог, кстати, не запрещает нам любить себя. Более того, Христос призывал любить ближнего как самого себя. Но Он считал, что высшая форма самореализации состоит не в нарциссизме и неограниченной свободе, которая неизбежно перерастает в полную распущенность, а в служении людям. Мы развиваемся и реализуемся, используя все наши таланты и способности, чтобы разделить свои дары с людьми, у которых этих даров меньше.

Некоторые семинаристы хотят на время прервать учебу и уехать, чтобы, предавшись уединенной созерцательной молитве, понять себя. Христос предлагает иное: узнавать себя, не всматриваясь внутрь, а глядя вовне; не через самокопание, а через действия любви. Читать книги необходимо, но только читая, хорошим родителем не станешь. По–настоящему родительскую роль осваивают через тысячу самых простых действий: меняя пеленки, вызывая врача, готовя ребенка к первому дню в школе, играя с ним в прятки во дворе, утешая после ушибов и утоляя обиды. В области духовной происходит то же самое. Не стоит бояться, вступая на путь действия. Помните евангельское обетование: кто потеряет душу свою, тот ее сбережет. Оно всегда сбывается, ибо нисхождение к ближним — самоотдача — в конечном итоге возносит нас.

На обороте штрафных квитанций, прилепленных к ветровому стеклу автомобиля, иногда писали: «Водите машину осторожно — жизнь, которую вы спасете, может оказаться вашей собственной». В этом высказывании очень емко сформулирована мудрость человеческая. А Божья мудрость заключена в ином: «Жизнь, которую вы спасете, — это жизнь, которую вы потеряете». Иными словами, если вы собственную жизнь холите и лелеете, расходуете только для себя и всячески оберегаете, то она никому особенно и не нужна, даже вам самим. На самом деле жить стоит лишь такой жизнью, которую вы отдаете ради любви. Чтобы лучше донести до нас Свою мысль, Бог показывает нам Человека, Который умер позорной смертью, без гроша в кармане, оставленный друзьями и единомышленниками. С позиций мирской мудрости, Он был совершеннейшим глупцом. И люди, которые полагают, что смогут следовать за Ним, не выглядя в глазах окружающих глупцами, глубоко заблуждаются.

Фредерик Бюхнер

Часть шестая. СПАСЕНИЕ МИРА. Восстановление отношений

Глава 20. Потерянный и обретенный рай

В глубине сердца каждого человека, от раннего младенчества до гробовой доски, живет частица, которая вопреки всем совершенным, пережитым и виденным преступлениям неустанно ожидает, чтобы творилось добро, а не зло. Это самое святое в каждом человеке.

Симона Вейль

Вдень, когда Билл Клинтон впервые избирался в президенты, я переехал в рай. Мы с женой быстренько заскочили проголосовать, а затем наша верная «тойота», на сей раз обремененная прицепом, повезла нас через Айову и Небраску к нашему новому дому в Колорадо. В сумерках второго дня, когда дорога уже была с трудом различима, мы, наконец, подъехали к месту назначения. Разгрузили матрасы, компьютер, немного посуды и бытовых мелочей — словом, самое необходимое для жизни, пока не придет фургон с остальными вещами. А проснувшись утром, мы увидели, что сосны покрыты искрящимся слоем свежевыпавшего снега, и горы в лучах юной зари сияют мягким розовым светом. Рай, да и только!

Потом несколько недель я расставлял книги, обустраивал свой кабинет и возобновил работу над книгой, начатой еще в Чикаго. Вид из окна кабинета отличался от чикагского разительно! Там я работал в цокольном этаже, и в окне мелькали лишь ноги проходящих мимо пешеходов. Животный мир был представлен голубями и соседскими собаками, которые любили метить нашу дверь, так что время от времени ее приходилось мыть. В Колорадо нас почти каждый день навещали олень и рыжая лисица, не говоря уже о стаях незнакомых птиц, которые чуть не сделали из меня орнитолога. Однажды утром я услышал странный звук. Выбежав на крыльцо в одной пижаме, я увидел лося, который оглашал окрестности мощными трубными звуками. Вокруг сохатого крутились несколько лосих. А в некоторые ночи мы слышали жуткие крики охотящейся пумы.

Каждое время года приносило новые радости. Зимой на снегу можно было различить следы зверей, ведущие к норам, скрытым в скалах и среди деревьев. Весной и летом холмы покрывались ковром из множества диких цветов: разные колокольчики, льнянка, водосбор, ястребинка и исчезающая орхидея калипсо, которая, по мнению ботаников, формой напоминает башмачок морской нимфы безмолвия Калипсо, на семь лет задержавшей легендарного Одиссея на своем волшебном острове. Осенью, когда дрожащие листья осин желтели, а в лучах низкого солнца отливали темным золотом, мы с увлечением наблюдали, как маленькие зверушки делают запасы на зиму.

Вскоре, однако, обнаружилось, что у рая есть и другая сторона. Как–то раз нам пришлось отлучиться на свадьбу друзей. Вернувшись, мы обнаружили в стене дома пятнадцать отверстий. В некоторые свободно проходила ладонь. Отверстия были сквозными, пробитыми в слоях дерева, изоляции и гипсо–картона, и в дом через них заглядывало небо. Когда мы справились у соседей, они ответили, что ничего необычного не заметили, но слышали стук и решили, что мы достраиваем крышу. На следующий день в пять утра тайна раскрылась: наш дом облюбовала стая красноголовых дятлов.

Этим трудности не ограничились. В первую весну мы посадили небольшую осиновую рощицу, удобряли почву и регулярно поливали саженцы. Осинки хорошо принялись и росли до тех пор, пока их не обнаружили лоси, которым молодые деревца пришлись по вкусу.

В дымовую трубу и вентиляцию то и дело попадали белки. Еноты портили кровельную дранку, бурундуки поедали посаженные нами цветы, а кроты и суслики подрывали корни фруктовых деревьев. Одним словом, оказалось, что, подобно всему остальному миру, наш маленький рай — не совсем рай. Могу представить, как среди зверей в лесу разнеслась весть: «Слыхали? Появились новые люди! Белки и еноты — вам крыша, дятлы — вам стены. А теперь давайте поделим растения…»

На новом месте жительства я постиг, что наш мир, во–первых, благой, во–вторых — падший, а в–третьих, его можно спасти. Первое я понял, как только приехал сюда и выглянул в окно. Второе – постепенно, когда оказалось, что наш рай не вполне гармоничен. Третье до меня дошло тоже не сразу.

Выяснилось, что кое–что можно исправить. Чтобы отпугнуть дятлов, я стал вешать на стены сруба резиновых змей, керамических сов и яркие пластиковые мешки. Трубу и вентиляцию мы закрыли от белок экранами, а на кротов пришлось ставить ловушки. Деревья же и кусты я обрызгивал специальными составами, запах которых якобы отпугивал оленей (толку, впрочем, было маловато).

Этот цикл — благость, падение, спасение — можно выявить во всем, что существует на нашей планете. Секс, семья, Церковь, экономика, правительство, корпорации — во всем можно уловить благоухание добра. Но к этому благоуханию обязательно примешивается зловоние порчи, и все требует медленного и долгого процесса очищения, исцеления, спасения. Таков и основной сюжет Библии, и сюжет всей человеческой истории.

***

Мир — благой. Это засвидетельствовал Сам Творец. Книга Бытия завершает описание каждого акта творения словами: «И увидел Бог, что это хорошо» (Быт 1:4, 10, 12, 18, 21, 25). А по окончании сотворения Бог увидел: «Все, что Он создал, и вот, хорошо весьма» (Быт 1:31).

Работая под тихую музыку в уютном кабинете у подножия Скалистых гор, я легко верю в благость мира. Буквально час назад сытая лиса в роскошной зимней шубе погналась за белкой, но без особого энтузиазма, скорее для порядка. Белка легко удрала и до сих пор сидит на ветке, взволнованным стрекотом высказывая свое возмущение в адрес лисы. С темных елей слетают на кормушку птицы, а затем возвращаются обратно, чтобы расщепить ухваченные семечки. Я мог бы открыть Псалтырь, отыскать псалмы, написанные в окружении столь же дивной природы, и вместе с псалмопевцем воспеть благодать, которая меня окружает.

В прошлые выходные я побывал в Чикаго и посетил концерт, на котором исполнялись две мессы: одна Моцарта, а другая — Антона Брукнера. Сопрано из Италии и меццо–сопрано из Германии, голландский тенор и баритон из Исландии. Концертом вдохновенно руководил аргентинский еврей Даниэль Баренбойм. Под сводами красивого зала звучали музыка Чикагского симфонического оркестра и голоса филармонического хора. Хор на латыни воспел «Слава в вышних Богу» и вознес хвалу Сошедшему с небес Агнцу Божьему, Который победил грехи мира. Во время этого действа, казалось, раскрылись врата небес. И мне, унесенному потоками классической и романтической музыки, было несложно и радостно верить в благость мира.

Но спустя десять минут, когда я выходил из концертного зала, мои, казалось бы, навсегда умолкнувшие сомнения вновь подали голос. Вдоль тротуара выстроились попрошайки, надеясь на подачки от богатых меломанов. Недавно выпавший снег превратился в серую слякоть. Таксисты, соперничая за пассажиров, сердито жестикулировали и гудели в клаксоны. Добро пожаловать в реальный мир! Если бы я вдруг начал петь: «Свят, Свят, Свят Господь Саваоф», меня как пить дать забрали бы в полицию.

Это зло не сотворено. Оно человеческое, напоминаю я себе. Оно марает мир, который изначально благ. Бомжи ночуют на чикагских улицах не потому, что нет ресурсов на постройку социальных центров, а потому, что у кого–то нет сострадания и совести. В мире достаточно еды, чтобы накормить всех нуждающихся, а голод — следствие людской жадности и несправедливости.

Начиная с блаженного Августина, христианское богословие утверждает, что вещи, которые мы называем плохими, на самом деле хорошие, просто вид их искажен, исковеркан. Ложь корежит истину, сексуальная распущенность заливает черной грязью красоту физической любви, пищевая зависимость сводит на нет добро от еды и питья. Зло, не способное создать хоть что–то свое, паразитирует на добре. Как замечает бес Баламут, «удовольствие — Его изобретение, а не наше. Он сотворил все радости и развлечения, а наши научные поиски до сих пор не дали результатов»[37].

Да, многое в нашем мире благом не назовешь. Однако я стараюсь видеть за явным или мнимым негативом глубинное добро. Взять хотя бы человеческое тело: от доктора Пола Брэнда я воспринял, что можно «подружиться» с теми физиологическими процессами, которые мы обычно воспринимаем как враждебные. Практически все неприятности, связанные с нашим телом — нарывы, мозоли, пот, лихорадка, кашель, рвота и особенно боль, — являются защитной реакцией организма. Без этих предупреждающих знаков наша жизнь оказалась бы в большой опасности[38].

Не лишены положительного смысла и душевные страдания. Вы скажете: а что хорошего, например, в страхе? Но если бы не страх, то восходить на вершину горы или спускаться на лыжах по склону было бы крайне опасно. А страх предупреждает нас об опасности, предостерегает от безрассудства. Или представьте мир без чувства одиночества. Существовали бы дружба или любовь без глубинной потребности в спутнике? Пожалуй, если бы не тоска одиночества, мы все сделались бы отшельниками! Именно она ведет нас к людям.

