adv_geo Станислав Кузин agul kuzins@mail.ru ВСТРЕЧИ НА ПЕРЕКРЕСТКАХ

Без малого тридцать лет (1957-1985 г.г.) путешествовал я по заповедным горно-таежным районам России. В памяти, говоря языком Солоухина, остались многочисленные «затеси» – воспоминания о встречах на перекрестках дорог. Меня всегда волновала специфика походной жизни – сегодня случайно встретил интересных людей на тропе, а  завтра надо уже расставаться. Такова логика пути.

Некоторые, наиболее интересные с моей точки зрения «затеси», много лет спустя удалось оформить в виде своеобразных мемуаров.

Романтика дальних дорог нашла отражение в немногочисленных прозаических произведениях, включенных в этот сборник.

Кто в молодые горы не писал стихи… Вот и в этом сборнике представлены избранные поэтические произведения автора, которые не стыдно представить вниманию читателю.

В настоящем издании присутствует большое количество географических названий и сведений, которые покажутся лишними городскому читателю. Однако люди путешествующие ощущают музыку «туземной» топонимики и не чураются знаний о заповедных районах нашей страны. Остальным я разрешаю пропускать «скучные» блоки текста и знакомиться только с коллизиями походной жизни.

Путешествия, тайга, горы, сплав, Саяны, Алтай, Чара, Кодар, Удокан 02 December 2012 ru
Станислав Кузин agul kuzins@mail.ru FictionBook Editor Release 2.6.6 02 December 2012 1BC273EC-8CE8-475A-AA6F-6D2FD27028E5 1.0 Встречи на перекрестках ЗАО "Нижегородская радиолаборатория" Нижний Новгород 2008

Встреча

Пламя живого огня на земле, Вкруг темень – хоть выколи глаз, Мне очень грустно и грустно тебе, Сидим мы вместе последний раз. На перекрестье таежных путей Случай не часто сводит двоих, И вот потому всего вкусней Суп из консервов твоих и моих. В ночной тишине грохочет порог Страшную встречу готовит мне. У жизни много различных дорог, Ты в горы уйдешь в предутренней мгле. Когда рассвет над притихшей рекой Растащит тумана густые клубы Махнем на прощанье друг другу рукой, Я двину на север – на запад ты. Но где не пришлось бы нам завтра идти Запомни этот огненный круг, Запомни и знай, что где– то в пути Нелегкой тропой пробивается друг.

ПОХОДНЫЕ ПРИКЛЮЧЕНИЯ

В пещере каменной…

В первый поход летом 1957-го года я попал случайно. Благополучно окончив второй курс радиофака, я размышлял, чем заняться летом. У нас в университете, одной из первых в стране, была организована туристическая секция, и мой однокурсник Артур Ш. в прошлом году уже ходил в поход на Алтай. В этом году Артур решил сам организовать поход на Северный Урал и активно уговаривал меня присоединиться к нему. Я согласился, и до конца жизни благодарен Артуру, за то, что он затащил меня в горы. Теперь об этом можно рассказать, и вы будете смеяться, но я не мог себе представить, как буду стоять на вершине горы – ведь вершина горы острая

Настал день отъезда. С большим трудом я взвалил на плечи тяжеленный рюкзак и, пошатываясь под его тяжестью, вышел на улицу. Как истый джентльмен, я решил зайти за девушкой Н., чтобы помочь ей добраться до вокзала. Девушка Н. также отправлялась в поход первый раз.

Добравшись до ее дома, я скинул рюкзак под окнами своей попутчицы, недоумевая, как же удастся надеть его снова. Рюкзак моей спутницы весил так же изрядно. Пока я пытался погрузить его на хрупкие плечи будущей походницы, добрейшая Анна Ивановна, родительница девушки, забеспокоилась: не стащили бы мой багаж, оставленный под окном без охраны. Я её успокоил: не украдут по причине того, что не смогут его поднять … В своем малодушии, я не возражал, если бы стащили мой вьюк – тогда можно достойно вернуться домой и не ехать в этот непонятный поход. Но судьба распорядилась иначе, домой я не вернулся, и почти каждое лето без малого тридцать лет таскал рюкзаки, путешествуя по разным горам нашей Родины.

Не забыть первый день первого похода, когда мы двадцать два километра тащились по жаре от железнодорожной станции Черемхово до живописнейшего таежного села Всеволод-Благодатское.

Не все благополучно закончили этот переход, одна наша девушка заболела. Не было бы счастья – да несчастье помогло. Три дня мы жили в этом благодатном селе, поедая продукты с целью уменьшения веса рюкзаков, и ожидая выздоровления болезной.

Потом еще один тяжелый переход привел нас к подножью высочайшей вершины этого региона, которая носила странное название Денежкин Камень. Оказалось, что этот «камень» представляет собой огромную груду курумника (нагромождение огромных камней), на которую взобраться не столько трудно, сколько утомительно.

Мои опасения по поводу острой оконечности горы не оправдались. На вершине было достаточно места, для размещения не менее роты солдат.

Первая вершина – Денежкин Камень

Чтобы был понятен дальнейший сюжет, надо сказать, что у нас в обиходе была любимая песня под названием «В пещере каменной». Вечером у костра мы с воодушевлением пели про то, как некоторые товарищи нашли в пещере бутылку водки вместе с закуской в виде цыпленка, но этой халявы показалось им мало. Продолжив исследования, они, по-видимому, в той же пещере, нашли бочонок водки рядом с жареным барашком, но и эта находка не удовлетворила поисковиков. И только после обнаружения источника водки в совокупности с жареным мамонтом, эти товарищи заорали дурными голосами: «Хватит!». В походах мы практически не пили (спиртного), но эта песня нас изрядно взбадривала, оживляя воспоминания о прелестях городской жизни.

Но речь сейчас о другом. Долго ли коротко ли, но по хребтам Среднего Урала вышли мы к подножию горы со странным названием Мартай, на которую намеревались сделать восхождение. Зачем? А черт его знает. Так уж положено в туристском походе: это только понарошку поется, что умный в гору не пойдет и умный гору обойдет.

День клонился к вечеру. Какое то беспокойство присутствовало в окружающем ландшафте. Обширная площадка у подножия горы была покрыта зелеными мхами. Каменная осыпь Мартая круто вздымалась ввысь, сама вершина была скрыта в тумане (или в облаке?).

У нас под ногами, в долине, виднелись бараки, скорее всего нежилые. Кто –то из просвещенных спутников вспомнил смутные рассказы о лагерях заключенных, которые разбросаны в тайге… Какая то маята была на душе.

Долго стояли мы, не снимая рюкзаков, озираясь и выбирая место для ночлега. Вдруг до моего обоняния донесся слабый, но вполне отчетливый запах спирта. Я было подумал, что этот запах пригрезился мне с устатку, но вдруг стоящий рядом пьющий товарищ стал также лихорадочно нюхать воздух.

Потом выяснилось, что мы с товарищем почти одновременно вспомнили любимую песню и, не сговариваясь, начали «валять дурака». Не снимая рюкзаков, встали на четвереньки и, задыхаясь от смеха, поползли по зеленым мхам, имитируя поиск пещеры с водкой. Но шутки шутками, запах спирта не только не исчезал, но даже усиливался. Более того, присутствовал своеобразный вектор запаха, направленный в сторону движения моего товарища. Как потом выяснилось, для него запах ощущался по всей картушке компаса.

На радиофаке из нас готовили материалистов и в разную чертовщину мы не верили. Но все же, все же… Горная страна, странное урочище у подножия горы со странным названием Мартай… Вдруг, чем черт не шутит, бьет где то из под земли ключик с огненной влагой. Открытие!

Так мы с товарищем ползали на четвереньках, заводя друг друга, пока не подползли к подножию командира. Командир попытался вернуть моего товарища в прямоходящее состояние, поймав его за рюкзак. Рука командира почувствовала в правом наружном кармане вещмешка некоторую мокроту, которая издавала отчетливый запах огненной воды.

Как выяснилось, в наружном кармане рюкзака мой товарищ разместил пузырек с общественным запасом спиртовой настойки йода. Этот пузырек был раздавлен небрежным обращением и водил нас с товарищем за нос, вселяя надежду совершить открытие мирового масштаба.

А на Мартай мы влезли на следующий день. Только не увидели ожидаемой панорамы Уральских хребтов. На вершине горы сидело облако, которое превращается в туман, если в него погрузиться.

Долгое эхо Говорливого камня

На запад от Всеволод-Благодатского голубыми, почти прозрачными силуэтами над морем тайги рисовались два «камня»: Журавлиный и Денежкин. Первой горной вершиной, на которую я совершил восхождение, был Денежкин Камень. Оказалось, что в этих краях «камнем» называют как отдельно стоящую вершину, так и скалы по берегу реки Вишеры.

Не вдаваясь в подробности, добрались мы вдоль и поперек через хребты Урала до поселка Приисковое на Вишере, срубили деревянный плот грузоподъемностью в девять человек и начали сплав. Надо сказать, что мы здорово опаздывали со сроком окончания похода и по этой причине решили плыть круглосуточно. В обеспечении этого, поставили на плоту две палатки для ночного отдыха и организовали пожаробезопасное кострище для приготовления пищи.

Средств управления плотом в виде гребей не было предусмотрено, и плыли мы в буквальном выражении по «воле волн». Понимая, что целиком и полностью отдаваться на волю волн горной реки нельзя, учредили институт ночных дежурных. Роль последних состояла в объявлении побудки в случае, если плот засядет на перекате. Это чтобы отдыхающее население спускалось в темноте в холодную воду и толкало громаду плота до достижения им глубины достаточной для навигации. (Нам, дуракам, здорово повезло, что в это время была малая вода. Опасные прижимы и пороги, даже грозный камень Боец, мы практически не заметили. Взамен этого оголились перекаты, что утомительно, но не смертельно.)

Благополучно миновали мы порог Боец, которым нас очень пугали местные жители, проплыли изумительной красоты Писаный камень и на закате дня по неторопливому плесу стали приближаться к Говорливому камню. Много мы слышали про изумительно долгое эхо этого чуда природы. Поэтому издавна и носят эти живописные скалы по правому берегу Вишеры звание «говорливых». Левый берег реки напротив Говорливого камня пологий.

Зеркальная гладь реки, в которой отражаются скалы правого берега, медленно несет наш плот вдоль оригинала отражения. И тут мы начинаем проверять акустические свойства Говорливого камня. Сначала кто-то робко крикнул стандартное: «Ау». Скалы правого берега два раза аккуратно повторили этот возглас, и третий раз его повторило эхо на плоском левом берегу. Эксперименты продолжались: «Вовка дурак». Эхо правого берега два раза безукоризненно повторило эту мудрость, а эхо левого берега также подтвердило её.

После многих прочих банальных изречений, которые старательно повторяло троекратное эхо, прозвучала классическая тестовая фраза: «Кто украл хомуты?». Первое эхо левого берега без искажения повторило вопрос целиком, второе эхо правого берега проглотило начало фразы и выдало ожидаемый ответ: «Ты». Но третье эхо с плоского левого берега… без искажения целиком повторило всю фразу.

«Такого по жизни не может быть» – пронеслось у меня в голове. Следуя неизвестно откуда взявшейся интуиции, я набрал в легкие воздуха и проорал: «Абракадабра». Два эха правого берега, отразившись от скал Говорливого камня, без искажения повторили это иностранное слово. Третье эхо с плоского левого берега не смогло повторить незнакомую для него тарабарщину и ответило качественным русским матом: «Сам ты, тра, та, та, та…».

На левом плоском берегу Вишеры у костра сидели местные мужики – косцы, и развлекались перед сном после трудового дня, передразнивая проплывающих мимо туристов.

На Вишере светлой

Уха на Кожиме

Кожим одна из самых красивейших рек, которую я видел, берет начало в горах Приполярного Урала. В 1958-м году мы выходили на Кожим после штурма высочайшей вершины этого региона – горы Н'арода.

Кстати, взойдя на эту вершину, я вдруг вспомнил, что в пятом классе средней школы №7 любил путешествовать по географической карте. И взгляд мой постоянно возвращался к названию горы Нар'одная (такое ударение я тогда употреблял) с отметкой высоты 1859 метров . Почему Нар'одная, откуда такое название вершины Уральского хребта? Думал ли я, что спустя восемь лет буду попирать своей ногой эту точку на карте, материализовавшуюся в виде огромной груды камней на границе Европы и Азии!? К сожалению, интерпретацию топонима Н'арода» я до сих пор не знаю.

Мы выходили к Кожиму по ее левому притоку Лимбеко-Ю. Река меандрировала по широкой долине, представляющей собой высокогорную тундру с редкими чахлыми перелесками. Здесь мы встретили стадо домашних оленей, которых сначала приняли за диких зверей и уже собирались организовать на них охоту. Но разум взял верх, и мы избегли конфузию, которую имели наши товарищи год спустя, путешествуя в этих же краях.

Они завалили таки домашнего оленя из своего «карамальтука», не заметив, что к ним во весь опор спешит пастух из народности манси. По-видимому, пастух уже имел дело с подобными «охотниками» и опасался за целостность своего стада. Дело разрешилось к всеобщему согласию: материальный урон манси скомпенсировали изрядной толикой «огненной воды», а мой товарищ привез домой шкуру северного оленя.

Перед впадение Лимбеко-Ю в Кожим мы по хорошей тропе прошли густую таежку и в стрелке двух рек увидели рыбака в лодке. А лодка до половины была заполнена только что пойманным хариусом. То ли сыграли роль наши полуголодные глаза (с продуктами в конце маршрута было не густо), то ли проявилась таежная доброжелательность к любому встречному, но рыбак щедро наполнил наше обеденное ведро до краев свежей рыбой. Предвкушая обильный незапланированный ужин, мы пошли вниз по берегу Кожима, чтобы найти приемлемое место для постройки плотов.

Место для ночлега выбрали живописное, небольшая покрытая беломошником площадка обрывалась скалой над быстрым зеркальным потоком реки. Чуть ниже по течению закипали беляки большого порога. Дежурили мы с девушкой Н. Как и положено «кухонному мужику» я добыл хороших дров, принес воды, разжег костер. Затем закурил в сторонке, наблюдая за манипуляциями поварихи.

Скалы Кожима

У нас оставался небольшой запас риса, который решено было употребить на изготовление ухи. Девушка Н. запустила в кипящую воду рыбу и высыпала в ведро весь оставшийся рис.

Что такое? Девушка Н. вдруг вся обмерла, в отчаянии схватилась за голову и начала выкрикивать что-то невразумительное: «Соль, соль, соль!» Через некоторое время выяснилось, что у нее в распоряжении было два совершенно одинаковых краснополосатых мешочка: один с рисом, другой с солью. И вместо риса девушка Н. высыпала в ведро с ухой всю наличную соль!!!

До окончания маршрута оставалось пять – шесть дней. А вы пробовали несколько дней есть абсолютно несоленую пищу? Не сильно недосоленную, а совершенно несоленую? Я уже пробовал, и вам того не желаю.

После нескольких сцен страдания и покаяния, девушка Н. в отчаянии схватила ведро с пересоленной ухой, имея намерение вылить его содержимое в реку. Могу похвалиться – мгновенно сработала моя природная сообразительность, которая обострилась двумя материальными соображениями. Во-первых, было безумно жалко несостоявшегося ужина. Во-вторых, очень не хотелось длительное время есть пищу без соли.

Перехватив у девушки Н. ведро с несостоявшейся ухой, я предложил такое нестандартное решение:

·     насыщенную солью рапу из ведра сливаем в пустой бидончик, оказавшийся к счастью под рукой;

·     оставшуюся в ведре рыбу заливаем чистейшей речной водой и продолжаем варить уху, которой соль уже не требуется;

·     приготавливаемую в дальнейшем пищу солим рапой из бидончика.

Уха на берегу Кожима удалась на славу, только пересолили ее дежурные. Не догадались впопыхах промыть рыбу после слива из ведра перенасыщенной солью рапы.

Конечно, мы доложили командиру о печальном происшествии. Командир, несколько подумав, одобрил предложенные мероприятия. В дополнение распорядился сообщить о технологии соления пищи только девчонкам – поварихам, взяв с них клятву, молчать о происшествии.

Таким образом, кроме меня и командира наши парни ни о чем не подозревали до конца похода. Только, поедая очередную порцию пищи, возмущались, почему опять каша воняет рыбой.

P.S. Спустя почти пятьдесят лет, в 2005-м году, гостил у меня на даче участник того похода Сергей З.. Прочитал он мои воспоминания и с изумлением заявил, что до сих пор не знал про рецепт приготовления ухи на Кожиме. Еще одно подтверждение аксиомы: все тайное с течением времени становится явным.

Царская охота

В 1959-м году после окончания четвертого курса радиофака нас отправили на военные сборы. Не принесшее пользы ни нам, ни Родине пребывание в казарме длилось целый месяц. И после этой военной повинности мы отправились в поход на Кавказ.

Оставив часть продуктов в альплагере Алибек, мы намеревались сделать кольцо с целью посетить окрестные достопримечательности и только после этого идти через главный Кавказский хребет на Сухуми.

Домбайская поляна в то время не была еще обустроена на современный курортный лад. Весьма скромные строения альплагеря и турбазы, на въезде в альплагерь кладбище, напоминающее о необходимости соблюдения техники безопасности в горах. Долину замыкает вершина Домбай Ульген, чуть справа стоит несколько более скромная вершина Софруджу.

Домбайская поляна с видом на Алибек

Историю настоящей любви, которая всегда кончается трагически, представил в итальянской интерпретации англичанин Шекспир. Интересно, что почти во всех горных регионах тема Ромео и Джульетты очень распространена, но с учетом местной специфики: по причине отсутствия яда в нецивилизованных социумах, несчастные влюбленные либо каменеют, либо бросаются со скалы.

В Армении, например, это Ахтамар, которая в безутешном горе бросилась в пропасть. В знак преклонения перед таким поступком армяне назвали ее именем один из лучших своих коньяков (специальный женский).

У карачаевцев также есть аналогичная легенда. Бедный богатырь Домбай имел несчастье влюбится в Софруджу, которая на свое несчастье родилась в богатой семье. Естественно карачаевские олигархи всячески препятствовали их брачному союзу. За давностью лет я точно не помню, зачем Домбай полез через главный Кавказский хребет. В результате богатырь погиб, а местное население в качестве его мемориала выбрало господствующую вершину региона, которую стало называть Домбай Ульген, что в переводе на русский язык означает «Смерть Домбая». Девушка Софруджу не перенесла скорбного известия о смерти своего любимого, встала рядом с этой вершиной и окаменела.

Оставляя справа этих окаменевших влюбленных, а также пик Инэ, мы поднимались все выше и выше вдоль реки Чучхур на перевал в долину Бу Ульгена (смерть оленя). Когда кончился лес и начались каменистые осыпи, мы увидели одно из чудес здешней природы – Чучхурский водопад. Мощный поток воды, производя оглушительный шум, свергался, казалось, прямо с неба. А казалось это потому, что ясный день сменился ненастьем и на перевал сели дождевые облака. Видимость выше водопада обрезала серая туманная муть. Начавшийся было дождь, сменился снегом. (В дальнейшем меня неоднократно посыпало летним снегом в высокогорьях. Но на Чучхуре снегопад в начале августа я увидел впервые.).

Этот снегопад не позволил нам качественно насладиться зрелищем Чучхурского водопада. Постепенно коченея от холода, мы поспешно вскарабкались на седло перевала и посыпались вниз. Спуск в долину Бу Ульгена был премерзкий – глинистый крутяк, размоченный дождем и мокрым снегом.

Скользя и оступаясь, мы достигли границы леса и почувствовали себя как бы в раю. (Очевидно, что понятие «как бы в раю» является понятием относительным и зависит от предыстории попадания в этот «как бы рай».) Большой костер согрел наши заледеневшие члены, а поставленные палатки обещали скромный, но желанный ночной комфорт. Тем более что распогодилось, и в небе даже показалась луна.

Утро порадовало безоблачным небом и обещанием теплого дня. Быстро спустившись на дно широкой долины Гоначхира, мы бодро зашагали без тропы по парковому лесу направляясь к Военно-Сухумской дороге. Научное понятие паркового леса не означает, что он посажен и спланирован руками человека. Оно означает, что лес не содержит подлеска и по нему можно передвигаться без труда в любом направлении. В данном случае парковый лес состоял из реликтовых кавказских елей. Стройные колонны коричневых стволов уходили в небо, с неба на землю между пушистых еловых крон спускались столбы солнечного света.

Вдруг из-за толстенного елового ствола навстречу нам вышел товарищ. Он был несколько странно одет для прогулки в этом заповедном лесу. Серый плащ и синяя форменная фуражка не гармонировали с окружающей природой. Не обращая внимания на наше изумление, товарищ строго поинтересовался: кто мы такие и какого рожна тут шляемся. Достаточно грубо мы ему ответили, что являемся свободными гражданами в свободной стране и куда идем – не его собачье дело.

Как бы в ответ на такую грубость из-за другого толстенного елового ствола появился почти такой же товарищ в сером плаще и встал у нас за спиной. Тут мы осознали свою неправоту и поняли, что товарищи имеют право задавать любые вопросы, а мы должны на них отвечать. Четко и ясно, как в армии.

Проанализировав наши объяснения, и не потребовав документов, товарищи прекратили допрос, и перешли на отеческий тон: «Ребята, давайте левее, левее и быстрее, вон туда, и чтобы духу вашего здесь не было!». Вдохновляемые таким отеческим напутствием и немного ошалевшие от странной встречи, мы быстро вышли на асфальт Военно-Сухумской дороги.

Посетив замечательные Бадукские озера, мы вернулись в альплагерь Алибек. Я принципиально в походах газеты не читал, даже если изредка они становились доступными в редких населенных пунктах на нашем пути.

Но мой товарищ А.Ч. без свежей прессы очень страдал. Поэтому, первое, что он предпринял, придя в альплагерь, начал читать газеты. И сообщил нам интересную информацию: наш лидер Никита Сергеевич Хрущев охотится на Кавказе со своим другом Кубинским лидером товарищем Фиделем Кастро.

Вот таким образом мы почти что побывали на царской охоте. Затем забрали продукты в альплагере, и пошли искать Марухский перевал через главный Кавказский хребет. Но это уже другая история.

Тайна Марухского ледника

 или как делаются сенсации

В шестидесятые годы прошлого века вся страна зачитывалась книгой писателя Смирнова «Тайна Брестской крепости». Автор проделал кропотливую работу, восстановив, насколько возможно в подробностях, героическую историю противостояния немецким захватчикам гарнизона этой крепости.

Каково же было мое изумление, когда я, спустя несколько лет после выхода в свет книги писателя Смирнова, в букинистическом магазине наткнулся на книгу писателей В. Гнеушева и А. Попутько, которая называлась «Тайна Марухского ледника».

Дело в том, что я не только посещал этот ледник, но и был знаком с фольклорной историей противостояния на Марухском перевале русских и немецких армий во время битвы за Кавказ.

В 1959-м году выйдя из альплагеря Алибек и «сделав» два перевала мы устроили дневку в вершине реки Марух. На следующий день намечено было штурмовать Марухский перевал через Главный Кавказский хребет. Утро «порадовало» нас мелким моросящим дождем, стена Главного Кавказского хребта было скрыта в тумане.

Надо сказать, что кроме факта существования такого перевала нам о нем ничего не было известно. С картами в то время параноидной секретности было туго. В нашем распоряжении была старая пятикилометровка, на которой перевал обозначался условным крестиком. У нас за плечами были два похода по Уральским горам, и мы не сомневались, что любой перевал – это явно выраженное седло между двух вершин. А если это так, то найти его не составит труда, надо только подойти поближе.

Идем мы, значит, вверх по Маруху выше границы леса и встречаем отару овец. А этих милых животных караулят две кавказские овчарки свирепого вида. Нам бы от отары подальше, подальше и в сторону, но захотелось посмотреть поближе на качество кавказского руна. Собачки беспрекословно подпустили любопытствующих прохожих к стаду, но как только мы пошли дальше, они ощерили пасти и отдали приказ стоять на месте. Сложилась пиковая ситуация. Стоим неподвижно – собачки молчат, стоит только пошевелиться – звериный рык предупреждает о недопустимости этого действия.

Так мы и стояли под холодным моросящим дождем, пока не появился чабан. Он подтвердил собачкам наше право на передвижение и на плохом русском языке попытался объяснить, как искать Марухский перевал. Мы поняли лишь одно – через этот перевал гоняют коров, значит, мимо него не пройдем.

Нам бы аккуратно следить за тропой, однако в ту пору мы были самые настоящие туристы и предпочитали ходить по азимуту. Но по причине тумана (или облака), закрывшего Главный Кавказский хребет, взять азимут на перевал не представлялось возможным. И мы поперли наобум.

Нас даже не смутило то, что под ногами появился лед. Чем дальше, тем обширнее становилось ведущее вверх ледяное поле, над которым висел густой туман. И все казалось, что в тумане маячит вожделенное седло перевала, надо только подойти поближе. Уговаривая себя, что и по льду коров гоняют, мы пытались подойти поближе к перевалу, не разумея, что заперлись на Марухский ледник, о существовании которого даже не подозревали.

Вдруг кто-то обратил внимание, что на льду валяется позеленевший от старости и влаги винтовочный патрон. Рядом вытаивала изо льда почти целая трехлинейка Мосина. Дальше – больше. На поверхности ледника было разбросано проржавевшее и позеленевшее железо времен Второй Мировой Войны: гильзы от патронов, оболочки гранат, части стрелкового оружия и т.д. и т.п. Резанула глаза куча камней, из под которой виднелась полуистлевшая пола солдатской шинели. Кто похоронен в этой каменной могиле?

Наконец то до нас дошло, что на леднике проходили боевые действия, и я про себя отметил, что впервые нахожусь на месте русско-немецкого сражения.

Но где же Марухский перевал? Среди моих спутников стали раздаваться предложения повернуть назад и ждать хорошей погоды. Но мне опять привиделось седло перевала, маячившее в тумане впереди и вверху, между двух смутных силуэтов как бы вершин.

Я начал карабкаться по круто уходящему вверх ледяному склону. Тут ветер раздернул на время туман, и я обомлел: вверх, в небо уходил черный монолит вершины, у подножия которой я намеревался найти перевал. Позднее выяснилось, что я пытался штурмовать без альпинистского снаряжения господствующую вершину этого региона – трехтысячник Кара-Кая (Черная гора, 3800 м ).

Посмотрел вниз, и мне стало очень грустно – метров на пятьдесят вниз падал почти отвесный ледяной обрыв, у подножья которого меня ожидала россыпь камней. Как известно, вскарабкаться по крутяку легче, чем спуститься. А тут еще одна серьезная неприятность – кеды, в которые я был обут, пропускали тепло человеческой подошвы, лед под моими ногами подтаивал, и они начали неуправляемо скользить вниз. Из альпинистского снаряжения у меня в кармане ковбойки находилась лишь пластмассовая расческа. Как я спустился вниз, цепляясь за неровности льда парикмахерским инструментом – рассказать связно не могу. Но спустился, видно на Кара-Кае не пришел еще мой смертный час.

Покинув ледник, мы заночевали на сырой, но все же земле и с утра продолжили поиск Марухского перевала. Погода стояла пасмурная, но без дождя, облачность была высокая. Слева лежало огромное белое тело Марухского ледника. Впереди долину реки Марух замыкала стена Главного Кавказского хребта, на гребне которой не просматривалось ни малейшего понижения перевала.

Нам повезло, навстречу попался хороший человек – тоже пастух, который внятно объяснил, как найти перевал. Глядя издали трудно было представить, что на скалистой стене, замыкающей долину, вьется пологий широкий серпантин тропы по которой без особых усилий мы поднялись на Марухский перевал высотой более трех тысяч метров.

Марухский перевал

Собственно перевал представляет собой неширокую перемычку между двух локальных вершин Главного Кавказского хребта. Следы войны присутствовали и здесь. Бревна блиндажей, кое-как врытых в скалистый грунт, большое количество винтовочных гильз, ржавые остатки оружия, нехитрая солдатская утварь. В качестве памятника защитникам перевала возвышался огромный православный крест, верх которого увенчивался стальной солдатской каской. Клочья тумана цеплялись за крест, добавляя свою долю скорби по людям, погибшим в этих горах.

Второй раз я соприкоснулся с фольклорной историей Марухского перевала зимой 1965-го года, на турбазе «Теберда». Я называю эту историю фольклорной, так как она складывалась из мозаики рассказов инструкторов турбазы, которые пересказывали были и легенды противостояния русских и немецких войск на Клухорском и Марухском перевалах Главного Кавказского хребта

Вот что запомнилось из этих рассказов. Перед началом войны в Кавказских альпинистских лагерях «отдыхало» большое количество немецких офицеров из дивизии Эдельвейс. Наши альпинисты – интернационалисты, с удовольствием знакомили немецких товарищей со спецификой Кавказских гор.

Когда началась война в Ставке Главного Командования решили, что немцы через Кавказ не попрут. Но немцы не знали решения Ставки и по долине Баксана не только дошли до Эльбруса, но и водрузили на вершине высочайшей горы Европы фашистский флаг. Более того, двигаясь от Ростова, дивизия Эдельвейс дошла до Теберды и стала готовиться к штурму Главного Кавказского хребта через Клухорский и Марухский перевалы.

Из Сухуми в спешном порядке на Марухский перевал в преддверии зимы направили 810-й пехотный полк, в летнем обмундировании и с десятидневным сухим пайком. Ни офицеры, ни солдаты не имели представления о специфике войны в горах, немногие из них остались живы. Навстречу им шли специально обученные горные егеря, офицеры которых знали Кавказ как свои пять пальцев, а рядовой состав прошел специальную тренировку в Альпах.

Одумавшись, наше командование стало собирать по фронтам Великой Отечественной войны альпинистов и формировать из них специальные горные подразделения. К середине зимы альпинистские отряды встали против бывших немецких друзей на перевалах Кавказа. Владимир Высоцкий не выдумал сюжет своей песни:

«А до войны вот этот склон Немецкий парень брал с тобою, Сорвался он, но был спасен, А вот теперь быть может он Свой автомат готовит к бою».

Дивизия Эдельвейс имела специальное горное снаряжение, включая горные пушки и минометы, ее снабжение обеспечивали самолеты. Местные жители показывали, где стояли немцы, где стояли наши. А вон там упал немецкий самолет…

Рассказывали также леденящую кровь историю из будней войны. Наши альпинисты пошли траверсом по хребту в тыл немцам, карабкались по скалам несколько дней. За это время немцев вышибли с занимаемых позиций. И вдруг, окопавшейся на бывших немецких позициях русский батальон видит, что со стороны своего тыла, надежно защищенного скалами, его атакуют какие то люди. Перестрелял русский батальон русских альпинистов. А кто виноват? Война!

Заканчивая историю битвы за Кавказ, коротко скажу, что наши альпинисты сбросили фашистский стяг с Эльбруса. Может, некоторые читатели помнят еще альпинистскую песню:

«Помнишь, товарищ, белые снега, Стройный лес Баксана, блиндажи врага. Помнишь гранату и записку в ней, На скалистом гребне для грядущих дней»

Этот парафраз на популярную довоенную песню сочинили наши альпинисты, не только водрузившие на вершине высочайшей горы Европы Советский флаг, но и оставившие в оболочке от гранаты послание альпинистам, которые взойдут на Эльбрус после победы над фашистами.

На Марухском перевале русские и немцы стояли друг против друга не предпринимая активных действий до конца зимы. Успехи наших войск на других фронтах заставили немцев отказаться от попыток перейти через Главный Кавказский Хребет к Черному морю.

Кстати, по указанию Сталина, карачаевцев, коренное местное население этого региона, за пособничество немцам выселили в Казахстан. Город Карачаевск переименовали в город Микоян. Потом, реабилитировали, как оставшихся в живых людей, так и имя города. Можно ли репрессировать целый народ из-за того, что некоторые его представители водили немцев по горным тропам в тыл русским частям? Русские ведь тоже не все были Иванами Сусаниными.

