nonf_criticism Валентин Ерашов На склоне лет…

В послесловии к 20 тому собрания сочинений Жюля Верна рассказано о влиянии различных событий в жизни писателя и его политических взглядов на сюжеты двух поздних романов.

ru
Евгений Борисов ABBYY FineReader, MS Word, Fiction Book Designer, FictionBook Editor Release 2.6 03.12.2012 jules-verne.ru/forum Geographer FBD-29C780-CC30-DB49-7581-F605-4212-5D88FE 1.0

v1.0 Scan сделал Geographer. OCR, spellcheck, fb2 сделал steamer

Жюль Верн. Дунайский лоцман. Кораблекрушение «Джонатана» Ладомир Москва 1994 5-86218-031-1 (т. 20), 5-862118-022-2 Scan сделал Geographer OCR, spellcheck, fb2 сделал steamer

Валентин Ерашов

На склоне лет…

Обычно старость подползает незаметно, почти неслышно, а после, как бы улучив момент, совершает прыжок и наносит удар за ударом, терзает и когтит.

В свои пятьдесят семь лет Жюль Верн жизнедеятелен, полон творческих планов, творческих сил, притерпелся к проделкам непутевого — и все-таки любимого — сына Мишеля, свыкся с равнодушием жены, для которой его литературная работа была только источником материального благосостояния, смирился с открытой ненавистью двоих падчериц, с безалаберностью в доме, где для него оставалось единственное прибежище — кабинет в круглой башне; одиночество сделалось нормой существования, каждодневный воловий труд — естественной как дыхание потребностью. Казалось, замыслов хватит на весь отведенный Богом земной срок.

Но следующий, 1886 год оказался переломным, одна беда обрушивалась за другой.

Скончалась госпожа Дюшень — единственная любовь, преданный и все понимающий друг, одиночество писателя стало оглушительным.

За нею последовал Пьер Жюль Этцель — тоже верный друг и вдобавок благодетель; он, владея издательством, напечатал в 1862 году первый роман безвестного автора «Пять недель на воздушном шаре», взял с дебютанта обязательство сдавать ему, Этцелю, по три тома новых произведений в год и, в свою очередь, заверил, что все они увидят свет незамедлительно; денежные условия были божескими, а число написанных книг вскоре сократилось до двух в тот же календарный срок. И вот Этцеля не стало…

В те же дни человек, страдающий маниакальным психозом, ранил писателя двумя выстрелами из револьвера, одну пулю извлечь не смогли. Жюль Верн охромел. Еще лежа в постели после покушения, он узнал о смерти матери…

Мучаясь бессонницей и головными болями, он пытался работать (еще, разумеется, не предполагая, что впереди его ждут подагра, диабет, бронхиты, головокружения, постоянные судороги, постепенно наступающая слепота и глухота; придет пора, и ему скрючит пальцы руки, карандаш придется привязывать к ним).

Такие несчастья могут выпасть на долю каждого. Но существует специфическая болезнь, присущая только людям творческого труда: профессиональное бессилие.

Автор тридцати прославленных романов, изобретатель необычайных сюжетов, предсказатель многих технических изобретений, неутомимый выдумщик литературных приемов, «первооткрыватель» неведомых читателю земель, Жюль Верн почувствовал, что иссяк, что излюбленная им географическая тема уже не дает пищи для новых оригинальных сочинений.

К физическим и нравственным страданиям прибавился частый у писателей недуг: депрессия.

Выйти из него помог не только литературный опыт, воля к жизни и потребность в каждодневной работе — «палочкой-выручалочкой» оказался беспутный шалопай, транжира и мот сын. Мишель,— разумеется, опустошив в очередной раз родительский отнюдь не бездонный карман,— совершил путешествие в Австрию, Венгрию, Румынию, Болгарию, проплыл по Дунаю. Рассказчиком он был неплохим и, вдобавок, угодил в точку: этими местами давно интересовался отец. Тотчас родилось заглавие: «Прекрасный желтый Дунай». Толчок был дан. А вскоре появился,— уже под названием «Дунайский лоцман»,— возможно, самый «нежюльверновский» роман.

То, что прежде привнес он в художественные книги, создав, по существу, новый жанр научной литературы, подлинно научной фантастики, здесь отсутствует начисто: никаких открытий, изобретений, прогнозирования и предчувствия их.

Далее. Подробные, красочные, удивительно точные географические описания, коими он так гордился, здесь весьма немногочисленны и кажутся необязательными, хотя написаны с прежней педантичностью, документальной точностью. Познавательная ценность произведения снижена.