Вообще отрицательные эмоции, если на них правильно реагировать, приносят пользу. По словам психиатра Джеральда Мея, «возможно, здесь, на земле, наш самый драгоценный дар — это отсутствие полноты. Оно становится источником творчества, стремления к Богу. Все лучшее в жизни произрастает из нашей человеческой жажды, из неудовлетворенности».

Я научился искать и находить добро в этом наполненном страданиями мире, причем даже такое добро, которое сокрыто во зле. Когда происходит что–то плохое — недопонимание с женой или другом, муки совести из–за несделанной работы, — я пытаюсь рассматривать все это как боль физическую, как сигнал, и ищу, что пошло не так. Я пытаюсь быть благодарным не только за само страдание, но и за возможность откликнуться на него, из груды пустой породы извлечь золото.

***

Мирпадший. В художественном фильме «Великий каньон» (1991) есть примечательная сцена. Некий адвокат застревает из–за поломки машины в опасном районе города. Пока он ждет техпомощь, на него нападает местная шпана. От неприятностей его избавляет появление аварийной машины, шофер которой вступается за бедолагу. В разговоре с хулиганами водитель произносит слова, со смыслом которых согласился бы сам блаженный Августин: «Приятель! Мир задуман не таким, как считаешь ты. Я должен исполнять свою работу, не спрашивая у тебя разрешения. А тот чувак в разбитой колымаге должен ждать аварийку, а не защищаться от тебя. Вообще все должно быть иначе, чем здесь происходит».

К чему бы мы, люди, ни прикасались, все идет вразлад. В былые времена христианским мыслителям приходилось доказывать, что мир пал. В наши дни сомнений на сей счет почти не осталось. Сибирская тундра и китайские равнины усеяны миллионами трупов мечтателей о светлом коммунистическом будущем. Да и Соединенным Штатам похвастаться нечем: некогда надежда усталой Европы, сегодня они несут в мир насилие и социальной хаос.

Шофер аварийки точно сформулировал христианское учение о грехопадении: «Мир задуман не таким». Благой Бог создал благой мир, но случилось ужасное событие. Слово «грехопадение», которое не звучит в Библии применительно к Адаму и Еве, в богословии заняло одно из центральных мест, потому что оно — верное. Адам и Ева были вознесены очень высоко, но потеряли равновесие и стремительно пали на твердую землю.

У древних греков были похожие мифы. Прометей украл у богов огонь и пострадал. Икар дерзнул взмыть в небо на самодельных, скрепленных воском крыльях, но поднялся слишком близко к Солнцу — оно растопило воск, и Икар рухнул вниз. Пандора открыла запретный ларец и выпустила хранящиеся в нем несчастья, с той поры терзающие человечество. А с Адамом и Евой вышло еще хуже, потому что история о первых людях — не миф. Обретя знание добра и зла, наши пращуры внесли зло в мир и нарушили свое божественное предназначение.

В нашу эру науки и техники смысл истории об Адаме и Еве и мифов о Прометее, Икаре и Пандоре хорошо понятен. Мы овладели энергией атома — и поставили человечество на грань всепланетной катастрофы. Мы познали тайны жизни — и нашли эстетичные способы убивать нерожденных младенцев и ненужных стариков. Мы внедрились в генетический код — и из этого ларца Пандоры на нас грозит обрушиться несметное множество бедствий. Мы вспахиваем целину Великих равнин — и плодородный слой почвы разрушается пыльными бурями. Мы вырубаем тропические леса — и порождаем циклоны и наводнения. От наших технологий страдает ледниковый покров полярных областей. А выдумав Интернет, мы вскоре обнаружили, что самыми популярными во всемирной паутине стали порнографические сайты. Каждое завоевание сопровождается новым падением.

«Человеку не дано наслаждаться незамутненным счастьем», — пишет итальянский поэт, бывший узник Освенцима Примо Леви. Трудно с ним не согласиться. А еще нам не дано незамутненной любви и вообще незамутненного блага. После грехопадения Адама вся планета оказалась так или иначе загрязнена. Всякая пища содержит долю яда, и избежать его мы не в силах.

«И все же, все же…» — пишет Эли Визель. Эти слова выдающегося писателя, лауреата Нобелевской премии мира, верны всегда, даже в нашем грешном мире. В любой тьме всегда можно уловить проблески первоначального блага. Винсент Ван Гог писал своему брату Тео: «Я все больше прихожу к убеждению, что о Боге нельзя судить по созданному Им миру, это пока лишь неудачный этюд. Согласись: любя художника, не станешь критиковать его неудачные вещи, а просто промолчишь. Но зато имеешь право ожидать от него чего–то лучшего. Разумеется, такие ошибки совершают лишь мастера — и это, пожалуй, самое лучшее утешение, так как оно дает основание надеяться, что Творец еще сумеет взять реванш»[39]. Надежду на лучшее будущее Ван Гогу внушали сами недостатки мироздания.

***

Миp можно спасти. «В христианстве, как, впрочем, и у человечества в целом, грехопадение последовало за сотворением так быстро, что два этих события почти слились воедино, — замечает писательница Мэрилин Робинсон. — И с тех пор сквозь все Писание красной нитью проходит тема спасения – читаем ли мы о Ное с семьей, народе Израилевом или Церкви Христовой. Надежда, что человечество, пусть хотя бы и в малом остатке, но спасется, всегда была нашим самым благородным и благочестивым упованием».

Спасение мира — это не полная замена нового мира старым, а его преображение. Бог словно восстановит оригинал картины, отреставрирует мозаику, поднимет из руин разрушенный храм. И в ходе этого преображения добру послужит все, даже зло.

Такой взгляд на историю объединяет иудеев и христиан. Между нами имеется только одно существенное различие. Иудеи верят в благость и падшесть мира, а историю видят как поток, устремленный к предназначенной цели, которая отчасти подобна началу. (Картина нового мира, нарисованная в Апокалипсисе, наполнена образами, к которым прибегали ветхозаветные пророки, а завершается она пейзажем почти из Книги Бытия: сад, деревья, река и незамутненное присутствие Божие.) Но иудаизм полагает, что мессианские обетования еще не сбылись. Христиане же исповедуют, что Спаситель уже пришел, и наша надежда начала осуществляться.

Американский историк Дэниэл Бурстин в своей книге «Творцы» сопоставил иудеохристианскую концепцию с другими мировоззрениями. Буддисты ни к началу, ни к концу мира особого интереса не проявляют, а просто всячески пытаются избавиться от мирских проблем. Индуисты и мусульмане с покорностью принимают все, что есть. С точки зрения Бурстина, наука и искусство расцвели именно на христианской почве, потому что христианскому мировоззрению присущи неосознанное стремление восставать против искажений бытия и глубинная вера, что люди могут способствовать преображению мира.

Даже учения, отвергавшие христианский сценарий развития истории, многое из него позаимствовали. Скажем, гуманистическое Просвещение обещало избавить человечество от невежества и вывести его к новой мудрости. Романтизм пытался восстановить изначальную невинность. Коммунизм взыскал Царства, только мирского, без Бога. Женщины, меньшинства, инвалиды, борцы за чистоту окружающей среды и права человека, даже атеисты — все они черпают нравственную силу из христианского взгляда на мир, обещающего угнетенным, обездоленным и рабам спасение и жизнь лучшую.

Однако полноту картины мироздания сохранило лишь христианство: мир — благой, мир — падший, мир можно спасти. Устраните любое из этих положений, и цепочка распадется. Многие в наши дни не верят, что мир был создан любящим Богом и что главную роль в нем играет человек. Некоторые защитники животных уверяют, что человек имеет ценность не большую, чем свинья, а видный специалист по этике из Принстона всерьез полагает, что у здорового шимпанзе больше прав, чем у ребенка с синдромом Дауна.

Есть оптимисты, которые не верят в грехопадение и тешатся весьма радужными представлениями о человеческой природе, — именно они и привели мир к невиданным трагедиям.

А те, кто не верит во второе пришествие Христа и спасение мира, исповедуют философию, которую прекрасно выражают слова Макбета:

«Жизнь — ускользающая тень, фигляр, Который час кривляется на сцене И навсегда смолкает; это — повесть, Рассказанная дураком, где много И шума и страстей, но смысла нет»[40].

Христианство возвещает, что при всех опасностях и негладкости пути история все–таки идет к благой цели. Всякий проблеск красоты и смысла, который мы встречаем, несет свет первоначального замысла. Всякая боль, тревога, жестокость и несправедливость напоминают об отпадении от этого замысла, от Бога. А всякая любовь, справедливость, милость и мир — путь к тому окончательному преображению, когда, по словам апостола Павла, «и сама тварь освобождена будет от рабства тлению в свободу славы детей Божиих» (Рим 8:21).

Сердце — малый сосуд, но там есть змии, там есть львы, там есть ядоносные звери, там все сокровища порока, там пути негладкие и стропотные, там пропасти, но там также и Бог, там Ангелы, там жизнь и Царство, там свет и Апостолы, там сокровища благодати, там есть все».

Преподобный Макарий Великий. «Духовные беседы». Беседа 43.7

Глава 21. Парадоксы христианства

Поле надлежит вскапывать, железо — плавить, пшеницу — молотить, а поток воды направлять на мельничное колесо. Быть может, так и с жизнью человеческой. В поражении зарождается победа, в слезах — устремленность, а в отчаянии — надежда. Почему человек падает, но вновь встает? Умирает, но обретает жизнь?

Джордж Делл

Взбираясь на вершину, все время, в буквальном смысле этих слов, меняешь точку зрения. Сначала видишь перед собой гранитную стену высотой в несколько километров. В голове бьется мысль: такое мне не одолеть. Потом начинаешь различать узкую тропку, ползущую по скалам. Выясняется, что на неприступную с виду гору вполне можно забраться. Карабкаясь, понемногу замечаешь, что меняется и вид сверху.

Сначала передо мной простиралась осиновая роща. Затем оказалось, что осины окружают горное озеро: оно совсем недалеко, но раньше его скрывали деревья. Потом выяснилось, что роща и озеро находятся в зеленой долине, усеянной озерами, лугами и перелесками. Спустя еще некоторое время я увидел, что долина расположена на склоне горы, а потоки вод из озера стекают вниз, к реке, которая струится по каньону мимо моего дома, километрах в тридцати отсюда. Но целиком пейзаж откроется моим глазам, лишь когда я попаду на вершину. Дб того мои догадки о нем могут оказаться ошибочными.

Мир — благой. Мир — падший. Мир можно спасти. Если эта последовательность описывает историю Вселенной, надо научиться смотреть на себя и на мир в ее свете. Вера предполагает способность принять точку зрения, которую я не усвою, пока не достигну вершины. Необходимо довериться Божьему Промыслу , и однажды Бог раскроет перед нами полную картину, в которой все будет на своих местах.

Современный философ Николас Решер уподобляет общение с Богом разговору по телефонному аппарату начала XX века. То и дело вмешиваются другие голоса, связь пропадает, нас разъединяют, мы же взываем в трубку: «Алло! Алло! Вы меня слышите?» Однако апостол Павел указывает, что эти трудности – явление временное: «Теперь мы видим как бы сквозь тусклое стекло, гадательно, тогда же лицем к лицу; теперь знаю я отчасти, а тогда познаю, подобно как я познан» (1 Кор 13:12). Когда Бог восстановит Свое Творение в соответствии со Своим первоначальным замыслом, завеса между видимым и невидимым мирами исчезнет. Цель, к которой идет история, состоит в том, чтобы снова свести эти миры воедино.