Все это я вспомнил, когда держал в руках книгу под названием «Тайна Марухского ледника». Специально подчеркиваю, что про военные действия в районе Марухского перевала и Марухского ледника знали как все местные жители, так и все, кто проходил этот перевал.

Но вот я открываю книгу, и читаю следующую занимательную историю. Некий пастух пригнал свою отару в долину реки Марух. Одна овечка отбилась от стада и исчезла из поля зрения пастуха. Может, ее волки съели, а может, у неё случилась любовь с диким бараном. Пастух, боясь ответственности за утерю социалистической собственности, в поисках животного забрел на Марухский ледник. И что он там увидел! Увидел то же, что и мы – следы войны.

По-видимому, пастух был слепоглухонемым и, в силу этого, ничего не знал про боевые действия в районе Кавказских перевалов. Он бросает отару, бежит в райком и сообщает о своем открытии. В райкоме также работают слепоглухонемые, они хватаются за голову: «Оказывается, на Марухском перевале шли бои!». Эту, неизвестную до сих пор руководящим товарищам информацию, сообщают в обком. Обком также ничего про оборону Марухского перевала не слышал. Сенсация!!!

И все завертелось. Оперативно на Марухский ледник отправляется комсомольско-молодежная экспедиция, в задачу которой входит проверка достоверности полученных от малообразованного пастуха сведений – может, он сочинил все. Экспедиция подтверждает информацию товарища пастуха. За дело берется комсомол с целью прославления защитников Марухского перевала. Организуется поход пионеров для увековечивания памяти героев, на перевале вместо креста ставится обелиск с красной звездой, а также появляется книга журналистов …

Вот такая туфта, которую я представил в несколько издевательской форме, изложена в первой главе книги. Если выбросить эту первую главу, то работа журналистов В. Гнеушева и А. Попутько заслуживает самой высокой оценки. По примеру Смирнова с его Брестской крепостью, авторы скрупулезно собирают материалы о защитниках перевала, раскрывают весь трагизм этой истории.

Но не удержались товарищи журналисты, в погоне за дешевой сенсацией раскрасили серьезное исследование развесистой клюквой. Конечно, хотели они сделать более занимательным свое произведение для обывателя. Но на фоне трагической истории защиты Кавказских перевалов эта занимательность выглядит фарсом.

Одно воспоминание тянет за собой другое. Совершенно неожиданно я вспомнил, что соприкоснулся еще с одной историей, достаточно хорошо известной в соответствующих кругах, из которой уважаемый мной журналист сделал нездоровую сенсацию.

А дело было так. В конце семидесятых годов одна моя знакомая спросила, не читал ли я свежий номер Комсомольской Правды. Когда выяснилось, что я его не читал, она мне и говорит: «Василий Песков написал о том, что на реке Абакан он нашел диких людей!» У меня непроизвольно вырвалось: «Лыковых, что ли?» Моя приятельница выпала в осадок: «А ты откуда знаешь?»

В 1960-м году мы сплавлялись на плоту с верховьев Абакана. По левому берегу, среди тайги открылась большая поляна. На поляне находилась свежесрубленная изба, около неё стояли несколько мужиков, которые призывно махали нам руками.

Мы прибили плот к берегу. Нас радушно встретили геологи, которые несколько ошалели от общения между собой в узком кругу и были рады поговорить с проплывающими мимо образованными товарищами. Между прочим, они сообщили нам, что поляна называется «Зимовье Лыкова». На этом месте стояла другая изба, из которой много лет назад некий старик Лыков увел свою семью в глубину тайги. Живут они там как дикие люди охотой и рыбалкой. Старик раз в несколько лет выйдет к людям, попросит топор или еще что из железа и опять исчезнет в неизвестном направлении.

Не помню, называли ли причину такого ухода от цивилизации наши хозяева. То ли старовером Лыков был истовым, то ли в колхоз его пытались записать, а скорее и то и другое. Бежали люди от советской власти…

Припоминаю, что в 1958-году на Приполярном Урале, в чуме на реке Лимбеко-Ю, поведал нам хозяин – манси аналогичную историю. Будто кочует где-то в горах со своим собственным стадом оленей единоличник – кулак, который не хочет обобществляться, и которого никак не могут поймать соответствующие органы. Рассказчик пас колхозное стадо и был правильно идеологически подкован: в правом переднем углу его чума наряду с православной иконой висел портрет Булганина.

Еще пример из средней полосы России. Дачный поселок Черемас, где я сейчас живу, был стихийно учрежден беглым от коллективизации населением окрестных сел. В тридцатые годы Черемас был глухим урочищем, и жили беглецы в землянках. Это уже позднее на месте урочища организовали леспромхоз.

Но вернемся на Абакан шестидесятого года. Торопились мы закончить маршрут и, несмотря на предложение геологов заночевать – поплыли дальше. А вернувшись в город, рассказывали друзьям и знакомым удивительную историю про «диких» людей в Абаканском таежном краю.

Обращаю ваше внимание, что об отшельниках Лыковых известно было местному населению задолго того, как их «открыл» журналист Василий Песков. И наверняка, не был слепоглухонемым этот известный журналист, посетивший многие глухие уголки нашей страны и написавший о них прекрасные очерки. Зачем ему понадобилась такая сенсация, которую он периодически подпитывает до сих пор? Хотя в живых из семьи Лыковых осталась одна Агафья. Есть версия, что вымерла семья, как только начала их усиленно опекать цивилизация.

Известный писатель Виктор Астафьев, был глубоко возмущен поступком журналиста, который инициировал массовые турпоходы в верховья Абакана с целью поглазеть на Лыковых. Как самую крайность, он приводит сюжет, когда сумасшедшая пионервожатая привела на заимку Лыковых отряд искусанных комарами пятиклассников, чтобы те подивились на «диких» людей.

Зачем? Я вспоминаю, что в ту пору тема дикого человека была очень модной, где только не искали его: и в Гималаях, и в Америке, и в нашей стране. И вот уважаемый журналист тоже потянулся за модой – нашел своего иетти.

Но журналисты – есть журналисты. Они не могут жить без сенсаций. А сенсации, которые я вспомнил, кажутся невинными шутками на фоне тех сногсшибательных уток, которые «запекают» для нас современные «шакалы пера».

Воспоминания о Верхней Гутаре

После окончания университета в 1960-м году мы сплавлялись по реке Абакан. К началу сплава, на бывшую пограничную заставу с республикой Тува, мы добирались по территории Алтая от Телецкого озера. Да и сам Абакан начинается в Алтайских горах и только ближе к устью протекает по Саянскому региону. Но, вернувшись в город, мы любили говорить, что путешествовали по Саянам. Почему-то эти неизвестные для нас горы казались более привлекательными по сравнению с другими горными странами. И, распивая в конце августа в университетском буфете только что появившийся в продаже тонизирующий напиток «Саяны», мы мечтали о путешествии в этот загадочный край.

Почему нас манили горы Саянские? В 1960-м году Новосибирский журналист Владимир Чивилихин опубликовал свою первую повесть: «Серебряные рельсы». Это был почти документальный рассказ об экспедиции инженера – изыскателя железных дорог Кошурникова, который в лихое военное время (1942 год) исследовал возможность прокладки параллельной Транссибу железной дороги через Центральный Саян. Экспедиция отправилась из Верхней Гутары, перевалила в Казыр и сплавлялась по этой «злой и непутевой» реке. Из-за трудностей военного времени, а также бюрократической неразберихи экспедиция вышла в «поле» накануне зимы и погибла, не доплыв по замерзшей реке несколько километров до жилья. По этому поводу я написал стихотворение.

«У вас лишь только лист березный Кружить начал над жухнущей тайгой, А здесь о жизни разговор серьезный – Река покрылась белою шугой. Меня найдут, я это твердо знаю, Недалеко от первого жилья, Я не дойду по хрупкому припаю Последних сотен метров до тебя.»

Железную дорогу Абакан – Тайшет начали прокладывать после войны, к счастью для природы этого края, по другой трассе, но имена членов погибшей экспедиции увековечили в названиях трех станций: Кошурниково, Стофато, Журавлево. А для путешествующих людей слова «Саяны», «Верхняя Гутара», «Казыр» звучали, как призыв посетить эти места.

Был также известен очерк журналиста Леонида Лиходеева «В краю оленьих троп» про посещение Тофаларии, откуда мы подчерпнули некоторые сведения о Верхней Гутаре и специфике жизни одного из самых малых народов нашей страны – тофаларов или тофов. Правда, один наш ученый товарищ нашел в старом словаре информацию о том, что эта народность до революции называлась презрительной кличкой «карагасы». В конце пятидесятых годов численность этого населения составляла шестьсот человек. В центральном Саяне тофалары или тофы жили в трех поселках: Алыгджер (райцентр), Верхняя Гутара и Нерха.

Ясный июльский день 1961–го года. Поезд медленно подтягивается к Нижнеудинску. Справа по ходу поезда, на окоеме зеленой тайги, почти прозрачные, рисуются хребты Голубого Саяна. Где то там находится поселок Верхняя Гутара, откуда начинается наш маршрут.

Верхняя Гутара – поселок в горной тайге, куда из Нижнеудинска «только самолетом можно долететь», перепрыгнув через седло перевала. Лёту то всего сорок минут на «Антоне» (биплан АН-2), но другого пути в центр Саянских гор нет. Это сорок минут – когда летная погода. А как наступит ненастье или просто облако «сядет» на перевал – можно просидеть в аэропорту до морковкиного заговенья.

Для первого раза Саянские горы были благосклонны к нам, и на следующий день наш борт АН-2 приземлился на зеленой поляне среди гор, на левом берегу реки Гутара. Эта поляна здесь называется взлетно-посадочной полосой.

Летная погода в Верхней Гутаре

На обочине такой грунтовой взлетно-посадочной полосы стоит рубленный деревянный домик, на крыше которого возвышаются антенна радиостанции и указатель направления ветра – марлевая «кишка». Весь комплекс в целом носит гордое название: «Аэропорт Верхняя Гутара».

Поставили мы палатку на берегу реки около деревянного «здания» аэропорта и пошли в поселок выяснять условия найма оленьего каравана, который сопровождал бы нас в сердце Саянских гор.

На крыльце правления колхоза «Кызыл Тофа» (естественно, не более ни менее как «Красный Тофаларец») сидит местная более чем пожилая женщина. Сколько прожила эта женщина, то ли девяносто, то ли сто лет непонятно. Она курит трубку и ведет светскую беседу с не менее пожилым аборигеном: «Когда вернулся из тайги? Вчера? А водку застал?»

Мы еще не знали специфики снабжения «огненной водой» этого поселка, оторванного от автомобильных и железнодорожных путей сообщения. Так как сообщение с большой землей осуществлялось только самолетами, то председатель колхоза Щекин полностью управлял поставкой в сельмаг этого необходимого для местного населения продукта. Кончили сенокос – дает Щекин команду в Нижнеудинск и «валится» с седла перевала эскадрилья грузовых Яков с ящиками водки. Захмеляется местное население день – два, пока не кончится в сельмаге основной продукт, и снова «сухой закон». Та же процедура повторяется в канун Октябрьской революции и прочих советских праздников.

Верхняя Гутара

В промежутках между праздниками местное население самогон не варит и единственным источником «огненной воды» служат экспедиционные люди, а также туристы. Вспоминаю, какой я испытал шок, когда у меня в ногах валялся пожилой тоф и канючил: «Начальник, ну налей маленько…». Мне тогда было двадцать три года, и я только еще начинал знакомиться с прозой жизни.

Пройдя между беседующими на актуальную тему аборигенами, мы вошли в правление колхоза. Как и написано было несколько лет назад в очерке журналиста Лиходеева, в конторе сидел за письменным столом председатель Щекин. Неизвестно, каким ветром занесло в Тофаларию этого русского человека, но он долгое время выполнял в Верхней Гутаре миссию белого человека и, по многочисленным отзывам, очень неплохо. Справедливое слово Щекина в поселке было равносильно закону.

К пришлым людям, в нашем лице, Щекин отнесся весьма доброжелательно и объяснил условия найма оленьего транспорта. Единицей найма является связка из четырех оленей, за каждого надо платить колхозу 1 рубль 60 копеек в день. Число дней считается из расчета туда и обратно. Причем, на одном олене едет проводник, стоимость которого входит в стоимость верхового оленя. (Как далеки эти почти бескорыстные времена!) Один олень берет 30 килограмм груза. Остальной груз и свои тела наниматели передвигают пешком.

Мы заплатили за две связки оленей (и двух проводников), чтобы они сопровождали нас до вершины Прямого Казыра. В качестве любезности Щекин рассказал нам о специфике существования колхоза «Кызыл Тофа». Основное занятие местных жителей – оленеводство и охота. Организовали также ферму черно-бурых лисиц, но она оказалась нерентабельной: лисы жрут только мясо и все охотники заняты его добычей, чтобы прокормить этих тварей.

Основной предмет охоты – соболь. Добывают соболя только зимой, так как летний мех его не имеет товарной ценности. У каждого охотника свой охотничий участок и он выезжает в зимнюю тайгу «тэт на тэт» со связкой оленей на два-три месяца. (Занятие далеко не для каждого «белого человека».) Одного зверька охотник тропит иногда несколько дней и за шкурку соболя государство платит ему восемнадцать рублей. У нас в городском магазине такая шкурка стоит от трехсот до четырехсот рублей – неплохой навар получает государство. Причем, продажа соболя на сторону карается по закону, т.к. пушнина ничто иное как «мягкое золото».

Охотятся аборигены также на изюбря, марала и на медведя. Но основной источник мясопродуктов – кабарга, самый маленький олень весом не более пятнадцати килограммов. Кроме того, кабарга имеет мускусную железу, которая ценится как целебное народное средство. До недавнего времени кабарги в горах было немереное количество.

Обнаруживает тоф, что у него в доме кончилось мясо, идет на несколько часов в тайгу и добывает кабарожку на ужин. Но в последнее время в тайге работает много экспедиций, и количество зверя резко уменьшилось.

Попрощались мы с председателем, и пошли по его рекомендации договариваться с проводником Александром Холломоевым.

Поселок Верхняя Гутара построен в тридцатые годы с целью прекратить кочевой образ жизни оленеводов и приучить их к оседлости. Советская власть хотела добра малым народам, вкладывала в это мероприятие значительные средства, но оседлость нарушала привычный образ жизни кочевого человека и технологию выпаса оленей. Дело в том, что олень может существовать только поедая особый мох под названием ягель. А съеденный стадом оленей ягель восстанавливается через тридцать – сорок лет. Поэтому стада оленей находятся в постоянном круговом движении – кочевье, с периодом в несколько десятков лет, переходя от пастбища к пастбищу. Подобная проблема существует не только для тофов, но также для ненцев, манси, эвенков и прочих северных кочевых народов.

В конце концов, была выработана следующая модель окультуривания оленеводов: в поселке располагается правление колхоза и сельский совет, клуб, почта с радиотелеграфом, может быть даже школа интернат. Имеются также дома для проживания колхозных семей, представители которых периодически уходят в тайгу пасти оленей, охотиться, ловить рыбу, сопровождать экспедиции.

В тридцатые годы началось массовое строительство таких поселков, но привыкшие к кочевой жизни оленеводы переселялись в них весьма неохотно. И тому порой были уважительные, но порой непонятные для белого человека причины.

Например, в Верхней Гутаре также построили добротные деревянные рубленые дома для каждой семьи. Но тофы предпочитали жить в чуме, который стоял во дворе, а деревянный дом использовали как подсобное помещение в качестве хранилища охотничьих принадлежностей и добытых шкур. Вроде бы имело место непонимание своего счастья первобытным человеком. Но ларчик открывался просто: в деревянном доме заводились клопы, к которым тофы не привыкли. А полчища блох в чуме их не беспокоили в силу привычки к этим насекомым с детства. Точно так же, как и к комарам.

Я привел этот пример не для того, чтобы посмеяться над любимыми мной Саянскими аборигенами, а для того, чтобы подчеркнуть, как непросто приобщать к европейской цивилизации первобытные народы. Да и вопрос, надо ли это делать повсеместно и в принудительном порядке?

Характерное и далеко не лучшее влияние европейской цивилизации на малые народы – приобщение их к употреблению крепких спиртных напитков. Дело в том, что организмы людей монголоидной расы, к которой принадлежат и тофы, генетически не приспособлены для эффективного расщепления молекул этилового спирта. И эти люди, вкусив «огненной воды», быстро превращаются в деградирующих алкоголиков.

Советская власть прилагала значительные усилия для приведения малых северных и кочевых народов в лоно европейской цивилизации. И, прежде всего, путем затраты значительных финансовых средств на это благое дело. Но финансовые средства, которые предоставляются человеку только потому, что он принадлежит к малой народности, зачастую превращает этого человека в элементарного халявщика.

Характерный сюжет поведала нам русская учительница в эвенкийском поселке Калар (1971 год). Оказывается, если эвенк привозит из тайги своего ребенка в поселковый интернат для обучения и воспитания в течение зимнего сезона, то этот эвенк получает в качестве награды десять рублей. Интернат за государственный счет не только учит, но кормит и одевает ребенка, который в начале лета отправляется на таежное стойбище весьма прилично одетым. Там родители снимают с него новую школьную форму и прячут ее в сундук, приговаривая: «Советский власть богатый, еще тебя оденет». «Видели бы вы, в каком рубище возвращаются осенью в интернат ученики…», – наполовину со смехом, наполовину с грустью говорила наша знакомая учительница.

Также Каларские учителя просветили нас по поводу национальной политики в этом эвенкийском районе. В сельмаг привезли дефицитные в то время японские шубы. Председатель колхоза распорядился продавать их сначала эвенкам, которые натянули на себя эти шубы, взгромоздились на оленей и поехали на стойбище пасти оленей. Из-за оставшегося небольшого количества шуб русское население Калара только что не передралось. А русское население – в основном местная интеллигенция: учителя, врачи и т.д.

Но вернемся в Гутару шестьдесят первого года. Мы вышли из правления, и пошли искать дом Александра Холломоева. Поселок состоял из полусотни деревянных изб, среди которых выделялись размером правление колхоза, сельсовет с красным флагом и магазин.

К слову, председателем сельсовета в Гутаре долгое время работала эстонка, которую также непонятно каким ветром занесло в эти края. Хотя, непонятно это было в то время. А сейчас можно предположить, что выселили ее по решению Советской власти соответствующие органы после войны из родного дома в края не столь отдаленные. И в этих краях она длительное время представляла Советскую власть. (Не самая абсурдная история из нашего прошлого.)

В магазин мы не могли не зайти. Ассортимент товаров достаточно разнообразный. Конечно, изысканной гастрономии нет, но сахар, консервы, мука и прочие простые продукты присутствуют. Никакого спиртного, конечно, и в помине нет.

Тут наши девушки вспомнили, что они не взяли с собой в поход необходимого косметического средства и поинтересовались, какой одеколон им может предложить продавщица. Долго наши девушки не могли понять, почему присутствующие в магазине аборигены мужского пола от смеха только что не повалились на пол.

Потом один из них, в перерывах между приступами смеха, объяснил, что в периоды отсутствия завоза настоящей «огненной воды» ее полноценной заменой служит одеколон. А так как хозяйство в нашей стране плановое, то на завоз этого продукта в каждый населенный пункт существует определенная квота. Так вот, свою квоту одеколона Гутарское население выпило на три года вперед.

Напоминаю, что нашим девушкам было, как и мне по двадцать три года, и они также как и я, только что начинали знакомиться с прозой жизни.

В дом Холломоева мы попали только к вечеру. Хозяин дома – живая легенда, он сопровождал с оленями Кошурникова в маршруте вниз по Казыру до тех пор, пока олени могли пройти по берегу. Отправив проводника с оленями назад, Кошурников с тремя товарищами начал сплавляться по Казыру на плотах. В конечном итоге, экспедиция погибла, а вернувшегося в Гутару проводника подозревали в позорном бегстве и даже в преступлении.

Не помню, по какой причине, но с Холломоевым мы не договорились. Не было бы счастья, да несчастье помогло, мы познакомились с Григорием Тутаевым, который несколько лет подряд сопровождал нас в путешествиях по Центральному Саяну. Но это совсем другая история.

На следующий день наш караван выходил из поселка Верхняя Гутара в маршрут. Две связки оленей везли рюкзаки. Во главе первой связки ехал Григорий, вторую связку вел его односельчанин Николай. За оленями налегке шагала вся наша группа. По сравнению с предыдущими походами, где в первые дни приходилось на своих спинах тащить тяжеленные рюкзаки, мы чувствовали себя настоящими путешественниками.

Тропа вела вверх по речке Каменке, которая впадает в Гутару несколько выше поселка. На протяжении семи километров, до подъема на гольцы, тропа двадцать восемь раз бродила реку, переходя с берега на берег. Броды были не выше чем по колено, и я не знал, что два года спустя увижу вздувшуюся после дождя Каменку. По дну реки с глухим рокотом влекомые бешеным потоком катятся булыганы, по ее поверхности несутся клочья пены, вот пронесся ободранный о скалы ствол дерева, кувыркаясь в воде …. Про брод через такую реку нечего было и думать.

Но первое мое свидание с Каменкой было солнечным и безмятежным. После бродов тропа серпантинами полезла в Сопи гору, несколько сот метров крутого подъема и перед нами впервые распахнулись Саянские дали.

На следующий год я опять прилетел в Гутару. В этот раз программа моего посещения состояла из двух пунктов. Во-первых, я организовал прогулочный поход для двух своих приятельниц на Агульское озеро с целью показать им настоящую красоту.

После этого похода, вернувшись в Гутару, я невольно подслушал их разговор: они мечтали скорее вернуться в город и хотя бы на пару дней поехать на пригородную дачу – отдохнуть. И это после того, как им показали настоящую красоту! Я был оскорблен в своих лучших чувствах, но все же помахал вслед рукой, когда их «Антон», покачав крыльями, начал подъем к перевалу в Нижнеудинск.

Я был молод, ломил по тайге как лось и был максималистом. Но для девушек этот прогулочный маршрут оказался тяжелым. Дело в том, что, заманивая девушек в горы, я расписывал, как мы налегке, с караваном оленей пойдем на Агульское озеро. Однако, когда я пришел в правление колхоза «Кызыл Тофа», председатель Щекин встретил меня как знакомого, но развел руками. Проводников в поселке не было, все они по разным причинам находились в тайге. Вот разве Михаил К. согласится… Но Михаил К. не согласился. У него только что в наводнении утонул сын. В горах прошли дожди, Гутара вздулась и начала перехлестывать подвесной мост, по которому его сын переходил на другой берег.

И пришлось девушкам путешествовать по гольцам под рюкзаками… Одной девушке пришлось даже после похода лечиться от сердца. Но тягости походной жизни быстро забываются, и они с удовольствием вспоминали, как ездили в Саяны посмотреть настоящую красоту.

Вернувшись с Агульского озера в Гутару, я встретился в аэропорту с девушкой Н., которая навещала свою подругу где-то на юге и после этого прилетела в Саяны для выполнения ежегодного похода. Вместе мы дождались прилета основной группы, в поселок вернулся наш проводник Григорий Тутаев, и мы с караваном оленей выступили в маршрут на Уду.

В следующем 1963 году мои знакомые собрались посмотреть легендарные Саяны и пригласили меня в качестве консультанта.

Несколько дней мы провели в аэропорту Нижнеудинска – в горах была непогода. Кстати сказать, ожидать летной погоды в Нижнеудинске (Верхней Гутаре, Алыгджере, Каларе, Кызыл-Мажалыке и других портах малой авиации) гораздо приятнее, чем в каком либо большом аэропорту. Живешь в палатке на берегу реки, убедишься с утра, что сегодня опять не улетишь, и отдыхай целый день как «за городом».

И порядки в малой авиации были более либеральные. Вспоминаю, как в Бийске нам сказали, что рейса на Усть Коксу не будет до трех часов дня, и мы пошли на Бию купаться. Возвращаясь не торопясь в аэропорт, увидели бегущего навстречу попутчика. Оказалось, что-то изменилось в управлении полетами, можно лететь раньше и его послали разыскивать нас по городу. Вместо того, чтобы отправить борт с другими пассажирами, а после обозвать нас дураками.

Вообще, многие порядки, еще сохранившиеся в то время в глухих уголках страны, были гораздо гуманнее городских. В 1976 году поздно вечером мы приехали на автобусе из Красноярска через Уяр в село Агинское (предгорье Саян). Без всякой надежды заглянули в местную небольшую гостиницу. На робкий запрос о возможности ночлега, дежурная ответила: «Раз вы приехали, как же мы вас не разместим». И разместила. Для мужчин нашлось место в номере, а единственная наша женщина ночевала в коридоре на раскладушке. Ночь, правда, выдалась беспокойная. В гостинице ночевал также гастролирующий цыганский хор и напившейся сверх меры цыганский премьер колобродил всю ночь: то пытался драться, то начинал показывать свое песенное искусство. Но это не относится к обсуждаемой проблеме.

Не могу не вспомнить еще один случай на тему провинциальной доброжелательности и взаимовыручки. К моему соседу по городской квартире ехал брат Володя с Таймыра. В поезде он познакомился с приличным гражданином и, слово за слово выяснилось, что у этого гражданина в Горьком важные дела, но негде ночевать. Без всякого сомнения, брат соседа пригласил попутчика поселиться вместе у своих родственников. Основанием для такого предложения служил хороший северный обычай: не оставлять же человека на улице.

Придя к родственникам, Володя выяснил, что его брат в командировке, а жена брата уходит на работу. После беспокойной поездной ночи мужчины легли отдыхать. А когда жена брата вернулась с работы, она увидела лишь спящего брата мужа и не увидела многих ценных вещей, которые, уходя, забрал с собой попутчик Володи. Тема для размышлений: помогать или не помогать ближнему, или, как же городская цивилизация испортила некоторых (или многих?) людей.

Так вот, прилетели мы в 1963-м году в Гутару. А поселок гуляет, накануне самолеты привезли большую партию «огненной воды». Не столько с Григорием Тутаевым, сколько с его русской женой Анной договорились мы, чтобы он сопровождать нас на Медвежье озеро. Также нашелся второй проводник, Николай Пустохин, наполовину тоф – наполовину русский. Был он временно безработным, так как дожидался должности начальника аэропорта в Гутаре. Служил Николай пилотом в малой авиации, но провинился по причине пристрастия к алкоголю и был списан из Нижнеудинского авиаотряда.

Рядом с нами дожидались проводника Михаила ребята из Куйбышева. Они договорились с ним, чтобы выходить в маршрут на следующий день, но что-то раздумали и решили задержаться. Тут к ним является русская жена проводника Михаила и устраивает скандал. Дело в том, что она отняла у мужа бутылку и уложила его спать, чтобы на следующий день он был в состоянии взгромоздиться на оленя и вести караван в тайгу. А эти туристы сами не знают, чего хотят: «Так вы мне точно скажите, если завтра не поедете, то я разбужу мужа, пусть дальше пьет…». Комментарии, как говорится, излишни.

Не знаю, когда куйбышевцы ушли в тайгу, но наш караван на следующий день выходил из поселка. Григория Тутаева привела русская жена Анна и посадила на оленя. Гриша, однако, «шибко пьян не был», так как на олене сидел. Николай Пустохин, весьма поддатый, пришел сам. Из карманов его лётной кожаной куртки гордо торчали два горлышка полулитровых бутылок. И, читатель правильно догадывается, что в этих бутылках размещался не квас и не ситро. Далеко от поселка мы в этот день не ушли, но это уже другая история.

На следующий, 1964-й год, я опять собрался в Саяны. Группа организовывалась с трудом, но все утряслось, и мы, наконец, добрались до Нижнеудинского аэропорта. Желающих лететь в Верхний Гутар было много, но самолеты не летали. В горах несколько дней шли дожди, уровень воды в Уде около Нижнеудинска поднялся на шесть метров. Вода уже подходила к взлетно-посадочной полосе аэродрома. Что же творится в горах?

Все участники похода – работающие люди, которые во время очередного отпуска вместо теплого моря решили «отдохнуть» в горах. И каждый день сидения в аэропорту сокращал время этого долгожданного «отдыха». Надо было что-то предпринимать.

Во время прошлогоднего маршрута я подружился с нашим проводником, временно безработным Николаем Пустохиным. Зимой мы обменялись несколькими письмами, и я знал, что он уже работает начальником Гутарского аэропорта. Набираюсь наглости, иду на почту и даю в Гутару телеграмму такого содержания: «Николай, сижу в Нудинске, давай погоду».

На следующий день с утра объявили посадку. В Гутар отправляли три борта, на первом летел легендарный в этих местах асс, командир авиаотряда Богатырев. Он всегда летал первым бортом после ненастья, чтобы разобраться в обстановке и разрешить или не разрешить дальнейшие полеты.

Мы летели с Богатыревым, его Ан-2 миновал перевал и вошел в глиссаду снижения над Гутарой. Я как всегда смотрел в иллюминатор, с нетерпением ожидая встречи с любимыми Саянскими горами. Когда шасси «Антона» коснулись земли из-под его колес, выше фюзеляжа взметнулись фонтаны воды.

Многодневные дожди превратили взлетно-посадочную полосу в болото. Выскочил из кабины Богатырев и начал не очень вежливо общаться с подбежавшим Николаем. В это время совершает посадку второй борт. Зрелище было фантастическое, что-то вроде глиссера с крыльями, который, поднимая фонтаны воды, несется по взлетно-посадочной полосе.

Николай побежал к рации, третий борт, едва показавшись в седле перевала, повернул обратно в Нижнеудинск. Два приземлившихся АН-2 немедленно стартовали туда же.

Теперь мы могли поздороваться с Николаем. После первых приветствий он повел меня по взлетно-посадочной полосе, наши ноги почти по колено утопали в хлюпающей болотистой жиже. Это Николай продемонстрировал, на какое нарушение правил авиаперевозки пассажиров он пошел, объявив летную погоду и приняв наш самолет. Спасибо ему. К сожалению, в маршрут он с нами не пошел – служба.

Уже совершенно знакомый председатель Щекин не мог предложить нам ни одного проводника, снова все мужики в тайге. Вот, правда есть пришлый человек Жуков, который с оленями обращаться не может, но на конях может доставить наш груз в вершину Унгайлы, где со стадом оленей находится Григорий Тутаев. Вот только тропу на Унгайлы Жуков не знает… И тут Щекин вспоминает, что я дважды ходил эти путем и мог бы служить проводником. На том и договорились.

Перед отправлением в маршрут мы зашли в Гутарский сельмаг. Надо пояснить, что в этом году под руководством дорогого Никиты Сергеевича Хрущева в стране наступили временные перебои с хлебом. Н.С. Хрущев очень хотел построить коммунизм в отдельно взятой стране и для начала распорядился выдавать бесплатно хлеб в столовых и ресторанах. Он хорошо знал теоретический слоган коммунизма: от каждого по способностям – каждому по потребностям. И желал воплотить его в жизнь. Но не получилось…

Кстати, этой коммунистической инициативой нашего вождя мы однажды хорошо воспользовались. Зимой 1959-го года у нас был не очень удачный лыжный поход в Закарпатье. Мы несколько дней жили в школе райцентра Межгорье, ожидая автобус до железнодорожной станции Воловец. Кстати, местное население относилось к нам не как к «москалям», а как к обычным путешествующим людям. В Межгорье, да и во многих других населенных пунктах нас без разговора пускали ночевать в школы.