Наконец, если в большинстве предыдущих книг главные герои наделены исключительной волей, энергией, человеколюбием, то в «Дунайском лоцмане» двое основных персонажей — патриот Сергей Ладко и честный, не прибегающий к недозволенным профессиональным приемам сыщика Карл Драгош достаточно безлики, не наделены ни выдающимися качествами, ни живыми запоминающимися чертами.

Перед нами — обычный детектив, в нем лишь немногие страницы напоминают прежнего неистощимого выдумщика, фантазера, просветителя Жюля Верна.

Впрочем, высокий профессионализм автора дает о себе знать и тут, в чуждой ему, казалось бы, литературной области (правда, и здесь он уже набрался определенного опыта: сравнительно недавно написаны романы «Братья Кип» и «Драма в Лифляндии», где развитие действия идет по законам детектива).

Многие психологи и социологи советуют: если работа становится невмоготу, если она перестает приносить радость и чувство удовлетворения — желательно сменить род занятий, профессию (футурологи предсказывают, что это сделается правилом в обществе будущего). Но у Жюля Верна литература — единственная страсть, любовь, единственное, что он умеет делать высокопрофессионально (вспомним, что с двадцатилетнего возраста он занимается сочинительством — сперва куплетов и жанровых песенок, затем пьес, некоторые из них шли на сцене). И он физически немощен, чувствует себя стариком — в таком состоянии жизнь не начинают заново.

Три детективных романа подряд — как бы проба сил, попытка перейти в иное качество, не меняя основного рода занятий.

У истинных литераторов нет пятибалльной шкалы оценок произведений; они признают двоичную систему: профессионально — непрофессионально. Так вот, преодолевая творческую депрессию, оскудение привычных сюжетов, Жюль Верн призывает, мобилизует свой долгий опыт и создает крепкий, мастеровитый детектив с его погонями, преследованиями, побегами, убийствами, обманами, жестко и продуманно выстроенной фабулой. По двоичной системе роман вполне профессиональный.

Правда, и это, возможно, вызвано напряженной работой над построением сюжета, придумыванием эффектных и занимательных поворотов фабулы в романе весьма неясно, почти намеком обрисованы причины, побуждающие болгарина Сергея Ладко выдавать себя за венгра Илиа Бруша, гнать весельное суденышко от истоков до устья Дуная из последних сил, до полного изнеможения, прятаться от людей, отказаться от шумной рекламы его необыкновенного путешествия. И здесь приходится помочь читателю, напомнив о некоторых исторических событиях, несомненно известных автору романа, однако оставленных, как говорится ныне, за кадром.

К середине VII века преобладающим этническим элементом на территории Балканского полуострова были славяне. Тут сложилось Первое Болгарское царство (621-1018 гг.). В 865 году, немногим раньше Киевской Руси, здешнее население приняло христианство по византийскому образцу и с 1018 по 1185 год находилось под властью Византии. Затем последовало изгнание византийцев и возникновение Второго Болгарского царства (1185-1396 гг.). В результате феодальной раздробленности и набегов татар государство оказалось сильно ослабленным и в 1393-1396 годах завоеванным Османской (Оттоманской) империей турок. Освободительное движение болгарского народа с особой силой развернулось в XIX веке, в условиях начинавшегося развития капиталистических отношений. Одним из наиболее ярких проявлений этой борьбы явилось Апрельское восстание 1876 года, которое было разгромлено турецкими войсками и башибузуками. Несмотря на поражение, Августовское восстание поколебало турецкое феодальное господство в Болгарии, а жестокое подавление способствовало обострению международных отношений в Европе и явилось одним из поводов к русско-турецкой войне 1877-1878 годов.

Вот о чем урывками говорится в «Дунайском лоцмане»…

Детективные романы — легкое чтение, однако совсем нелегкая работа. Надо полагать, творческое напряжение вернуло писателю творческую форму; а раздумья над новыми темами привели не просто к вариациям на уже отработанные сюжеты, но и к принципиально новому направлению в его произведениях. Теперь многие из последующих книг Жюля Верна можно назвать фантастикой не просто научной, а социально-научной, его романы становятся историко-приключенческими, они построены на реальных или вымышленных фактах и событиях из жизни и борьбы угнетенных народов. Жюль Верн открыто высказывает свои убеждения в поздних сочинениях. Ему выпала мудрая старость, скрашенная теперь не одним трудолюбием, но и глубокими размышлениями.