Начиная с первых глав Книги Бытия и кончая последними главами Апокалипсиса, я вижу описание двух потоков, двух главных сил, действующих в истории нашей планеты. Сначала зло захватывает доброе творение и калечит его. После грехопадения мы оказались в мире, где властвуют темные силы (чтобы в этом убедиться, достаточно прочесть любой учебник истории или даже сегодняшнюю газету). Насилию и несправедливости удивляться не приходится: таковы законы падшего мира.

В противовес Бог направил поток Своей силы, чтобы исправить испорченное злом. Причем силу Свою Он явил через, казалось бы, самых неподходящих для этой цели рядовых бойцов — через людей со всеми их достоинствами и недостатками. Из–за такой стратегии иногда чудится, что Бог проигрывает битву. Но окончательная победа будет за Ним! Он одержит ее тогда, когда, явившись, точно молния, в силе и славе, положит конец власти злых сил.

Я свято верю, что этот великий день, предвестником которого стало Воскресение Христово, действительно наступит, и подлинная, светлая Сила одолеет самозванцев. Но до дня Второго Пришествия столкновение этих противоположных потоков будет продолжаться. Постоянно, без перерывов, и, хоть мы и участвуем в этой борьбе, чаще всего — незримо для нас. Одна сила пытается исказить и изуродовать добро, а другая — спасти разрушенное.

***

Образ действий Бога я бы назвал парадоксальным. Казалось бы, на каждую возникшую проблему надо отвечать немедленным ее решением. Например, заболела женщина — Бог исцеляет, посадили человека по ложному обвинению — Бог освобождает. Но такое случается редко. Бог не пишет примитивные романы. Его произведения строятся по сюжетам тонким и глубоко продуманным, где все отклонения от основной линии содействуют общему благому замыслу. Неслучайно апостол Павел благодарит за данное ему «жало в плоть, ангела сатаны» (2 Кор 12:7), а добродетельный Иосиф говорит своим жестоким братьям: «Вот, вы умышляли против меня зло; но Бог обратил это в добро» (Быт 50:20). Иосиф не забыл пережитые бедствия и не пытался их приуменьшить, но увидел в них часть удивительного замысла, который содействовал ко благу не только ему, но и «великому числу людей» (Быт 50:20). Однако постичь этот замысел Иосиф смог, лишь оказавшись на вершине горы, то есть спустя многие годы после предательства братьев и последующих испытаний.

Впрочем, нам, христианам, не стоит удивляться, что на созидание добра идут, казалось бы, отходы, а то и токсичные материалы. Вспомним крест — неотъемлемый символ нашей веры, который мы отливаем из золота и носим на груди или водружаем над зданиями церквей. Но ведь крест — это орудие жестокой казни! Бог не избавил от креста Своего возлюбленного Сына, но парадоксальным образом через Его крестную смерть спас и Сына, и еще «великое число людей». В результате Боговоплощения и небывалого самоумаления Бога, вплоть до Крестной Жертвы, на землю хлынул божественный поток силы, противодействующей злу. Бог побеждает зло добром, ненависть — любовью, а смерть — Воскресением. Писательница Фланнери О'Коннор, прекрасная христианка, как–то сказала:

«Писатели всегда обсуждают, как найти хороший сюжет. Мой собственный опыт показывает, что для хорошего сюжета требуется событие совершенно неожиданное, но при этом абсолютно правдоподобное. Для меня лично это почти всегда действие, за которым стоит благодать. Причем орудием этой благодати, сам того не желая, часто оказывается дьявол. Не могу сказать, что я прибегаю к такому построению сюжета сознательно, но, потом, перечитывая готовый рассказ, я это хорошо вижу».

Вместе с возрастанием веры растет и понимание того, что наша личная жизнь вносит свой вклад, пусть даже очень маленький, в грандиозную эпопею. Сюжет моей жизни включает в себя повороты, которые я предпочел бы миновать: болезни, ранения, времена бедности, серьезные ошибки, разрушенные отношения, упущенные возможности и разочарования. Но способен ли я искренне, без тонкого лукавства, доверять Богу? Способен ли верить что Его спасительный замысел увяжет все эти беды в сюжет, где «дьявол, сам того не желая, окажется орудием благодати»?

А в книге Тейяра де Шардена «Божественная среда» мы находим аналогию между Всевышним и художником:

«Художник использует изъяны камня, бронзы или другого материала, из которого он ваяет, чтобы создать более гармоничную форму, более совершенный цвет. Бог подобен такому мастеру. Он не избавляет нас ни от окончательной смерти, ни от смертей, которые мы переживаем чуть ли ни ежедневно (они составляют важную часть нашей судьбы), но преображает их, включая в Свой совершенный замысел, — если мы с любовью уповаем на Него. Он может преобразить не только неизбежные наши болезни, но и наши недостатки, грехи невольные и даже сознательные — если мы в них покаемся. Для ищущих Бога не все становится благом немедленно, здесь и сейчас. Но все способно стать благом».

В школе я увлекался шахматами. Записался в шахматный кружок, а на большой перемене перелистывал вместе с другими любителями книги вроде «Курса открытых дебютов». Я изучал технику игры, выигрывал в турнирах, но потом забросил шахматы лет на двадцать. В Чикаго я познакомился с шахматистом, который совершенствовался в своих умениях с юных лет. Мы сыграли несколько коротких партий, и я быстро понял, что значит играть с мастером. С классическими дебютами он был знаком отлично. Я попытался уклоняться от его знаний, избирая нестандартные, «кривые» дебюты, но без толку: мои авантюры оборачивались на пользу противнику. Я хватался за подставленного, как я думал, коня, но вскоре выяснялось, что конь пожертвован ради победоносной атаки. Иными словами, все мои хитроумные затеи пошли прахом и были удачно использованы против меня же. Ничего не скажешь, мастерство есть мастерство.

Быть может, подобным образом действует и Творец. Он дает нам свободу бунтовать против Своего изначального замысла, но, что бы мы ни вытворяли, все послужит достижению Его конечной цели — спасению мира. Если взглянуть на жизнь и мир с непредвзятой верой, мы увидим их в новом свете. Все хорошее — здоровье, талант, деньги — я могу принести в дар Богу, чтобы Он использовал его по Своему усмотрению. Но и все худое — нищета, семейные неурядицы, неудачи, болезни — может быть обращено во благо, и тогда все эти несчастья станут тем инструментом, тем путем, который приводит меня к Богу и ко спасению.

«Я научился быть довольным тем, что у меня есть», — написал апостол Павел, находясь в тюрьме (Флп 4:11). Наверное, Павел предпочел бы темнице уютную комнату, а болезням — здоровье, но он был уверен: для исполнения Своей воли Бог использует не только благоприятные, но и тяжелые обстоятельства.

Скептики скажут, что я подгоняю аргументы под заранее сделанный вывод. И будут правы. Христиане начинают с вывода, что благой Бог восстановит творение в соответствии со Своим первоначальным замыслом, и считают, что история движется к этой цели. Когда мастер играет с любителем, исход партии не вызывает сомнений, даже если позиция гроссмейстера порой кажется проигрышной.

***

В Библии много и радостно говорится о том, как Бог обращает плохие события во благо. Апостол Павел, оглядываясь на трудную, страшную историю спасения, которая одновременно является и историей его собственного народа, видит в ней и немало положительного. Если бы Израиль не сказал Христу «нет», христианская Церковь скорее всего осталась бы одной из маленьких иудейских мессианских сект: именно отвержение иудеями Благой Вести высвободило эту Весть и позволило ей распространиться по всей Ойкумене.

Сам апостол Павел умело использовал в своей миссии и доброе, и худое, и нейтральное. По прекрасным дорогам, выстроенным римскими императорами ради контроля над покоренными народами, он и другие последователи Христа разносили учение о Божьей любви . В минуты опасности Павлу доводилось апеллировать к римскому правосудию. И даже когда и он, и большинство из двенадцати апостолов, не говоря уже о Самом Спасителе, погибли от рук этого «правосудия», Бог обернул их мученические смерти благом. Благодаря смерти Иисуса явилось спасение миру. Христос пообещал ученикам: «Печаль ваша в радость будет» (Ин 16:20). А мученические смерти Его последователей лишь усиливали рост Церкви. Как сказал Тертуллиан в своей знаменитой «Апологии», «кровь мучеников есть семя христианства». И действительно, вся история Церкви подтвердила: гонения и другие попытки уничтожить христианскую веру лишь способствовали ее усилению.

Христианство — вообще религия парадоксальная. Вот один из таких глубинных парадоксов: в Заповедях Блаженства (Мф 5:3–12) страдание представляется как высшее благо. «Блаженны нищие духом… Блаженны плачущие… Блаженны изгнанные за правду… Блаженны вы, когда будут поносить вас и гнать и всячески неправедно злословить за Меня…» Но вместе с тем мы призваны бороться с несправедливостью и страданиями. Не противоречат ли друг другу евангельские установки? Если нищие и гонимые блаженны, почему бы церкви не содействовать росту нищеты и боли?

Ответ скрывается в той цепочке, о которой мы говорили выше: благость — падение — спасение. Даровав нам благой мир, Творец восхотел, чтобы мы насладились его плодами. «Бог всякого утешения» (2 Кор 1:3) желает, чтобы людям было хорошо. Но поскольку мы сами себя ввергли в условия мира падшего, полного зла и несправедливости, многие оказываются в нищете, страдают. И все же Бог использует в Своих целях даже самые тяжкие муки. Из самого плохого Он извлекает доброе. Как однажды заметила мать Тереза, часто бедные страны духовно богаты, а богатые — бедны.

Таково чудо благодати: Божьему Промыслу служат даже наши слабости, страдания, недуги и неудачи. Многие люди говорят, что постоянное искушение (например, болезненное пристрастие) является той самой душевной раной, которая заставляет их в отчаянии обращаться к Богу. Рана становится началом новой твари. Вот что пишет в этой связи Поль Турнье:

«Удивительнее всего в этом мире не то, что мы делаем добро, а то, что добро получается из содеянного нами зла. Например, меня поражает, сколько людей вернулось к Богу под влиянием сотворенного ими греха — ущерба, нанесенного другому человеку, нездоровой привязанности или пагубного пристрастия. Убежден, что наше призвание — созидать добро из зла. Ибо, если мы будем строить добро из добра, наши строительные материалы быстро закончатся».

Естественно, Турнье предпочел бы, чтобы люди вовсе не совершали зла. Но такой идеал в нашем падшем мире недостижим. Значит, нам остается выход, о котором мы только что говорили, выход парадоксальный и удивительный.

***

Мысли мои все время возвращаются к извечным вопросам: «Почему случаются несчастья? И почему они случаются даже с очень хорошими людьми?» Ну как об этом не думать? Ведь именно это обстоятельство чаще всего и смущает нас в общении с Богом, а многие люди даже чувствуют себя преданными. Как можно доверять Божьей любви, если Он попускает мне такие беды? А сколько вообще чудовищных бед Он попустил? Что за странный, парадоксальный образ действий? Почему бы не взять и попросту не предотвратить трагедию?