Денег у нас было очень мало, и кушали мы соответственно скудно. Постоянно присутствовало желание чего-нибудь съесть, и мы по несколько раз в день посещали местную столовую, где на столах лежал бесплатный хлеб. Брали по стакану сладкого чая и заедали его большим количеством коммунистического хлеба. Вдруг слышим, как одна добрая женщина – кассирша, говорит другой доброй женщине – раздавальщице: «Ты уж положи ребятам двойную порцию сахара, а я им сосчитаю как за одну…». (Как далеки те патриархальные времена и прежние добрые люди!).

Вспоминается еще одна добрая женщина. После первого похода в 1957-м году мы прямо с Северного Урала самоходом добрались до целины в Алтайском крае. У нас были комсомольские путевки, и мы желали оказать посильную помощь в выращивании по призыву Партии и Правительства миллиона тонн зерна для нужд родной страны.

Жили мы в амбаре на полевом стане и кормила нас молоденькая местная повариха Валя. То ли она сама любила манную кашу, то ли других круп ей не выдавали, но каждое утро повариха потчевала нас этим диетическим блюдом. Больше всего нас огорчало не столько однообразие меню, сколько постоянное присутствие в манной каше вареного лука.

Наконец один наш товарищ, студент третьего курса университета, устав от постоянного употребления такой необычной приправы к манной каше, решился на бунт. Он подошел к поварихе и, пронзительно глядя ей в глаза, спросил строгим голосом: «Валя, зачем Вы л'ожите в манную кашу лук?». И тут нам стало стыдно. Оказывается, девушка Валя очень жалела молодых городских ребят, заброшенных в ее родные места и занимающихся непривычным для них сельскохозяйственным трудом. И для того, чтобы посильно скрасить их жизнь, сыпала в пустую кашу приправу. К сожалению, другой приправы кроме лука в ее распоряжении не было.

Несмотря на наши усилия в области подъема целины, зерна в стране стало катастрофически не хватать. Наверное, потому, что Н.С. Хрущев побывав в Америке, влюбился в кукурузу, которую и повелел сажать повсеместно, даже у Полярного круга. Одного не учел Генеральный Секретарь, что кукуруза культура теплолюбивая и в Америке растет потому, что ее север находится на широте нашего Киева. И на севере Америки кукуруза также не растет, она хорошо растет на юге этой большой страны.

В 1964-м году зерно за границей еще не начали закупать и начались перебои с мукой и хлебом. Перебои с хлебом в плановом социалистическом хозяйстве решались просто и эффективно: небольшое количество белого и черного хлеба, положенного гражданам по разнарядке, специальные люди разносили по месту жительства. У них были специальные тетради – списки, где разносчики галочками отмечали выдачу хлебного пайка каждому приписанному к данному магазину человеку, чтобы не было злоупотреблений.

Карточки, как в войну, Партия и Правительство постыдились вводить, ведь наша страна строила коммунизм, и не след было ее позорить перед загнивающим Западом.

Так вот, летом 1964-го года я со товарищи зашел в Гутарский сельмаг. Ассортимент товаров меня не удивил – я знал, что тофалария в соответствии с политикой Партии и Правительства относительно малых народностей снабжается по первому разряду. Но мои спутники из индустриального города Горького при виде предлагаемых к продаже товаров, выпали в осадок. На прилавке лежал белый хлеб, и его можно было даже купить приезжему человеку, не занесенному в особые списки. Местное население отоваривалось мешками с мукой и сахаром и т.д. и т.п. В свободной продаже было также сливочное масло, которое в нашем городе по спискам не разносили, но достать его было непросто.

Мои образованные спутники, некоторые их которых вскоре защитили кандидатские диссертации, не могли сдержаться, резали краюхами белый хлеб, намазывали его сливочным маслом и немедленно поглощали эти бутерброды на глазах изумленных аборигенов. Я бы тоже съел краюху– другую хлеба с маслом, но не хотел терять достоинство и покорно глотал голодную слюну. В качестве небольшой мести спутникам, я рассказал им, что совершенно официально в Гутаре каждой охотничьей собаке положен паек в виде десяти килограммом муки в месяц. Мои товарищи были в шоке.

На следующий день мы выступили в маршрут. На двух конях Жуков вез наш груз, на третьей ехал сам. Я бежал впереди лошадей и указывал им тропу, следом налегке шли мои товарищи. К вечеру мы дошли до оленьего стада в вершине Унгайлы. Затем с караваном оленей мы двинулись в сердце Саянских гор. Сопровождал нас как обычно Григорий Тутаев и тофаларская девушка Надя.

В это лето с Николаем Пустохиным мне довелось встретиться еще раз. С Григорием мы дошли до Агульских белков, уже без него перевалили в Орзагай, оставив слева ледник Косургашева, и побывали на Медвежьем озере.

На Медвежьем озере группа разделилась, нас осталось четверо – два парня и две девушки. Мы по Сухому Орзагаю перевалили в Тоенку, по которой спустились до Агульского озера. Завершить маршрут я планировал сплавом по Агулу. Мы срубили плот и начали сплав от Агульского озера. Но сначала задели единственную «булку» посреди спокойной реки, затем посадили плот на плоский камень у входа в Агульскую шиверу. Только через полдня удалось добраться до берега. Слава богу, мы не успели войти в Агульскую шиверу! Очевидно, что команда была не подготовлена для сплава по такой реке. Пришлось гольцами, знакомой тропой возвращаться в Гутару.

Не очень светлые воспоминания у меня о завершении этого маршрута. Когда перевалили в Унгайлы – начался дождь. Он продолжался целый день, пока мы добирались до избы на Инжигее. С утра, перевалив Сопи-гору, спустились к Каменке, которая вздулась от дождей. Нас ждали двадцать девять бродов. Но, сунувшись в самый верхний, благоразумно решили отступить.

Вспомнилась ситуация прошлого года, когда мы по выходе из Гутары остановились перед нижним бродом, так как «веселая речка Каменка» проявила свой горный нрав из-за дождей. Тогда Григорий провел караван верхней тропой по гольцам к седлу перевала Сопи-горы. Вскарабкались мы опять на гольцы и прошли верхами до поселка, в который спустились только к вечеру. Поставили лагерь, и я пошел представиться Николаю, который посмотрел на меня как на приведение. Рассказал я Николаю и его жене о наших приключениях, выдали они мне котелок супа с грибами и буханку хлеба, с чем я и вернулся в лагерь.

Четыре дня шли дожди, и мы жили в аэропорту, ожидая погоды, палатка наша промокла насквозь. В маленькой комнате аэропорта жили застрявшие в Гутаре пилоты, а мы с разрешения Николая поселились в бане. И только на пятый день смогли улететь в Нижнеудинск.

Еще вспомнил, в тот раз в Гутаре была одна знаменательная встреча. В один из четырех дней ожидания Николай сказал мне, что из Нижнеудинска летит вертолет в котором в Саяны везут Григория Федосеева. Этот известный писатель на склоне лет решил посмотреть места, где он работал в молодости. По результатам экспедиции 1938-го года инженер-геодезист Григорий Федосеев написал первую книгу: «Мы идем по Восточному Саяну». К счастью для многочисленных читателей, писательская деятельность ему понравилась, и он написал еще несколько замечательных книг про свои экспедиции. Его даже выдвигали на Государственную премию, но уж больно тематика у него была специфическая, непонятная городским людям – распорядителям этой премии.

В этот день в Гутаре скопилось много туристов, и все они бросились к приземлившемуся вертолету. Вышел из вертолета знакомый по снимкам пожилой человек и начал озирать окрестный пейзаж. Его отвлекло приближающееся каре туристов, глазеющее на знаменитость. Подписав несколько протянутых ему книг, писатель быстро скрылся в вертолете, который немедленно улетел. Я не решился подойти к этому великому, с моей точки зрения, человеку. У меня есть непреодолимый недостаток – не люблю идти на приступ вместе с толпой.

Последний раз я встретился с Верхней Гутарой летом 1965 года. В этот раз мы начинали свой маршрут в Саяны со стороны реки Кан. Это был один из самых звездных моих походов.

Добравшись до Медвежьего озера, мы совершили экскурсию на Кинзелюкский водопад, поднялись вверх по реке Орзагай и перевалили в вершину Большого Агула (оставив справа ледник Косургашева). Затем сделали перевал в Прямой Казыр, оставили здесь лабаз с продуктами и по ручью Пихтовый перевалили в верховья Кизира. По левому притоку Кизира – ручей Геологов, поднялись к подножью пика Грандиозный и даже сделали на него восхождение. К сожалению, погода не баловала – туман, и Большой Саян не открылся нам в полной своей красе. В конечном итоге прошли вниз по Прямому Казыру и вверх по самому Казыру, перевалили в Иден (сейчас, это перевал Федосеева) и спустились по нему до его впадения в Гутару.

Перебрели реку и к середине дня дошли до аэропорта в Верхней Гутаре. Тут стоял готовый к взлету самолет, который через сорок минут доставил нас в Нижнеудинск. Я едва успел поздороваться и попрощаться с Николаем. Как оказалось навсегда.

P.S. Более тридцати лет прошло с тех пор, как я последний раз посещал Тофаларию и сведений о Верхней Гутаре у меня не было. И очень меня всегда интересовало, что же там творится, особенно в наши рыночные времена. В последнее время кое-что подчерпнул из Интернета. Путешествуют еще люди в Центральном Саяне. Но такое ощущение, что Верхний Гутар превратился в какую то призрачную страну. Регулярных авиарейсов туда нет. В вершине Бирюсы функционирует, закрытый после войны, золотой прииск, куда можно добраться на вездеходах типа «Урал». А дальше в верховья Уды туристы идут пешком. И смутно упоминают, что где-то западнее то ли есть, то ли нет такой тофаларский поселок Верхняя Гутара.

Где же те благословенные времена начала шестидесятых годов прошлого века!? Когда я был молод, и когда мы с Григорием Тутаевым торили тропу в самое сердце Саянских гор!?

Ночное сафари в Верхней Гутаре

Верхняя Гутара – тофаларский поселок в центре Восточного Саяна, куда «только самолетом можно долететь». В шестидесятые годы он выступал в качестве Мекки туристов и на окраине поселка, на берегу реки Гутара, зачастую появлялись многочисленные бивуаки «романтиков дальних дорог». В ту пору, не без одобрения ЦК ВЛКСМ, так называли молодых и не очень молодых людей, которые бродили по глухим уголкам страны, наблюдая природу и готовясь к созидательному труду на благо этой страны.

В июле 1963 года наши палатки стояли на берегу Гутары рядом с палатками ребят из Куйбышева. (Этим гордым именем в ту пору назывался современный город Самара).

На Гутарскую долину спустилась редкая безоблачная ночь. Левее истоков Гутары, над истоками ее правого притока Идена висела огромная полная луна. Призрачный зеленоватый свет Селены заполнял собой все воздушное пространство над Гутарской долиной. Гольцы, замыкающие долину, словно бы потеряли свою материальность и рисовались манящей Фата-морганой на фоне бледно-изумрудного неба. Слева от наших палаток, не нарушая, но подчеркивая тишину этой волшебной ночи, журчала река Гутара. Лунный свет красил серебром ее перекаты. Справа черным силуэтом, за взлетно-посадочной полосой аэродрома (болотистый луг), обозначались крутые лесистые склоны прибрежных гор.

Очарованный красотой лунной ночи я пошел прочь от костра, вокруг которого сидели ребята и пели протяжные негромкие походные песни. Тишина и лунный свет приняли меня в свои объятья. Моя четкая черная тень послушно двигалась следом по росистой траве. Завтра будет погожий день.

И вдруг! Мой взгляд уперся в два фосфоресцирующих глаза какой-то твари, которые сияли почти на уровне земли и внимательно следили за моим приближением. Я шагнул влево – вправо, взгляд твари неотступно следовал за мной. Тут мне стало страшновато. Я не первый год в тайге, недалеко за спиной поселок, но все же, все же… Что это за тварь? Медведь? Волк? У них нет таких фосфоресцирующих кошачьих глаз. Конечно, рысь! Очень милое животное, которое любит лежать на ветке над тропой и бросаться на спину прохожего человека, перекусывая ему горло. Но тут ведь нет узкой тропы и нет веток над головой… Ровный луг серебрится в свете луны, лес достаточно далеко от этой твари… Откуда она здесь взялась? Я начал пятиться назад, а этот зверь внимательно следил обоими глазами за моим отступлением.

Быстрым шагом я подошел к костру и доложил ребятам обстановку. В общей сложности у нас вместе с соседями из Куйбышева имелось в наличии пять стволов: две мелкокалиберных винтовки и три охотничьих ружья. Тотчас же образовалась охотничья команда, которая быстрым шагом дошла до места сафари и начала маневр окружения дичи. Тварь с двумя сияющими глазами оставалась на месте и заинтересованно следила за нашими передвижениями.

Медленно, полукругом, держа наготове огнестрельное оружие, мы приближались к зверю на расстояние верного выстрела. И тут у одного нашего товарища не выдержали нервы – в звенящей ночной тишине раздался оглушительный грохот охотничьего ружья. Уже не страх, но ужас обуял всю нашу компанию, волосы встали дыбом. Один глаз проклятой твари закрылся, другой продолжал внимательно следить за нами! Какая тварь на это способна!?

Наше оцепенение длилось несколько секунд, пока еще у одного нашего товарища не сдали нервы. Он одновременно совершает два героических поступка: начинает истошно орать и включает мощный электрический фонарь, который находится у него в руках.

Яркий искусственный свет заливает поле боя. От стыда мы опускаем взоры, только чтобы не смотреть друг другу в глаза. На пеньке стоит цилиндрическая банка из под сгущенного молока. Вторую банку, которая стояла рядом, унесло выстрелом.

Все члены нашей охотничьей команды имели высшее техническое образование и сразу поняли, какую шутку вольно или невольно сыграл с нами некто, который поставил два вертикальных цилиндрических зеркала рядом на пенек. Отполированная жесть перенаправляла падающий на нее свет луны таким образом, что отраженный луч всегда попадал в глаза смотрящего. Полная иллюзия того, что два фосфоресцирующих глаза какой то твари наблюдают за вами. И также разрешалась невозможная жизненная коллизия, когда после выстрела один «глаз» ослеп, но другой продолжал наблюдение.

Изучайте физику, ребята!

Охота на водоразделе

 Фомкиных речек

Лето 1961-го года, Центральный Саян. Мы с проводниками – тофами, Григорием и Николаем заночевали в вершине Прямого Казыра. В ночь со стороны Мраморных Белков нагрянула гроза, которая перешла в моросящий дождь. На следующий день проснулись поздно – дождь стучит по палатке. До полудня сидели под кедрой и ждали погоды.

Григорий объяснял нам специфику промысловой добычи зверя посредством охотничьего карабина. Надо заметить, что зверем в этих краях называют всех диких животных, что по размерам больше кабарги. Кабарга (самая маленькая живность из породы оленей) – просто кабарга.

Охотничий карабин – это боевой карабин с ослабленным стволом. Поэтому, заряд у него меньше боевого и дальность полета пули всего четыреста метров. Очевидно, что прицельная и убойная дальность охотничьего карабина гораздо меньше, чем у боевого карабина. По этой причине такое оружие настоящие охотники – промысловики не любят в силу его малой эффективности. Сменить винтовочный ствол на боевой – не составляет труда. Но закон есть закон, и за эту самодеятельность карают очень строго.

Известно, что любой закон можно обойти. В данном конкретном случае это делается следующим образом. Из поселка, где расположена местная власть, охотник выезжает на верховом олене, демонстративно имея за плечами охотничий карабин. Но в одном из вьюков спрятан ствол боевого карабина и запас боевых патронов. Ну а дальше – закон тайга и прокурор медведь. Карабин оснащается боевым стволом и по возвращении в поселок охотник попадает на Доску Почета за успехи в Социалистическом соревновании по охотничьему промыслу.

Я не оговорился, в Верхней Гутаре в ту далекую пору был сельсовет, а также колхоз «Кызыл Тофа» (Красный Тофаларец) со всеми атрибутами Советской власти, включая Доску Почета.

Кстати, за время своих скитаний по самым глухим уголкам нашей страны, я понял, что уголков без Советской власти на просторах нашей родины не существует. Вспоминается одна встреча, которая произошла много позднее описываемых событий в окраинном небольшом поселке Тувы – аймаке Кара-Холь.

В середине дня мы вышли в этот поселок по реке Тапсы. Нам надо было поставить в сельсовете печать на маршрутную книжку, подтверждающую факт посещения этого населенного пункта. Идем по пустой пыльной улице, и не у кого узнать месторасположения сельсовета.

На наше счастье, навстречу идет не очень твердо держащийся на ногах тувинец в обличье бомжа, его опережает могучий выхлоп перегара. В довершение всего, на его лике фиолетится огромный синяк. «Где у Вас тут Советская власть?»: спрашиваем мы уважительно. В ответ слышим неожиданное: «А я как раз и есть Советская власть!?». Оказалось, что на самом деле мы встретили председателя сельсовета, который оказался милейшим человеком и не отказал нам в печати на документ.

Не считайте, что этим сюжетом я выражаю свое национальное презрение к тувинскому населению. Подобных представителей Советской власти я встречал также среди русского населения и в менее глухих уголках нашей Державы.

Вернемся к нашему ожиданию погоды в вершине Прямого Казыра. Григорий предоставил нам возможность пострелять из боевого карабина. Специфика стрельбы из него – большая отдача в плечо. Наши мужественные парни после выстрела одобрительно хмыкали и тайком потирали ушибленное плечо. Одна наша девушка также попросила доступа к оружию, упала на землю после выстрела и долго сидела долу, не понимая, что с ней произошло. Остальные девушки вежливо отказались от участия в боевой подготовке.

Между делом, Григорий просветил нас, что прятаться от грозы под лиственницей он не рекомендует – в это дерево чаще всего бьет молния. По-видимому, у таежников имеется на этот счет определенная статистика.

Григорий Тутаев и я

Погода то немного разведривалась, то снова начинала сеять дождем. Григорий, как старший в караване, то поднимался вьючить оленей для продолжения пути, то снова садился к костру под кедрой. Раздраженный такой непоследовательностью, наш второй проводник Николай, сказал слова, которые на всю жизнь вошли в наш обиход: «Ну, Григорий решай, ехать – так ехать, не ехать, так не ехать!». Григорий решил ехать после обеда, и мы «поехали».

По-видимому, Григорий знал все тропы на сотнях квадратных километров Центрального и Восточного Саяна, т.к. в любое время и в любом месте мог сказать: «Вот там, в этой седловине, есть хорошая дорога на перевал». Высшее качество пути он определял таким образом: «Тропа – хоть боком катись». И никогда мы с ним не рвались через чащи и каньоны «по азимуту», как проповедуют завзятые туристы.

Вот и на этот раз, Григорий уверенно нашел проход на стыке двух хребтов и по крутой, но торной тропе провел караван через перевал в Первую Фомкину речку. Как Первая, так и Вторая Фомкины речки впадают в реку Кизир и между речками находится пологий простой перевал, на который мы взошли во второй половине дня. У нас под ногами лежали истоки Второй Фомкиной речки, за которой виднелся также пологий перевал в долину Кинзелюка.

Пока мы любовались чудной картиной Саянских гор, которая открылась с перевала, наши проводники начали глядеть в бинокли и выражать какое то беспокойство. Как выяснилось, на противоположном склоне долины Второй Фомкиной речки, на расстоянии около полукилометра, они увидели стадо оленей – изюбрей. Я попросил у Григория бинокль, навел его на противоположный склон – и ничего не увидел. «Смотри на снежник» – сказал Григорий, и я обнаружил крошечные фигурки зверей, которые спасались от гнуса на белом пятне снежника.

Григорий предложил остановиться с целью добычи зверя, и мы без колебания согласились посмотреть на профессиональную охоту.

Григорий лег на землю наизготовку со своим боевым карабином, рядом расположился Николай с биноклем. Еще раз напоминаю, что невооруженным глазом цель едва наблюдалась на белом фоне снежника. Григорий, не имеющий в своем распоряжении никаких оптических средств, кроме собственных глаз, прицелился и выстрелил. Николай скорректировал выстрел, глядя в бинокль: «Гриша, чуть левее…». Таким образом, Григорий стрелял, а Николай корректировал, в результате чего с семи выстрелов мужики завалили двух изюбрей.

Сейчас я уже не помню, почему мы не спустились вниз в долину поближе к забитым зверям и заночевали на перевале. Охотники, взяли двух ездовых оленей и поехали за добычей.

Ночевка предполагает, по крайней мере, наличие воды и костра. С водой на перевале проблем не было, под ногами журчали многочисленные ручейки, зародыши больших рек: Кизира, Тубы, Енисея. Но перевал находился выше границы леса, и дров для костра вокруг не было. Мы с Шурой А. вызвались добыть дров. Метрах в трехстах ниже перевала начиналась граница леса, где обычно имеется много сухой древесины. Для ее доставки в наш лагерь мы с Шурой А. решили использовать олений транспорт, благо стреноженные олени нашего каравана (домашние) паслись вокруг, поедая вкусный ягель.

Шура А. взял под уздцы одно животное и повел его вниз по склону. Я же решил осуществить свою заветную мечту – покататься верхом на олене. Но я не учел одной специфики вьючного оленеводства. Северный домашний вьючный олень имеет небольшой рост, и может нести груз не более тридцати килограммов.

Почему же в Саянских горах не используют в качестве вьючных животных лошадей? Отличие оленя от лошади, как вьючного животного, очень существенно. Лошадь, имея гораздо более высокий рост, способна нести гораздо больший груз, но не может брать крутые подъемы и продираться сквозь чащу – слишком избаловала ее тысячелетняя дружба с человеком.

Более того, лошадь, когда устает, ложится на землю и отказывается работать. Олень же тянет до последнего, падает и издыхает. Эту особенность северного оленя знает местное население не только в Саянах, но и на севере, где его запрягают в нарты. Поэтому, проводники (погонщики) внимательно следят за состоянием своих подопечных и как только, так сразу дают им отдых.

Как же тофы, вес которых заведомо больше тридцати килограммов, едут верхом на олене впереди каравана? Во-первых, тофы отличаются малым ростом, по сравнению с белым человеком, и имеют не такой уж большой вес. Во-вторых, в качестве верховых они выбирают наиболее сильных оленей, которых в стаде присутствует небольшое количество, и которых ценят за выносливость.

Выбирая средство для своей верховой прогулки, я не учел, что всех верховых оленей (в количестве двух единиц) забрали с собой проводники. Поэтому, я взял под уздцы первого попавшегося оленя и попытался его оседлать. Для этого я подвел его к камню, встал одной ногой на этот камень, а другую ногу попытался перекинуть через оленя. Умный олень отошел от камня, на котором несостоявшийся седок остался стоять в спортивной позе «пистолетика» с одной горизонтально протянутой ногой. Эта мерзкая скотина (олень) повторяла свой трюк многократно, пока я не позвал на помощь своего товарища.

С его помощью мне удалось оседлать оленя, но последний уменьшил свой и так уж небольшой рост посредством подгибания ног, и мои подошвы уперлись в землю. Я тоже подогнул ноги, но олень прогнул спину, и мои подошвы вновь коснулись земли. Эти действия животного я не отношу на счет его ума: тяжесть моего веса была больше его грузоподъемности. Но мне удалось «проскакать» десяток – другой метров, пока олень не сбросил неугодного ему седока на землю.

Под не совсем корректный смех товарищей, я взял оленя под уздцы и пешком повел его вслед за Шурой А. На этом мои «оленьи» приключения не закончились, тем более, что в их продолжении принял активное участие Шура А. Мы быстро набрали по вязанке дров и попытались навьючить их на оленей. Теперь уже оба зверя проявили незаурядный интеллект и изобретательно сбрасывали со своих спин вязанки дров, которые мы не менее изобретательно пытались на них погрузить.

Ребята с удовольствием вспоминают наше возвращение в лагерь из похода за дровами. Снизу на перевал поднимается Шура А., торжественно ведущий в поводу оленя несущего вязанку дров. За ним следует С. Кузин, несущий насвоей спине изрядную вязанку дров и тянущий за повод упирающегося оленя.

Но это еще не конец нашей дровяной одиссеи. Олень Шуры А. вдруг срывается в галоп и пытается унести в небытие с таким трудом добытые дрова. Более того, олень не стреножен, и мы можем потерять его навсегда. Повод у оленя очень длинный, и Шура А. мужественно волочится сзади оленя, безрезультатно пытаясь затормозить его бег упирающимися в землю пятками. Единственный способ укротить бешеный галоп оленя – перехватить его спереди под уздцы, и кто-то из наших ребят догадался это сделать.

День клонился к вечеру. Наконец то мы разожгли костер и начали варить чай. Более серьезную пищу готовить не стали, в надежде на охотничьи трофеи. Тут снизу подошли охотники, которые привезли двух добытых зверей. Процедуру разделки изюбриных туш, из эстетических соображений, я опускаю.

Ясная безлунная ночь, над головой хоровод Саянских звезд. При некоторой доле воображения можно забыть про двадцатый век за пределами этих гор и почувствовать себя участником первобытной оргии по поводу удачной охоты. Яркое пламя костра, в ведре булькает обильное мясное варево. Участники жарят шашлыки.

Григорий затеял угостить нас настоящим яством – кровяной колбасой. Он взял изюбриный желудок, вытряс из него содержимое и слегка прополоскал в бегущем рядом ручейке. Затем этот желудок наполнил оленьей кровью, крепко завязал оленьей жилой и опустил в котел с кипящей водой.

Через некоторое время Григорий вынул колбасу и начал угощать присутствовавших при этом действе. Сначала я подумал, будто наш кулинар забыл посолить свой гастрономический продукт, но постепенно выяснилось, что это яство для большего смака приготовляется без малейшего участия соли. Я человек не брезгливый и откушал толику кровяной колбасы, но не более того по причине ее полной несолености.

Некоторые мои более щепетильные товарищи ограничились лишь наблюдением за процессом поглощения тофаларского национального кушанья. Зато наши охотники с удовольствием докушали колбасу и принялись загружать в рот содержимое мозговых костей, разбивая их большими охотничьими ножами. Затем пришла очередь поедания большого количества вареного мяса. Конечно, мы угостили добытчиков некоторым количеством огненной воды.

Праздник охоты удался на славу. Утром наш караван двинулся к перевалу в Кинзелюк.

Встречи с Кинзелюкским

 водопадом

Есть такая река Кинзелюк в центральной части Восточного Саяна. Лето 1961-го года. Почти две недели добирались мы с караваном оленей до вершины Кинзелюка. Сегодня утром проводники с оленями ушли домой на Верхний Гутар.

Дальнейший наш путь лежит вниз по реке Кинзелюк до ее впадения в Кизир. В стрелке Кинзелюка и Кизира мы намереваемся срубить деревянный плот и сплавиться на нем до населенки. Три порога Кизира и Семеновская шивера ждут нас. Но у нас был выделен один день для посещения Медвежьего озера, которое лежало за гребнем Приозерного хребта справа от Кинзелюка.

На Медвежье озеро в этот год мы не попали. Виной тому была книга братьев Федоровых «Два года в Саянах», которая путешествовала через Саянские перевалы вместе с нами. В 1948 – 1949 году экспедиция Ботанического института АН СССР под руководством братьев Федоровых добиралась до этих мест.

«Водопад виден во всю высоту. Он летит высокими перепадами со скалистой ступени из расположенного выше цирка. На глаз водопад имеет высоту не менее 400 метров . Вблизи – это мощный поток, издающий грохот и рев, которым голоса людей совершенно заглушаются. Лезть на 400 метровый обрыв по краю водопада совершенно невозможно. Нам не пришлось проверить предположение, что в цирке над водопадом скрывается большой ледник. Вероятнее всего, там есть ледник, а у его конца еще и озеро» (Цитата из книги). Решено! Идем на водопад!

Прошло столько лет, но до сих пор свежо чувство обалдения, когда за поворотом долины открылось это чудо природы. Два каменистых отрога Кинзелюкского хребта (слева от реки) соединены подковообразной перемычкой. Ее высота, на глаз, четыреста – пятьсот метров. Ширина перемычки примерно такая же. И там, где эта перемычка примыкает слева к скальному отрогу, со всей огромной высоты, срывается вниз мощный водяной поток. Который в три гигантских прыжка достигает дна долины и питает Нижнее Кинзелюкское озеро, соединенное с Кинзелюком спокойной недлинной протокой.

Перемычка между скальными отрогами – травянистый крутяк, с пятнами кустарника и мазками каменистых осыпей. Задрав голову, на фоне ярко синего неба, можно видеть ожерелье скал, обрамляющих верхний край перемычки. И сразу возникает вопрос: откуда столько воды? Правы братья Федоровы, наверху должно быть озеро. Надо подниматься вперед, наверх, а там…

Нижнее Кинзелюкское озеро

Более двух часов карабкаемся в лоб по крутому травянистому склону. Пока не упираемся в ожерелье скал, непроходимое без альпинистского снаряжения. Почти у цели, уже виден гребень перемычки – но приходится спускаться вниз. Такая неудача!

И на этом закончилось бы наше знакомство с Кинзелюкским водопадом, если бы не одна наша недисциплинированная походница. Она оторвалась от группы и, несмотря на ненормативные высказывания командира, начала карабкаться вдоль скал правого отрога. И пропала! Когда девушка, к нашей великой радости, живая и невредимая спустилась вниз, вид у нее был восторженно – испуганный. Восторг: там наверху ледник падает в озеро – такая красота… Испуг: по гребню перемычки бродит медведь, который очень заинтересовался нашей походницей.

Что делать? Что делать? Время поджимает. Нам надо на Кизир. Но пройти мимо, не взглянув на настоящую красоту… На следующий день мы снова карабкаемся вверх по перемычке. Но только слева, прямо по-над водопадом. И достаточно легко пройдя ожерелье скал, выходим на седловину перемычки.

Кинзелюкский водопад

Вот это да!!! Седловина перемычки неширокая – пару сот метров. Сзади – пропасть в Кинзелюк. На седловине – каменный тур, без записки и опознавательных знаков. Кто тот неизвестный, который был тут до нас?

Слева, где седловина примыкает к скальному отрогу, срывается вниз водопад. А впереди… Бирюзовое озеро, встроенное в цирк Кинзелюкского хребта. Скальные отвесы цирка падают в дальний конец озера. А на отвесах цирка висит то ли ледник, то ли снежник в форме огромного кита.

Верхнее Кинзелюкское озеро

И вся эта суровая красота: колючка Кинзелюкского хребта, разноцветный цирк с мазками снежников, белый кит (то ли снежник, то ли ледник) опрокинулась отражением в бирюзовое зеркало озера.

Время бежит быстро. Оставили в туре записку, которая начиналась словами: «Половину дня жили в сказке…». Спуск вниз.

На фоне заповедного озера

Второй раз я увидел Кинзелюкский водопад через четыре года. Мы пришли на Медвежье озеро с Кана. Дальнейший наш путь лежал вверх по Орзагаю, мимо ледника Косургашева, через перевал из Малого агула в Прямой Казыр и далее по ручью Пихтовый к пику Грандиозный.

Вскарабкавшись по крутякам левого цирка Приозерного хребта, замыкающего южный конец Медвежьего озера, мы вышли на водораздельную седловину между Орзагаем и Кинзелюком. Не могли удержаться – вечером наши палатки стояли на берегу Нижнего Кинзелюкского озера.

На следующий день – подъем знакомым путем по-над водопадом к Верхнему озеру. Когда я подошел к знакомому каменному туру на седловине перед озером и начал его разбирать – сердце мое забилось часто часто… В туре лежала наша записка, оставленная в 1961 году. После нас тут никто не был. И объяснить это легко: места весьма недоступные и из долины ни Кинзелюкский хребет, ни Верхнее озеро не видны.

Оставив новую записку, спустились вниз. Эту записку нам никто не прислал. Добирался ли кто за сорок лет до Верхнего Кинзелюкского озера?

На следующий день, бросив последний взгляд на водопад, пошли считать километры до пика Грандиозного. На пик Грандиозный мы все таки залезли, а его более известный водопад наблюдали только издали.