Он спешит. Уже не два, а три, четыре романа в год (их исправно выпускает сын покойного друга Этцеля). Конечно, годы сказываются: лучшие произведения уже позади, но ведь никому даже из самых великих не удавалось писать всю жизнь на одном и том же высоком уровне. Выдающийся фантаст работает так, словно в запасе вечность. Существует уговор с Этцелем-младшим: после смерти автора продолжать издание двух посмертных романов каждый год. Писатель как бы перевыполняет заранее намеченный план, пишет больше, чем требуется для выполнения завещания. В 1894 году готовы рукописи на 1895, 1896, 1897 годы… Автор скончался в 1905 году. Последний роман увидел свет в 1919-м!

Свободный от мирских забот, отбросивший семейную суету, он многие часы подряд сидит в кабинете, почти ничего не читая: время дорого, он пишет… Он пишет — и думает, думает, думает.

Вскоре читатель ознакомится опять с новым Жюль Верном — писателем-мыслителем.

Среди поздних трудов его — роман, по сути, философский, «Кораблекрушение «Джонатана». Он издан после смерти автора и через год после «Дунайского лоцмана»— в 1909 году.

В 1719 году в Англии случилось событие, не сразу оцененное современниками: известный более как политический деятель, коммерсант и журналист Даниель Дефо (ок. 1660-1751) выпустил роман с данным, в духе того времени, заглавием, от которого впоследствии осталось всего два слова: «Робинзон Крузо». Усекновению подвергся не только заголовок: как бы сама по себе отпала и первая часть повествования, где речь идет о пребывании героя на родине — по общему признанию банальная и скучная. Зато вторая половина произведения — независимо от воли автора — сделалась и в таком виде остается до сих пор одной из любимейших книжек для детей вот уже почти два столетия. Завидная судьба!

Философскую основу книги составляет нравственное совершенствование человека в одиночестве, в общении с природой, вдали от общества и цивилизации, когда происходит возрождение и пробуждение личности.

Случилось так, что роман оказался на редкость современным: он предвосхищает буржуазное общество, которое начало развиваться с XVI столетия, а в XVIII сделало гигантские шаги на пути к своей зрелости. В обществе свободной конкуренции отдельная личность выступает освобожденной от прежних естественных связей. Но, конечно, не только и не столько социальное содержание «Робинзона», а и увлекательность его сюжета, романтика приключений, привлекательность героя вызвали беспримерный успех сочинения Дефо, успех, породивший длинный ряд переводов, переделок и подражаний. Родился даже новый термин «робинзонада». Появились робинзонады, касавшиеся людей самых разнообразных профессий, вплоть до книгопродавца и медика. Только в одной Германии за сорок лет после издания книги опубликовано столько же произведений на эту тему; известны такие экзотические персонажи, как девушка-робинзон и робинзон-невидимка…

В свое время знаменитым романом увлекся и юноша Жюль Верн; современники сообщают, что будущий писатель знал текст Дефо наизусть. И среди проб пера молодого француза — слабый, неоконченный набросок «Дядя робинзон». Затем, в разные годы, «персональная робинзонада» Ж. Верна пополнилась опубликованными вещами: «Школа робинзонов», «Вторая родина», «Два года каникул»… И конечно, «Таинственным островом» — одним из самых, если не самым лучшим его детищем, обнародованным в 1875 году. Однако, видимо, прославленному фантасту этого показалось мало, тема осталась не исчерпана. На склоне лет он вновь обращается к ней, теперь в ином, скорее философском, нежели приключенческом плане.

На своем долгом веку (ему было отмерено 77 с небольшим лет земного существования) Жюль Верн пережил три революции: Французскую 1848 года, Парижскую Коммуну 1871 года, русскую 1905 года. Активная политическая деятельность никогда не привлекала его, но по своим убеждениям он был республиканцем, испытавшим на себе влияние своих соотечественников Этьенна Кабе (1788— 1856), Клода Сен-Симона (1760-1825) и Шарля Фурье (1772-1837) — теоретиков и проповедников утопического социализма, учения об идеальном строе, основанном на общности имущества, обязательном труде, справедливом распределении.

Своеобразная робинзонада и попытка воплощения в жизнь идей утопического социализма достаточно причудливо сплелись в одном из поздних романов Жюля Верна «Кораблекрушение «Джонатана».