Британский теолог Лесли Уэзерхед[41], размышляя о понятии «Божья воля», проводит интересные разграничения. По его мнению, общение Бога со Своим творением, наделенным свободой выбора, включает как минимум три разные «воли». Во–первых, есть воля как первоначальное намерение. Поскольку в первых главах Книги Бытия и в завершающих стихах Апокалипсиса описывается совершенный мир, мы знаем, что именно угодно Богу. Бог хочет, чтобы человек полностью пребывал в благодатном состоянии, чтобы он был здоров, бессмертен, жил в изобилии и благодати, имел друзей. Все остальное — нищета, одиночество, ненависть, страдание, болезни, жестокость, голод — противоречит намерениям, с которыми Бог создавал мир.

Однако грехопадение изменило правила жизни человека. После победы, которую удалось одержать силам зла, на земле появилось много не просто плохого, а очень плохого. Тогда, соответственно, возникла Божья воля, соответствующая конкретным обстоятельствам. Раз изначальный замысел оказался испорченным, приходится спасать добро от зла. Многое здесь уже не соответствует первоначальному намерению, многое огорчает Бога. Хотел ли Бог, к примеру, чтобы Иосиф, Даниил, Иеремия или апостол Павел попали в тюрьму? Разумеется, нет. Нет — в смысле воли как намерения, в смысле несоответствия судьбы библейских героев общему замыслу о творении. Но неблагоприятные обстоятельства жизни (ревность братьев, политическая тирания, действия напуганных апостольской проповедью властей) заставили каждого из этих праведников провести часть жизни в узилище.

И все же, поскольку они доверяли Богу, замысел Божий свершился вопреки очевидному злу, причем в жизни каждого героя — по–своему. Иосиф, пройдя испытания, поднялся к вершинам власти. Даниил был чудесным образом избавлен от смерти. Иеремия оставил потомкам свои великие пророчества. Апостол Павел создал значительную часть своих богословских трудов (Посланий) именно в заключении. И в этой связи Уэзерхед выделяет третий вид Божьей воли — конечный замысел Бога. Тем, кто Ему доверяет, Бог обещает использовать любые обстоятельства ради высшей, хотя подчас и неведомой нам цели.

Сын одного из ведущих христианских философов Николаса Уолтерсторфа погиб во время занятий альпинизмом. И Николас написал книгу «Плач о сыне», в которой попытался осмыслить свое несчастье и свои представления о Божьей воле. Уолтерсторф спрашивает: «Как мы можем ценить сияние, если боремся с тем, что его порождает? Как увидеть в страдании дар, отгоняющий пошлую мысль, что Бог использовал опасный горный склон, чтобы сделать меня лучше?» В книге Уолтерсторфа больше вопросов, чем ответов, но понятно, что при ограниченности нашего разума иначе быть и не может.

Уолтерсторфу удалось сохранить доверие к Богу. Он понял: «Чтобы исцелить нашу греховность, нашу неспособность любить, Бог, сострадая нам, не стал действовать силой, а послал Сына Своего возлюбленного, чтобы Он пострадал подобно нам, чтобы через Его муки избавить от страдания и зла нас. Бог не объясняет наши страдания — Он разделяет их с нами». Земная жизнь и смерть Христа предвосхищают окончательное и бесповоротное торжество Бога, неизбежность спасения человека и мира.

Лесли Уэзерхед нашел любопытный образ, иллюстрирующий эту неизбежность. Представим, говорит он, поток, стекающий по склону горы. Мы можем перегородить его плотиной, чтобы воды не стекали в долину. И они остановятся — но лишь временно. Из–за земного притяжения вода не может не течь вниз. Так же не может не осуществиться и замысел Божий. Какие бы препятствия ни возникали на его пути в ходе человеческой истории, он достигнет своих целей. Бог вернет Себе Свою семью на планете, которая во многом будет похожа на первоначальный райский сад.

Но пока этого еще не произошло. Здания рушатся, пласты земной коры сдвигаются, вирусы распространяются, а негодяи прибегают к насилию. Однако все, что мы знаем о природе Бога, свидетельствует: ни разрушительные природные процессы, ни любое другое зло, царящее в мире, не соответствуют Его замыслу. Полнота времен обязательно наступит, и Божий замысел свершится. Но в том промежутке времени, в который нам с вами выпало жить на планете Земля, зло неустранимо.

Бог сотворил мир из материи. Бог спасает его через человеческую личность — через нас самих. Из–за какой–либо постигшей меня трагедии я могу взбунтоваться и обвинить Бога в содеянном зле. Но могу поступить и иначе — обратиться к Нему в уверенности, что из зла Он извлечет добро. Первая возможность заставляет меня сосредоточиться на прошлом и заслоняет от меня будущее. А вторая возможность открывает будущее, ибо позволяет Творцу использовать произошедшее в качестве основы для нового рассказа. Без трагедий и неудач этот рассказ был бы иным, но после перенесенных мною испытаний он выходит из–под пера Великого Художника значительно более богатым и глубоким.

Наша жизнь есть краткое время ожидания. В каждом миге этого времени присутствуют неразрывно соединенные печаль и радость. Печаль входит во всякое мгновение жизни. Наверное, абсолютной, чистой радости вообще не существует: даже в самые счастливые минуты мы ощущаем привкус горечи. Испытывая удовлетворение, мы обязательно осознаем его пределы. В любом успехе живет страх перед завистью. За каждой улыбкой скрываются слезы. Во всяком объятии таится одиночество, и нет ни одной дружбы, в которой не присутствовала бы дистанция. Но такое устройство нашей судьбы, при котором в каждый кусочек жизни включена частичка смерти, выводит нас за пределы нашего существования. Оно заставляет нас смотреть в небесную высь в ожидании того дня, когда сердца наши исполнятся чистой, ничем не замутненной радости, — радости, которую уже никто у нас не отнимет.

Генри Нувен

Глава 22. Жених, Которого мы не выбираем

Почему всё, что хоть чего–нибудь стоит, даже самое большое удовольствие, всегда сопровождается скукой или другими неприятностями? И чтобы снова стало хорошо, надо их преодолеть? Наслаждение от стихов Вергилия приходит, когда справишься с зеленой тоской, которую они на тебя нагнали. Восторг от купанья в быстрой реке захватывает душу после удара о ледяную воду. И семейное счастье наступает далеко не сразу, после многих неудач и разочарований.

Г.К. Честертон «Что стряслось с миром?»

Послушайте любую популярную музыкальную радиостанцию, посмотрите музыкальные телеканалы и попробуйте найти хоть одну песню, в которой не говорилось бы о романтической любви. А существует ли мыльная опера, которая не вскипала бы бурным романом? Кажется, что расхожие фразы «завести себе мужчину» и «охотиться на женщин» описывают фундаментальный закон жизни.

Но на самом деле это не так. В странах, где, в отличие от американцев и европейцев, население еще живет по традиционному укладу, большинство браков совершаются между людьми, никогда друг в друга не влюблявшимися. Возможно даже, что эти женихи и невесты вообще не знают, что такое влюбленность. Во многих частях Азии и Африки подростки считают устройство брака родителями ничуть не менее естественным и самоочевидным, чем мы — романтическую влюбленность.

Однажды супруги из Индии, Виджай и Марта, рассказали мне, как был заключен их брак. Когда Виджаю было пятнадцать лет, его родители пересмотрели кандидатуры всех девочек деревни. В конце концов они решили, что сын должен жениться на Марте — ей в то время едва исполнилось тринадцать. Хотя дети виделись доселе всего один раз, их родители достигли соглашения и определили дату свадьбы, которая должна была состояться через восемь (!) лет. После этого родители уведомили о своем решении жениха и невесту. Виджаю и Марте было разрешено раз в месяц обмениваться письмами, а встретиться – всего лишь дважды, в тщательно продуманной обстановке. Ко дню свадьбы Виджай и Марта были практически чужими людьми. Однако их брак — ничуть не менее стабильный и удачный, чем другие известные мне благополучные браки.

Более того, в обществах, где вопрос о браке решают родители, уровень разводов существенно ниже, чем в обществах, которые позволяют подросткам свободно любить друг друга. Но я сильно сомневаюсь, что Запад решит расстаться с любовной романтикой, хотя хуже основы для семейной стабильности и благополучия и не придумаешь. Между тем из общения с христианами других культур я понял, сколь сильно браки по родительскому выбору напоминают общение с Богом.

В странах западной культуры люди обычно женятся, потому что их привлекают те или иные качества партнера: милая улыбка, остроумие, красивое телосложение, спортивность, обаяние. Со временем эти качества, особенно физическая красота, неизбежно меняются, исчезают. Вдобавок выясняется, что у супруга имеется масса недостатков: она плохо готовит или все время норовит впасть в депрессию, он любит пропустить лишний стаканчик или питает склонность к нездоровому сексу. Ну и где она, та романтика?

В браке по родительскому выбору взаимное притяжение почти никакой роли не играет. Здесь основные вопросы не «на ком мне жениться?», а «если я женюсь на такой–то (выйду замуж за такого–то), можно ли будет построить благополучный брак, и как это сделать?».

В союзе с Богом дела обстоят похоже. Я не могу изменить Божью природу, например, сделать Его видимым. Он свободен. Он Такой, Какой Он есть, независимо от того, насколько мне по душе те или иные Его качества. Кроме того, я не волен выбирать черты лица, строение тела, особенности темперамента и происхождение даже для себя самого! Если следовать западному романтическому подходу, то мне следует лезть на стенку и биться в истерике, требуя, чтобы те или иные качества — мои или Бога — изменились. Но можно подойти к делу иначе. Можно смиренно принять Бога таким, Каким Он явлен нам во Христе Иисусе. Можно и себя — человека, избранного Богом, — принять таким, какой я есть. Не стоит начинать со списка требований. Подобно супругу, сосватанному родителями, я исхожу из реальности, и принимаю Бога без каких–либо условий.

Супружеский обет гласит: быть вместе «в радости и в горе, в богатстве и в бедности, в болезни и здравии, пока смерть не разлучит нас». Такова и вера: любить Бога и прилепляться к Нему, несмотря ни на что. Конечно, страшно: а вдруг Бог захочет от меня чего–то такого, что разойдется с моими эгоистическими желаниями? Но, к счастью, обязательства в браке, устроенном родителями, двусторонние. Так и Бог связывает Себя со мной заранее, обещая жизнь вечную, которая будет лишена нынешних горестей. Бог не выставляет условий, не ограничивает Свою любовь и не лишает прощения из–за каких–то моих качеств — Он любит меня и прощает «до седмижды семидесяти раз» (Мф 18:22), невзирая на мои многочисленные недостатки и неудачи.

Некоторые полагают, что жизнь с Богом решит все их проблемы. Подобно наивной романтической парочке, они ожидают волшебных будней и рая на земле. И вот они жертвуют десятину, рассчитывая, что Бог вернет деньги сторицей. Исполняют заповеди в надежде, что дела пойдут на лад. Какова бы ни была проблема — отсутствие работы, ребенок с задержкой развития, неудачный брак, ампутированная нога, некрасивое лицо — люди ждут, что Бог вмешается и все исправит: подыщет работу, исцелит ребенка, улучшит отношения с женой, вернет ногу и подарит голливудскую внешность. Но, как мы отлично знаем, в жизни такого не бывает. Более того, в некоторых странах обращение в христианство является гарантией потери работы, семейных конфликтов, ненависти общества и даже тюрьмы, а то и гибели.