В третий раз удалось увидеть Кинзелюкский водопад только через 11 лет. Стояло знойное лето 1976 года. Горела тайга. Со стороны Кана, по Идарскому белогорью, через Снежную, Янгоду и Большой Мугой вышли на Малый Агул. Тропа по реке Озерной привела нас глубоким вечером на северный конец Медвежьего озера. В первый раз я вещественно осознал бренность человеческой жизни. Мы здорово изменились за это время. И силы наши уже не те. А здесь, знакомые туманы все так же ходят по циркам таких знакомых гор. Как сто тысяч лет назад. И также они будут ходить сто тысяч лет спустя. Если сюда не придет человек – преобразователь природы.

На следующий день – марш бросок на южный конец озера. Туда, где нитки водопадов срываются с круч Приозерного хребта и туда, где по песчаному пляжу бродит медведь более чем средней величины.

Мы могли выделить лишь один день, чтобы подняться по цирку (саю), замыкающему Южный конец Медвежьего озера, траверсировать каменистый склон Приозерного хребта и выйти на верхогляд. Прямо под нами распахнулась долина Кинзелюка, где в кедровой оправе лежал темно зеленый опал Нижнего Кинзелюкского озера. Прямо напротив, на одном уровне с нами, в ложе скального цирка Кинзелюкского хребта лежало Верхнее Кинзелюкское озеро из которого срывался вниз такой знакомый водопад. Все тот же знакомый кит (то ли ледник, то ли снежник) покойно лежал на скальных отвесах Кинзелюкского хребта, замыкающих дальний конец Верхнего озера.

По гребню Приозерного хребта, где мы стояли, зачарованные панорамой Центрального Саяна, шел холодный ветер. И смутно было на душе. В радость свиданья с Кинзелюкским водопадом капал яд предчувствия, что видим эту красоту мы в последний раз. К сожалению, это предчувствие оправдалось.

Заканчивая воспоминания о встречах с Кинзелюкским водопадом, хочу повиниться. В 1987 году вышла книга Г.Т. Арсеева «Водопады». В этой книге, на правах непроверенных слухов, упоминался Кинзелюкский водопад, как самый большой водопад Советского Союза. Все собирался написать в редакцию издательства «Мысль», с просьбой прислать адрес автора этой книги. Но не собрался, за суетой дел. А мог бы рассказать про это чудо природы, которое наблюдал неоднократно. Может еще не поздно?

Ночевка над Третьим порогом

Лето 1961-го года. Мы вышли к Кизиру по Кинзелюку, намереваясь в стрелке этих двух рек срубить деревянный плот и сплавиться вниз к населенке. Поиск леса для изготовления плота всегда является серьезной проблемой. Во-первых, нужен сухостой. Во– вторых, не каждое сухое дерево пригодно для плота. Категорически не годится лиственница: она быстро намокает, плот становится слабо управляемым и в течение двух-трех дней уходит под воду. Лучше всего для изготовления плота подходит пихта и ель.

Нам повезло. Прошлым летом в стрелке Кинзелюка и Кизира какой-то охотник добыл зверя и коптил мясо этого зверя на костре. Чтобы сделать коптильню охотник ошкурил десятка полтора толстых елей, которые засохли на радость нам. Два дня мы вытаскивали к берегу реки толстенные девятиметровые бревна и рубили плот.

В ночь на третий день пошел мелкий затяжной дождь. Утром выяснилось, что дождь моросит на уровне реки, а на гольцах идет снег. Но ожидать хорошей погоды не позволяет дефицит продуктов, да и ждать ее можно до морковкина заговенья. Под холодным мелким дождем столкнули плот со стапелей в воду и поплыли вниз по Кизиру, наблюдая белое убранство приречных гольцов.

Плот у нас получился отличный. На нем достаточно свободно разместилось пять человек экипажа и пятеро пассажирок. Экипажем служили пятеро парней, которые стояли на передней и задней гребях, девушки в качестве пассажирок сидели на рюкзаках в центре плота.

Все бы ничего, но от впадения Кинзелюка вниз по Кизиру на добрый десяток километров тянутся «тиши». По-сибирски, это участок реки, на котором почти нет течения. В ясный теплый день плыть по спокойной воде в окоёме живописных гольцов – одно удовольствие. Но в нашем случае, по причине холодного дождя сверху и холодной воды снизу, постепенно стало наступать окоченение человеческих конечностей. Мы дошли даже до того, что развернули плот поперек течения и начали работать гребями как веслами. Не для того, чтобы многотонная связка бревен двигалась в воде быстрее, но чисто «для согреву».

В конце концов «тиши» кончились, течение подхватило плот, погода несколько улучшилась и в начале третьего дня по правому берегу в тумане нарисовалась характерная двугорбая вершина – предвестница Третьего порога. Тут надо смотреть в оба, чтобы вовремя прибиться к берегу и не влететь сходу в порог, который представляет собой ничто иное, как трехметровый водопад в узкой теснине, со скалой посередине.

Сопротивление порога, подобно плотине, замедлило бег реки. Обманчиво успокаивающая гладь реки медленно влекла наш плот в неизвестность. На правом берегу показалась большая новая изба, перед которой суетились несколько мужиков, предупреждая нас маханием рук и криками, что пути дальше нет. Прибив плот к берегу, мы выяснили, что изба – это база лесоустроительной партии, а мужики – никакие не мужики, а начальник партии и прочее ее руководство.

Мой отец также был лесоустроителем и я хорошо знаком с этой профессией. Лесоустроители занимаются таксацией (учетом) лесного богатства нашей родины. Для этого они прорубают в дремучих лесах просеки, разбивая эти леса на километровые кварталы, и определяют бонитет (качество) леса в каждом квартале. Затем они наносят на свои специфические карты сведения о лесных запасах нашей Родины.

Лесоустроители приняли активное участие в решении проблемы проводки нашего плота через порог. Естественно, идти на деревянном плоту в водопад равносильно самоубийству. Надо сбрасывать разгруженный плот в протоку слева от центральной скалы, заводя его с противоположного берега.

Хотя и изредка, по Кизиру выше Третьего порога поднимаются моторные лодки. И для обноса водослива по правому берегу реки проложен волок: широкая тропа, на которую поперек уложены круглые стволы деревьев. Тащить лодку по такой «благоустроенной» дороге гораздо легче, чем непосредственно по земле. По этой тропе, уже в сумерки, мы перетащили наш груз, ниже порога.

По любезному приглашению лесоустроителей, мы заночевали в их большой избе. Для хозяев существовали нары, а мы расположились на полу. После нескольких холодных дней на реке и ночевок в палатках тепло человеческого жилья вконец разморило. Но сразу заснуть не было возможности.

Во-первых, долг вежливости требовал поддерживать беседу с хозяевами, которые интересовались, кто мы такие и какой леший в эти края нас затащил. Хозяева работали в экспедиции, получая за это существенную надбавку к зарплате в виде «полевых», а также «гробовых» составляющих. И они не совсем понимали, зачем за свои деньги, тратя свой отпуск, мы ломаемся по тайге, имея вероятность погибнуть на порогах Кизира. А впереди еще нас ждет страшная семикилометровая Семеновская шивера… Мы так же не понимали, какой амок влечет нас в тайгу и горы, не пускает на теплый берег курортного моря. Отделывались общими словами.

Правда, было одно соображение. Прошлый год, когда мы прибили свой плот к берегу около Абазы, закончив сплав по Абакану, нас встретили два аборигена. Не сразу поверив, что мы провели деревянный плот с верховьев реки через все пороги, включая Карбонак, местные старожилы отдали нам должное. И было это нам очень приятно. Конечно, коренные жители большого города, мы понимали, что играем в «военные игры», придумывая себе препятствия и успешно их преодолевая. Но мы играли в серьезные игры с возможным смертельным исходом, позволяющие чувствовать себя почти что первопроходцами.

Во-вторых, хозяева были озабочены прибытием инспекторов из центра. Обычная практика, высокое начальство забросили на предмет качественного отдыха вертолетом на отдаленное рыбное озеро, но тут случилась нелетная погода. Мы в эту погоду худо – бедно плыли вниз по реке, но вертолеты не летали. В силу этого, высокое лесоустроительное начальство уже неделю находилось на рыбалке при полном дефиците нерыбных продуктов, да и давно пора было возвращаться начальству в свой городской офис.

Наши хозяева очень переживали за начальство и пытались связаться с ним по рации. Тут я ознакомился с источником электропитания радиоаппаратуры времен второй мировой войны, известным в народе как «солдат-мотор». Он представлял собой гибрид велосипеда и динамо-машины. По замыслу конструкторов, солдат должен садиться в седло этой конструкции и, быстро-быстро вращая педали, вырабатывать электроэнергию для питания рации. Чтобы оказать любезность хозяевам, мы по очереди крутили педали солдат мотора, радист слал свои позывные в мировое пространство, но в ответ получал лишь устойчивое молчание эфира. Главный наш хозяин – начальник партии, очень нервничал.

В довершении всего, в избе находились два инспектора, не пожелавшие по какой-то причине лететь на рыбалку. Когда все остальные в конечном итоге расположились отдыхать, они приняли некоторую дозу спиртного и затеяли длительный спор. Существо спора заключалось в следующем. Прошлым летом мотор их лодки заглох перед самым порогом. Один из них начал скидывать сапоги и телогрейку, чтобы прыгать за борт в надежде достигнуть берега раньше, чем слива порога. Другой продолжал дергать стартер мотора, в надежде его оживить. И каждый утверждал, что его действия были наиболее адекватны сложившейся ситуации. К какому консенсусу пришли спорщики, я так и не узнал – заснул под их бормотанье. Но, слушая их диалог через год после аварии, можно сделать вывод, что мотор завелся до того, как лодку затянуло в водослив порога.

Рано утром трое наших парней отчалили плот от правого берега и, мощно работая гребями, прибили его к левому берегу чуть выше Третьего порога. Затем, оттолкнули пустой плот от берега и, с помощью основной веревки, попытались направить его в левый водослив между берегом и центральной скалой. Подхваченный потоком воды плот нырнул в водослив, защемленная в камнях основная веревка лопнула и перевернутый «на брюхо» плот выскочил как пробка из пены ниже водослива. В нижней улове его заарканили наши ребята и притянули к правому берегу. За всей этой процедурой заинтересованно наблюдало все население лесоустроительной избы. Аплодисментов не было, но зрители порадовались за нас.

Спускаем плот через Третий порог на Кизире

Как сказано выше, плот всплыл ниже порога в перевернутом виде. Имея высшее радиофизическое образование мы прикинули параллелограмм сил и поняли, что возвратить его многотонную громаду в исходной положение без мощного подъемного крана не представляется возможным. Пришлось разбирать плот по бревнышку и сплачивать его заново. К вечеру, попрощавшись с лесоустроителями, мы поплыли дальше вниз по Кизиру. Нас ждал Второй порог, Семеновская шивера и непроходимый Первый порог.

Второй порог на Кизире

В Первом пороге пришлось снова разбирать плот, проводить бревна по мелкой боковой протоке и сплачивать их в третий раз. Последняя ночь перед населенкой. Смотрю на луну и сочиняю стихи.

«Плот стоит под первым порогом, Завтра только плыть, да плыть. Светит месяц серебряным рогом, Можно спокойно теперь закурить» Первый порог на Кизире

Известно, что альпинисты чаще всего гибнут на спуске, расслабившись после удачного восхождения. Утюжа плотом последние километры Кизира перед населенкой, мы тоже расслабились, наблюдая мужиков на правом берегу. Они приветствуют невнятными криками и взмахами рук окончание нашего героического маршрута. И это очень нам приятно.

Оказалось, что местное население пыталось передать нам криками и жестами информацию совсем другого рада. Слева и до середины уже широкой реки закипали многочисленные буруны на «булках» – огромных камнях едва торчащих из воды. Плавная, но быстрая струя влекла нас напоследок на эти камни. Слава Богу, отгреблись.

Сколько стоит медвежья шкура ?

С детства из литературы было мне известно, что жилища русских путешественников и охотников украшали медвежьи шкуры. В качестве шкурных поставщиков полярные исследователи использовали белых медведей, а их остальные коллеги довольствовались бурыми медведями. Английские колонизаторы украшали свои замки тигровыми шкурами – в Индии медведи не водятся.

Далее везде, если речь идет о медведе или о медвежьей шкуре, имеется в виду бурый медведь и шкура бурого медведя соответственно.

Вот таким абстрактным знанием я обладал, когда в 1961-м году попал в поселок Верхний Гутар, который в ту пору служил воротами Центрального Саяна. Основное население Верхнего Гутара – тофы, профессиональные охотники и бывшие кочевники. Кроме того, они пасут стада домашних оленей и подрабатывают в качестве проводников оленьих караванов, которые берут в наем с целью перевозки груза геологи, туристы и прочие путешествующие люди. Тофы используют вьючных оленей, которые проходят по тайге и горным кручам там, «где дохнут рысаки». А запрягать оленей в нарты не получается – Саян с его кручами не тундра.

Занимаясь поисками проводника, мы с командиром провели вечер в интересной беседе в доме Александра Халлимоева, который служил в 1943– м году проводником у легендарного Кошурникова – изыскателя железных дорог, погибшего на злой и коварной реке под названием Казыр. Выпивали помаленьку из алюминиевых кружек принесенный нами спирт, расспрашивали Александра про жизнь в тайге.

И вдруг оказалось, что медвежья шкура в моем жилище – это реально. Александр предложил мне купить медвежью шкуру, оценив ее в десять рублей. Сумма в ту пору была для меня не такая уж маленькая, но вполне приемлемая. И совершенно неожиданно стал я счастливым обладателем медвежьей шкуры (черный мишка).

Узнав об этом, мой старший ученый товарищ Володя Т. на следующий день тоже сторговал у кого-то медвежью шкуру. В отличие от меня, мой старший товарищ делал все обстоятельно, и шкура у него была гораздо больше моей. Честно говоря, у меня был не медведь, а медвежонок двухлеток (пестун, по-сибирски).

Не помню, по какой причине, но Александр Халлимоев не согласился нас сопровождать и нашим проводником стал Григорий Тутаев, с которым несколько лет мы путешествовали по Саянам. Но это особая история.

Эти две медвежьих шкуры пропутешествовали с нами по Восточному Саяну, сплавились по реке Кизир и благополучно прибыли в Горький. В городе выяснилось, что с предметом моей зависти – шкурой Володи Т. (медвежьей), далеко не все в порядке. На стену ее повесить затруднительно, а уж лежать на ней как на ковре совершенно невозможно. Шкура была плохо выделана, её мездра засохла, и предмет моей зависти по фактуре напоминал огромную жестянку, покрытою шерстью.

Как я уже говорил, мой старший товарищ был ученым человеком и к решению проблемы повторного дубления своего сокровища подошел по научному. Вообще то, слаборазвитые народы используют в качестве основного дубильного вещества при выделке шкур всегда доступную собственную мочу. Но Володя Т. проштудировав всю доступную литературу, посвященную выделке шкур, реализовал технологию дубления у себя дома в ванне, с использованием современных химических средств. Что-то около полугода несчастный шкуровладелец вымачивал, мял и сушил свое приобретение, но особого прогресса в этом деле не достиг. В качестве побочного эффекта выяснилось, что технология выделки шкур дурно пахнет или, откровенно говоря, шибко воняет. Родительница, по причине любви к сыну, это амбре терпела, но несознательные соседи очень обижались, скандалили, и доморощенный скорняк вынужден был прекратить непотребное действо, не достигнув результата.

Итак, я остался на некоторое время единственным среди своего окружения счастливым шкуровладельцем. Я не злорадствую, а просто констатирую факт: испорченную первоначальным дублением шкуру реанимировать невозможно.

В то же первое посещение Верхней Гутары я сторговал еще одну медвежью шкуру у молодого тофа В. Саганова. Но чтобы не тащить в маршрут две шкуры, я оставил ему свой адрес на который он обещал выслать покупку. Безрезультатно прождал я посылку из Гутары до следующего лета.

А на следующее лето я перед основным походом из Гутары на реку Уда со сплавом, организовал прогулочный поход на Агульское озеро. И пригласил в этот поход двух своих хороших приятельниц, с целью показать им настоящую красоту. Возвращаясь с Агульского озера в Гутар, на Додинском гольце я встретил Григория Тутаева, который сопровождал туристов на то же озеро. Мы обнялись на радостях, и он согласился сопровождать нас на Уду после возвращения в поселок.

Мы выступили в основной поход из Гутары на Уду с двумя связками оленей и двумя проводниками. Как я уже говорил, главным проводником был Григорий, а второй тофалар показался мне похожим на В. Саганова.

У меня плохая память на лица, да и монголоидные лица для белого человека трудно различимы. Но все-таки я рискнул задать ему вопрос – не встречались ли мы прошлым летом. На что Саганов смущенно ответил, что узнал меня сразу, что обещал мне прислать шкуру, но потерял адрес. Я думаю, он, не ожидал повторной встречи и не выполнил обещанного, но в порядке компенсации, выдал мне шкуру рыжего мишки (также пестуна-двухлетки). У Саганова в наличие оказалась еще одна шкура, которую приобрела в собственность наша девушка А. Н.

Мы и не предполагали, как скоро наши шкуры будут востребованы. Дело в том, что в этом маршруте наш проводник и друг Григорий Тутаев сильно провинился. На оленьем стойбище, посредине пути между рекой Гутарой и рекой Удой, вечером Григорий выпил изрядно «огненной воды». По этой причине, сопровождая нас на следующий день упустил связку оленей. Олени разбрелись по покрытому дремучим лесом каменистому косогору и сбросили два вьюка, в которых находились не только общественные продукты, но также личные вещи некоторых наших товарищей.

В том числе потерялся спальник А. Н., и очень ей пригодилась шкура, которая его заменяла. Точнее, в палатке мы на пол стелили мою шкуру, я залезал в собственный спальник, а девушка накрывалась бывшей медвежьей шубой. Только беда не приходит одна – воняла ее свежевыделанная шкура чрезмерно. Но сожители по палатке входили в положение оставшейся без спальника А.Н. и безропотно дышали всю ночь бывшим медвежьим духом.

Выйдя в Нижнеудинск и погрузившись в плацкартный вагон, мы с А.Н. произвели фурор среди поездного населения. Во-первых, расстелили на вторых полках шкуры и отказались брать постельное бельё. Проводники несколько обиделись, но отнеслись к нашему отказу с пониманием. Во-вторых, непрерывный поток любопытных со всего состава существенно поднял планку нашей гордости как шкуровладельцев. Надо было бы, по примеру О. Бендера, продавать талоны на осмотр достопримечательностей, но мы были молодые и глупые, да и время было советское, нерыночное.

Таким вот образом, у меня в городской комнате появились две медвежьих шкуры: мишка черный и мишка рыжий.

Чтобы закончить шкурные истории, расскажу еще один сюжет. Зимой в студенческом кафе Университета был организован туристский вечер. Мы с соратниками подготовили ВДТХ – Выставку Достижений Туристского хозяйства. На ней было представлено много интересных экспонатов, и, в частности, две мои медвежьи шкуры.

Была также представлена шкура северного оленя от нашего товарища А.Ч., с которой связана весьма криминальная история. В то же лето, что мы были на Уде, А.Ч. со товарищи путешествовали по Приполярному Уралу, и завалили домашнего оленя, приняв его в охотничьем азарте за дикого сородича. Удачно откупившись от пастуха изрядной долей «огненной воды» мой товарищ А.Ч. стал собственником оленьей шкуры.

После вечера туристских воспоминаний, чтобы ехать домой, я взял такси и погрузил в него две свои шкуры. Сославшись на позднее время и трудности с транспортом, А.Ч. попросил меня временно забрать и его экспонат. Я тогда жил один, имея комнату с соседями на Гребешке (Ярославская 1/1 кв. 10). И интерьер моего жилища теперь украшали три шкуры: две постоянные – мои, а также временная – моего товарища.

Некоторое время я был доволен таким антуражем и не приставал к А.Ч. с просьбами забрать его собственность. Да и сам шкуровладелец не делал попыток вернуть свое сокровище. Меня посещали многочисленные друзья, мы восседали на шкурах, пили крепкое и не очень крепкое вино, а также говорили о культурном. Но постепенно я начал ощущать некоторый дискомфорт. Оказывается, оленьи шкуры неимоверно лезут, мое временное приобретение не являлось исключением и постепенно заполонило всю комнату оленьей остью. С учетом того, что убирался я, по причине своей одинокой жизни, только по большим революционным праздникам, жизнь моя все больше становилась затруднительной.

Я начал настойчиво предлагать хозяину забрать свое добро обратно, но он отделывался туманными обещаниями. И тут я совершил некрасивый поступок, за который мне до сих пор стыдно. Одна моя хорошая знакомая, находясь у меня в гостях, неумеренно восхищалась шкурным интерьером. Сделав торжественное лицо, я предложил знакомой принять оленью шкуру в подарок. Девушка выпала в осадок от счастья. Пока она не раздумала, я, излучая благородство, предложил сопровождать её вместе с драгоценным подарком до дома.

Через некоторое время моя хорошая знакомая начала намекать мне на неадекватное поведение подарка, которое выражалось посредством большого количества лезущей шерсти. Дальше – больше, моя знакомая ретранслировала мнение своих интеллигентных родителей, которые, потеряв чувство такта, начали не совсем интеллигентно сомневаться в моем благородстве. Приняв на вооружение тактику А.Ч., я давал туманные обещания забрать с течением времени свой подарок обратно, но эти обещания не выполнял.

Ситуация как то рассосалась сама собой, когда родитель моей хорошей знакомой выбросил многострадальную оленью шкуру на помойку. Наша дружба от моего неэтичного поступка не пострадала. О, всепрощающие женские сердца!!!

Медведи и Я

Цивилизованные люди склонны к парадоксам. Опасаясь жестокого звериного нрава, многие взрослые люди не желают встречаться в лесу один на один с такими хищными животными, как медведь, тигр и т.д. Но те же взрослые люди изготовляют и покупают для своих детей симпатичные мягкие игрушки в облике этих зверей – медведей, тигров и т.д. В результате, тиская любимые игрушки, дети получают превратное представление о хищных представителях живой природы.

К слову сказать, в качестве символа Московской олимпиады выступал медвежонок, который мило улыбался окружающим, растиражированный в несметном количестве плакатов, значков, игрушек. И плакали многочисленные зрители, когда на закрытии Олимпиады «добрый и ласковый Миша» улетал в свои таежные владения. Хотел бы я посмотреть, как кто-нибудь из наших мужественных атлетов столкнулся бы в настоящей тайге нос к носу с настоящим медведем…

Совсем другое отношение к медведям было у многих малых народностей, ареалом проживания которых служили таежные дебри, где встреча с «хозяином тайги» была не столько исключением, сколько правилом.

Многие северные народы считали зверей своими предками. Эвенки, например, считали, что души умерших прародителей переселяются в медведей и на своих «дедушек» предпочитали не охотиться. Если же по какой либо причине эвенки убивали медведя, то всячески старались «объяснить» жертве, что это сделали не они. Существовал целый ритуал с танцами и заклинаниями, позволяющий отвести гнев убитого «дедушки» от охотника.

Такая вера в переселение душ существовала не только относительно медведей. Проживающие в дебрях Уссурийского края малые народности, в качестве своих предков почитали тигров, со всеми вытекающими отсюда последствиями. (Читайте Пржевальского).

Во время путешествий по горно-таежным районам нашей страны мне неоднократно приходилось встречаться с медведями. Рассказы таежных охотников просветили, что медведь превращается в злобного и коварного зверя, если его раздразнить. Или, Боже упаси, подранить. Поэтому у меня даже не возникало мысли стрелять в медведя при случайной встрече.

Особо опасны шатуны, поднятые зимой из берлоги и занимающиеся безнадежным поиском пищи. Из всех живых существ человек является самой легкой добычей для такого медведя. Но существует некоторое табу (верующие люди сказали бы, что это Божественный запрет) не позволяющее в обычной обстановке дикому зверю охотиться на человека. Однако изредка, так же как и тигры – людоеды, встречаются медведи – людоеды. Как правило, это старые звери, которые могут добыть лишь беззащитного и неповоротливого человека, а отведав человечины, входят во вкус.

Опытные охотники утверждают, что летом медведь, как правило, избегает человека, если человек также не стремится с ним познакомиться. Справедливость такого утверждения подтверждает тот факт, что после неоднократных встреч с медведями я пишу эти строки. Есть еще один способ разойтись с медведем – сильно напугать его. Нервы у медведя слабые и он может убежать, страдая «медвежьей болезнью». Но может и не убежать, это уж как повезет.

Чаще всего мы наблюдали «хозяина тайги» издалека. То медведь улепетывает от нашего каравана на перевале из Сигача в Ванькину речку и гораздо сноровистее чем альпинист карабкается по крутой осыпи на противоположном склоне. Или два медведя в междуречье Верхнего и Среднего Танхоев (притоки Агула) не торопясь удаляются от нас в глубину долины.

Еще запомнилась белая ночь в тундре на Полярном Урале, когда мы до двух часов засиделись у костра. Закатное солнце, едва коснувшись расположенного напротив горного массива Паер, тотчас же начало дневное восхождение в зенит неба. И тут мы заметили весьма солидного медведя, который пасся в некотором отдалении, не обращая внимания на пришельцев.

Однако, два раза пришлось столкнуться с «хозяином тайги» нос к носу. В 1964-м году наша группа из четырех человек пробиралась с Медвежьего озера вверх по Сухому Орзагаю, чтобы перевалить в Тоенку и спуститься по ней до Агульского озера.

«Ненастье кончилось, тайга уже сухая, Кедровых игл шатер над головой, Вверх по реке, к истокам Орзагая Идем, давя медвежий след ногой.»

Это отрывок из моего поэтического «Воспоминания о перевале из Сухого Орзагая в Тоенку.» А реально дело было так.

Достаточно хорошая береговая тропа вела вверх по реке к перевалу. Накануне на самом деле прошел сильный дождь, и во многих местах тропа была размыта. Я шел впереди группы, уткнувшись носом в землю и высматривая тропу. Вдруг тропа вырвалась из плена густой кедровой сени и исчезла под неширокой песчаной промоиной спускающейся к реке. Кедровая тайга здесь как бы раздалась, образуя безлесное пространство шириной в десяток метров.

Глаза мои смотрели под ноги, пытаясь разгадать траекторию продолжения тропы. И тут я услышал странные слова замыкающего нашу группу товарища: «Стаська, медведь!» Первая реакцией на эти слова было недоумение – не первый раз мы в тайге и в такие дурацкие шуточки давно уже не играем. Но снова послышалось: «Стаська, медведь!»– и дрожащие интонации в голосе замыкающего товарища заставили меня поднять голову.

Впереди, за песчаной промоиной стеной стояла тайга, и в этой стене едва намечался разрыв, в который уходило продолжение тропы. На мгновение в этом разрыве мелькнуло что-то бурое и большое. Мелькнуло и исчезло.

Я обернулся. Две девушки, шедшие в середине группы были совершенно спокойны, так как ничего не видели. Но на замыкающем товарище, как говорится, не было лица. И я понял, что он ВИДЕЛ и что он НЕ ШУТИЛ.

Сделав несколько шагов по песчаной промоине, я увидел большие свежие медвежьи следы. Но самое неприятное – рядом с большими следами были отчетливо видны маленькие следы двух медвежат! Только еще медведицы с медвежатами нам не хватало!

Реконструкция событий выглядела следующим образом. Медведица с двумя медвежатами спускалась тропой вниз по Орзагаю. А навстречу ей по тропе поднималась наша группа. Подойдя к песчаной промоине люди и медведи столкнулись буквально нос к носу. Медведица первая заметила людей, повернула вспять и пошла вверх по тропе.

А мы остановились в замешательстве. Оружия у нас не было. Но, как я уже говорил, применять его против медведей рекомендуется лишь профессиональным охотникам. Мы профессиональными охотниками себя не считали и об отсутствии оружия не жалели.

Выхода нет, пошли мы вверх по тропе на перевал следом за медвежьей семьей. Сначала была надежда, что медведица «отвалит» в сторону. Но медвежья мамаша была не такая дура, чтобы свернуть с хорошей тропы и ломиться, как любят некоторые горе туристы, через чащобу по азимуту. И шли мы, таким образом, целый день, затаптывая своими следами медвежьи следы.

Нельзя сказать, что на душе было радостно. Если сказать честно, нервы были натянуты до предела. Что делать, если медведица решит познакомиться с нами поближе? Можно попытаться испугать медведицу дикими криками… А можно и разозлить ее еще больше…

Было еще одно не очень надежное средство отпугнуть зверя, про которое мне рассказывал Григорий Тутаев. Будто бы за одним безоружным мужиком увязался медведь, а мужик сообразил зажечь газету и сунуть медведю в морду. Мишке это не понравилось, и он благополучно отстал. И вот я целый день шел впереди, приготовив в кармане ковбойки спички и изрядный лоскут газеты. На крайний случай.

Но обошлось. К вечеру медведица все-таки сошла с тропы, и мы остановились лагерем на границе леса. Зажгли большой костер, спокойно начали готовиться к ночлегу.

Хорошая попалась нам навстречу медведица, не агрессивная. Надеюсь, что она благополучно прожила свою звериную жизнь не встретив профессионального охотника, и по этой причине ее шкура не располагается на полу в какой-нибудь городской квартире.

Еще раз я также нос к носу столкнулся с медведем на Медвежьем озере. Наша группа из пяти человек шла по берегу озера, продвигаясь к его дальней, южной оконечности. Тропа то спускалась на песчано-галечный пляж, то поднималась в прибрежную тайгу. Я шел впереди и начал в очередной раз подниматься в прибрежную таежку, продираясь по пояс через кусты – тропа прямо скажем, была не очень.

Вдруг слева, перпендикулярно нашему курсу, в кустах началось шевеление и мелькнуло что-то бурое и ушастое. Мой взгляд как обычно искал тропу, и я не сразу среагировал на это шевеление. Но один мой товарищ (совсем не тот, что на Орзагае) более внимательно смотрел вперед и, опознав медведя, начал совершать два совершенно противоречивых действия. Во-первых, он истошно заорал что-то нечленораздельное, чтобы, значит, напугать зверя. Во-вторых, он начал рвать из кармана штормовки фотоаппарат, чтобы, значит, сфотографировать зверя крупным планом. На долгую память.

Но зверь не стал дожидаться сеанса фотографии и, только что не сшибив меня с ног, во всей своей красе промчался слева направо исчезнув с глаз долой.

Через непродолжительное время мы остановились на ночлег почти на самой южной оконечности озера. Здесь проходила граница леса, и отдельные купы кедрачей перемежались большими безлесными пространствами. Берег плавно загибался вправо, и почти сразу от уреза воды поднимались горные цирки, замыкающие этот конец озера.

Горные цирки замыкают северную оконечность Медвежьего озера

И тут на песчаном пляже, у подножия цирков, мы увидели нашего знакомого. Огромный зверь долго бродил по берегу, то ли выискивая растительную пищу, то ли демонстрируя нам свою медвежью красу. Но на более близкое знакомство медведь так и не решился. Слава Богу!

Приведу еще один «медвежий» сюжет, когда на несколько мгновений меня обуял первобытный ужас. Летом 1968 года мы прошли из Тувы на Алтай через перевал Пограничный и стали спускаться к озеру Иты-куль, из которого берет свое начало река Чульча (Алтайская).

Тропа вела по долине реки Кумый, то, утопая в болоте, то, поднимаясь на сухие островки, поросшие столетними кедрами. И вот, поднявшись на один из островков, тропа привела к огромному кедру, на стволе которого была сделана большая затеска. На затеске был отчетливо виден крупный текст, написанный химическим карандашом: «На этом месте умер крупный ученый, математик и путешественник, профессор МГУ Немыцкий Виктор Владимирович (12 XI 1906 – 7 VIII 1967).»