Несомненно влияние на идейную направленность и содержание романа оказала изданная в 1840 году книга «Путешествие в Икарию» Э. Кабе и его попытка основать в Соединенных Штатах Америки (1847 г.) колонии добровольцев для практического воплощения теоретических взглядов выдающегося утописта — попытка, через четыре года закончившаяся полным крахом. Многое из происшедшего в колонии мы видим, читая роман Ж. Верна.

Апрельским днем 1880 года (даже выдуманные события автор датирует с большой точностью), на траверзе мыса Горн, что на оконечности Южной Америки, при сильном шторме терпит крушение приписанное в порту Сан-Франциско торговое судно «Джонатан», несущее на борту около тысячи американских переселенцев в Африку и большое количество разнообразного груза, обеспечивающего переселенцам на первое время вполне сносное существование.

Среди сухопутной, случайно собранной вместе публики возникает паника и, как знать, не погибли бы они все, утонув или умерев с голода на безлюдной, кажется, земле, если бы на помощь не пришел явившийся неведомо откуда человек европейского облика. «В коротко остриженных волосах и густой бороде незнакомца пробивалась седина. Высокий, крепкий, загорелый, лет сорока — пятидесяти, он казался наделенным недюжинной силой и несокрушимым здоровьем. Мужественные и благородные черты одухотворенного лица, высокий, изборожденный морщинами лоб мыслителя, осанка, движения — все было исполнено достоинства».

Эту внешнюю — в излюбленных для описания положительных персонажей выражениях — характеристику писатель дополняет обстоятельным изложением взглядов того, кого малочисленное местное население прозвало Кау-джер, что на их языке означает — друг, покровитель, спаситель.

Кау-джер причислял себя к анархистам (им, к слову, сочувствовал и сам автор романа). Не теша себя иллюзиями, Жюль Верн говорит о части этих «поборников свободы» как о разношерстной толпе, в которой встречается немало уголовных преступников и одержимых фанатиков; обуреваемые завистью и злобой, они всегда готовы пойти на любое насилие и даже на убийство. Вторые же мечтают об утопическом обществе, где навсегда будет уничтожено зло путем отмены законов, созданных якобы для искоренения того же зла…

Да,— продолжает романист,— Кау-джер был анархистом, но примыкал к группе мечтателей, а не к приверженцам кинжала и бомбы… Опьяненный своей мечтой, Кау-джер не смог примириться с железными законами цивилизованного общества, помыкающими человеком на всем его жизненном пути, от колыбели до могилы. Он чувствовал, что задыхается в дремучих дебрях бесчисленных законов, в угоду которым граждане любого государства приносят в жертву свою независимость, получая минимум жизненных благ и относительную безопасность существования. А поскольку наш романтик вовсе не собирался насильно навязывать людям свои принципы и вкусы, ему оставалось только одно: отправиться на поиски страны, где не знают рабства…

Человек состоятельный, он отыскал такой уголок на небольшом острове архипелага Огненная Земля, и вот уже десять лет жил там, общаясь только с аборигенами; даже покупки на факториях, основанных европейцами, он делал через огнеземельцев. «Ни Бога, ни властелина!» — под этим девизом анархистов всего мира он жил на острове уже десять лет, чувствуя себя абсолютно свободным и даже не задумываясь о том, что, кроме отвлеченных идеалов свободы, равенства, братства, он может противопоставить мировому злу.

(Именно эта прекраснодушная мечтательность отличает Кау-джера от другого любимого героя Жюля Верна — капитана Немо, тоже отшельника, тоже состоятельного человека, но с активной жизненной позицией борца за справедливость, за счастье всех угнетенных.)

Нет смысла пересказывать содержание только что прочитанного романа. Нелишне только подчеркнуть, как под воздействием обстоятельств Кау-джер шаг за шагом отступает, увы, назад от своих принципов.

Кратковременная высадка будущих колонистов оборачивается для них долгими годами жизни на южноамериканском острове. И чуть ли не с первых дней подавляющее большинство переселенцев обнаруживает отнюдь не лучшие свои качества; да и трудно предположить, чтобы случилось иначе: в руки вербовщикам угодили не только честные труженики, но и подонки общества, демагоги, проходимцы, неудачники…

Еще недавно Кау-джер патетически восклицал: «Будь проклят тот, кого влечет к власти! Всякий, кто стремится к господству над другими, должен быть стерт с лица земли!»

Но вот на острове начинаются кражи с общественных складов, возникают пьянки, ссоры, дебоши, расслоение на обособленные — далеко не всегда с чистыми намерениями — группы.