В каждом браке случаются кризисы, когда один из партнеров или оба сразу испытывают искушение махнуть на все рукой. Спросите людей постарше, сколько раз им доводилось усомниться в отношениях с супругом/супругой. Конечно, не один и не два раза. Но ныне они вспоминают о пережитом с юмором и даже с некоторой ностальгией: из кризисов их семьи выходили более сплоченными, с обновленной любовью и доверием. С высоты прожитых десятилетий становится ясно, что брак укреплялся именно в совместном преодолении трудностей. Так бывает и в отношениях с Богом.

Апостол Павел порой говорит такие слова, которые, как я не раз убеждался, многим современным людям непонятны. В Послании к Филиппийцам, которое некоторые богословы называют «Посланием радости», Павел пишет: «Обстоятельства мои послужили к большему успеху благовествования, так что узы мои о Христе сделались известными всей претории и всем прочим, и большая часть из братьев в Господе, ободрившись узами моими, начали с большею смелостью, безбоязненно проповедовать слово Божие» (Флп 1:12–14). А ведь «узы» апостола — не что иное, как тюремное заключение.

В Послании к Коринфянам Павел утверждает: «Если должно мне хвалиться, то буду хвалиться немощью моею» (2 Кор 11:30). Действительно, он не стесняется рассказывать о своих трудностях: «Посему я благодушествую в немощах, в обидах, в нуждах, в гонениях, в притеснениях за Христа, ибо, когда я немощен, тогда силен» (2 Кор 12:10). А ведь среди перенесенных апостолом тягот — побои и побиения камнями, голод и жажда, тюрьмы и кораблекрушения, физические неудобства и несбывшиеся молитвы.

А как повлияли апостольские слова на рекомендации, которые дают своей пастве современные духовные лидеры? Я захожу в местный магазин христианской книги. И вижу там десятки изданий, которые объясняют, как спасти брак, воспитать благочестивых детей, снискать обильные Божьи дары, одолеть искушения и обрести счастье. С каждым годом число этих книг увеличивается, потому что возрастает потребность в них. Но если бы такими книжками можно было спасти браки, то количество разводов среди их читателей уменьшалось бы. Но этого, увы, не происходит. Подход «проблема — решение» здесь не работает. Не работает он и в отношениях с Богом.

***

Дороти Сэйерс предлагает посмотреть на общение с Богом по–новому. Представьте себе художника, для которого «жизнь не проблема, которую надо решать, а средство созидания». Быть может, говорит Сэйерс, каждого из нас Бог тоже наделил свободой художника, позволив нам работать с разными материалами. Скульптор работает с глиной, камнем или металлом, но не с красками. А живописец имеет дело с многоцветием красок, но всего лишь в двух измерениях. Любому материалу присущи свои ограничения и недостатки. Но талантливый человек сумеет использовать эти недостатки так, что его произведение только выиграет и даже станет шедевром.

Все мы — личности, причем каждая наделена своим «сырьем». Одни некрасивы, другие прекрасны; одни талантливы, другие глуповаты; одни общительны, другие нелюдимы. Мы можем всю жизнь сетовать на несовершенство доставшегося нам материала, постоянно винить Бога за физический недостаток или тяжелое детство. И пусть, мол, Он решит наши трудности поскорее! (Интересно, как именно — изменив генетический код или дав других родителей?) Но ведь те же самые обстоятельства, которые доставляют человеку столько страданий, способны помочь ему стать такими, каким хочет видеть его Бог.

Я даже рискну сделать вывод: проблемы людям нужны больше, чем решения. Проблемы не дают нам расслабиться. Они заставляют нас искать Бога и полагаться на Него. Как неоднократно подчеркивает Библия, успех намного опаснее трудностей и неудач. Пример Самсона, Саула, Соломона и многих других библейских персонажей показывает, что успех часто ведет к гордости и самодовольству. Успешный человек почти не ощущает необходимость в Боге и легче от Него отпадает.

Бог никогда не обещал решить все наши проблемы, во всяком случае, решить их желательным для нас способом. Вместо этого Он зовет нас доверять Ему и исполнять Его волю, независимо от того, живем мы в комфорте и достатке или оказались в концлагере. Для Бога важнее всего, как мы распорядимся исходным материалом.

Заметим, что Дороти Сэйерс жила в соответствии с принципами, о которых писала. Наделенная от природы острым умом, внешне она была не особенно привлекательной. Человек, которого она любила в молодости, не ответил ей взаимностью. В отчаянии Сэйерс, женщина с оксфордским образованием, завела роман с необразованным автомехаником, который научил ее танцевать, управлять катером, пить, курить и заниматься сексом. Какое–то время они были вместе, но у друга Сэйерс, в отличие от нее, не имелось матримониальных намерений. Она родила от него сына и осталась одна — с грузом ответственности и репутацией не вполне добропорядочной женщины.

Впоследствии, оглядываясь на прожитые годы, Сэйерс поняла: именно ее беды и унижения, ошибки и грехи и направили ее к Богу. И по сей день читатели ее книг, будь то детективный роман или богословский труд, получают пользу от творений, которые Сэйерс создала, использовав «сырье» своей нелегкой жизни. Ее проблемы решились иначе, чем она хотела, но на почве страданий произросли великие произведения литературы.

Вспомним и Самого Христа. Для Боговоплощения можно было взять любую жизнь, любые социальные условия. Но Бог сознательно предпочел бедность, скромную семью, страдания и отвержение. Он не избавил Себя от тягот жизни в падшем мире, словно желал показать: они не мешают полноте богообщения. Популярные проповедники любят говорить, что «Христос есть ответ». Мне кажется, что они ошибаются, ибо жизнь Самого Спасителя не дала ответов, которые страстно ищет большинство людей. И Он ни разу не использовал Свои чудесные способности, чтобы улучшить положение Своей семьи или защититься от неприятностей. Точнее сказать, что Христос есть образец, пример для каждого христианина.

***

Я знаю родителей, очень переживавших из–за дурного влияния, которому их дочка подвергалась в школе. Помолившись и испросив совета у священника, они перевели ее из «плохой» школы в ту, где на следующий год произошла трагедия, о которой я писал в четвертой главе. Девочку тяжело ранили, и она еле выжила. Знаю своего ровесника, который верил, что Божья воля — чтобы он стал президентом семинарии. Он строил большие планы на будущее, но вскоре слег с опухолью мозга, а через год умер. Знаю женщину, в жизни которой случилась драма из притчи о блудном сыне. Только у нее была блудная дочь, вернувшаяся к матери, пройдя все круги ада — наркоманию и проституцию. Женщина радовалась, но через некоторое время дочь снова сбежала в «дальнюю сторону» (Лк 15:13).

Как относиться к этим случаям из реальной жизни? Как их понимать? Простых объяснений тут быть не может. Как и не может быть простых объяснений страданиям, выпавшим на долю первоверховных апостолов Петра и Павла, а тем более — Самого Сына Человеческого. Да и вообще жизнь не головоломка, требующая решения, а работа, которую надо исполнить. Для этой работы нам дано много таких материалов, без которых мы предпочли бы обойтись. Бог благ, но это не значит, что нам никогда не будет больно (во всяком случае, в нашем падшем мире). И благость Его шире и глубже, чем любое земное удовольствие или страдание, которые она объемлет, включает в себя.

Апостол Павел пишет: «Притом знаем, что любящим Бога, призванным по Его изволению, всё содействует ко благу» (Рим 8:28), и чуть ниже добавляет, что в это «всё» входят, в частности, «скорбь, или теснота, или гонение, или голод, или нагота, или опасность, или меч» (Рим 8:35). Во всех трех описанных мною случаях с моими знакомыми я вижу спасительный Божий Промысел. Никто из этих людей не пожелал бы себе таких трагедий. Но никто из них и не обвинил Бога: все они были уверены, что через такие вот крайне тяжелые обстоятельства Он действует в их жизни.

Писательница Фланнери О'Коннор, страдавшая от волчанки[42], умерла в тридцать девять лет. Как–то она поделилась с подругой: «Я не была нигде, кроме болезни. В каком–то смысле болезнь — это место, причем способное научить большему, чем долгая поездка в Европу. Правда, в болезни не бывает компании, ведь туда невозможно никого с собой взять». А дальше идет фраза, которая поражает тех, кто знает, как сильно мучилась О'Коннор: «Хорошо, когда перед смертью человеку дается недуг. Я даже думаю, что те, кому он не был дарован, лишены одной из Божьих милостей». А к своему успеху писательница относится очень настороженно: по ее мнению, он ведет к одиночеству, рождает тщеславие и отвлекает от настоящей работы, которой как раз и обязан своим появлением.

По сравнению с Фланнери О'Коннор я, можно сказать, и не страдал. Детские переживания больше касались души, а не тела — смерть отца от полиомиелита, последующая бедность семьи, недовольство прихожанами нашей церкви, которым следовало бы лучше понимать наше положение, а еще стыд, отчуждение и подростковый комплекс неполноценности. Нынче я встречаю ребят и девочек, которые живо напоминают мне меня тогдашнего: застенчивые, неприспособленные к жизни среди людей, неуклюжие, едва ли не презирающие себя. Бедные дети, они живут в мире, который славит красоту, силу, уверенность и непрерывный успех. Если они и молятся, то, наверное, о том, чтобы быть похожими на моделей из гламурных журналов или звезд спорта и кинематографа. Но даже на самые искренние из таких молитв Бог вряд ли ответит так, как того страстно желают эти подростки.

Ах, если бы они только поняли (да и мне самому такое понимание не помешало бы), сколь по–иному видит нашу планету Бог! Намек на Божий взгляд можно найти в пестрой компании, которую водил за Собой Иисус: сборщики податей, рыбаки, женщины с сомнительной репутацией, прокаженные, нечистые, полукровки. Вспомним и слова апостола Павла: «Не много из вас мудрых по плоти, не много сильных, не много благородных; но Бог избрал немудрое мира, чтобы посрамить мудрых, и немощное мира избрал Бог, чтобы посрамить сильное; и незнатное мира и уничиженное и ничего не значащее избрал Бог, чтобы упразднить значащее, — для того, чтобы никакая плоть не хвалилась пред Богом» (1 Кор 1:26–29). Бог не поручал нам устранить из мира всякое зло и ликвидировать последствия грехопадения: мы призваны к покаянию, которое дает Ему возможность избавить нас от греха и обратить зло во благо.

Размышляя о своих детских комплексах, особенно о тяжелом религиозном наследии, поэтесса Кэтлин Норрис пишет: «Чтобы превратить болезненный опыт в нечто благое, требуется огромная мудрость, и собственная, и наших ближних. Ведь худшие беды, которые причиняют нам люди, особенно насилие и запугивание, невозможно забыть и изгладить. Но их можно использовать для строительства новой жизни». Многое из того, с чем мы боремся сегодня, останется нашей проблемой и завтра, и послезавтра. Некоторые страдания, рожденные тяжелыми утратами или несбывшимися надеждами, вообще никогда не уходят. Раны не заживают полностью, проблемы не решаются до конца. Нам остается надеяться, что однажды их залечит Бог. И эта надежда не подведет.