Вот какие совпадения подбрасывает жизнь. По книгам Немыцкого мы изучали теорию дифференциальных уравнений на радиофаке университета, и вот спустя много лет довелось посетить место его гибели. Прожил ученый и путешественник шестьдесят один год.

Мы стояли в скорбном молчании, задумавшись о превратностях жизни. Вечерний сумрак наползал на сухой кедровый островок посреди мрачной болотины Кумыя, неуютно было на душе.

История эта неожиданно получила продолжение через год, когда на озере Кара – Холь в Туве мы общались с начальником геологической партии. Он нам рассказал, как два года назад пришлось вызывать вертолет и вывозить из тайги тело ученого, который скончался во время туристического похода. Сидел ученый у костра вечером с молодыми ребятами, почувствовал недомогание и ушел в палатку, а утром не проснулся. И тут я вспомнил болотину Кумыя, кедр с эпитафией и понял, о ком шла речь.

Но вернемся в 1968 год. Мы спустились до озера Иты-Куль и стали думать, что делать дальше. Это озеро имеет форму восьмерки, тропа вывела нас к сужению между ее овалами и повернула вдоль берега направо, чтобы перевалить в верховья Абакана. По-видимому, она вела на народный курорт с горячими ключами в устье Бедуя.

Тропа, по которой нам надо было выбираться из этих мест, вела вниз по Чульче и начиналась на другом берегу озера. Очевидное решение – пройти направо до конца озера, (там возвышается эффектная вершина Ажу-Тайга) и уже по другому берегу спуститься до Чульчи. Но это приличный крюк: десять километров туда и десять обратно.

Озеро Иты-куль и вершина Ажу-Тайга

Мне не давало покоя сужение посреди озера – наверное, там возможна переправа. И я пошел искать брод через озеро Иты-Куль?! Прошел я около километра по узкому песчаному пляжу, время от времени спускаясь в воду чтобы попытаться достигнуть противоположного берега. И все-таки я нашел этот брод!

Возвращаюсь назад с благой вестью для спутников и вижу на песке рядом со своими следами от кирзовых сапог огромные медвежьи следы. Причем, медвежий след перекрывает мой человечий след. Кто сразу не понял – медведь шел следом за мной и интересовался моей особой.

Медвежий след на песчаном пляже Иты-Куля

Нельзя сказать, что я очень уж испугался встречи с медведем, но стал более внимательно смотреть по сторонам. Как вдруг, рядом со следами моих кирзовых сапог и рядом с медвежьими следами я увидел на песке отчетливый след босой человечьей ноги! Совершенно свежий след, еще не заполненный водой. Вот тут то меня и обуял первобытный ужас. Этого не может быть, потому что не может быть никогда! Если даже я и могу сойти за Робинзона, то здешние таежные Пятницы не ходят босиком. А вдруг сейчас из зарослей появится дикий человек иетти, которого безуспешно ищут по всему свету?

Такие мысли в течение доли секунды промелькнули в моей голове, но я быстро пришел в сознание, сел на песок и расхохотался. Дело в том, что я, пытаясь в этом месте найти брод, снял кирзовые сапоги и полез босиком в воду. Вышел я из воды также босиком, и прежде чем надеть сапоги оставил босые человечьи следы на песке. Не осталось диких людей на земле, ребята!

А озеро Иты-Куль мы форсировали как вьетнамские партизаны, неся рюкзаки на голове. Вода мне доходила по грудь, девушки, к сожалению, имели меньший рост.

В заключение медвежьей темы приведу еще один сюжет, который показывает насколько различные модели мира у городских людей и у таежных охотников.

После окончания похода на Уду в 1962-м году мы вышли в тофаларский поселок Алыгджер, где просидели в аэропорту, ожидая борт на Нижнеудинск, одиннадцать дней. При всем при том, погода стояла идеально летная. Но многие пилоты Нижнеудинского авиаотряда только что вернулись из отпуска и не налетали еще необходимого числа «грузовых» часов, чтобы получить разрешение возить живых пассажиров.

Каждое утро мы шли в аэропорт – большой луг на окраине поселка, и сидели на его окраине, наблюдая, как вереницей садятся грузовые борта, выгружают ящики с водкой и пустые улетают обратно.

Недалеко от аэропорта у нас образовалось место постоянной ночевки, где мы жгли костер, варили ужин и знакомились с местным населением. Мы подружились с несколькими старшеклассниками – тофами, которые приходили к нашему костру вечером и мы проводили время в обоюдно познавательной беседе. Местные ребята, к примеру, интересовались, что представляют из себя пароход и автомобиль, и чем они отличаются от привычного для них самолета. Еще их интересовала процедура передвижения на верховом олене по большому городу – ведь олень копыта собьет на асфальте, и т.д. и т.п.

И тут один наш товарищ решил развлечь школьника остроумной шуткой городских охотников на тему поимки медведя посредством фанерного листа и молотка. Это когда охотник идет на медведя, держа перед собой лист фанеры; медведь встает на дыбы и когтями вцепляется фанеру; охотнику остается только загнуть молотком когти – и медведь пойман. Кто не понял – смысл шутки в том, что НИКОГДА у городского человека не хватит смелости подойти к медведю с листом фанеры.

Рассказал товарищ эту байку тофаларскому десятикласснику и ждет, хихикая, реакции на шутку. Молодой охотник задумался, что-то было ему не смешно и что-то его смущало. И, наконец, он изрек совершенно серьезно, что такой способ охоты на медведя не годится. Его не смутила ситуация, когда вставший на дыбы медведь вцепится в фанерный лист. Как сейчас слышу размышляющий голос тофаларского школьника: «Не, однако, ничего не получится, медвежьи когти нельзя загнуть молотком, они сломаются!»

Вот какие разные базы знаний у городских людей и у таежных жителей.

Ночной рейс на Бийск

 или исход из Артыбаша

Конец июля 1968-го года. Утром погожего дня мы вышли на Южный конец Телецкого озера (Алтын коль, или Золотое озеро) по реке Кыга. Последние три дня с пищей у нас было очень туго. Попросту говоря, мы ели затируху, которая голод несколько утоляет, но, в силу полного отсутствия в ней калорий, жизненных сил не прибавляет. Если кто не знает, затируха – это клейстер из остатков муки. Хорошо затируху посолить, но соль у нас также была в дефиците. Как мы дошли до жизни такой, пробиваясь по ущельям Кыги из Тувы на Алтай – это совсем другая история.

К вечеру того же дня теплоход «Пионер Алтая» доставил нас в поселок Артыбаш на Северном конце Телецкого озера. Этот теплоход типа «озерный Москвич» с большим трудом несколько лет назад по весеннему паводку протащили через пороги вверх по реке Бия, для того чтобы возить туристов по «жемчужине Алтая» – Телецкому озеру.

Мы сильно задержались на маршруте, от отпуска оставалось всего два дня, за которые надо было добраться до родного города Горького. Поэтому мы начали искать транспорт, который мог бы довезти нас ночью до Бийска. Задача оказалась очень непростой, хотя мы и подключили к ее решению наших девушек.

По нашему замыслу девушки могли бы разжалобить своими стенаниями какого-либо сердобольного водителя и уговорить его на ночной рейс до Бийска. Но водители, отловленные девушками в окрестности турбазы «Артыбаш», упорно не соглашались на это мероприятие.

Телецкое озеро – Алтын коль – Золотое озеро

Наконец, сработало! Девчонки ведут водителя, который согласился ехать в ночь. Договариваемся на предмет оплаты. Наш благодетель объясняет, что в автобусе ПАЗ тридцать мест, билет до Бийска стоит 30 рублей, таким образом, он рассчитывает получить с нас 900 рублей. Нас десять человек, тут еще просится в попутчики группа велосипедистов в количестве десяти человек. Таким образом, по госцене мы набираем всего 600 рублей. Но надо срочно ехать. После недолгих переговоров с велосипедистами решаем доложить совместно недостающие 300 рублей, и пытаемся вручить водителю пачку банкнот стоимостью в 900 рублей.

И тут происходит воистину странное. На самом деле, с нашим народом не соскучишься! Водитель наотрез отказывается нас везти: «Вы что, миллионеры, чтобы такие деньги платить? Вот собирайте тридцать человек по тридцать рублей – тогда поеду!?»

Полный абзац! Где на ночь глядя найдешь еще десять попутчиков до Бийска? Но этот благородный человек стоит на своем: «Обеспечивайте полную загрузку автобуса, а то не повезу». В конечном итоге с большим трудом удалось его уговорить.

Водитель ненадолго отлучился и вернулся с бутылкой водки, половину которой тут же выпил для бодрости, пока мы грузились. Наши девушки запаниковали, но другой альтернативы не было, надо ехать.

Тут наш добрый водитель объяснил еще одну специфику предстоящего рейса. Оказывается, он должен в девять часов утра везти туристов с турбазы на экскурсию. И за эту ночь ему надо доехать от Артыбаша до Бийска по горной дороге и вернуться обратно. Двести шестьдесят километров туда и двести шестьдесят километров обратно. Так что поедет он быстро, уж извините…

И он поехал быстро. Асфальта на дороге не было, гравий также был не везде, зато ухабы были распределены равномерно и с большой частотой. Такой тряски на продолжении пяти часов я больше никогда не испытывал. Сидел на первом сиденье, подпрыгивал то не очень высоко, то почти до крыши. Сзади гремели велосипеды наших попутчиков.

Смотрел я вперед на дорогу, высвеченную лучами фар, и лучше бы не смотрел. Впереди из темноты неожиданно не только для меня, но и для водителя возникает разобранный мост – кучи гравия перегораживают дорогу. Ремонт. Автобус, не снижая скорости, летит навстречу катастрофе. Визг тормозов, руль круто влево, автобус благополучно съезжает на объездную дорогу. Классные водители служат на турбазе Артыбаш! Наверное, это нас и спасло. А может, господь Бог не захотел брать к себе таких любителей ночных рейсов, как мы.

Наконец автобус из гор вырвался на равнину. И тут водитель взмолился: «Девки, садитесь ближе и пойте громче, засыпаю!» Наши девушки притулились около кабины ПАЗА и заголосили дурными голосами, пытаясь попасть в такт тряске. Пели не очень стройно, но громко и без перерыва, с полным пониманием своей ответственности за наши жизни.

Девушки уже хрипели сорванными голосами, когда около четырех часов поутру автобус вкатился на привокзальную площадь железнодорожной станции «Бийск». Светало. Расставались мы с водителем душевно, благодарили за удачный рейс. Он отъехал чуть в сторону, хотел покемарить полчасика перед обратной дорогой. Ведь в девять часов утра ему надо везти туристов турбазы Алтын коль. До турбазы было двести шестьдесят километров и пять часов пути.

Обычаи, удивительные для

 белого человека

Мы завершали очередной поход. До поселка Верхняя Гутара оставалось около десяти километров. Только надо было сделать брод через реку Гутара, уровень воды в которой был выше среднего. Насколько я помню, дождей на нашем пути в последние два – три дня не было, может быть, они прошли в вершине Гутары? Так или иначе, брод обещал быть тяжелым, хотя и не безнадежным. Чтобы отдохнуть перед последним броском в населенку, устроили обед в стрелке Идена и Гутары.

И здесь произошла интересная встреча с местным населением. На берегу, перед бродом, расположилась семья местного аборигена – тофалара Ивана Кокуева. Кроме него – жена, трое детей и связка оленей. Выяснилось, что сидят здесь они уже третий день, не решаясь бродить через Гутару и ожидая, когда в ней спадет вода. После тех бродов, которые мы имели на маршруте, такое поведение местного таежного населения нам показалось странным. Тем более, у этого населения кончились продукты. У нас продуктов также оставалось всего ничего, но мы отстаивали парадигму – надо делиться. Выделили аборигенам какое-то количество жидкой каши, и как особый знак уважения к местному населению наш завхоз выдал этому населению по кусочку сахара на каждого, всего в количестве пяти штук.

И тут произошло неожиданное. Глава тофаларской семьи – Иван Кокуев, брезгливо отказался от нашей каши, но отобрал весь сахар у своих домочадцев (в количестве пяти кусочков), бросил их в свою кружку и с удовольствием стал пить сладкий чай. Без комментариев… Не будем же мы пытаться изменять таежные обычаи.

Надо сказать, что самые разнообразные эти обычаи сформировались на протяжении многих веков и определялись возможностями выживания в условиях почти первобытной кочевой жизни.

А эти условия более чем суровые: добывание пищи охотой – тяжелый и далеко не всегда результативный труд. Поэтому равномерное распределение небольшого количества наличной пищи среди голодающих членов семьи недопустимо с точки зрения выживания рода. Глава семьи – главный охотник, должен иметь физические силы для добывания этой пищи. Ему отдается лучший кусок, а иногда и вся наличная пища. В надежде, что завтра он добудет на охоте зверя, который накормит всю семью.

Кстати, некоторые кочевники жили (живут) не только охотой, но и оленеводством. Вроде бы, что может быть легче и романтичнее профессии пастуха? Но только не пастуха полудиких оленей, которые едят лишь высокогорный ягель, копытя (добывая) его зимой из-под снега. И самая большая беда для пастуха – гололедица. Олени своими достаточно нежными копытами не могут пробить снежную корку, ранят ноги и погибают целыми стадами от голода.

А летом своя беда, когда пойдут грибы. Пастухи их не едят, брезгуют: «Что мы олени что ли…». Но для их подопечных грибы слаще ягеля и олени разбредаются на многие километры в поисках такого лакомства. Попробуй, собери их снова в стадо. Вот такая работа. Да и живут пастухи в переносных чумах, кочуя вместе со стадом в поисках корма. В Каларском районе Читинской области некоторые русские пытались служить в колхозе пастухами, наряду с эвенками. Но не выдержали такой жизни, быстро устали от неё. Не для белого человека такая работа.

Хорошо известный обычай, распространенный среди эвенков – «жестокое» обращение со стариками. Когда глава рода, доживает до преклонных лет и не может уже охотиться, старший сын собирает его в последний путь. Грузит в нарту запас продовольствия на несколько дней, отвозит отца в тайгу и оставляет его одного в хорошем месте под кедрой, обрекая на верную смерть. То ли от зубов зверя, то ли попросту от голода. Сплошь и рядом подобную процедуру старший сын осуществляет, скрепя сердце и обливаясь слезами во благо продолжения рода: старик отбирает пищу у молодых, которым и так ее не хватает. Вот такой философский вопрос, что гуманнее: умереть дружно всему племени или только той его части, которая выполнила свой долг продолжения рода и дальнейшей пользы принести не может?

Про еще про более жестокий обычай я прочитал у Рассмундсена. На самом севере Северной Америки живет (или жило) малочисленное племя эскимосов. Чрезвычайно скудные ресурсы для выживания в этом арктическом краю обусловили вот такой обычай, от которого у белого человека встают дыбом волосы. Когда в семье рождается девочка – это большая беда. Но если в соседней семье одновременно рождается мальчик и эта вторая семья дает обещание взять новорожденную девочку в жены новорожденного мальчика это уже полбеды.

В противном случае новорожденную девочку убивают – кто же ее будет кормить в течение последующей жизни.

Но есть и альтруистические обычаи у таежных кочевых людей. Хорошо известно обязательное правило оставлять в таежном зимовье хоть какой запас продуктов и дров. Вдруг кто-нибудь, хоть и незнакомый, но попавший в беду человек (медведь разорил лабаз с продовольствием, к примеру), доберется до избушки и найдет в ней средства для продолжения пути.

К сожалению, в тайге уже давно появился случайный люд, который кощунственно нарушает этот обычай. Впервые я столкнулся с такой мерзкой практикой в 1958-м году, когда мы сплавлялись на плоту по реке Кожим на Приполярном Урале. Очень хотелось есть. Мы приставали к избам, которые изредка встречались по берегу, но в них, вопреки обычаю, пищи не было.

Только в населенке на станции Кожим нам объяснили, что край это зековский и местные органы НКВД запретили оставлять продукты в зимовьях. Чтобы лагерникам неповадно было бежать в тайгу. Это бюрократическое решение нарушило многовековой замечательный обычай, не решив проблему. Обычная практика: отправляясь в побег, два матерых зека берут с собой в качестве «коровы» третьего несмышленого товарища, которого и съедают по мере необходимости.

Не менее мерзко поведение некоторых «туристов», которые, наткнувшись на зимовье с продуктами, воспринимают его как свалившуюся с неба халяву. И едят вдоволь и уносят с собой, не заботясь о хозяевах и людях, которые могут попасть в беду. А мой товарищ, который в восьмидесятые годы посетил Приобскую нефтяную провинцию, рассказывал еще более варварские сюжеты. Существовало в этом таежном краю такое развлечение среди пришлого люда: переночевать в зимовье и, уходя, запалить его к такой то матери. Не ради какой-то цели, а просто так, для смеху. Вот такое кривое зеркало.

В заключение, расскажу об одной встрече, которая лишний раз подтвердила мои наблюдения, что развращенные городской цивилизацией и зачастую высокообразованные граждане проигрывают в плане благородства темным и необразованным таежным жителям. Мы пять дней добирались от Верхней Гутары до реки Уда, по которой должны были сплавляться до Алыгджера. Специфика этого маршрута состояла в том, что мы с товарищем решили бросить курить. Остальные участники вообще не были приверженцами этого порока. Обычно каждый курящий брал с собой в поход солидный кисет с махоркой и изрядную толику газет для изготовления самокруток. Кстати, лучше всего для этой цели годилась газета «Правда». Ее газетная полоса аккуратно рвалась поперек текста на прямоугольники, и свернутая из них самокрутка равномерно сгорала.

Так вот, не взяли мы с товарищем в поход запаса махорки и через три дня совершенно загрустили от отсутствия табачного зелья. Так загрустили, что даже пытались курить мох и сосновую кору. (Очень не рекомендую. Острая резь в легких, а кайфа никакого.)

Как же мы обрадовались, когда вышли к Уде и встретили поднимающуюся вверх с караваном оленей и проводником тофом группу туристов из МФТИ. Бросились к ним, чтобы раздобыть курева, но… в этой группе приверженцев табака также не было.

И тут случилось странное. Проводник разворошил свой вьюк и протянул нам кисет с табаком. Дрожащими от нетерпения руками мы с курящим товарищем свернули по огромной самокрутке и жадно, не обращая ни на кого внимания, начали вдыхать в легкие божественный дым.

Через некоторое время мы опомнились и, как истинные джентльмены, протянули кисет проводнику – тофу. Чтобы, значит, он разделил с нами мгновения кайфа. И тут выясняется, что тоф совсем не курит!? Невольно напрашивается вопрос – зачем же он возит с собой табак? Читайте внимательно объяснение этого нецивилизованного таежного жителя: «Ну, как же, идешь тайгой, встретишь человека, у которого кончилось курево и угостишь его». Без комментариев!

Как я пел вместе с Кобзоном

В 1977 году мы пять дней сидели в аэропорту Кырен, в предгорьях Бурятского Саяна, ожидая борт на аэропорт Ока (поселок Орлик). Небо над Кыреном чистое, перевал в Саяны открыт, но самолетов у местного аэрофлота не хватает. Оказывается, что около Улан-Удэ расположен единственный в Советском Союзе религиозный цент буддизма, со своими ламами, пагодами и прочим антуражем. А также с независимой от нашего государства связью непосредственно с Тибетом. (Подобное образование есть еще в Калмыкии, но это уже второстепенно.) В то самое время, когда мы собрались лететь в горы, у буддистов, оказывается, случился главный религиозный ежегодный праздник. И все наличные самолеты Аэрофлота везли паломников-бурят в этот буддийский центр. Современные паломники пешком на богомолье не ходят.

Надо сказать, что аэропорт Кырена типичен для всех таежных аэропортов. Летное поле в виде обычного ровного луга и небольшое деревянное здание на его краю, где располагается начальник – по совместительству радист, а также небольшое помещение для отдыха летного персонала. И вот на краю этого летного поля мы живем в палатках пять дней, ожидая окончания главного буддистского праздника.

Собственно Кырен – центр бурятского аймака (района по-нашему), расположен на автодороге, которая соединяет Советский Союз с Монгольской Народной Республикой. И по этому тракту вереницей в оба конца идут автомашины. Везут в братскую Монголию кое-что произведенное в нашей стране, а из аграрной Монголии обратно движутся непрерывной вереницей скотовозы – везут для советских людей будущее мясо, которое у этих советских людей почему-то всегда в дефиците. Но нам надо не в Монголию, и даже не в Тункинские Альпы, которые голубым миражом висят за Монгольским трактом и рекой Иркут. Нам надо в другие горы: на реку Сенцы, на вулканы, на озеро Хара-Нур, на пик Топографов и т.д.

Кончился буддистский праздник – летим. А лёту то всего сорок минут, но кроме как самолетом в Орлик не добраться. Самолет, на удивление – не привычный таежный АН-2, а «большой» ИЛ 14, даже со стюардессой.

Самолет садится в аэропорту Ока (летное поле также ровный луг на берегу реки с одноименным названием), тут все и начинается. Погрузив на плечи рюкзак, спускаюсь по трапу и ничего не могу понять. К нам бросается с объятьями какая то незнакомая женщина, говорит, что заждалась нас и как хорошо, что мы, наконец-то прилетели!? Более того, говорит, что у нее есть кони, которые готовы везти наш груз в тайгу, если мы только согласимся.

Мы, конечно, соглашаемся, потом начинаем разбираться в сложившейся ситуации. Дело в том, что наряду с ежегодным религиозным праздником, в этом году бурятский народ отмечает еще одну замечательную дату: пятидесятилетие установления Советской власти в этом регионе. И Иркутской киностудии поручили снять документальный фильм, подтверждающий, что Советскую власть в Бурятии устанавливали не зря. А в сценарии этого фильма должен быть сюжет о развитии туризма в этом регионе. Киногруппа в Орлик прилетела загодя, сняла успехи здешнего населения в охоте, скотоводстве и культуре. Осталось лишь отснять достижения республики на поприще туризма. Но, по причине отсутствия авиарейсов, новых туристов в Орлик не привозили, а какие успели прилететь – разбрелись кто – куда по горам Саянским. График Иркутской киноэкспедиции горел синим пламенем.

И вот тут в аэропорту Ока садится борт с нашей группой. Режиссер Иркутской киностудии Ляля Черепанова умоляет нас сняться у нее в фильме. Предлагая в качестве подхалимажа двух коней для перевозки наших рюкзаков. На что мы милостиво соглашаемся.

Проводником киноэкспедиции служит бурят Мунконов («деда», как ласково зовут его киношники). Лет деду было то ли сто, то ли девяносто – точнее сказать он не мог. Но был в очень хорошей физической форме, шагал по тайге так резво, что мы, молодые в ту пору люди, за ним едва поспевали. Имел свою персональную палатку, веничек для выметания из нее мусора и транзисторный приемник.

Киноэкспедиция

Но самое главное, о чем Мунконов с удовольствием рассказывал – он несколько раз в тридцатые годы служил проводником у Сергея Обручева, сына знаменитого геолога и писателя Владимира Обручева (Плутония, Земля Санникова и т.д.). Сергей Обручев, также геолог, путешествовал в этих краях, делал открытия, в чем ему помогал молодой еще в ту пору Мунконов (С.В. Обручев. В сердце Азии. М. Мысль, 1965). В подтверждение этого факта Мунконов показывает письма Сергея Обручева: подружились они за время походной жизни.

И вот под вечер выступаем мы в маршрут: впереди Мунконов ведет караван из трех лошадей (две с нашим грузом, одна с киноаппаратурой); следом налегке шагает наша группа и Ляля Черепанова; а еще следом ковыляет более чем полный кинооператор Миша.

Позднее выясняется, что многоопытный кинооператор Миша предлагал режиссеру снять туристский сюжет за околицей селения Орлик и не соваться в тайгу. И в подтверждение реализации этого приводил аргументы из недавней практики. По сценарию необходимо было отснять охоту бурятского населения на соболя или хотя бы на белку. Но неожиданно выяснилось, что как на соболя, так и на белку охотятся только зимой – летний мех не имеет товарной ценности. Над тайгой же стояло жаркое лето.

Режиссер Ляля впала в глубокую депрессию по причине невозможности качественно отснять сценарий. Узнав в чем ее проблемы многоопытный Мунконов спас ситуацию. Оказывается, эту ситуацию он разрешал неоднократно с другими киношниками. Удалившись на некоторое время в чулан, он выходит оттуда одетый в зимнюю национальную бурятскую одежду, в руках держит орудие охоты – мелкокалиберную винтовку ТОЗ. Ничего пока не соображающие киношники следуют за ним на околицу поселка. Остановившись у ближайшей лиственницы, Мунконов вынимает из кармана чучело белки, прилаживает его на ближайший сучёк. Затем он становится в позу охотника и прицеливается из винтовки в чучело белки: «Снимай, однако, Миша!»

От хохота киношников видеокадры долго получались некачественными – дрожали и дергались. Но, в конце концов, сюжет был отснят.

И сюжет с туристами Миша предлагал также выполнить в постановочном плане, а не событийно. На наше счастье, Ляля в этом вопросе отстояла правду жизни, и мы в составе киноэкспедиции уходим в тайгу. За нами плетется Миша, проклиная свою профессиональную судьбу.

Так идем мы тайгой три дня своим маршрутом вверх по реке Сенцы, кони несут наши рюкзаки, а Миша под руководством Ляли снимает мужественные будни нашей походной жизни.

А причем тут Кобзон? В те далеки годы я таскал с собой в поход гитару, не представляя себе вечер у костра без мужественной песни о романтике дальних странствий и превратностях настоящей любви. Серега Завьялов показал мне три аккорда, которыми в основном обходились настоящие барды. Но беда была в том, что слух у меня был менее чем минимальный, даже настроить гитару как следует я не мог. Но, тем не менее, развлекал окружающих задушевным пением, заменяя качественное музыкальное исполнение хорошим знанием текстов.

Много лет терзал я своих спутников таким музыкальным «талантом» и, спасибо им за то, что они его терпели. Но как-то однажды я просветлел разумом и понял, что, в конце концов, терпение у моих друзей может кончиться, и они меня могут просто-напросто убить. С тех пор, смирившись с судьбой, не брал я гитару в руки.

Но в то далекое время, был я неразлучен с гитарой, и режиссер Ляля дала указание кинооператору Мише снять сидящего под кедрой, играющего и поющего Кузина крупным планом. Как сейчас помню, пел я мужественную песню Александра Дулова «Сырая тяжесть сапога, роса на карабине».

Прошли мы этот поход, вернулись в город и закрутились в обыденности будней. Только иногда вечером всплывут в памяти: долина вулканов; горячие источники на Хойто-Голе; черное озеро Хара-Нур; снег и наводнение в долине Тиссы; сарлыки, пасущиеся на фоне трехтысячника – горы Миддендорфа.

Но как-то в феврале звонит Нина Фролова и сообщает, что ее приятели в городе Тула с изумлением увидали на экране кинотеатра идущих Фроловых, поющего Кузина и всю остальную нашу походную компанию. Это показывали киножурнал под названием: «Байкал – зеркало Бурятии». Через некоторое время нам сообщили, что видели этот киножурнал в Горьковском кинотеатре «Октябрь».

Надо ли говорить, что на следующий день мы сидели в зале этого кинотеатра. Пошли титры «Байкал – зеркало Бурятии» и начинается подробный рассказ о достижениях автономной республики за годы Советской власти. В том числе на протяжении нескольких минут по широкому экрану шагаем я и мои друзья, демонстрируя счастье активного отдыха в горах Советской Бурятии. Мелькают знакомые горные пейзажи, улыбаются знакомые мужественные лица, кони идут вброд через горную реку…

И вдруг… На широком экране крупным планом появляется сидящий под кедрой Кузин, который играет на гитаре и поет: «Снег, снег, снег над палаткой кружится»!? Точнее, Кузин только манипулирует с гитарой и открывает рот. А голос Иосифа Кобзона профессионально выпевает слова известной песни Александра Городницкого.

Но я то пел в Бурятии на берегу Сенцы песню Александра Дулова! Про специфику путешествия в летней тайге! Конечно, очень лестно, когда твой лик имеет возможность просмотреть на широком экране ВСЯ СТРАНА. Так и хочется вскочить с кресла и прокричать в темноту кинозала: «Это я, я пою!». Но ведь пою не я, поет народный артист. И поет совсем не то, что следует петь в знойной Саянской тайге.

Я, конечно, понимаю режиссера Лялю Черепанову. Съемки фильма велись без синхронной записи звука, в Иркутске его надо было озвучивать. И для большей эффектности фильма пригласили для его озвучивания народного артиста Иосифа Кобзона. К сожалению, он знал и пел только одну походную песню про снег, который над палаткой кружится.

С тех пор заимел я, ребята, в жизни цель: встретиться с Кобзоном и научить его петь прекрасную песню Александра Дулова «Сырая тяжесть сапога, роса на карабине». Но как-то не сложилось… Пока…

P.S. Я смеялся до истерики, когда узнал что Иосиф Кобзон почти двадцать пять лет спустя после описываемых событий стал депутатом Думы от Агинского Бурятского автономного округа. Видно все-таки потянуло народного артиста в те места, где мы с ним когда-то пели хорошие песни.

Дорога в никуда

Забайкалье, Кодарский хребет, 1970-й год. Когда мы по каменистой осыпи и без особых усилий поднялись на перевал Сюрприз со стороны Среднего Сакукана, нам стало понятно, что название перевалу выбрали не случайно.

В долину Верхнего Сакукана перевал обрывался крутым спуском, если это нагромождение разрушенных временем вертикально падающих скал можно назвать спуском. Только на Кавказе, да еще на Алтае проходил я такие альпинистские «спуски». С перевала Сюрприз в Кодарском хребте мы спускались шесть часов.

Точнее сказать, мы спустились в левый приток Верхнего Сакукана и очень обрадовались, увидев ровный плавный спуск к основной реке. Редкие чахлые лиственницы были разбросаны по дну долины. Но вечная мерзлота тут лежала практически на поверхности, и идти по моховой подушке, покрывающей реликтовый лед, было весьма утомительно. Подошвы сапог срывали тонкий моховой слой и скользили по грязно голубому льду.

Заночевав у границы леса, на следующий день мы быстро спустились к Верхнему Сакукану и пошли вниз по его течению. Широкая полоса крупной гальки представляла собой удобный путь, как для многочисленного зверья, так и для передвигающихся верхом на оленях редких аборигенов. Такая широкая галечная пойма реки в здешних краях носит название аян. Но идти пешком и под рюкзаком по такому аяну – все ноги собьешь и проклянешь все на свете.

Так ковыляли мы по гальке и считали километры: один, два, три, четыре. И вдруг, под ногами проявилась достаточно ровная и твердая дорога, явно расчищенная мощным бульдозером. Эта дорога «подвалила» из распадка на правом берегу, перебрела реку и пошла вниз по нашему левому берегу. Дорога, как любил говорить Григорий Тутаев, «хоть боком катись». И мы «с песнями», это тоже его выражение, быстро двинулись вниз по направлению к реке Чара.

Было очевидно, что дорога эта была расчищена давно для целей передвижения механического транспорта и в настоящее время спросом не пользовалась. Заброшенная была дорога. Ну, мало ли заброшенных дорог мы встречали в тайге… Работал золотой прииск в тайге и была проторена к нему дорога, забросили прииск – дорога осталась. А что уж говорить о лесовозных дорогах вблизи жилья…

Но что то необычное было в этой дороге, которая вела вниз по Верхнему Сакукану. И вдруг я понял, в чем ее необычность. Слева и справа шпалерами вдоль дороги стояли пирамидальные тополя, которые выделяли ее среди северной тайги и придавали неестественную южную красоту этой горной трассе.