И теперь мечтатель-анархист рассуждает: «Кто назначит охрану? Кто осмелится приказывать и запрещать? Кто присвоит себе право ограничивать свободу себе подобным и навязывать им свою волю? Ведь это значит поступить как тиран, а на острове Осте все были равны?»

В отличие от предыдущего монолога этот вызывает усмешку, право…

Постенав вот таким манером, Кау-джер — кто его уполномочил? — принимает волевое решение: установить охрану при складах. Первая ступень пройдена…

Бедлам же на острове продолжается. Люди, предоставленные сами себе, оказались неспособными поддерживать собственное существование. Грабежи. Пролита первая кровь.

Как же теперь быть? Что же делать? Внять голосу рассудка, вмешаться в бойню, спасти людей даже против их воли? Но это полное отрицание его прежней жизни,— Кау-джер принимает еще одно самоличное «постановление»: объявляет себя правителем острова, совершает государственный переворот. «Он не только признал в конце концов необходимость власти, не только решился, превозмогая отвращение, стать ее предводителем, но, перейдя от одной крайности в другую, превзошел даже ненавистных ему тиранов, не спросил даже согласия тех, над которыми утвердил власть…»

Что же те, над которыми он утвердил власть?

«Толпа громко закричала. Аплодисменты, возгласы «Да здравствует Кау-джер!» и «Ура!» разразились подобно урагану. Люди поздравляли, обнимали друг друга, матери подбрасывали кверху своих детей… Колонисты поняли, что ими будут управлять и что им остается лишь повиноваться. Неограниченную свободу они с радостью обменяли на верный кусок хлеба».

Вчерашний анархист,— мы бы теперь сказали: демократ,— начинает свою деятельность с того, что экспроприирует частный дом, вывешивая на дверях таблички «Управление», «Милиция», «Суд». Один из входов не обозначен названием, но сам вид помещения несомненно свидетельствует: это — тюрьма.

Затем все идет естественным путем. Введены продовольственные пайки по ценам, установленным государством (каким? Или Кау-джер, вослед французскому королю Людовику XIV, мысленно произнес: «Государство— это я»?).

Еще недавно отрицавший любые законы, он объявляет непреложностью обязанность каждого трудиться. И «когда правитель проходил мимо, лежавшие вставали, разговоры смолкали и все приподнимали фуражки».

Вот она, твердая рука, о которой вслух многие мечтали.

И последний штрих. На острове обнаружено золото. Крохотную часть суши заполняют беззастенчивые пришельцы-старатели. Начинается разграбление всего и вся. И Кау-джер самолично командует: «Огонь!», а потом с ужасом взирает на груду окровавленных тел.

Это — конец. На утлой лодчонке бывший мечтатель уплывает на островок, чтобы там, на мысе Горн, достроить маяк и провести на нем остаток жизни. Лишь в одиночестве видит он свое спасение… О спасении людей он, кажется, больше не думает.

«Что же осталось от всех теорий Кау-джера после того, как он столкнулся с реальными фактами? Результат был налицо — неоспоримый и несомненный: люди, предоставленные самим себе, оказались неспособными поддержать свое существование. Его долгая внутренняя борьба привела к поражению: он признал необходимость самых крайних мер, без которых — из-за несовершенства человеческого рода — невозможно пойти по пути прогресса и цивилизации. Видимо, люди не так тяготятся порабощением, как это ему представлялось прежде. Может ли подобная покорность, почти трусость, сочетаться со стремлением личности к абсолютной свободе?!»

Это писал сам Жюль Верн, на исходе жизни полный мудрой тревоги за человечество.

Потерпела крах еще одна утопия, ведущая свое начало от социалистов-утопистов К. Сен-Симона, Ш. Фурье, Р. Оуэна.

А их труды были объявлены одним из важнейших источников так называемого научного коммунизма — еще одной утопии, сочиненной Карлом Марксом и Фридрихом Энгельсом, «творчески развитой» Владимиром Ульяновым-Лениным… Утопии, потерпевшей крушение в наши дни.

Очень горькую и мудрую книгу написал на склоне дней своих великий фантаст Жюль Верн. Написал сто лет назад. Но, если вчитаться в нее внимательно и увидеть не только приключения, то никак нельзя будет не заметить: во многом она перекликается с нашими днями, с заботами и метаниями людей, живущих на территории, как теперь говорят, «этой страны».