Те, кто пытаются использовать Бога как средство самореализации, почти всегда разочаровываются. Ведь у Бога противоположная цель: сделать из нас сосуды Своей благодати, реализовать Себя через нас на Земле.

***

В отличие от Сэйерс, чешскому писателю Милану Кундере, по его собственным словам, никогда не нравилась знаменитая фраза Гете, что «жизнь должна напоминать произведение искусства». Кундера задается вопросом, не возникло ли и само искусство потому, что жизнь столь бесформенна и непредсказуема? А искусство имеет свою логику, создает структуру, которая отсутствует в жизни. Впрочем, Кундера делает здесь одно исключение для своего друга Вацлава Гавела. Гавел начал на литературном поприще, а впоследствии стал президентом Чехии и одним из крупнейших нравственных авторитетов современности. Кундера усматривает в жизни Гавела верность одной теме и постоянное, неуклонное продвижение к одной цели.

Почитав книги обоих авторов, я подумал, что у них очень разное мировоззрение. Кундера — постмодернист. Он считает, что в жизни нет генерального сюжета, нет скрытого смысла, который объяснял бы, зачем и почему все происходит. Гавел стоит на противоположной позиции: «Я все больше убеждаюсь, что кризис ответственности, нравственности, экономики обусловлен утратой уверенности в том, что вселенная, природа, бытие и наша жизнь есть творение, которому присущи определенные замысел, смысл и цель».

Гавел никогда не причислял себя к христианам, но он по–христиански усматривает наличие скрытого замысла художника не только в жизни в целом, но и в каждой конкретной человеческой жизни. Вместе с Богом мы создаем из, казалось бы, ненужного сырья важное и ценное произведение искусства. Мы пишем маленькую историю своей жизни, и она органично вплетается в большую эпопею, сюжет которой известен нам лишь в самом общем виде. Оба произведения — и большое, и маленькое — разворачиваются по законам любых других литературных творений: в них есть замысел, смысл и цель, начало и конец, неожиданные сюжетные повороты и кажущиеся случайными детали. Однако все на первый взгляд лишние детали и сюжетные линии вплетены Автором в цельную, единую канву.

Как гласит древнее талмудическое изречение, «не обязан ты кончить работу, но и не волен бросить ее». Наша же работа есть Божье дело, дело по восстановлению и спасению поврежденной злом планеты. Для иудаизма и христианства эта работа заключается в том, чтобы нести искорки света, мира, добра, справедливости, надежды и исцеления всему, к чему прикасаются наши руки.

В Винчестерском соборе в Англии есть уникальный витраж. Калейдоскоп красок выглядит удивительно современным, словно его создал Марк Шагал, попавший с помощью машины времени в далекое прошлое. Первоначальный витраж был сооружен еще тремя столетиями раньше, но его разбили железными прутьями солдаты–пуритане армии Оливера Кромвеля. Жители города бережно собрали осколки и сохранили их. Когда безумие гражданской войны осталось позади, витраж решили восстановить. Это была труднейшая работа! Но в итоге получился шедевр. Солнечный свет, непрерывно играющий с вечными странниками — облаками, течет сквозь витраж и расцвечивает собор постоянно меняющейся мозаикой красок.

Я принял историю с витражом близко к сердцу, поскольку многие из моих собственных душевных ран появились вследствие того самого религиозного фанатизма, который двигал и солдатами Кромвеля. Как часто Церковь, руководствуясь самыми благими намерениями, разрушает! И потом приходится восстанавливать, исцелять разрушенное и поврежденное. Эти циклы разрушения и восстановления, подъема и падения непрестанно повторяются всюду: в мире, в Церкви и в каждой человеческой душе, которой небезразлично дело Божие на Земле.

И Бог дает начало и конец… Дает покой тому, что не исправишь. Джон Мейсфилд, английский поэт

Глава 23. Плоды пятничного труда

Во всех трагедиях древности — и реальных, и театральных — мы видим одну и ту же картину: герой (например, Александр Македонский или Эдип) достигает вершины, чтобы тут же с нее упасть. Лишь в истории Христа происходит противоположное: Герой падает, чтобы тут же быть вознесенным.

Томас Кейхилл, американский писатель

В конце первой главы я упоминал о друге, который сказал мне: «Я верю, что Бог благ. Но вот о каком благе идет речь? Я взываю к Богу о помощи, но мне непонятно, в чем суть Его ответов. Можно ли на Него рассчитывать?» Действительно, в чем именно мы можем рассчитывать на Бога? Этот вопрос красной нитью прошел через всю мою книгу. Собственно, он и был той причиной, по которой я вообще взялся за перо. Ведь во всех личных отношениях у нас есть хоть какое–то представление о том, чего нам ожидать и на что рассчитывать. А что же происходит в отношениях с Богом?

Ответ отчасти подсказывает фраза из книги Далласа Вилларда «Божий заговор»: «На нашем пути в Божьем мире, в нашей судьбе еще не случилось и не может случиться ничего непоправимого». Мир — благой, мир — падший, мир можно спасти. Виллард применяет эти положения не только к мирозданию в целом, но и к каждому из нас, детей Божьих. Все, что бы мы ни совершили, находится в благотворной власти Отца.

Воистину образ действий Бога парадоксален, и то, что мы считаем глубоким негативом, неожиданно оборачивается огромной пользой. Эта тема постоянно звучит в притчах и поступках Иисуса. Образчиком милости Христос выставляет не какого–нибудь благочестивого иудейского старейшину, а самарянина, почти язычника. И первая женщина–миссионер, свидетельствовавшая о Христе, тоже из самарян. Причем она не просто принадлежала к этому мерзкому для иудеев народу, но еще и жила с любовником, а до этого у нее было пять мужей. А образцом веры Иисус назвал римского сотника — оккупанта, угнетателя, язычника. Особого внимания Спаситель удостоил сборщика пошлин и податей Закхея, «начальника мытарей и человека богатого» (Лк 19:2), в результате чего Закхей вдруг явил чудеса щедрости и дал Иисусу обещание вчетверо воздать всем, кого когда–нибудь обидел, а половину своего имущества отдать нищим. Но самое поразительное, что перед Своим вознесением Христос без особых сомнений доверил крайне важную миссию группе необразованных, простых людей, возглавляемых предателем Петром.

Доктор Билл Уилсон, один из основателей движения самопомощи «Анонимные Алкоголики», осознал этот христианский парадокс после многих неудавшихся попыток излечиться от алкоголизма. Он понял: подъем начинается лишь после того, как человек достиг своего дна. Доктор Билл писал своим единомышленникам: «Какое же счастье понимать суть Божьего парадокса! Знать, что сила рождается из немощи, духовная полнота — из нищеты духа, а Воскресению предшествуют унижение и смерть. Страдание не только и не столько — цена, сколько краеугольный камень духовного возрождения». Принципы, разработанные доктором Биллом в процессе собственного исцеления, воплощены в программе «Двенадцать Шагов». К сегодняшнему дню чудесное действие этой программы ощутили на себе миллионы людей, которые искренне стремились избавиться от различных пагубных зависимостей и/или созависимости. Выздоровление в программе продолжается на протяжении всей жизни. Немедленного и чудесного исцеления не получает почти никто, от какой бы зависимости человек ни страдал — алкогольной, наркотической, сексуальной, пищевой, компьютерной и так далее. Этот список можно продолжать бесконечно. Подавляющему большинству приходится вести сражение с собой шаг за шагом и день за днем. И благодать люди, работающие по программе, ощущают не как волшебный бальзам, а как внутреннюю силу, которая возрастает по мере того, как они все больше полагаются на Бога. И неудивительно: каждый из двенадцати шагов программы соответствует какому–либо христианскому принципу.

***

Каждому человеку выпадают свои тяготы. Например, того, кто стремится к браку, постигает одиночество. Кого–то поджидают хронические болезни, нищета, тяжелое детство, расовая ненависть, алкоголизм, семейные раздоры или развод. Если люди воспринимают Бога как Зевса–громовержца, поражающего своими молниями несчастных смертных, то они, естественно, впадут в недовольство. И, конечно, будут порицать Бога — как же иначе, ведь в их бедах виноват именно Он! Но этот образ – ложный. Представьте себе, что Бог действует не с олимпийских высот, а взывает к нам изо всякой нашей немощи, из любого нашего ограничения. Если вы постигнете эту важную истину, то перед вами откроется возможность духовного преображения и спасения.

«Добро и зло обитают не в предметах и событиях, а в людях. Предметы и события есть то, что они есть, они нравственно нейтральны. Важно, как мы на них реагируем. Обычно нам подвластно далеко не все, но мы можем взять на себя ответственность за свою реакцию на происходящее. События заставляют нас страдать или радоваться, но наш рост определяется нашим внутренним отношением и к событиям, и к нашим чувствам», — замечает Поль Турнье. Турнье был врачом. Он каждый день боролся со страданиями, делал все возможное, чтобы облегчить состояние пациентов. Но при этом он старался сообщить больным правильный настрой, научить их реагировать на постигшие их бедствия здоровым образом.

Турнье написал книгу «Созидательное страдание», в которой исследовал удивившую его закономерность: самые успешные люди часто были выходцами из неблагополучных семей. Изучение биографий великих людей показало: огромное множество из них (в список попали три сотни человек, в частности, Александр Македонский, Юлий Цезарь, Людовик XIV, Джордж Вашингтон, Наполеон, королева Виктория) были сиротами. Турнье, который читал лекции о важности полноценной здоровой семьи, никак не мог взять в толк: как получилось, что столько «звезд» выросли в условиях, где они не только недополучали любовь и заботу, но нередко и подвергались насилию? Турнье (который, кстати, и сам был сиротой) перестал рассматривать тяготы как фактор однозначно негативный. Он пришел к выводу: в любых испытаниях заключено потенциальное благо.

Журналист Дэвид Айкман написал книгу «Великие души». В нее вошли биографии людей, которые в XX веке имели особый духовный и нравственный вес. Героями книги Айкмана стали мать Тереза (работала с прокаженными и умирающими), Александр Солженицын (летописец ГУЛАГа), Эли Визель (бывший узник Бухенвальда), Нельсон Мандела (провел в темнице 27 лет), Иоанн Павел II (вырос при нацизме и коммунизме), Билли Грэм (проповедник). И из всех духовных титанов XX столетия только Билли Грэм жил более или менее обычной жизнью человека среднего класса!

Конечно, нельзя стричь всех под одну гребенку, но есть важные свидетельства, на которые нельзя не обратить внимания. Когда я работал журналистом, мне неоднократно приходилось убеждаться в спасительных свойствах несчастий. Помню свою встречу с Джони Эриксон–Тада, которая произошла всего через несколько месяцев после постигшего ее несчастья. Джони было тогда только семнадцать лет, и будущее виделось ей полным тьмы и отчаяния. Как теперь служить Богу, если она сидит в инвалидном кресле, не может сама ни есть, ни пить, ни одеваться, вообще ухаживать за собой без посторонней помощи? «Вы не представляете, какой стыд и унижение я испытываю», — сказала она мне. Могло ли выйти благо из такой трагедии? Сейчас, тридцать лет спустя, Джони полагает: в тот день, когда она, нырнув в мелководную бухту, сломала шею, она получила дар Божий. Однако путь к этому признанию был очень долгим. Много времени прошло, пока Джони позволила Богу войти в свою жизнь и обернуть ужас во благо.