Восемь километров прошагали мы по этому чуду Забайкальского дорожного строительства. Вдруг дорога «отвернула» в левый распадок и мы снова заковыляли по осточертевшей гальке аяна. Что за бред, обычно начавшись, дорога ведет в населенку! А эта дорога вела в никуда!

Но вот среди чахлых лиственниц показался песчаный желтый бруствер, и мы поняли, что дошли до знаменитой Чарской пустыни на вечной мерзлоте. А мерзлота – вот она во всей красе. У самого песчаного бруствера располагался выскорь поваленной ветром лиственницы. В неглубокой яме, где когда то располагались корни дерева, просматривался синий лед. Ученые утверждают, что толщина льда в этом регионе достигает нескольких сот метров.

Взобравшись на песчаный бруствер, мы оказались в самой настоящей пустыне. Из литературы известно, что эта уникальная линза песка тянется вдоль берега Чары на пятнадцать километров и достигает ширины нескольких километров.

Пустыня на вечной мерзлоте на фоне Кодарского хребта

Стоило добираться сюда за тысячи километров, чтобы посмотреть на здешнее чудо природы, единственное на земном шаре. Барханы высотой до семидесяти метров уходили влево и вправо. Сзади виднелась синяя пила Кодарского хребта, впереди за широкой долиной Чары пологими увалами поднимался к небу хребет Удокан. В массиве хребта, напротив нас, просматривалась долина Имангакита (приток Чары), по которому нам предстояло подниматься к вулканам Удокана. В Удокане горела тайга, тут и там на его массивном теле поднимались вверх дымы – очаги пожара. Солнце проглядывало сквозь пелену дыма красным кругом, и на него можно было смотреть невооруженным глазом.

Наверное, до поселка Чара можно было дойти по тропе, не поднимаясь в пустыню. Но мы не могли отказать себе в удовольствии карабкаться на барханы и скатываться вниз, поднимая шлейфы песка. Заночевали мы также в пустыне, найдя между барханов оазис в виде ручья, окаймленного купой лиственниц. Незабываемая ночь! Ясное небо, светит полная луна и на темном силуэте Удоканского хребта то разгораясь, то притухая, мерцают очаги лесных пожаров.

Утром, пройдя немного от места ночевки, мы наткнулись на следы позорного и ужасного прошлого. На границе пустыни огромное пространство было когда-то огорожено колючей проволокой. Проволока проржавела, многие столбы покосились и упали, но как черное пятно на желто-зеленом поле вдали виднелись брошенные бараки концентрационного лагеря. Как позднее нам сказали, что этот лагерь носил романтическое название «Синильга», что по эвенкийски означает «Пурга». Как известно, среди чекистов было много ценителей прекрасного. Одни писали книги и организовывали зековские театры, другие называли места своей вынужденной суровой службы романтическими именами.

Глядя на это безобразное пятно среди сияющей красоты окружающего мира, я понял, в какое никуда когда то вела только что пройденная нами дорога. Она вела из одного лагерного пункта в другой лагерный пункт, и никуда больше! И какой то гражданин начальник, также не чуждый прекрасного, заставил зеков посадить вдоль дороги пирамидальные тополя. Чтобы, значит, глаз отдыхал в процессе движения по ней. А может, вспомнил гражданин начальник, как в молодости делал революцию на Украине, и одолела его ностальгия… Вот только где он взял столько саженцев для этого паркового проекта? Ну а в бесплатной рабочей силе недостатка не было.

И еще я понял, что за непонятные, не присущие картографии объекты, были густо разбросаны на нашей походной карте: пункт № 15, пункт № 21 и т.д. Они указывали расположения лагерных пунктов, которые были созданы в середине сороковых годов с целью освоения природных богатств этого Забайкальского края. Но в местную Колыму Кодар-Удокан доблестные чекисты не превратили. Не успели.

Накануне БАМа

Зимой 1971-го года наши Партия и Правительство объяснили населению, что необходимо несколько затянуть пояса и начать строить Байкало-Амурскую магистраль, проходящую по северам Сибири и дублирующую великий Транссиб. Стало известно, что эту магистраль начинали строить еще в конце тридцатых годов, но помешало немецкое нашествие на нашу Страну. Многолетние исследования наших ученых показали, что теперь настала пора продолжить этот проект.

Цель строительства БАМа официально объяснили необходимостью «все богатства взять из под земли». О богатствах этой части земли мы имели некоторое представление, т.к. предыдущим летом путешествовали в районе «середины» БАМА: Чара, Кодар, Удокан. Более того, у меня в памяти сохранилась версия начала строительства этой магистрали, несколько отличная от официальной версии.

С уникальным районом Чара – Кодар – Удокан общественность впервые познакомил кинооператор Михаил Заплатин, издав книгу с одноименным названием. Район целиком стоит на вечной мерзлоте и расположен на стыке трех административных единиц: Эвенкия, Якутия и Читинская область.

Два хребта – Кодар и Удокан, разделяет река Чара, начинающаяся от озера Леприндо, текущая на север и впадающая в Витим. На берегу Чары, почти у Полярного Круга на вечной мерзлоте, находится уникальное природное образование – песчаная пустыня с настоящими барханами, окруженными северной тайгой. Кодар также заслуживает внимания как хребет альпийского типа, необычный для сглаженных гор сибирского севера. Но хребет Удокан еще более необычное природное образование. Есть такой вид вулканического извержения, когда земля растворяется на многие сотни километров и в эту щель выдавливается лава. Точно так, двести тысяч лет назад, совсем недавно по геологическому отсчету времени, образовался Удоканский хребет, представляющий собой не тронутую растительностью, застывшую лавовую громаду, простирающуюся на двести километров с севера на юг.

После многодневного ожидания в аэропорту Читы мы прилетели в райцентр Чара. Сразу отметили две достопримечательности этого населенного пункта:

·     висячий мост через реку, по которому местные рокеры гоняют на мотоциклах;

·     деревянный магазин, с задней стороны которого громоздится гора бутылок из-под дорогого коньяка.

Снабжение региона производится спецрейсами аэрофлота из Читы ( 600 километров ), возить сюда портвейн и назад пустые бутылки из под портвейна экономически не выгодно.

Выйдя из поселка Чара, мы сделали кольцо по хребту Кодар, взяли два перевала – Мурзилка и Сюрприз, а также заночевали среди барханов уникальной песчаной пустыни. Мы прошли у подножья высочайшей вершины – трехтысячника, которая на наших картах значилась как Пик Кодар. После начала Великой Стройки выяснилось, что теперь эта вершина должна называться Пиком БАМ.

Пик Кодар

Вернувшись в Чару, доехали попутной машиной до поселка геологов Удокан, где стали ожидать оказии в виде вездехода, который подбросил бы нас на реку Имангакит. В этом горно-таежном краю на вечной мерзлоте основным средством сообщения были вездеходы типа АТЛ (артиллерийский тягач легкий, ГАЗ 49, между прочим). Это была удивительная машина высокой проходимости на гусеничном ходу с застекленной кабиной и кузовом сразу за ней.

Только такая машина не могла проехать по Удоканским марям (болотам) многократно по одному и тому же пути. Сдирал вездеход тонкий моховой покров на вечной мерзлоте, и вытаивала на месте гусеничного следа глубокая канава, заполненная болотистой жижей. Следующий раз поезжай по другому пути. И фантастически страшное зрелище представляли собой зажатые горными увалами огромные мари, перепаханные вездеходными гусеницами. А моховой покров восстанавливается не ранее чем через пятьдесят лет. И то, если марь оставить на этот срок в покое. По ученому это называется тундровой эрозией, а в просторечье – варварским вмешательством человека в экологию северных марей.

Вездеходом геологической партии, с которым нас хотели отправить на Имангакит, управлял драйвер Федор, но он вдруг вышел из-под контроля начальника партии и растворился со своей машиной где-то в окрестном регионе. Каждый день мы с утра приходили на планерку к начальнику партии и узнавали, что Федор вчера пил спирт там, а сегодня он передислоцировался для этой цели в другое место. После такой планерки у нас был свободен целый день. Пешком шагать на Имангакит нам не хотелось, несмотря на любовь к экологии.

Таким образом, три дня сидели мы в геологическом поселке Удокан и ждали возвращения драйвера Федора. Из воспоминаний об этом сидении:

·     горела тайга – сквозь дым лесного пожара солнце просвечивало темно-красным кругом, уже дымились ближайшие к поселку сопки;

·     якутская специфика – в поселковом магазине продавалась лишь тушенка из конины, которую мы употребляли в пищу, невзирая на наше генетически христианское происхождение.

Запомнилась еще одна специфика местной жизни, которую мы наблюдали с большим интересом. Не такое уж многочисленное мужское население поселка вечерами одолевает скука, по причине сухого закона и отсутствия телевизора. Одно из немногих развлечений – рыбалка, несколько необычная с точки зрения среднерусских любителей «посидеть с удочкой на бережку». Доедут мужики на грузовике до ближайшего озера и через пару часов возвращаются, с уловом. А улов – половина кузова хариуса, который мужики вываливают прямо на землю посреди поселка. Очевидно, это является рядовым событием для местного населения, которое подходит к горе рыбы, и каждый берет, сколько ему надо. Вот такая реализация коммунистической парадигмы: «от каждого по способности и каждому по потребности»!

У нас были небольшие запасы спирта и в первый Удоканский вечер мы пошли в гости к начальнику геологической партии. За интересной беседой спирт быстро кончился, в качестве ответной любезности хозяин научил нас заваривать чифирь и пить его небольшими глотками. Я хоть и большой любитель крепкого чая, но этот лагерный напиток мне не понравился – нет того кайфа, как от спиртного.

Начальник геологической партии рассказал много познавательного о природных богатствах этого края. Здесь в земле лежит вся таблица Менделеева, включая золото, платину и уран. Не случайно по всему региону разбросаны остатки лагпунктов Гулага – руками зеков в сороковые и пятидесятые годы Страна пыталась получить доступ к природным богатствам этого отдаленного края.

Недалеко отсюда, в Наминге, после войны было открыто богатейшее в мире месторождение медной руды. Правда, счастливую геологиню, сделавшую это открытие, осадили: «Ты бы еще на Луне открыла месторождение…». По большому секрету нам сообщили, что в районе Наминге осуществлен атомный взрыв. (По-видимому, пытались вскрыть залежи руды посредством направленного ядерного взрыва – увлекались в ту пору такой многообещающей технологией проведения земляных работ.)

Промышленное освоение природных богатств этого региона тормозилось отсутствием транспортных путей (до Транссиба 600 километров летнего бездорожья, в студеную пору – временный зимник). Железнодорожное сообщение Транссиба с Кодаро-Удоканским регионом позволило бы «все богатства взять из-под земли».

Поселок Удокан выглядел как типичная времянка изыскательского жилья (два порядка наспех срубленных изб, магазин, контора геологоразведки). Но на его окраине, почти в тайге, стояло удивительное строение. Мы прозвали это строение «кукольным домиком», так как своей архитектурой и тщательностью исполнения оно коренным образом отличалось от местных срубленных наспех топором избушек. Небольшая изба, сложенная из ровных калиброванных бревен, резьба не только на наличниках, но и по всему фасаду, огромные зеркальные окна и прочий антураж богатого дачного домика, перенесенного в этот таежный край из центра России. А может, даже из Прибалтики.

Естественно, мы не могли не спросить у нашего хозяина, что это за чудо стоит на краю поселка. И он поведал нам такую обалденную предысторию начала строительства БАМа, которую я больше нигде не слышал и не читал. Не верить рассказу начальника геологической партии, который то с грустью, то со смехом рассказывал о недавних событиях известных всему Чарскому и Каларскому районам, у меня нет оснований.

Оказывается Москва еще в конце шестидесятых – начале семидесятых годов задумала получить доступ к природным богатствам этого края, посредством строительства перпендикулярно Транссибу железнодорожной ветки Чита – Удокан, протяженностью около шестисот километров. Несмотря на большой опыт строительства железных дорог у наших инженеров, спецификой строительства стальных путей на вечной мерзлоте они не владели.

Был, правда, печальный опыт строительства на вечной мерзлоте сразу после войны самой северной в мире железной дороги. По идее товарища Сталина эта дорога должна была соединить устье Оби (Лабытнанга) и устье Енисея (Игарка). Зачем она была нужна, об этом кроме Иосифа Виссарионовича никто не знал. Затратив большие финансовые средства и похоронив в тундре неизвестное, но также большое число зеков, строительство прекратили, не доведя до конца.

Построенная часть железнодорожного полотна постепенно утонула в вечной мерзлоте, а великий проект получил мрачное прозвище «Мертвая дорога».

По-видимому, не желая иметь вторую мертвую дорогу, инициаторы строительства ветки на Удокан в конце шестидесятых годов начали искать подрядчиков на стороне. Сначала обратились к японцам, которые на вечной мерзлоте не строили по причине ее отсутствия на Островах, но к тому времени уже зарекомендовали себя способностью творить чудеса в науке и технике. Японцы приехали в этот край русских медведей, изучили проблему и выразили желание взяться за строительство. С одним условием: на десять лет они закрывают этот регион от заказчика и хозяйничают в нем по своему разумению, добывая подземные и лесные богатства.

Кстати, геологи на Полярном Урале в 1976-м году рассказывали, что аналогичный проект использования местных богатств обсуждается с Западными Немцами. Чем кончилась эта история на Полярном Урале, я не знаю. Но в случае Удокана у наших правителей хватило ума отказаться от этого, не совсем выгодного для нашей страны, предложения.

Отправив на Острова японцев, наши руководители обратились к английским инженерам, у которых был опыт строительства железных дорог на вечной мерзлоте. Англичане пообещали приехать, и в Удокане стали активно готовиться к их встрече. Как принимали японцев, начальник экспедиции не рассказывал – не был очевидцем этого мероприятия. Но в приеме англичан он принимал самое непосредственное участие.

Перво-наперво, нашли мастеров, которые срубили комфортабельную деревянную гостиницу в виде «кукольного домика» на окраине поселка. Затем подумали о его интерьере. Привезли современные деревянные кровати, большие зеркала, оборудовали теплый туалет с унитазом и сливным бачком. К сожалению, водопровода в Удокане не было, не было в Удокане также и водонапорной башни, чтобы вода самотеком подавалась в умывальные краны и в унитазное сливное устройство. Но местные умельцы сообразили поставить на задах «кукольного домика» под крышей большой бак, в который вода подавалась посредством ручного насоса. Квазиавтоматическая подача воды в покои англичан была обеспечена. Была установлена и другая оснастка, выводящая деревянную избу на уровень трех – четырех звездной гостиницы.

Деревянные кровати, зеркала, оснастку туалета и прочие цивилизованные вещи доставляли за 600 километров спецрейсами аэрофлота из Читы, оплачивая расходы за счет принимающей стороны – Удоканской экспедиции.

Обеспечив достойное место для проживания английских гостей, начали готовить не менее достойное их угощение. В одном из лучших ресторанов Читы позаимствовали повара, официантов, а также современные столовые приборы для сервировки стола.

Привезли немереное количество качественной пищи и, конечно, позаботились о достаточном количестве лучших спиртных напитков.

Всю обслугу и снедь возили также за 600 километров спецрейсами аэрофлота из Читы, оплачивая расходы за счет принимающей стороны – Удоканской экспедиции.

По всему региону осуществлялась заготовка продуктов для приготовления самобытных таежных кушаний: медвежатина, оленина, ценные сорта рыбы, кедровые орехи и т.д. (Рассказ об этих заготовках мы слышали за сотню километров от Удокана в Каларском районе.)

Во избежание международных эксцессов всем экспедиционным бичам сверх зарплаты выписали по десять рублей, посадили их на грузовик и отвезли в райцентр Чара. При этом строго настрого запретили бичам появляться в Удокане на протяжении пяти дней.

И вот настал день X. По рации в Удокан сообщили о вылете вертолетов с гостями из Читы. Начальник экспедиции пошел окинуть последним взглядом помещение гостиницы и с ужасом обнаружил типично русское приветствие – слово из трех букв, крупно начертанное черной краской на дверях почти западного туалета.

Начальник зовет завхоза, который в панике закрашивает безобразное приветствие масляной краской. Но масляная краска высыхает за двадцать четыре часа! А звук подлетающих вертолетов уже слышен над окрестной тайгой! Выручает смекалка завхоза. Он на время полного высыхания краски, наглухо привязывает открытую дверь туалета к стене. Ходить можно – закрывать нельзя, но это все же предпочтительнее международного скандала.

Вертолеты с гостями совершают мягкую посадку и на землю спускаются:

·     четыре английских инженера – изыскатели железных дорог;

·     многочисленное советское железнодорожное начальство;

·     группа специальных товарищей, обеспечивающих физическую безопасность иностранцев в диком таежном краю, а также защиту их глаз и ушей от наших отечественных секретов.

Прибывших приглашают к столу. Дальнейший рассказ очевидца этих событий посвящен описанию специфики приема иностранных гостей в течение четырех дней.

Каждый день с утра до вечера шла напряженная работа по исследованию возможности прокладки железнодорожного пути в этот отдаленный край. А вечером начинался товарищеский ужин.

Официанты, одетые в ресторанную униформу, подавали изысканные местные яства, предлагали присутствующим горячительное двух сортов: армянский коньяк и русскую водку. В первые дни местные товарищи налегали на водку, вежливо предоставляя гостям возможность пить элитный марочный коньяк.

Но на третий день им дали команду перейти на коньяк – гости, как английские, так и отечественные, отдавали предпочтение русской водке. «И мы перешли на коньяк» – сказал наш хозяин, с удовольствием вспоминая этот факт.

Застолье – застольем, но визит иностранных гостей держал как хозяев, так и сопровождающих лиц в постоянном напряжении.

Например, один англичанин отличался излишним весом, связанным с незаурядной силой и при каждом посещении туалета так сильно дергал ручку сливного бачка, что оставлял водяной клапан открытым. Выше было сказано, что вода для туалета поступала из бака, который с помощью ручного насоса наполнял специально отряженный для этой цели дядя Вася. Постоянная утечка из сливного бачка заставляла дядю Васю постоянно работать рычагом ручного насоса, и дядя Вася весьма неодобрительно отзывался об иностранных гостях.

Специальные товарищи, по-видимому, получили инструкции не допускать общения англичан с местным населением. Когда один из английских изыскателей, встав пораньше, решил прогуляться по поселку, его догнал специальный товарищ, который, проявив изрядную смекалку, начал пугать любопытного англичанина на международном языке: «Медведь, медведь, ры-ы-ы!». Неизвестно, что больше – испугался англичанин или удивился, но дисциплинированно вернулся под кров гостиницы.

Спустя четыре дня, по окончании плановых работ, англичан повезли сверх плана вертолетом за сотню километров отдохнуть на озеро Ничатка. Оно расположено недалеко от Витима в урочище с особым теплым микроклиматом. В порядке подготовки визита также вертолетом на это озеро заблаговременно перебросили несколько опытных рыбаков. Опытные рыбаки бросали в озеро сети до тех пор, пока не поймали гигантского тайменя. Запутав тайменя в сетях, они снова опустили его в озеро на пару дней, дожидаться прибытия заморских гостей.

Важные гости прилетели, полюбовались красотами озера Ничатка и им, как бы между прочим, предложили поучаствовать в ловле рыбы. «Ну что, мужики, забросим сети на тайменя?» – бодрым голосом прокричал сопровождающий англичан ответственный товарищ. Мужики забросили снасти в озеро, под водой заменили их сетями, в которых ожидал своей участи заранее таймень, и стали вытаскивать добычу на берег. Англичане узрели показавшуюся из воды огромную голову тайменя и залопотали по-своему: «Крокодайл, крокодайл…». А мужики видят, что у тайменя от долгого трепыхания в сетях глаза на лоб полезли. Мужикам совестно, да и смех душит, поэтому они к англичанам все спиной, да спиной…

Англичане же остались очень довольны рыбалкой и полетели в свою Англию рассказывать об удивительных русских людях и о насыщенности сибирских озер огромными рыбами – стоит только сеть закинуть…

Оставляя гостеприимный Удокан, англичане изумленно качали головами. Несмотря на национальность, это были инженеры – изыскатели, привыкшие работать «в поле» и ночевать в палатках. Они побывали во многих глухих уголках многих стран, где их принимали деловым образом и кормили обычной пищей. Но такого радушного приема, как у русских, они нигде не встречали!

За внешне веселым рассказом начальника геологической партии плескалась горечь. Англичане посетили Удокан в начале лета. Огромные средства, потраченные на шикарный прием гостей, сняли с баланса экспедиции. До конца года из-за отсутствия средств все экспедиционные работы свернуты. На базах экспедиции остались только сторожа. Этот летний сезон пропал.

Наконец, поступили достоверные сведения о Федоре. Драйвер своротил по пьяному делу вездеходом угол избы своей приятельницы в поселке Наминга и застрял там на неопределенное время. Наверное, его будут судить.

Значит, нам до Имангакита придется добираться пешком. И на следующий день мы выступили на Имангакит.

Послесловие

Почему не удалось договориться с англичанами о строительстве железнодорожной ветки с Транссиба на Удокан, я не знаю. Но через полгода по радио забухала песня на слова известного советского поэта Роберта Рождественского под актуальным названием: «БАМ, БАМ, БАМ!!!». (Для справедливости, следует заметить, что на слова Роберта Рождественского были созданы и хорошие песни). Под эту бодрую песню потянулись на строительство БАМа эшелоны добровольцев-комсомольцев, а также зековские этапы.

В 1984 году были положены серебряные рельсы и забит золотой костыль. Было объявлено о завершении Великого Строительства. Правда, вскоре стало известно, что пятнадцатикилометровый тоннель под Северо-Муйским хребтом не закончен по причине сейсмичности района и из-за сложностей геологического порядка. Была сделана времянка «верхами» через хребет, и поезда по БАМУ пошли. Только в 2005-м году устроили торжества по поводу завершении строительства Северо-Муйского тоннеля.

В связи с этим я вспоминаю еще случаи как бы сданных в срок для эксплуатации объектов.

В начале шестидесятых годов развернулась комсомольско-молодежная стройка автомобильной трассы Абаза – Ак Довурак. Она должна была преодолеть осевой Западно-Саянский хребет и соединить железнодорожную станцию Абаза (Хакасия) со строящимся асбестовым комбинатом Ак Довурак (Тува).

Так как я интересовался этим регионом, то с удовлетворением прочитал весной 1969-го года в газете «Правда» рапорт о сдаче автодороги, дублирующей Тувинский Усинский тракт, в эксплуатацию.

Так случилось, что летом этого же 1969-го года мы проехали по этой дороге на автомашине геологов, добираясь с озера Кара-Холь до Абакана. Меня несколько удивило, что в середине этой трассы асфальт прерывался на тридцать километров рабочей грунтовой дорогой, по которой могли проехать лишь полноприводные вездеходные машины. Гремели взрывы, дорога спешно достраивалась. Но нет сомнения, что все причастные к строительству начальники уже получили заслуженные награды.

Кстати, последний раз по этой дороге я проехал в 1983-м году. Дорога так и не была открыта для автобусного сообщения – два перевала имели недопустимые для пассажирского транспорта крутые закрытые серпантины. Двести шестьдесят километров через четыре перевала население преодолевало на попутных грузовых КАМАЗах: в кабине два пассажира и один водитель. Это было запрещено правилами дорожного движения, но ГАИ на нарушение смотрело сквозь пальцы – людям надо как-то добираться из Хакасии в Туву и обратно.

Еще одну аналогичную историю я услышал в поезде Аскиз – Новокузнецк в 1982-м году. Поезд шел на электротяге, которую на собственные средства реализовало министерство железнодорожного транспорта, как тогда говорили, хозяйственным способом. Несмотря на негосударственный характер строительства, у него были сроки окончания. Когда наступили сроки сдачи объекта, в газете «Правда» появилась заметка о замечательном почине железнодорожников. В Бискамжу, где происходили торжества по поводу открытия электрифицированного участка железной дороги, приехало Центральное телевидение. И тут, мне рассказывал об этом очевидец, из депо появилась электричка, которую сзади незаметно и стыдливо толкал тепловоз. Награды и премии за сдачу объекта в срок начальники получили, а электрификацию дороги постепенно и без лишнего шума завершили.

Что касается Северо-Муйского тоннеля, не хочется верить публикации в одной оппозиционной газете относительно торжеств по поводу сдачи его в эксплуатацию. В газете были опубликованы два снимка: на одном поезд входит в туннель, на другом выходит. И утверждалось, что выходящий поезд не идентичен входящему поезду.

Наш маленький Эверест

(Воспоминание о перевале через Шапшальский хребет, Тува,1982 г.)

В мае 1982 года наши альпинисты покорили Эверест – высочайшую вершину земли. В начале июля того же года мы собирались в большой поход. А было нас всего шесть человек, и многим из этих шести – далеко за сорок. Всю историю Эвереста мы хорошо знали, но о восхождении на него даже не мечтали. Для нас всегда мечтой и самой желаемой реальностью был Голубой Саян – горы, в которых мы много путешествовали и в которых не были с 1975 года.

Остались позади рев турбин ТУ, не слишком гостеприимные аэропорт и вокзал Красноярска. Промелькнули за окнами поездов степи Хакасии и вырубленный в скалах Абаканского хребта железнодорожный путь до Абазы. Шестой час рычит могучий КАМАЗ – бензовоз, взбираясь на последний (четвертый) перевал автотрассы Абаза – Ак Довурак. Дороги, построенной в шестидесятые годы через перевалы Большого Саяна из Хакасии в Туву. Голубые хребты то опускаются до нашего уровня, то заставляют поднимать голову, чтобы увидеть белые мазки снежников на их склонах.

Походная жизнь – постоянное движение. На другой день мы прощаемся с рыбаками Ак Довурака. Охота – пуще неволи… На своем газике они по горной дороге пять часов пробирались к подножию Шапшальского хребта. Вместе с ними добирались и мы к стрелке рек Козер и Ташту-Холь. Дальше, в сердце гор, ведет конная тропа, по которой тувинцы ездят по своим делам. Мы не тувинцы, и коней у нас нет. Взвалив рюкзаки на плечи, начинаем отмеривать тяжелыми шагами первые километры маршрута.

Конная тропа довела нас до впадения в Козер ручья Узкий. В этих краях нет термина «речка». Любую водную артерию, которую не хочется назвать «рекой», называют «ручьем». Вот и ручей Узкий – весьма мощный водный поток круто падает с плеч Шапшальского хребта.

Шапшальский хребет – весьма компактное удивительное горное образование альпийского типа, которое трехтысячными скальными бастионами возвышается над весьма сглаженными тувинскими гольцами.

Четырнадцать лет назад я проходил этим маршрутом и все эти годы Шапшал «стучал в мое сердце», звал к себе. И вот я снова торю тропу вверх по ручью Узкий, пью воду из знакомого водопада, и вот уже между крон лиственниц и кедров проглядывают знакомые пики гор.

Но что это такое… В сетке начавшегося мелкого дождя начинают мелькать белые мухи снежинок. Дальше – больше. И когда мы вышли на границу леса, снег валил уже густыми мокрыми хлопьями. Зеленый ковер трав и мхов накрылся белым зимним покрывалом.

Экипировка у нас была летняя, и стужа быстро проникла под наши тонкие штормовки. Так недолго и концы отдать. Надо срочно разводить костер.

Многие над нами смеялись, но мы всегда в поход брали с собой двуручную пилу. И не один раз она выручала нас в пиковых ситуациях. Вот и сейчас, с треском валится на землю стоячая кедровая сушина, готовятся дрова для костра. Но все вокруг отсырело, да и руки скованы стужей. Удастся ли добыть огонь?

Григорий Тутаев! Спасибо тебе! Много лет назад ты научил меня разжигать костер в любую погоду.

Крона взрослого, столетнего кедра не пропускает влагу, даже если дождь идет несколько дней. Около его ствола в несколько обхватов всегда есть сухая хвоя. А сухое кедровое полено, намоченное дождем, можно разрубить вдоль и добыть из его вкусно пахнущего нутра сухие стружки и щепки.

Затем надо, закрывая от дождя будущее кострище плащом, аккуратно сложить дрова «шалашиком». (Внутри сухие стружки, затем сухие щепки и далее в несколько слоев поленья). Причем, поленья укладываются таким образом, чтобы дождь не проникал в сердцевину костра, к сухим стружкам. Тогда одной спичкой зажигаются стружки, пламя лижет щепки, и вот уже с шипеньем начинают гореть толстые поленья.

Я огненным лезвием ночь разрублю, Плюну искрами в рыло холода, Дождю подальше убраться велю От света кедрового жаркого золота.

У подножья Шапшальского хребта, на границе леса запылал огромный костер. Сырая одежда сохнет прямо на теле. Сырая обувь сушится как шашлыки на шампурах. Кружка горячего крепкого чая изгоняет озноб из организма. Жизнь налаживается!

К вечеру небо выяснило, и наши палатки на границе леса живописно смотрелись при свете луны. Следующий день мы посвятили экскурсии в цирки Шапшальских великанов. Огромные поля горящих оранжевым пламенем жарков на фоне густо-синих водосборов, каменные осыпи, висячие ледники… Увидеть Шапшал – и умереть!

Светило солнце, но иногда в свете солнечных лучей кружились редкие белые мухи снежинок.

На следующий день мы штурмовали перевал в долину Малого Хемчика. Белые мухи снежинок начали свой вьюжный полет почти сразу после того, как мы покинули лагерь в вершине ручья Узкого. Прошло немногим более часа с начала штурма. Штурм – это звучит гордо! Даже если ты карабкаешься на огромную груду камней под названием «Перевал через хребет Высокий в истоки Малого Хемчика».

Незаметно круговерть снежинок превращается в призрачную мглу снегопада. Делать нечего – надо ставить палатку. В палатке, приткнувшейся к крутяку горы мало комфорта. Но эта малая толика палаточного уюта позволяет переждать четыре часа июльской вьюги. Надо только периодически стряхивать пласты мокрого снега с брезентовой крыши.

В городе не бывает такого белого снега. Когда в разрывах облаков показалось близкое горное солнце, глаза нельзя было заставить смотреть на покрытый снегом перевал. Гляди назад – в долину.

Там, далеко внизу, бирюзовые зеркальца озер и на желтых полотнищах мха черные черточки кедров границы леса. А левее матово-серые скалы цирка замыкают истоки ручья Узкого. Клочья тумана то скрывают, то открывают мазки снежников и висячих ледников, осыпи курумника и покрытые жарками поляны.

Жарки – это сибирская купальница. Холодное рыжее пламя цветочного пожара. С нашей высоты не видно, конечно, самих жарков. Вчера по этому ковру мы прошли к подножию скал. И по скалам поднялись на ледник. Волшебный день, проведенный среди первозданного хаоса!

Шапшальский хребет. Снежная метель в середине лета

А в горах все-таки лето! Через двадцать минут выпавший снег испарился целиком. Только марево водяного пара еще колышется над черными камнями перевала. И по этим камням мы карабкаемся снова наверх. Еще два часа тяжелой работы, и горб горы постепенно выполаживается. Идти легко и вольготно. За радостью победы не сразу замечается, что вновь потянуло ненастьем. Сильный ветер в спину, и снова кружатся белые мухи. И проклятье срывается с губ.

Четырнадцать лет назад мы проходили этот перевал. Погода была прекрасная. В горниле раскаленного дня таяли в голубой дымке далекие и близкие хребты. Крутыми осыпями противоположный склон перевала падал к истокам Малого Хемчика. Вот только по кромке седловины перевала лежал снежный карниз. А если такой карниз нависает над спуском, то проходить его не только трудно, но и опасно. Прямо скажем – не стоит этого делать. В то далекий 1968 год мы нашли разрыв в снежном карнизе и без проблем спустились на осыпь.

Нынешний год – гораздо более снежный. И снежный карниз не только много больше, но и не имеет разрывов. А холодный ветер все сильнее пробивает наши летние штормовки. И круговерть снежинок снова пугает пургой. Не в очень радужном настроении быстро движемся влево по седлу перевала.