А еще я помню, как, приехав в Индию, навестил Садана, бывшего пациента доктора Пола Брэнда. Брэнд лечил Садана от проказы. Мой собеседник походил на миниатюрную копию Махатмы Ганди: худой, лысый, сидевший со скрещенными ногами. Он рассказывал о прошлом высоким монотонным голосом: издевательства одноклассников в школе, шофер, пинком выкинувший его из автобуса. Ему — образованному и способному — отказывали работодатели. Больницы не принимали его на лечение. Садан рассказал и о том, как возился с ним Пол Брэнд со своей женой–офтальмологом: пересадка сухожилий, ампутации ступней, удаление катаракты и многое другое. Садан говорил в течение получаса, и его рассказ словно вобрал в себя все мыслимые человеческие страдания. Но когда мы сделали последний глоток чая, он сказал удивительную вещь:

— А знаете, хорошо, что у меня была эта болезнь.

— Хорошо? — я не поверил своим ушам.

— Хорошо, — повторил Садан. — Если бы не проказа, я был бы обычным человеком с обычной семьей, гнался бы за карьерой и деньгами. Я не познакомился бы с такими чудесными людьми, как доктор Пол и доктор Маргарет. И я не узнал бы Бога, живущего в них.

И последний пример. В 1984 году меня, как и многих почитателей таланта Рейнольдса Прайса, глубоко расстроило известие о его тяжелой болезни. Мало того, что Прайс — великолепный писатель, он еще и прекрасный, глубокий человек. Заболел он раком спинного мозга. Десятью годами позже я прочел следующие строки, которые Прайс написал о своей болезни и параличе:

«Бедствие — да, в первые четыре года — кошмар. Несомненная катастрофа: вся жизнь опрокинулась, многое разлетелось вдребезги, что–то нужное ушло навсегда. И все же, если честно сравнить мою прежнюю жизнь (с 1933 по 1984 год) с нынешней, я должен сказать, что последние годы оказались лучше. Они позволили многое понять, принесли больше любви и заботы, больше милосердия и терпения. И еще я сделал больше работы за меньшее количество времени. Сколь же страшна и чудесна бывает Божья благодать!»

Воистину отношения с Богом сулят не сверхъестественное избавление от тягот, а сверхъестественное их использование.

***

Ценность наших усилий обычно определяется их результатом. Если биолог работал много лет и не клонировал нужный ген, он чувствует, что потратил время впустую. Если химик синтезировал новый полимер, он ощутит полный успех, лишь когда его детище найдет применение. Писателю мало написать роман: ему нужно, чтобы роман опубликовали, а потом и читали. Старатель роет землю не просто так, он ищет золото.

В отношениях с людьми все иначе. Я не думал про себя: «Надо подружиться с Томом, Скоттом и Райнером. Как это сделать? А составлю–ка я себе план…» Отношения выстраиваются неожиданно, спонтанно: с Тимом и Скоттом я работал, а с Райнером жил в одной комнате во время учебы в колледже. Никакой специальной цели у меня не было. Близость создается неведомыми нам путями, и узы часто скрепляются общими делами и трудными временами.

«Я есмь путь и истина и жизнь», — сказал Иисус (Ин 14:6). По большому счету общение с Богом, как и отношения с любым человеком, сводятся к пути: мы ежедневно зовем Бога (другими словами, Истину и Жизнь) в наши дела, в наш быт. Серен Кьеркегор однажды уподобил некоторых христиан школьникам, которые, трудясь над математическими задачами, подглядывают образцы решения, приведенные в конце учебника. Освоить математику подобным образом нельзя: несмотря на трудности, надо стараться решить задачи самостоятельно. Как писал Джон Буньян, пилигрим может дойти до цели лишь тернистым путем, полным не только радостей, но и всяческих препятствий.

Я знаю неженатого человека, который горячо молится Богу об избавлении от похоти. Говорит, у него в этом плане сплошные искушения. Порнография отвлекает, тянет вниз, разрушает молитвенную жизнь. Я, по возможности мягко, пытаюсь ему втолковать, что вряд ли Бог возьмет и чудесным образом изменит уровень соответствующих гормонов в организме страдальца. Вполне вероятно, ему стоит избавляться от зависимости тем же путем, что и другие люди: не только просительная молитва, но и самодисциплина, группы самопомощи, работа по двенадцатишаговой программе, признание своего бессилия и упование на Бога.

Бог по ведомым лишь Ему причинам попустил нашему падшему миру оставаться в испорченном состоянии длительное время. В нас же, жителях этого мира, Он ценит характер, а не достигнутый нами уровень комфорта. Причем Он часто использует для созидания человеческого характера именно то, что доставляет нам максимальные неудобства. Гениальный Писатель все еще создает Свое эпическое произведение, и мы лишь смутно угадываем, чем оно завершится. И мы стоим перед выбором: доверять Автору до конца или нет. Этот выбор существует всегда.

Что касается моей собственной духовной жизни, то я стараюсь открываться новым возможностям и не винить Бога, если мои ожидания не сбываются. Я уповаю, что Отец поведет меня сквозь трудности к обновлению и росту. Ему виднее.

Размышляя о ветхозаветных временах, я прихожу к выводу, что явственные действия, которых я невольно ожидаю от Бога, скорее всего, не принесут желаемых результатов. Ради достижения высокой цели Бог попускает события, которые вряд ли нравятся Ему Самому. Ради исполнения Своей цели Он послал к нам Своего

Сына — безгрешного, миролюбивого, полного благодати и исцеляющей силы. И мы Его убили.

***

В поэме Джона Мильтона «Потерянный рай» перед Адамом предстает грядущая история мира. Адам, удрученный своим грехом, отчаивается, но в конце концов восклицает:

«О, Благодать, без меры и границ, От Зла родить способная Добро И даже Зло в Добро преобразить! Ты чудо, большее того, что свет, При сотворенье мира извлекло Из мрака. Я сомненьем обуян: Раскаиваться ль должно о грехе Содеянном иль радоваться мне, Что к вящему он благу приведет И вящей славе Божьей, вящей ласке Господней людям и торжествованью Над гневом — милосердья»[43].

В средневековом богословии возникло даже учение о «счастливой вине», felix culpa. Парадоксальный смысл его состоит в том, что нам сейчас даже лучше, чем было до грехопадения. Последняя глава в истории мироздания будет более славной, чем первая. Как сказал блаженный Августин, «Бог решил, что лучше делать из зла добро, чем допустить, чтобы совсем не было зла».

Игра стоит свеч.

Как минимум, одно стало лучше: у нас есть Христос, Который Своей жизнью и смертью примирил нас с Богом и дал возможность спасения каждому. В этой книге я говорил об отношениях с Богом с человеческой точки зрения (единственно для меня возможной). Но я понимаю, что не только мы должны приспосабливаться к общению с невидимым, совершенно не похожим на нас Богом, но и Ему, чтобы познать нас и примириться с нами, необходимо было приспосабливаться. Более того, Богу было угодно подчинить Себя земному сюжету. Раннехристианские авторы говорили, что в истории Христа как бы повторилась человеческая драма.

Мир — благой, хороший. Это слово Божие звучало после каждого акта творения. И Бог даже счел, что мир (нас!) стоит спасти, в него стоит сойти, за него стоит умереть.

Мирпадший. Бог обещал устранить страдание, нищету, зло и смерть. Однако на пути к преображению приходится глотать несчастья в лошадиных дозах. От тягот, выпавших на долю нашего свободного и опасного мира, Бог не избавил и Самого Себя. Сын Божий сознательно пошел на худшее из того, что есть свете.

Мир можно спасти. Таков смысл Боговоплощения. И удивительный Божий парадокс таков: высшее зло обращается в высшее благо, человеческое насилие и ненависть служат искуплению человечества. Апостол Павел сказал о Христе: «Отняв силы у начальств и властей, властно подверг их позору, восторжествовав над ними Собою» (Кол 2:15).

Явление Спасителя изменило мир навечно и бесповоротно. Божий замысел о Вселенной восторжествует, история лишь детализирует генеральную линию. Недаром слова апостола Павла звучат столь победоносно: «Если Бог за нас, кто против нас? Тот, Который Сына Своего не пощадил, но предал Его за всех нас, как с Ним не дарует нам и всего? Кто отлучит нас от любви Божьей?» (Рим 8:31,32,35).

Страстная Пятница – день, наполненный скорбью, день крестной смерти Иисуса Христа, снятия Его с креста и погребения. Но недаром ее называют еще и Великой Пятницей — раны ее даровали людям исцеление.

На смену рыданиям приходит молчанье.

Омытая слезами, очищенная их солью и горечью, ночь застывает в пустом, безнадежном ожидании. Но яркой утренней звездой грядет Агнец!

Он приходит с живой водою, свежей, доступной всем — плодом трудов, совершенных в Пятницу.

Н.Т. Райт, епископ Даремский
***

Моя жена ведет еженедельный христианский кружок в частном интернате для престарелых. На этот кружок приходит и старушка по имени Бетси. У нее болезнь Альцгеймера, но она честно отсиживает весь час. Бетси худенькая, голубоглазая, с милой улыбкой. Каждую неделю Джэнет заново ей представляется, и Бетси в который раз знакомится с «новой руководительницей». Когда другие общаются или смеются над чьей–либо шуткой, Бетси отстраненно и обезоруживающе улыбается. Большей частью она сидит тихо, ничего не делая и не особо улавливая тему беседы, а просто получая удовольствие от приятного общества.

Джэнет выяснила, что Бетси не утратила способность читать. Она приносит с собой открытку, которую дочь прислала ей несколько месяцев назад, и перечитывает ее, словно та пришла со вчерашней почтой. Теряя нить, она снова и снова повторяет одну и ту же строчку, пока кто–нибудь не попросит ее читать дальше. Но в хорошие дни бывает, что Бетси ясным, высоким голосом прочитывает целый отрывок. Поэтому Джэнет стала просить ее каждую неделю читать гимн.

В одну из пятниц подопечные Джэнет выбрали для чтения «Старый грубый крест». (Они вообще больше любили гимны, знакомые с детства.) «На далеком холме старый крест виден мне, знак позора, страданий и мук», — начала Бетси. И вдруг страшно разволновалась: «Я не могу это читать! Очень грустно! Очень!» Кто–то из старичков завздыхал. Другие удивленно уставились на чтицу. За все время знакомства с ней они ни разу не слышали, чтобы Бетси произнесла складную фразу. А тут она явно поняла смысл текста.

— Успокойтесь, Бетси! — принялась утешать ее Джэнет. — Все в порядке. Не надо читать, если вы не хотите.

Однако старушка снова взялась за текст. Она продолжила с того места, на котором остановилась. Но вскоре по щекам ее потекли слезы. «Не могу читать, — говорила она, — не могу! Это так грустно!» Казалось, она забыла, что уже сказала об этом всего две минуты назад. И она начинала читать снова, а потом – еще и еще. И всякий раз с горечью останавливалась: «…Так грустно…»

Поскольку встреча уже завершалась, участники кружка стали потихоньку расходиться. Кто–то пошел в столовую, кто–то к себе в комнату. Они молчали, словно в церкви, и с благоговением оглядывались на Бетси. Никто из них никогда не видел ее в ясном состоянии ума.