И все таки, наша взяла! Там, где снежный карниз примыкает к склону скалы, есть проход. Не очень простой, но вполне приемлемый. Еще час напряженной работы на скалах – и под ногами мелкая осыпь. А по такой осыпи, как говориться, хоть боком катись.

Перевал взят! Но впереди нас ждут жестокие броды через Чульчу и Каратош, прекрасные озера Кара-Холь и Позарым, разноцветный каньон Самжура и трудный путь вдоль вздувшейся наводнением Оны.

Солнце еще не коснулось гребня хребта Высокого, когда мы разбили лагерь на берегу Малого Хемчика. Небо выяснило. Только через седло перевала, высоко вверху, по-прежнему лезла хмарь из оставленной нами долины ручья Узкого. Над головой нависали огромные пушистые кроны кедров. Кедров, которые снились нам более десяти лет.

И подумалось, что у каждого человека должен быть свой Эверест. не обязательно в Гималаях, не обязательно в горах… Пусть маленький – но свой Эверест.

Молевой сплав

В 1985-м году мы начинали поход на байдарках с истоков реки Черной, притока реки Весляны, которая в свою очередь впадает в Каму в верхнем течении.

В воды совершенно не населенной живописной реки Черной смотрелась северо-европейская тайга. Встречались обширные вырубки тридцати – сорокалетней давности, на которых подрастали молодые сосновые боры. По-видимому, хозяйственная деятельность человека надолго оставила в покое эти края, и они выглядели экологически восстановленными. К нашему чрезвычайному изумлению, мы ловили в этой европейской реке хариусов!

Ситуация совершенно изменилась, когда наши байдарки приблизились к стрелке Черной и Весляны. Я не поверил своим глазам: по Весляне чередой плыли бревна – шел молевой сплав. И было чему удивляться: я твердо знал, что более десяти лет назад специальным постановлением Партии и Правительства с целью сохранения экологии на реках Советского Союза запрещен молевой сплав.

В общем, я был знаком с технологией такого способа транспортировки древесины, но во все ее тонкости нас посвятил начальник местного лесоучастка.

Мы причалили байдарки к песчаной косе, образующей стрелку рек Черная и Весляна. За нашей спиной находилось устье Черной, прямо перед нами Весляна трудилась на поприще молевого сплава, а на правом ее берегу располагался большой поселок Усть-Черная.

Тот час на моторной лодке притарахтел весьма поддатый абориген, который заинтересовался необычными для этого края плавсредствами в виде байдарок и вступил с нами в светскую беседу. Он отрекомендовался начальником местного лесоучастка и поведал нам много интересного.

В задачу лесоучастка входит заготовка леса, доставка его на берег реки и сброс в воду. Дальше судьбой плывущего леса занимаются сплавные конторы.

Конечно, молевой сплав запрещен, но как транспортировать лес при полном отсутствии железнодорожных и автомобильных дорог? А лес Стране чрезвычайно нужен, и каждый год компетентные органы в виде исключения разрешают молевой сплав в отдаленных районах.

И что мы наблюдали в этом отдаленном районе! Вся река Весляна и река Кама в верхнем течении оснащена бонами. Если кто не знает, бон – это узкий длинный деревянный плот, принайтовленный железными тросами к берегу под углом к течению реки. Боны ставятся на обоих берегах реки с таким расчетом, чтобы плывущее бревно, рикошетом оттолкнувшееся от бона правого берега, направлялось к бону левого берега, который посылал его обратно.

Бревно проплывало посредством такого рикошета по всей Весляне, попадало в Каму и таким же образом плыло между бонами по этой реке до конечной запани Кедровка перед Соликамском. Общая протяженность маршрута триста – четыреста километров, в зависимости от того, где это бревно сбросили в реку. Время в пути – до трех месяцев.

По всему маршруту лесосплава расположены сплавные участки, в задачу которых входит:

·     установка бонов весной в пределах своего участка реки и

разборка бонов осенью;

·     устранение заторов и проталкивание плывущей древесины вниз по течению.

За три месяца сплава намокает и уходит на дно до пятидесяти процентов сброшенных в реку бревен!!! Это если плывет сосна. Но когда сосны заготовлено недостаточно и план горит, в воду сбрасывают березу!

При этих словах специалиста по лесозаготовкам у нас вырвался единодушный возглас изумления: нам было хорошо известно, что сырая береза мгновенно намокает и уходит на дно. Начальник лесоучастка с гордостью поделился местным ноу-хау. Когда горит план, местные изобретатели привлекают к его выполнению школьников, которые за умеренное вознаграждение замазывают дегтем торцы березовых бревен. Чтобы, значит, намокало березовое бревно медленнее.

Мы выразили сомнение в радикальности такого решения вопроса. На что начальник лесоучастка цинично ответил: «Мое дело сбросить в воду запланированное количество древесины и получить премию, а куда лес девается дальше – не мое дело». Вот так здесь реализуется вдохновляющий лозунг социализма: «План любой ценой!».

Хорошо известно, что сплавные реки имеют «деревянное дно», образованное утонувшими в течение многих лет молевого сплава бревнами. Рыба в таких реках практически не живет. Весляна и Кама не являются исключением. Судоходства в верховьях Камы также нет. Бороздят ее поверхность приписанные к сплавным конторам многочисленные водометы, которые не только по чистой воде, но и по плывущим бревнам могут передвигаться.

Один водомет чуть было не утопил нашу байдарку. А дело было в пятницу в конце рабочей недели. Этот знаменательный факт отмечают обильным винопитием не только в средней полосе России, но и в отдаленных ее регионах.

К вечеру отвалили мы от поселка Усть-Черная и погребли вниз по Весляне, лавируя между плывущих бревен. Навстречу показался водомет с весьма пьяными судоводителями. Им весело, они истошно орут и направляют свою посудину на нашу байдарку. Не со зла, конечно, а чтобы рассмотреть это чудо поближе, да и пугануть, однако, сидящих в чуде людей.

Идущий с большой скоростью водомет с уровня воды (из байдарки) представляет собой весьма волнующее зрелище. Рев мощного мотора, вздернутый нос и крутая волна за кормой. Лучше от него держаться подальше. Но наша байдарка шла вдоль берега, справа от фарватера и увернуться от надвигающегося чудовища не представлялось возможным.

Мне стало страшно, когда водомет подплыл совсем близко, пошел по плывущим бревнам и начал играть на них как на клавишах. Слава богу, ни одно из «танцующих» в воде бревен не ударило наше брезентовое судно. Да и мужики, видно натешились, круто повернули катер и начали удаляться. Но от водомета пошла крутая волна, если принять ее бортом – неминуем оверкиль. Удалось мне все-таки развернуться между бревен и принять волну носом. Могла байдарка сложиться на крутой волне – не сложилась. Очередной случай в моей жизни, когда «пронесло».

Был еще один интересный случай уже на Каме. По-видимому, в этом краю проживало очень любознательное население, а может, у населения было мало развлечений. На этот раз небольшой пароход под названием «Путейский» погнался за нами, чтобы рассмотреть подробнее. При этом он подавал истошные гудки, то ли с целью напугать пришельцев, то ли с целью их успокоить. Но мы сделали финт, круто повернули на сто восемьдесят градусов и поплыли против течения. Громоздкий пароход не обладал такой маневренностью и отстал от нас.

Стране нужен лес. Река Кама стране не нужна

В итоге, мы благополучно доплыли до Пянтега, откуда начали на различных механических средствах продвигаться к дому.

Кстати, мой первый поход кончался сплавом на плоту по реке Вишере. Мой последний поход также кончился на Вишере, до которой мы доехали на попутном автобусе. По этой живописной реке мы доплыли до Соликамска на «Зарнице». Круг моих путешествий замкнулся.

ГОРОДСКИЕ ПОДРОБНОСТИ

Педагогические находки

В 1949-м году мы вернулись в Горький из Богородска, где отец работал лесничим, и мама повела меня устраиваться в ближайшую мужскую школу №7. Принял нас директор – милейший Гордей Андреевич, я ему понравился, и он предложил родительнице написать заявление. Моя мама взяла листок бумаги и, взволнованная таким торжественным событием, написала: «Прошу принять моего сына в ученье ».

Придя домой, моя бедная мама осознала чудовищную неграмотность формулировки и очень расстраивалась по этому поводу всю свою оставшуюся жизнь. Больше всего маму угнетало, что Гордей Андреевич мог подумать о ней как о неграмотной деревенской женщине, которой она не в коей мере не была. Но Гордей Андреевич то ли не обратил внимания на эту описку, то ли убедился в достаточной грамотности родительницы своего ученика и вплоть до моего окончания школы относился к моей маме с полным уважением.

Так, например, перед началом торжественного вечера по поводу моего окончания десятого выпускного класса я застал ее у школьного входа достойно беседующей с директором. Но я был очень смущен этой встречей. Дело в том, что в левом нагрудном кармане моего пиджака располагалась бутылка водки, которую мы с друзьями намеревались выпить по поводу завершения среднего образования. Проскользнуть незамеченным между Сциллой и Харибдой не удалось. И я, смущенно выслушивал похвалы Гордея Андреевича в мой адрес, радовался, что у моей мамы такой хороший сын, но все норовил повернуться к ним правым боком, чтобы не расстраивать их находкой на моем теле сорокаградусного продукта. Обошлось, и я счастливый нырнул в нутро школы.

Но я начал вспоминать про четвертый класс моего среднего образования. Во время войны многие средние школы функционировали в качестве госпиталей. Когда в 1949 году я пришел в школу №7, она только что перестала быть лечебным учреждением и начала вновь воспитывать подрастающее поколение.

В ту далекую пору желающих реформировать образовательный процесс еще не было, и нас учили по старинке. Наряду с общеобразовательными предметами в учебный план входил и культурологический блок в виде уроков рисования и уроков пения. В силу своей малой сознательности мы к этим урокам относились недостаточно внимательно.

Особенно шумели мы на уроках пения. До такой степени, что не было слышно скрипки нашего учителя Константина Михайловича. Последний, относился к разряду типичных интеллигентов, любил музыку и даже писал детские оперы. Наше невнимательное отношение к музыкальному образованию его очень огорчало. И он изобрел оригинальный педагогический прием, позволяющий прекратить шум в классе и заставить учащихся петь гаммы, а также прочие входящие в учебный план музыкальные номера.

У нас в классе было много ребят, проживающих в районе Сенной площади, у которой в то время была дурная слава бандитского и воровского притона. Конечно, мои соученики – четвероклассники, бандитами не были. Они были просто хулиганами. Константин Михайлович выбрал из числа наиболее хулиганистых ребят трех надзирателей и попросил их обеспечивать порядок во время музыкального урока.

После такого нововведения уроки пения проходили следующим образом. Константин Михайлович входил со своей скрипочкой в класс, мы вставали, как положено по регламенту, и стояли весь урок, что не регламентировалось школьными правилами. А трое малолетних надзирателей с удовольствием исполняли просьбу учителя. Они ходили между рядов парт, помахивая ремнями, и бляхами этих ремней успокаивали нарушителей дисциплины. При этом, пользуясь служебным положением, «успокоители» позволяли себе сводить счеты с «маменькиными сынками», т.е. хлестали ремнями всех тех, кто им не нравился или кому они завидовали. А остальные стояли и пели под пиликанье скрипки патриотические песни: «Полюшко поле, полюшко широко поле, вот едут по полю герои», и т.д.

Только сейчас, написав эти строки, я понял, что Константин Михайлович не был оригинален. Подобный педагогический прием описан у Кафки. Это когда вассала, мало уважающего своего сюзерена, привязывали к лавке и на его обнаженной спине располагали утыканную гвоздями доску. Так как конфигурация гвоздей образовывала имя сюзерена, то, ударяя необходимое число раз по доске, экзекуторы вбивали в сознание отступника уважение к законному правителю.

Вспоминается еще один оригинальный педагогический прием, про который мне рассказывали приятельницы с истфака. В учебном плане факультета была педагогическая практика, и студентов четвертого курса разбросали по деревням для ее выполнения. Одна из подруг моих приятельниц должна была вести уроки в сельской школе недалеко от Шахуньи.

Но сельские дети относились к учебе невнимательно и очень шумели. К счастью юной преподавательницы, прямо напротив класса был расположен туалет типа нужник, от которого распространялся специфический запах. И вот, когда шум в классе превышал допустимую норму, будущий педагог открывала дверь класса и говорила: «Нюхайте, нюхайте, пока не угомонитесь!». Достаточно быстро шум в классе стихал и урок продолжался.

Аналогов подобного педагогического приема в мировой литературе я не встречал.

Я видел, как поет Вертинский

В восьмом классе (1953 год) я перестал быть отличником, так как увлекся светской жизнью. Эта моя новая жизнь началась с посещения школьного вечера по поводу очередной годовщины Великого Октября.

День выдался тяжелый, мы с товарищем ездили на свалку Ленинского радиозавода – единственный в то время доступный источник компонент для радиолюбительства. Честно говоря, по поводу доступности свалки я сильно преувеличил. Свалка находилась в семи километрах от города на Мызе, куда вдоль Арзамаского шоссе (ныне, проспект им. Гагарина) ходил только трамвай пятый номер. Громыхал трамвай не торопясь мимо водокачки (ныне, строительный техникум), затем мимо Дунькиной деревни (ныне, Нижегородский госуниверситет) и красных зданий Тобольских казарм. После деревянных строений Нового поселка пошли сплошные картофельные поля – парка им. Ленинского Комсомола не было и в проекте. Наконец, перед самой Мызой показались реликтовые сосны местной Швейцарии. Миновав красные корпуса радиозавода им. В.И. Ленина, мы долго лазили по склонам свалки – оврага, радуясь изредка драгоценным находкам в виде радиолампы или трансформатора.

Вернулись мы с товарищем после этой экспедиции весьма усталые и тут вспомнили, что в школе объявляли о праздничном вечере. Зачем это нам надо? Но все же из любопытства решили посетить торжественное мероприятие. Так и пошли в рабочей одежде.

Примечание 1 . В описываемый период времени, министерство образования придерживалось парадигмы раздельного обучения девочек и мальчиков (с целью воспитания высокой морали у будущих строителей коммунизма). И наша школа №7 носила гриф «мужской» со всеми вытекающими из этого последствиями.

Актовый зал школы славился как один из самых больших в городе. В этом зале под звуки радиолы топтались немногочисленные пары, по причине раздельного обучения в основном мальчик танцевал с мальчиком. Лишь некоторые старшеклассники целомудренно обнимали немногочисленных приглашенных дам, и гордо кружили их перед сидящим вдоль стен мужским населением школы №7.

Из любознательности и чтобы все испытать, мы с товарищем вышли на паркет зала и потоптались немного, пытаясь копировать опытных танцоров. Как сейчас помню, не получили мы от этого «танца» какого-либо удовольствия и пошли домой отдыхать.

Сейчас уже трудно вспомнить, по чьей инициативе организовался в школе кружок танцев для «чайников», как сказали бы сейчас продвинутые тинэйджеры. Скинулись родители по определенной сумме и пригласили в качестве преподавателя балерину из Оперного театра, что напротив школы.

Примечание 2 . В описываемый период времени вся официальная культурная общественность боролась с космополитизмом, который активно продвигали в советскую жизнь некоторые несознательные граждане. Одним из ударных кулаков космополитизма считался джаз – музыка для толстых, по определению пролетарского писателя Максима Горького. Понятие джаз толковалось весьма широко и кроме оперных арий, а также русских народных песен по радио другой музыки не звучало.

Я уверен, что наша преподавательница умела танцевать танго, фокстрот и прочие «западные» танцы. Но, по-видимому, при найме на работу она дала подписку директору школы и учила нас танцевать па-де-катр, па-де-патинер, мазурку и еще какие то «бальные» танцы. То, что эти танцы гремели на балах французских королей и польских шляхтичей, космополитизмом не являлось. По-видимому, в отличие от американских черных рабов, придумавших джаз, эти представители семей с голубой кровью были нам классово близки. Как сейчас помню, долго упрашивали мы преподавательницу показать несколько па вальса. С вальсом , по-видимому, тоже не все было в порядке идеологически, но наша добрая учительница «по секрету» все же посвятила нас в основы технологии единственного полезного танца. Излишне говорить, что во время занятий бальными танцами мы объединялись в пары «мальчик – мальчик». В хорошем смысле, смотри примечание выше.

Худо – бедно, танцевать мы научились, и не только бальные танцы. Но интуитивно понимали, что танцы по схеме «мальчик – мальчик» могут привести нас к столкновению с законом о мужеложстве. В ту пору людей нетрадиционной ориентации по суду отправляли в места не столь отдаленные. И, чтобы не превратиться из будущих строителей коммунизма в изгоев общества, мы установили дружеские отношения со школой №13, которая функционировала под грифом «женская школа». Тут уже совсем стало не до учебы, но это совсем другая история.

Кроме танцев мы стали приобщаться к музыкально-песенной культуре, отличной от официальной. Тем более, что после безвременного ухода их жизни товарища Сталина (март 1953 года) на радио и в грамзаписи начали появляться музыкальные произведения так называемого «эстрадного жанра». Как сейчас помню, мы в девятом классе оживленно обсуждали поступившую в продажу пластинку (78 оборотов – два трека) с записью танго и фокстрота. Эти мелодии целомудренно (для Главлита?) назывались: «Медленный танец» и « Быстрый танец» соответственно. Но основную роль в нашем образовании играли пластинки тридцатых годов, а также первых послевоенных лет, которые достались в наследство от родителей. Так мы узнали имена Шульженко, Утесова и многих других как отечественных, так и зарубежных артистов, а также оркестров.

В эти времена была широко распространена подпольная технология тиражирования записей неофициальных исполнителей и мелодий «на костях». Эта технология использовала в качестве носителя звука рентгеновскую пленку с изображением внутреннего устройства недужных людей. Наиболее популярны были записи «на костях» голоса Петра Лещенко и, прежде всего, культового танго «Журавли». Правда, в настоящее время некоторые знатоки утверждают, что Лещенко никогда его не исполнял. Исполняла его Алла Николаевна Баянова, которая каким то образом имеет отношение к его появлению на свет.

Все это я написал для того, чтобы читатель представил достаточно низкий уровень моей музыкальной культуры в те времена. Но был у меня товарищ Алик Б., который собирался идти в артисты, очень следил за своей внешностью и был в курсе последних достижений как отечественной, так и зарубежной культуры. И вот однажды Алик сообщает мне, что в город приехал с концертами некто Вертинский и мне необходимо его послушать. Для меня эта фамилия тогда ничего не говорила, но вечер был свободный, и я согласился послушать этого Вертинского. Честно говоря, с неохотой, так как перед этим Алик затащил меня на концерт какой то камерной певицы. Мы сидели в первом ряду полупустого зала, и обширная телом женщина так громко показывала свой голос, что вылетавшая из ее глотки слюна достигала наших кресел.

Итак, мы пришли на концерт Вертинского в зал старой филармонии на улице Свердлова. Зал, как и в прошлый раз, был полупустой. Притушили свет, на сцену вышел высокий лысеющий старик, и начал картавя что-то петь про чужие города; про встречи, которые случайны; про девочку, которая зачем-то должна пить это плохое вино т.д. и т.п. «Боже мой!» – подумал я, «Зачем Алька меня сюда притащил?».

Но Алик Б. верно угадал во мне будущего почитателя Александра Николаевича. После третьей или четвертой песни, сопровождаемой удивительно адекватной мимикой и игрой рук великого артиста, я «поплыл». А когда из его уст прозвучала экзотическая история про бананово-лиловый Сингапур, восторгам моим не было предела.

Это сейчас стали доступны многочисленные воспоминания о встречах с Вертинским, про шарм и артистизм великого шансоне, которые я не хочу дублировать. Скажу только, что Вертинского недостаточно слушать, надо было ВИДЕТЬ, КАК ОН ПОЕТ! И одно из самых ярких воспоминаний моей жизни – я видел, как поет Вертинский.

К великому сожалению, видеозаписей этого великого артиста не существует. Снимали на кинопленку Льва Толстова, Владимира Ульянова (Ленина) и т.п. К счастью, сохранились многочисленные видеозаписи Леонида Осиповича Утесова, но на Александра Николаевича пленки не хватило. ( Кроме двух ролей в кинофильмах, но это другой разговор.)

Если говорить честно, я не могу восстановить в памяти подробности этого концерта, но осталось ВПЕЧАТЛЕНИЕ, которое оживает каждый раз, когда я слушаю записи Вертинского.

Долгое время была доступна всего одна пластинка Музтреста на 78 оборотов и два трека с записями его песен: «Маленькая балерина» – про жалкую участь артистки во времена царского режима, и про «Ракитовый куст» – патриотическая песня про гибель казака на Великой Отечественной войне.

Новый, 1964-год (вроде бы) мы встречали на даче Евгении Александровны Андроновой в Кадницах. Ранние сумерки зимнего вечера спровоцировали нас на подготовку праздничного концерта, который и состоялся в ночь под Новый Год. Не так уж часто случается в компании настроение, когда ее «несет», спонтанно возникают гениальные сюжеты и идеи, которые сразу превращаются в жизнь под восторженный хохот участников. (Кроме упомянутого мероприятия в моей жизни была еще только одна замечательная встреча 1985-го года в избе на реке Мошне.)

В этом новогоднем концерте я выступал с двумя номерами. Сначала шла инсценировка известного школьного стихотворения Некрасова «Однажды в студеную зимнюю пору…» В нашем дачном реквизите лошадки не оказалось, и ее роль выполняла одна наша участница, которую я, согласно сюжету, вел под уздцы медленно в гору. Прошло столько лет, но мы с партнершей часто и с удовольствием вспоминаем этот номер. Правда, я до сих пор не понял до конца отношение партнерши к тому, как я выводил ее под уздцы перед всей честной компанией. С одной стороны, несомненно, в ее воспоминаниях присутствует ощущение счастья от возможности играть на сцене, с другой стороны – некоторое недовольство спецификой воплощаемого образа.

Но я отвлекся от темы Вертинского… Второй номер, который в этом новогоднем концерте я исполнял единолично – «Маленькая балерина» в подражание Вертинскому. Насколько мог, я воспроизвел вращательные движения кистей рук Александра Николаевича, его пританцовывающую походку, грассирующий голос. Успех был несомненный.

В те времена мы каждое лето уходили в поход, выбирая для посещения различные глухие уголки нашей Великой Родины. Вечером у костра, как было положено «романтикам дальних дорог», мы пели песни под гитару. Репертуар наш был самый разнообразный. Прошедшая война еще лежала на памяти нашего поколения, и мы любили петь официальные военные песни, а также народные песни, дошедшие до нас из этого лихолетья: «Нина», «В Западной Европе» и т.д. Мы были молоды, по этой причине удачно или не очень удачно влюблялись, жестоко или не очень жестоко страдали, сильно или не очень сильно переживали разлуки. Хорошо отражала мятущееся состояние души широко известная в настоящее время народная песня «Сиреневый туман».

Как сейчас помню один вечер на Приполярном Урале. Наш путь лежал через перевал под названием «Курсомбайские ворота» в обход теснин на реке Косью. Мы рвались напропалую, преодолевая широкую полосу висячего болота перед перевалом, проваливались по пояс в холодную жижу и надеялись только на отсутствие в этом высокогорье засасывающих трясин. Вымокшие и уставшие мы преодолели седло перевала и остановились на ночлег в глухом сыром лесу. Высушив у костра мокрую одежду и проглотив быстро окончившуюся порцию каши, заставили Серегу взять в руки гитару.

Багровый свет костра с трудом выхватывал из темноты группу людей, которую окружала угрюмо молчаливая северная тайга. А люди пели про сиреневый туман и про темную ночь, и, наконец, по моей заявке затянули, также обязательную в нашем репертуаре, песню Вертинского «Дорогая пропажа». Только пели мы ее, подвывая и скорбя, на свой собственный мотив. А когда песня дошла до кульминации: «И ответит тебе, чей то голос чужой, он уехал давно, нет и адреса даже», – безысходность ситуации резанула меня по сердцу. Дело в том, что в этот период времени я был влюблен в одну девушку, которая моей любви предпочитала мою дружбу. Я был совершенно не согласен с ее точкой зрения, очень огорчался и заключительные слова песни: «Как тебя позабыть, дорогая пропажа!!», – выкрикивал почти как Вертинский, дробя свое сердце в мелкие осколки.

Жизнь советского населения во времена нашей молодости регулировалась постановлениями Партии и Правительства, которые заботились не только о процветании страны, но и о росте культурного уровня ее населения. Что касается предмета нашего разговора, то в конце шестидесятых годов вышло специальное постановление ЦК КПСС об улучшении качества грамзаписи. (Без направляющей руки Партии единственная в стране фирма грамзаписи «Мелодия» о необходимости выпускать качественные пластинки самостоятельно догадаться не могла.) Но благодаря такой заботе стали выпускаться более-менее приличного качества диски в цветных обложках, о чем особо говорилось в постановлении. И более того, номенклатура записей чрезвычайно расширилась.

В 1970-м году фирма «Мелодия» выпустила первый долгоиграющий диск с записями лучших песен Вертинского. Спустя год вышел второй его альбом. И вот тогда я по настоящему познакомился с репертуаром и талантом Александра Николаевича Вертинского. Много вина было выпито под его аккомпанемент. И белого и красного, но больше белого.

Слушал я его «ариетки», и как будто снова как много лет назад сидел в полупустом зале филармонии и видел не высокого лысеющего старика, а великого артиста, который своим дивным голосом покорял Бухарест, Париж, Харбин и многие другие «чужие города».

Вернулся Вертинский на Родину в середине сороковых годов прошлого века, чтобы подарить соотечественникам свое великое искусство. Кстати в вопросе возвращения на родину Вертинского с семьей много неясного и даже легендарного. По официальной версии Вертинский приехал в Москву из Харбина, устав от заграничных мытарств и желая принести посильную помощь своей родине. В то же время в Союз разрешили приехать большой группе просоветски настроенных русских из зарубежного Дальнего Востока.

История и подробности этой репатриации подробно описана в книге Натальи Ильиной…. Приехавшие в страну патриоты жили очень трудно без работы и без права прописки в столичных городах. Кстати, почитав Ильину, я решил долгие годы мучившую меня загадку: откуда в конце пятидесятых годов в Казани появился джаз-оркестр мирового класса под управлением Олега Лундстрема. Оказывается, что в числе репатриантов были молодые ребята, которые в Харбине играли под руководством Олега джаз. Определили им местом поселения Казань, перебивались они случайной работой кто где, ради заработка. И только после смерти Отца Всех Народов им удалось организоваться в самостоятельный оркестр. Мне довелось его слушать в те давние годы – впечатление ошеломляющее, но это совсем другая история.

Я опять отвлекся от основной темы воспоминаний. В отличие от остальных репатриантов, Вертинского прописали в Москве на улице Горького. Уже это наводит на некоторые мысли. Концерты, Сталинская премия за невыразительную роль кардинала в политизированном кинофильме «Заговор обреченных», заметная роль князя в кинофильме «Анна на шее».

И вдруг, запрет концертов в Москве и Ленинграде, необходимость ради заработка гастролировать в провинциальных городах. (Не было бы счастья, да несчастье помогло – в силу этих обстоятельств мне посчастливилось слушать его в городе Горьком.) Вертинский пишет письмо Сталину, пытаясь доказать свою лояльность власти и выяснить причину опалы – не получает ответа. Ушел из жизни Александр Николаевич Вертинский в 1956-м году.

В конце тридцатых годов в Москве жил мой дальний родственник, сын Петра Богданова – соратника Ленина. Пришел однажды из школы десятиклассник Алексей, а дверь его квартиры опечатана компетентными органами. Помогли сердобольные соседи – отправили к родственникам в Горький. Его отца по привычке того времени расстреляли, мать провела много лет в Воркутинских лагерях и вышла на свободу безумной. Алексей Петрович окончил Горьковский Политехнический институт, работал в Министерстве речного флота, а в семидесятые годы часто приезжал в Горький и останавливался у нас.

Я с удовольствием общался с Алексеем Петровичем, тем более что он иногда выдавал очень интересную информацию. Например, рассматривая фотоотчет моего посещения Домбая, Алексей Петрович с грустью вспомнил, что последний раз он был в этих горах с отцом и дядей Колей Бухариным в 1924-м году!!! Когда же я показал ему только что вышедший диск Вертинского, он поведал, что на похоронах артиста за его гробом несли на подушечках многочисленные советские ордена.

Анализ специфики возвращения Вертинского и ритуала его похорон представил версию его жизни и деятельность за кордоном несколько отличную от официальной. Не убежал Вертинский из Совдепии в поисках лучшей жизни, а бойцом невидимого фронта был Александр Николаевич. Подтверждение этой версии я получил совсем недавно. Один компетентный человек, когда я поведал ему мою версию заграничной командировки Вертинского, совершенно определенно заявил, что портрет артиста висит в музее на Лубянке рядом с другими портретами выдающихся разведчиков.

Особо отмечу, что принадлежность Вертинского к бойцам невидимого фронта не умаляет ни его таланта шансоне, ни его величия как артиста. Такие были времена, как любит говорить Владимир Познер.

О случайности выбора

жизненного пути

Большинство абитуриентов выбирают вуз и факультет, имея лишь отдаленное представление о пути, по которому им предстоит идти всю сознательную жизнь. Больше всего на этот выбор влияют два фактора: клановость (родители окончили тот же факультет) и мода на специальность (престижность, заработки и т.д.).

Свой выбор начала жизненного пути – радиофизический факультет Горьковского университета, я сделал в 1955-м году. Фактор клановости при этом задействован не был, т.к. отец – лесоустроитель, мать – домохозяйка с гидрографическим образованием. Фактор моды сыграл значительную роль, т.к. в описываемое время я увлекались созданием усилителей низкой частоты для громкого проигрывания граммофонных пластинок посредством патефона.

Но в городе было два вуза подходящего с моей точки зрения профиля: Политехнический институт с радиотехническим факультетом и Университет с радиофизическим факультетом. О том, что мое изготовление усилителей низкой частоты к радиотехнике, тем более к радиофизике, имеет весьма косвенное отношение, я не догадывался.

Меня волновал житейский вопрос – какому из двух радио факультетов поручить заботу о моем высшем образовании? Не помню уж почему, но собрался я подавать документы в Политехнический институт.

Вы будете смеяться, когда узнаете, по какой причине я стал студентом радиофизического факультета Горьковского государственного университета. А дело в том, что моя любимая девушка той поры, выпускница школы №1, подала документы на радиофак Университета! Я подумал, что с любимой девушкой проще будет общаться в стенах одного факультета, и также подал документы в Университет.

Но надо было еще поступить в этот Университет. Проблема состояла в том, что моя любимая девушка окончила школу с серебряной медалью, а я такой медали не заслужил. По существующим тогда правилам, обладатели серебряной медали проходили только одно собеседование, тогда как простые смертные должны были сдавать шесть экзаменов.

Судьба распорядилась так, что я каким то чудом на экзаменах получил полу проходной бал и был зачислен на радиофак. А на физико-математическом факультете была образована группа из серебряных медалистов не прошедших собеседование на НАШ факультет. И в этой группе отлично училась моя любимая девушка. Но, то ли на самом деле факультеты были разные, то ли звезды так распорядилась, но разошлись мы с ней постепенно «как в море корабли».

Еще одну историю на тему выбора начала жизненного пути я узнал совсем недавно. Услышав вышеприведенную историю, мой однокашник и соратник по дальним походам Александр Александрович, ныне заведующий кафедрой на радиофаке, профессор и член корреспондент РАН согласился, что фактор случайности играет значительную роль в выборе вуза для получения высшего образования. И в подтверждении этого тезиса рассказал свою историю.