Наконец, когда Бетси немного успокоилась, Джэнет повела ее к лифту, чтобы проводить до комнаты. К ее изумлению, Бетси вдруг начала петь гимн по памяти. Она перевирала мелодию, голос ее обрывался, но гимн узнал бы каждый:

На далеком холме старый крест виден мне, Знак позора, страданий и мук. О кресте мы поем потому, что на нем Был распят лучший грешников Друг. Старый крест осудил суету, Дал покой для усталых сердец. Я душою прильнул ко кресту, Чрез него обрету я венец.

Преодолевая путаницу мыслей, поврежденные нейроны возродили давно забытые связи и воскресили слова и смысл гимна. Но для Бетси в этом вдруг открывшемся ей смысле важны были только страдание и позор. Эти два слова вобрали в себя все муки ее собственного состояния, в котором она жила каждый день. Кто изведал больше страдания и стыда, чем сама Бетси? И гимн дал ей ответ: Иисус Христос.

Но гимн вслед за Христом обещает нам обретение венца, покой и полноту в Господе. Бог придет во всей Своей созидательной и исцеляющей мощи, и тогда личное богообщение станет столь же несомненным, сколь и самые близкие наши человеческие связи на земле. «Теперь мы видим как бы сквозь тусклое стекло, гадательно, тогда же лицем к лицу; теперь знаю я отчасти, а тогда познаю, подобно как я познан» (1 Кор 13:12).

И однажды по нерушимому Божьему обетованию Бетси обретет новый ум. Ирландский поэт и писатель–романист Патрик Кавана называет Божье обетование, свершение которого началось с Воскресения Христова, «освобожденной навеки радостью».

Для людей, которых, подобно Бетси, терзают страдания и стыд, долгий путь предпоследнего дня кажется невыносимо трудным, а бремя его — непосильным. Эти люди черпают утешение в Страстной Пятнице, ибо она несет им весть о том, что в страданиях они не одиноки. Обетование же о Дне Воскресном видится им слишком неясным и безнадежно далеким, потому что их взгляд затуманен болью от душевных ран. Но обетование это — истинно.

Мы знаем о Страстной Пятнице. Но знают о ней и люди других вероисповеданий, и атеисты. Иными словами, они знают о несправедливости и бесконечном страдании, о пустоте и жестокой загадке смерти. Все эти страсти присутствуют не только в истории человечества, но и в нашей повседневной жизни. Каждый неизбежно встречается с болью, с несбывшейся любовью, с одиночеством — без них не обошлась ни история, ни наша личная судьба. Но знаем мы и о Дне Восьмом. Христианам он дарит надежду и предвещает, пусть пока «как бы сквозь тусклое стекло», грядущее Воскресение. А еще — Справедливость и Любовь, которые победят смерть. Тот первый Воскресный День, день Воскресения Христова, принес в мир надежду. Надежда… Нет слова более туманного, но мы знаем и уповаем, что наш долгий путь сквозь время есть путь к воскресению.

Джордж Стайнер, американский писатель

Примечания

1

Филип Янси «Где Бог, когда я страдаю?» (М.: Триада, 2010); «Разочарование в Боге» (М.: Триада, 2010), «Молитва» (М.: Триада, 2009). — Прим. ред.

2

Клайв Стейплз Льюис. «Чудо». Перевод Натальи Трауберг.

3

Философ Вильям Джеймс не без ехидства заметил: «Стали бы мученики умирать на кострах с песнями ради простого следствия, сколь угодно неизбежного?»

4

Дж. Мильтон. «Потерянный рай». Перевод А. Штейнберга.

5

Судебный процесс, состоявшийся в 1692 году в городке Салем (США), по сути, «охота на ведьм». По обвинению в колдовстве было повешено 19 человек, 1 побит камнями и около 200 человек заключено в тюрьму. В 1697 году судьи признали свою ошибку. — Прим. ред.

6

Перевод Д. В. Щедровицкого.

7

Апостол Павел описывает обстоятельства христианской жизни так: «Даже доныне терпим голод и жажду, и наготу и побои, и скитаемся, и трудимся, работая своими руками. Злословят нас, мы благословляем; гонят нас, мы терпим; хулят нас, мы молим; мы как сор для мира, как прах, всеми попираемый доныне» (1 Кор 4:11–13).

8

В десятой главе Книги пророка Даниила есть интересное место. Даниил не может понять, почему его молитва остается без ответа. Но потом появляется ангел и объясняет, что происходит в невидимом мире: чтобы ответить на молитву Даниила, которая была услышана сразу, ангел на протяжении трех недель пытался превозмочь сопротивление «князя царства Персидского». И лишь получив помощь от архистратига Михаила, он смог прийти к пророку (Дан 10:13).

9

Джон Донн. Из «Обращения к Господу в час нужды и бедствий». Увещевание II. Перевод А.В. Нестерова.

10

Перевод С. Степанова.

11

Доктор Билл, один из основателей движения самопомощи «Анонимные Алкоголики», переписывался с выдающимся швейцарским психиатром, основоположником аналитической психологии Карлом Густавом Юнгом. Юнг, в частности, написал доктору Биллу, что, быть может, неслучайно в английском языке этиловый спирт и дух именуются одним словом — spirit. Возможно, предположил Юнг, алкоголики жаждут Духа больше, чем другие люди, но удовлетворяют свою духовную жажду неправильным способом.

12

Американский поэт Марк ван Дорен говорил студентам, изучающим роман Сервантеса «Дон Кихот»: «Один из уроков этой книги состоит в том, что стать рыцарем можно, действуя как рыцарь». Впоследствии он сказал Томасу Мертону: «Чтобы стать святым, надо вести себя, как святой».

13

Эпифания (др. греч. «явление») — литературный жанр, миниатюра, отличающаяся глубокой лиричностью. В традиционном понимании — зримое или слышимое проявление некоей силы, прежде всего божественной или сверхъестественной, внезапное озарение. — Прим. ред.

14

В повести Вольтера «Микромегас» описаны инопланетяне, которые живут пятнадцать тысяч лет и имеют семьдесят два органа чувств. Человек со своими гораздо более скромными способностями может улавливать лишь малую часть электромагнитного спектра: например, мы не воспринимаем инфракрасные и ультрафиолетовые лучи, а также частоты, на которых идут радиопередачи, телепередачи и разговоры по сотовым телефонам.

15

Бл. Августин. «Исповедь». Перевод М. Сергеенко.

16

«По образу Его» (М.: Триада, 2010), «Ты дивно устроил внутренности мои» (М.: Триада, 2009) «Где Бог, когда я страдаю» (М.: Триада, 2010). — Прим. ред.

17

Виктор Франкл. «Человек в поисках смысла». Перевод Маргариты Маркус.

18

Протопресвитер А. Шмеман. «Об утрени Великой Субботы».

19

Симона Вейль. «Тяжесть и благодать». Перевод Н. Ликвинцевой.

20

Конечно, Дух Божий действовал в течение всей истории. Еще при сотворении мира Он носился над первозданными водами, а впоследствии вещал через пророков Бога. В Ветхом Завете Дух упоминается 378 раз! Ныне же, замечает Генри Нувен, пренебрежение Духом отчетливо проявляется в невнимании к празднику Троицы: для многих западных христиан этого дня словно и не было. В календарях выделяют Рождество и Пасху, но не Троицу. Между тем учеников превратила в благовестников именно Пятидесятница, а не Воскресение Христово.

21

Канадский богослов Дж. Пакер пишет: «Извращение печальное и даже жалкое: мы увлеклись необычайными, редкими, экзотическими служениями Духа за счет служения обычного и повседневного. Нам милее дары исцеления и говорение на языках (которые, по словам апостола Павла, далеко не всем христианам даются), чем сердечное знание любви Божией, пробуждаемое Духом, и происходящие от Него мир, радость, надежда и милость».

22

Авва Дорофей. Душеполезные поучения. Поучение шестое.

23

Перевод С. Степанова

24

Библейский институт Мооди выпустил «Руководство по поведению в чрезвычайных ситуациях для студентов». К таким ситуациям авторы брошюры отнесли пожар, ураган, авианалет, угрозу атомного удара, тяжелый психологический кризис и/или тягу к самоубийству, ряд несчастных случаев и «харизматическую активность».

25

Подробнее о глубинных смыслах слова «параклит» и о роли Духа Святого в личностном росте и общении можно прочитать в книге Гэри Свитена «Азы коммуникации: христианский подход». М.: Триада, 2008. — Прим. ред.

26

Перевод Т.О.Шапошниковой под редакцией Н.Л. Трауберг.

27

К.С. Льюис. «Просто христианство». Перевод И. Череватой под редакцией Н.Л. Трауберг.

28

Английский богослов и религиозный писатель Уильям Лоу в «Суровом призыве к святой и благочестивой жизни» (1726) расписал темы для молитв, свершаемых в течение дня: 6:00 — хвала и благодарение; 9:00 — смирение; 12:00 — прошения за других; 15:00 — подчинение Божьей воле; 18:00 — самоанализ и исповедание грехов дня; отход ко сну, Смерть. Поначалу это расписание показалось мне слишком трудным, но потом я вспомнил, что благочестивые мусульмане молятся пять раз в день, а многие пользователи компьютеров проверяют электронную почту каждые полчаса.

29

О проявлениях созависимости в библейских родах и о наследовании семейных дисфункций подробно рассказано в книге Дейва Кардера с соавторами «Семейные секреты, которые мешают жить» (М.: Триада, 2010). — Прим. ред.

30

Перевод Г. А. Тароняна

31

К.С. Льюис. «Письма к Малькольму». Перевод Г. Ястребова.

32

Бенедиктинская монахиня Джоан Читтистер называет Устав св. Бенедикта «указательным столбом» и «ограждением»: когда дорога неясна, он указывает направление и служит перилами при восхождении. Это не столько список правил, сколько слово мудрости, не закон, а путь жизни. Ключ к пониманию действенности Устава в том, что он играет не главенствующую, а вспомогательную роль.

33

К.С. Льюис. «Просто христианство». Перевод И. Череватой под ред. Н.Л. Трауберг.

34

К.С. Льюис. «Письма Баламута». Перевод Н.Л. Трауберг и Т.О. Шапошниковой.

35

Речь идет о католическом богослужении. — Прим. ред.

36

Перевод Дмитрия Манина

37

К.С. Льюис. «Письма Баламута». Перевод Н.Л. Трауберг и Т.О. Шапошниковой.

38

О положительной роли боли можно прочитать в книгах Пола Брэнда и Филипа Янси «По образу Его» (М.: Триада, 2010) и «Ты дивно устроил внутренности мои» (М.: Триада, 2009). — Прим. ред.

39

Цитируется по монографии Н.А. Дмитриевой «Ван Гог. Человек и художник».

40

Вильям Шекспир. «Макбет». Перевод Михаила Лозинского.

41

Лесли Уэзерхед. «Божья воля». М.: Триада, 2004. — Прим. ред.

42

Системная красная волчанка — неизлечимое прогрессирующее заболевание аутоиммунной природы, при котором поражается кожа, суставы, сосуды, почки, сердце, легкие, печень, головной мозг и другие внутренние органы. — Прим. ред.

43

Перевод А. Штейнберга.