Ему – выходцу из академической семьи, после окончания средней школы прямой путь лежал в столицу нашей родины Москву, поближе к академику В.Л. Гинзбургу. Но посетил случайно будущий Александр Александрович день открытых дверей на радиофаке Горьковского университета. И не столько его заинтересовали агитационные выступления преподавателей этого факультета, сколько многочисленные фотоотчеты о путешествиях по родной стране туристов университета. И захотел будущий Александр Александрович стать не только ученым, но также путешественником и подал документы на радиофак Горьковского государственного университета.

Какого ученого и профессора не досчитался бы Нижегородский госуниверситет, если бы в давние пятидесятые годы XX века не было в Горьковском госуниверситете секции туризма, одной из первых в нашей стране!

Работник идеологического

фронта

В конце второго года обучения на радиофаке Горьковского университета меня выбрали комсоргом курса. В ту пору была такая общественно-политическая организация как Всесоюзный Ленинский Коммунистический Союз Молодежи – правая рука Коммунистической Партии Советского Союза в плане подготовки достойных строителей коммунизма. «Партия сказала – комсомол ответил есть!» Нельзя сказать, что деятельность этой организации была совсем уж заполитизированной и антиобщественной, как некоторые авторы пытаются сейчас доказать. Если в низовой ячейке не было откровенных демагогов и карьеристов, то ее роль, как в жизни отдельных членов, так и в общественной жизни во многом была положительной.

Примечание . Речь идет о времени так называемой Хрущевской оттепели, во время которой комсомольцев не заставляли разрушать церковные храмы, выселять кулаков и т.д. и т.п.

После окончания второго курса я пошел в первый большой поход по Северному Уралу. Имея в виду длительное пребывание в тайге при полном отсутствии магазинов, мы взяли с собой изрядное количество продовольствия, в результате чего вес рюкзаков переваливал за сорок килограммов. Тащить такую ношу по жаре и комариному болоту было более чем утомительно. Иногда хотелось сбросить на землю рюкзак, сесть на кочку и заплакать. Не знаю как остальных, но меня останавливала от этого моя комсомольская должность. Я шел вперед, едва передвигая ноги и повторяя про себя: « Ты комсорг курса, ты не можешь остановиться, ты должен подавать пример другим…». Смешно, но было, из песни слов не выкинешь.

Это было лето, когда все студенчество ехало с песнями в эшелонах по призыву Партии и Правительства поднимать целину. В поход нас отпустили с условием, что после него мы самостоятельно доберемся до Алтайской целины. В противном случае, Страна понесет ущерб от нашего отсутствия, а нас исключат из комсомола и, как следствие, из университета.

Долго ли коротко ли, но мы добрались до места дислокации в Алтайской степи наших однокашников и поселились вместе с ними в огромной конюшне, приспособленной под общежитие. Вдоль длинных стен бывшей конюшни были сколочены нары. Левые нары были оснащены длинной занавеской для размещения женского персонала – студенток, значит. Мужскому персоналу занавески не полагалось, и валялись студенты на всеобщем обозрении как кильки в открытой банке.

Работы практически не было, зачем сюда, за тысячи километров, привезли столько студенческого народа, я так и не понял. Но то, что поднятая целина – очередной шаг к коммунизму я не сомневался. А вот некоторые мои несознательные и изнеженные городом однокурсники изрядно страдали от неустроенности быта и бесполезности своего существования. Прямо, скажем, ныли, допуская идеологически некачественные высказывания. И тут я, как комсорг курса, не мог молчать, призывая стойко преодолевать трудности по примеру героев гражданской войны и т.д. и т.п. Смешно, но было, из песни слов не выкинешь.

К чести моих сокурсников надо отметить, что они меня выслушивали, и ни разу не послали с моими рассуждениями туда, куда Макар телят не гонял. Видно и в них была заложена университетским курсом Истории КПСС толика того сознания, которое называется героизмом и которое позволяет стойко переносить необязательные трудности, обязательно создаваемые для населения идиотизмом вышестоящих инстанций.

Как мы поднимали сельское хозяйство

Автобусом до сходни доезжаем, А там рысцой, и не стонать. Небойсь картофель все мы уважаем Когда с сальцом его намять.

В. Высоцкий

Побуждение студенчества к героическому преодолению трудностей особенно проявлялось в привычке обкома КПСС каждый год в самом начале учебного года мобилизовать вузовский комсомол в лице студенчества на уборку картофеля.

Дело обстояло таким образом: весной работникам сельского хозяйства хватало сил и техники, чтобы закопать в запланированные площади полей картофельные клубни. Но для выкапывания клубней картофелеуборочные машины наша промышленность практически не производила, а которые производила …. Зато, мы делали лучшие в мире ракеты. Кроме того, осенью работники сельского хозяйства убирали свои картофельные наделы, и им было не до общественных полей. Таким образом, убирать картофельные поля было не кому и нечем. И для того, чтобы собрать урожай картофеля и загрузить его в закрома родины «на картошку» отправляли студентов.

Большинство руководителей хозяйств были не в восторге от такой городской помощи. (Ко всему прочему, городской народ надо ежедневно кормить). Зачем же в доброе старое время развлекались такими массовыми играми?. Существо вопроса пояснил в откровенной беседе один председатель колхоза. Он знает, что со студентами или без студентов все равно не уберет урожай целиком. Но, если он не пошлет заявку на «городскую помощь», то ему влепят выговор по партийной линии. Дешевле заявить, повесив лишние расходы на хозяйство. И вот, следуя этой партийной логике, огромные массы студенчества «с лопатами и вилами» переселялись на месяц в сельскую местность, «где разлагается картофель на полях» (В. Высоцкий).

Толку от этой, под звон фанфар, «городской помощи» было чуть. Да, сверху на полях оставалась только ботва, но сколько клубней оставалось гнить в земле… К данному случаю совершенно адекватно применим известный тезис о неэффективности подневольного труда.

Новая система хозяйствования заставила руководителей считать прибыли и убытки, обкомы КПСС упразднили, и студенты уже который год первого сентября приступают к занятиям. Посевные площади сократили. Да и на самом деле, зачем сеять, если знаешь, что не хватит сил убрать.

Но вот какая загадка меня мучит. В доброе старое время, когда каждую осень производилась битва за урожай картофеля, картофельный гарнир в столовых был в большую диковинку. Сейчас приходишь в столовую, а тебе: «Вам ромштекс с картошечкой? Рис давно кончился.» Вот такие времена, как любит говорить один известный телеведущий.

Как я снимался у Хейфеца

Пролог

Август месяц 1980-го года, в городе гастролирует цыганский театр «Ромен». Билеты достать на знаменитость не просто, но мне предложили по случаю. Сижу я в Оперном театре и наблюдаю первый акт оперетты, названия которой, к сожалению, не помню. Что-то давнее напоминает мне разыгрываемое на сцене действо…

Смотрю в программку – автор либретто Юрий Нагибин. Да это же сценическая иллюстрация его известного рассказа «Трубка»! После войны радиопостановку по этому рассказу часто передавали по Всесоюзному радио. Воспоминания отодвинули на задний план песни и пляски цыганских артистов.

Вечер, желтый накал слабой электрической лампочки не в состоянии разогнать полумрак в углах нашей единственной комнаты площадью в 11.5 метров . И я, маленький мальчик, замирая от ужаса, слушаю по радио повествование о бандитском цыганском таборе, которым верховодит Баро Шыро – злобный карлик с уродливой огромной головой. И это чудовище курит трубку в виде своей страшной головы.

В конечном итоге эта трубка попадает в руки молодого цыганенка, бабушку и дядю которого убил Баро Шыро. К счастью для цыганенка, на своем жизненном пути он встречает молодого русского парня, который объясняет ему азы пролетарской революции: мир делится не на хороших цыган и плохих остальных, а на бедных и богатых и т.д. Расставаясь с русским другом, цыганенок подарил ему единственное свое достояние – трубку Баро Шыро.

Эпилог рассказа оптимистичен. Спустя много лет, во время войны, выросший цыганенок встречается с русским генерал-лейтенантом, который закуривает уникальную трубку Баро Шыро. И в этом генерале бывший цыганенок узнает своего русского друга.

На этом кончается первое действие оперетты театра «Ромен». Объявляют антракт, и я выхожу в летний вечер, на ступени Оперного театра. Тут предо мной возникает судьба в обличие незнакомой девушки, которая интересуется, не являюсь ли я жителем города Горького. Несколько удивившись, даю утвердительный ответ. Второй вопрос незнакомки еще более странен – не свободен ли я на завтрашний день.

Какого черта ей от меня надо? На девушку «легкого поведения» вроде не похожа, не та аура… Цыганка? Тоже не похожа, да и погадать не предлагает… Рядом с незнакомкой вырисовывается молодой человек интеллигентного вида, заинтересованно смотрит на меня. Аферисты? Конечно же, аферисты!

И тут незнакомка объясняет свой интерес к моей персоне. Они двое, Наташа и Александр – помрежи известного режиссера Хейфеца с Ленфильма, который в нашем городе снимает фильм по известной повести Павла Нилина «Впервые замужем». ( Про Хейфеца я слышал, но какие у него фильмы – не помню, у Нилина читал только «Жестокость» и «Испытательный срок». Чтобы не потерять лица, бормочу что-то невразумительное, показывая свое знакомство как с фильмографией Хейфеца, так и с повестью Нилина). Оказывается, у киногруппы Хейфеца возникла проблема. Заслуженный артист Николай Волков, который играет главного героя, не может завтра приехать в Горький, а план съемок нарушать нельзя.

А причем тут я? А Вы, Станислав Григорьевич, проникновенно говорит Наташа, очень похожи на Волкова и мы просим временно заменить Николая. Тем более, Вы будете сниматься вместе с Женей Глушенковой!!! (А это кто такая?)

Разве я мог устоять от такого предложения? Куда явиться завтра, спрашиваю. Но, оказывается, я уже включен в число «звезд» – за мной пришлют «Волгу» на конечную остановку в Щербинки.

Второй акт оперетты в постановке театра «Ромен» я смотрел весьма невнимательно. Тем более, что там излагалась весьма сомнительная история о том, как цыгане расстаются с табором, единодушно вступают в колхоз и находят в нем свое счастье под крылом у Советской власти.

Вернувшись поздно вечером из театра домой, отыскал номер «Нового мира» с повестью Павла Нилина, бегло просмотрел ее. Как-то не произвела она на меня впечатления. Но не такая уж я кинозвезда, чтобы отказываться от съемок.

Съемка

Ночь я спал беспокойно. Часто просыпался, думал, что и как… Утром положил плавки в авоську и отправился на конечную остановку Щербинки. А там, на самом деле, стоит черная «Волга» и машет из нее мне рукой уже знакомая девушка Наташа.

Оказывается, мы едем в школу на набережной Федоровского, где у киногруппы Ленфильма штаб-квартира. Чтобы занять девушку культурной беседой и проявить себя перед ней интересным человеком, рассказываю о пролетающих мимо городских пейзажах. Вот, говорю, проезжаем мимо Горьковского университета, где я имею честь преподавать. Не то, что Наташа выпала в осадок от этой информации, но рейтинг мой в ее глазах повысился изрядно. Не часто, по-видимому, у них в кино кандидаты технических наук и доценты работают дублерами.

Приехали в школу, и повели меня сначала в костюмерную. Бог ты мой! Сколько различной одежды располагается на вешалках в большом спортивном зале! Начали подбирать мне костюм в соответствии с ролью, о которой я до сих пор был без всякого понятия. Помрежи решили, что этой моей будущей роли соответствуют простые рабочие брюки, кургузый пиджак и кепка на голову.

Экипировав таким образом эрзац – Волкова, повели меня представляться Мастеру. На предмет соответствия образу, значит. Сидящий на обыкновенном стуле очень пожилой и очень знаменитый кинорежиссер впился в меня пронзительным взглядом. У меня захолодела спина – ну если не удовлетворю заказчика… «Пройдитесь, пожалуйста, взад-вперед» – по-видимому, отвергать меня сразу желания у Мастера не появилось. Демонстрируя некоторое свое знакомство с процессом изготовления фильма, я начал было выяснять, в каком качестве мне предлагается пройтись: событийно или как иначе. Но Хейфец попросил меня пройтись обычным шагом, и чтобы он видел только мою спину. (Тут я понял, что лицо мое на экране показывать не собираются. Ну что ж, когда Кобзон пел вместо меня, даже его спину не показали).

То ли по причине талантливости моей спины, то ли от безисходины киношников – на безрыбье и рак рыба, прошел я, говоря современным языком, кастинг. И была дана команда выезжать на съемочную площадку – в село Безводное на берег реки Волги. Автокараван киногруппы выглядел более чем величественно. Возглавляла его машина «Волга», в которой ехал Мастер со своей женой. Следом двигались спецавтомобили с аппаратурой (тонваген и прочие вагены), два или три автобуса, еще какие-то легковушки.

Я вместе с помрежами и какой-то киношной братией ехал в первом автобусе. В каком экипаже ехала моя будущая партнерша – Женя Глушенкова, и как она выглядела, я не знал. Понял только из разговоров окружающих, что она весьма известная актриса из театра Вахтангова и без году неделя замужем за очень известным артистом Калягиным. Злые языки не преминули сообщить, что кроме своего Калягина она никого не замечает, добывая для него пропитание, ходит лично на базар и с народом не общается. Не участвует, значит, в застольях и прочих общественных мероприятиях.

Весело ехала киношная братия, зубоскалила, травила анекдоты. Я так же не ударил в грязь лицом. Озвучил, неизвестную для жителей города Ленина, обиду Горьковчан относительно неправедного переименования капиталистического города Симбирска в социалистический город Ульяновск. Дело в том, что будущий вождь мирового пролетариата родился всего через четыре месяца после переезда семьи Ульяновых в Симбирск из Нижнего Новгорода. Сотрудники Ленфильма с большим интересом выслушали эту историю и очень сочувствовали жителям нашего города.

В те годы не была еще выдвинута инициатива, чтобы называть наш город третьей столицей. И я, как патриот своей малой родины, много чего поведал жителям второй столицы, чтобы показать им, что и мы в провинции щи лаптем не хлебаем.

Приехали на съемочную площадку – свежескошенный луг на берегу Волги за селом Безводное. И только тут маэстро Хейфец знакомит меня с партнершей и объясняет сверхзадачу. Оказывается, сегодня намечено снять две сцены:

·     героиня Евгения Глушенкова, переночевав в загородном домишке героя – Николая Волкова, рассветной порой с удовольствием купается неглиже в реке;

·     проснувшись и не найдя героиню в помещении, герой прихрамывая выходит на берег реки и зовет героиню к завтраку.

Как следует из контекста, я был занят только во второй сцене, которую тут же попросили меня срепетировать. Особенно Мастер настаивал, чтобы:

·     выходя на берег, я прихрамывал на правую ногу;

·     чтобы, произнося протяжно текст: «Завтрак готов!», именно «вот так» призывно взмахивал рукой.

Как известно, порядок изготовления кинокадров совершенно не совпадает с порядком их показа в готовой картине. Точно также состояние среды, которую изображает кинокадр, совершенно не обязательно совпадает с состоянием среды, в которой он снимается. Лето снимают осенью, зиму – летом, а рассвет, оказывается, лучше всего снимать при полуденном солнце и т.д.

Хейфец был настоящим мастером и решил снимать сначала мой выход, и приказал пиротехникам обеспечить утреннюю дымку над полуденной речной гладью. Пиротехники прыгнули в моторную лодку и начали накручивать по речной глади виражи, создавая дымовыми шашками имитацию утреннего тумана. Оказалось, что эта имитация образовалась не там, где его могли достоверно зафиксировать кинокамеры операторов.

Снова взревел лодочный мотор пиротехников, и снова клубы дыма тумана повисли над водой. И снова не там, где их хотел видеть Мастер. Еще попытка – прежний результат. Не помню, насколько нормативной лексикой крыл пиротехников Мастер, но помогло. С четвертой попытки клубы дыма повисли там, где хотел их видеть режиссер в качестве тумана.

Между тем осветители, не обращая внимания на свет яркого полуденного солнца, установили юпитера и отражательные экраны. И после этого на сцену выпустили меня. Конечно, никакой Глушенковой, тем более неглиже, у моих ног не плескалось. Я ковылял к берегу, делал ручкой приглашающий жест и без запинки произносил твердо заученную фразу: «Завтрак готов…» (Съемка шла с синхронным звуком). Повторив этот выход три раза – услышал голос Мастера: «Снято».

На этом мое участие в изготовление фильма «Впервые замужем» закончилось. Следующие несколько часов я сидел под копной сена с очень милой пожилой женщиной, перебрасывался с ней фразами о том, о сем и наблюдал, как снимали купание Глушенковой. Милая пожилая женщина, к моему удивлению, оказалась женой Мастера и, по-видимому, имела привычку сопровождать его в киноэкспедициях. Очень культурная женщина.

А купание Глушенковой снимали долго и тщательно. Я ранее неоднократно говорил, что по сценарию героиня должна купаться «без ничего». Но и тут не обошлось без киношной туфты. Заслуженная артистка в модном бикини погружалась в воду у самого берега, скидывала с плеч бретельки топа и начинала плескаться как бы неглиже перед камерой. Покорная кинопленка фиксировала как бы обнаженку, что могло в дальнейшем вызвать возражение у целомудренной комиссии, принимающей фильм.

Чем-то все не нравился мастеру отснятый материал. На четвертом или пятом дубле посинела актриса от холода и взмолилась о милосердии. Скрепя сердце, Мастер прекратил экзекуцию.

Только к вечеру возвратился караван киноэкспедиции в город. Уже стемнело, когда киношная «Волга» высадила меня на конечной остановке Щербинки.

На следующий день, мне было назначено явиться в гостиницу «Нижегородская», чтобы получить заработанный за день съемок гонорар. Отыскал номер, где проживали Наташа и Александр (оказывается они муж и жена, а в Ленинграде ждет их малолетняя дочь). Наташа предлагает расписаться в ведомости, где против моей фамилии стоит сумма 8 рублей 50 копеек. Она смущенно объясняет, что заплачено мне конечно мало, но по самой высокой ставке для человека, не имеющего диплома актера. Если бы такой диплом у меня имелся, заплатили бы целых 11 рублей! Диплом кандидата наук в их бухгалтерии не считается.

Я заверил ребят, что зарабатываю вполне достаточно, и что впечатления от участия в съемках настоящего фильма дороже всех гонораров. А в качестве ответной любезности пригласил их прогуляться со мной на Гребешок, чтобы отнаблюдать панораму ночного города. Феерия огней, в центре которой располагалась стрелка Оки и Волги, произвела на профессиональных киношников серьезное впечатление.

Я кстати поинтересовался, почему в нашем городе так часто снимают фильмы. «Вы не представляете, насколько Ваш город красив и киногеничен!», услышал я в ответ. Кстати, Мастер Хейфец поселился в гостинице Нижегородской поздно вечером в номере с видом на стрелку. Проснувшись утром и выглянув в окно, он воскликнул: «Да это же Сан-Франциско!».

Бремя славы

Бремя славы так неожиданно свалившейся на автора (еще бы, снимался у самого Хейфеца!) не заразило его звездной болезнью. Я по-прежнему был доступен для друзей и знакомых, рассказывая в различных компаниях о своих приключениях в качестве киноартиста.

Знакомые женщины, рассматривая мою персону в различных ракурсах, находили несомненное сходство этой персоны с обликом Николая Волкова. И не только со спины. Также говорили они между собой, что я всегда подавал надежды…

Друзья – приятели также не проходили мимо. Распространяли, например, такой пасквиль, будто произносил я перед камерой сакраментальную фразу: «Кушать подано». Намекали тем самым прозрачно, что исполнял я роль статиста, и никакого актерского мастерства от меня не требовалось. Я терпеливо разъяснял раз за разом, что произносил совсем другую фразу: «Завтрак готов», а это ни одно и тоже.

Объяснял также, что заслуженный артист Николай Волков по высокоморальным соображениям отказался сниматься в сцене, где его партнерша купается, попросту говоря, голой. Поэтому помрежи Наташа и Саша срочно бросились искать дублера и вот на свое счастье встретили меня. А дублировать известного артиста, это вам не кушанье подавать.

Появилась также эпиграмма … «Он сзади – сам кинозвезда /и в жизни тоже хоть куда /и впрямь, талантливей не надо /по выразительности зада»/ Им спереди увлечена/ сама Калягина жена/.

Что поделаешь, зависть движет миром. Бог судья моим друзьям-приятелям.

Эпилог

Года полтора прошло с этого знакового события. И вот на фасадах наших кинотеатров появляются афиши, анонсирующие показ кинокартины «Впервые замужем». Покупаю я за свой счет одиннадцать билетов, приглашаю самых близких друзей в кинотеатр «Октябрь» на вечерний сеанс. Волнуюсь, конечно, как буду выглядеть на широком экране?

К этому времени я прочитал повесть Павла Нилина и, сидя в полутемном зале, более-менее представлял время своего появления на экране. В титрах моя фамилия, конечно, не появилась – ну нет у меня диплома актера! Но вот действие приближается к кульминации…

Главная героиня – Евгения Глушенкова, рано утром выходит из дома, подходит к водоему, над которым стелется утренняя дымка, и купается неглиже в свое удовольствие. Главный герой мчится к водоему, обнаруживает в нем свою нареченную и кричит ей: «Завтрак готов!». И вся эта сцена промелькивает на экране за пару секунд. А ведь целый день снимали…

Но я уже плохо воспринимаю происходящее на экране. Дело в том, что главный герой мчится к водоему на велосипеде ! А меня Мастер заставлял идти пешком, прихрамывать на правую ногу. А чья же спина управляет этим велосипедом? Артиста Волкова, его дублера? Но только не моя!!!

Как же так, столько народных денег потрачено, когда меня снимали вместо Волкова… Почти целый рабочий день киногруппа с ее тонвагенами, вагенами, кинокамерами и юпитерами трудилась над этим сюжетом. И все понапрасну? А как мне теперь быть со славой человека, который снимался у Хейфеца?

Когда кончился киносеанс, мои лучшие друзья задали мне один единственный риторический вопрос. Читатель, ты догадываешься, какой вопрос их интересовал?

Один мой хороший друг Николай П. рассказал как-то достаточно давно поучительную историю из французской жизни. Парижанка выбирает в магазине женских аксессуаров ночную рубашку. И просит продавца подобрать изделие с возможно большим числом складок и складочек. Продавец интересуется вежливо: «Мадам, зачем вам иметь в ночной рубашке столько складок и складочек, ведь Ваш муж запутается в них?». «Видите ли, месье, мой муж научный работник и для него главное не результат, а процесс».

Вот и я, заканчивая рассказ об этом приключении, утешаю себя – ведь я тоже научный работник…

PS. В повести Гоголя «Майская ночь или утопленница» присутствует Голова, состоявший в конвое Екатерины Второй, когда она по государственным делам путешествовала в Крым. И практически любую фразу Голова начинает с рефрена: «Когда я сопровождал матушку императрицу…».

Так и я люблю, как бы к слову, особенно в беседе с малознакомыми людьми, выдать рефрен: «Когда я снимался у Хейфеца…». Не подумайте, что у меня крыша поехала, шучу, конечно. Но с удовольствием наблюдаю изумленные взгляды слушателей.

Самый страшный случай

 из моей жизни

В 1985-м году наша Партия и наше Правительство под руководством Генерального Секретаря товарища Горбачева обнаружили, что население нашей страны слишком много потребляет спиртных напитков на душу населения. По этой причине производительность труда в промышленности и сельском хозяйстве чрезвычайно низкая, а уровень жизни населения еще ниже. И решила Партия вместе с Правительством ввести в нашей сверх меры пьющей стране почти сухой закон. Был издан УКАЗ, запрещавший появляться в общественных местах в поддатом виде. А нарушителей УКАЗА милиция должна хватать, везти в вытрезвитель, штрафовать и добиваться ПРИМЕРНОГО наказания этих нарушителей по месту службы.

Чтобы предостеречь обывателя от этих денежных и служебных неприятностей, в средствах массовой информации была развернута пропагандистская компания, которая не рекомендовала законопослушным гражданам потреблять вино различной крепости. Вместо этого, учитывая наличие у значительной массы населения привычки регулярно выпивать, настоятельно рекомендовалось населению произвести замену крепких спиртных напитков на слабоалкогольное пиво и на совсем уж безалкогольные фруктовые соки.

Нельзя сказать, что ранее не велась борьба с потребителями алкоголя: вытрезвители функционировали нормально, штрафы за появление в общественном месте в нетрезвом состоянии выписывали, по месту работы были организованы антиалкогольные комиссии. Эти комиссии входили в состав товарищеских судов, где одни пьющие товарищи (которые еще не попались) осуждали, морально, других пьющих товарищей (которые уже попались).

Но теперь Партия и Правительство взялись за дело капитально. В средствах массовой информации неназойливо, но постоянно рассказывалось о технологии купирования фруктовых соков, и давались подробные инструкции, как надо грамотно потреблять эти соки. А посредством бытовых слухов население узнавало о леденящих сознание случаях встречи слегка поддатых граждан с милицией.

В самый разгар этой антиалкогольной компании ехал я вечером в маршрутке из центра города к месту постоянного жительства. Ехал и размышлял о горькой судьбе одного моего знакомого. Выпил этот мой знакомый слегка по поводу какого-то торжества и отправился домой. Но по дороге был задержан стражами порядка. На следующий день этот мой знакомый лишился не только должности заведующего кафедрой, но даже возможности преподавать в одном престижном вузе.

Местом моего постоянного жительства в ту пору являлась самая окраина города – микрорайон Щербинки. Не было еще в ту пору Юго-западного района и улицы скольких то лет Октября. Как остаток прежней деревни Щербинка, на конечной остановке доживал последние дни продовольственный магазин под народным названием «Деревяшка».

Надо также сказать, что в этот период времени в Стране Советов были очередные временные трудности с продовольствием. Попросту говоря, жрать было нечего. Зашел я в «Деревяшку», в надежде, что там что-нибудь выкинули из съестного. И на самом деле выкинули – венгерский горошек мозговых сортов под девизом «Глобус»! Очень этот продукт был уважаем советским населением. Но редко появлялся на прилавках. Задыхаясь от счастья по поводу привалившей удачи, взял я две упаковки зеленого горошка и пошел домой.

Жил я тогда один в трехкомнатной квартире на седьмом этаже нового каменного дома. И было у меня хобби в виде изготовления живописных картин с различными видами любимых гор. Придя домой, я отложил удачно приобретенный горошек мозговых сортов до лучших времен и занялся любимым делом. Конкретно – начал переносить на художественный картон свои воспоминания о горных цирках над Медвежьем озером, которыми неоднократно любовался, путешествуя в Центральном Саяне.

Надо сказать, что у меня, в те давние времена сформировалось убеждение, что невозможно создать по настоящему значимое произведение искусства без подпитки вдохновения достаточными порциями спиртного. Более того, в обеспечение этой парадигмы у меня в запасе была десятилитровая бутыль гидролизного спирта и трехлитровая банка калинового сока.

Для тех, кто недостаточно компетентен в вопросе пития, объясняю: гидролизный или технический, спирт гонят из древесных опилок, в отличие от питьевого спирта или ректификата, который гонят из зерна.

Профессиональная медицина очень не рекомендует для внутреннего потребления гидролизный спирт, по причине его вредности для человеческого организма. Однако, по мнению профессиональных питухов, гидрашка гораздо менее вредна для человеческого организма чем, например, стеклоочиститель или, другой пример, клей БФ 6. (Более подробные и квалифицированные сведения по этому вопросу можно получить из классической монографии Венички Ерофеева «Москва – Петушки».)

Кстати сказать, распространенное использование гидролизного спирта и спиртосодержащих технических жидкостей не по прямому назначению, сплошь и рядом приводило к отказу технических систем, вплоть до катастроф с человеческими жизнями. Известный пример: пока не был разработан антиобледенитель без содержания спирта, самолеты гробились, так как бессовестные техники сверх всякой меры разбавляли штатный антиобледенитель недопустимым количеством воды.

Недавно был обнародован такой сюжет из славного прошлого нашего ракетостроения. Оказывается, двигатели первых ракет, «срисованные» С.П. Королевым с немецких ФАУ-2 фон Вернера, работали на спирту и выпускались на одном из наших отечественных заводов. И когда С.П. Королев перевел двигатели ракет на керосин, работники этого отечественного завода были в отчаянии. Не исключено, что это революционное решение С.П. Королева существенным образом повысило безаварийность нашей космонавтики и вывело ее на первое место в мире.

Однако я отвлекся. Вернемся в тот далекий 1985 год, когда я поздней вечерней порой создаю на седьмом этаже в Щербинках живописное полотно. Мои органы слуха услаждает чарующий голос Константина Сокольского, кассету с записью которого «крутит» портативный магнитофон «Электроника». И, как вы уже понимаете, интенсифицируется процесс создания живописной «нетленки» периодическим приемом внутрь изрядных порций коктейля собственного изобретения.

Рецепт моего фирменного коктейля чрезвычайно прост: в хрустальный бокал наливаются две равные части гидролизного спирта и сока калины красной. В результате получается изумительный, как с точки зрения эстетики, так и с точки зрения эффективности напиток рубинового цвета.

Живописные творческие потуги, изрядная череда поглощенных порций калинового коктейля и знойные звуки довоенных танго к двум часа ночи ввели меня в состояние эйфории. И так захотелось мне неотложно встретиться со своей хорошей знакомой, чтобы обсудить некоторые аспекты исполнения Константином Сокольским нашего любимого произведения «Дымок от папиросы». А жила моя хорошая знакомая в значительном отдалении от Щербинок, в центре города около Оперного театра.

Взял я в левую руку авоську с упаковкой венгерского горошка мозговых сортов, а в правую руку магнитофон «Электроника», остановленный на воспроизведении любимого танго, и пошел по ночным Щербинкам на трассу – на конечную остановку городского транспорта. Несмотря на некоторую неуверенность в походке, до трассы я добрался благополучно.

Городской транспорт в два часа ночи находился на отдыхе. Но это меня не смущало. В описываемое мной время таксисты еще не ошалели от рыночной экономики, и таксомоторы служили вполне доступным для простого советского человека транспортом. За три рубля (включая чаевые) можно было доехать в любую точку верхней части города. Чем я неоднократно и пользовался, проживая на окраине города. Но все те, кто хотел приехать на эту окраину, уже приехали, а все те, кто хотел уехать – уже уехали. Короче говоря – в два часа ночи на конечной остановке Щербинки такси меня не ожидали.

И вот стою я на ночной трассе, тьма кромешная, только что волки не воют. Вдруг, со стороны пригородной деревни Ольгино, засветились фары какого-то транспортного средства. Поднял я руку – затормозил около меня вроде бы «газик». Заплетающимся от избытка выпитых калиновых коктейлей языком, объяснил я свое намерение добраться до Оперного театра. Водитель не возражал. Погрузился я в темный салон автомобиля, на заднее сидение, где располагались уже двое пассажиров. Потеснились они – в тесноте, да не в обиде, значит. Поехали.

Как ехали, не помню, заснул сразу же крепким хмельным сном. Только как бы кольнуло что меня, когда подъехали к перекрестку Белинки и Ошары. Заплетающимся языком попросил водителя остановить экипаж и достал купюру в три рубля. Расплатиться, значит, за доставку.

Когда водитель зажег свет в салоне, я мгновенно протрезвел. Попутный транспорт оказался милицейским «газиком» с красной полосой. И в салоне этой оперативной машины сидели, как молчаливые неподкупные судьи, четыре милиционера в полной милицейской форме.

Мгновенно протрезвев, я начинаю тотчас же прощаться с карьерой доцента Горьковского государственного университета. Доставят меня сейчас в вытрезвитель, а завтра запустят процесс позорного изгнания с факультета вычислительной математики и кибернетики… И никто не защитит нарушителя антиалкогольного УКАЗа, который запрещает появляться в общественных местах в поддатом виде. А в милицейской оперативной машине – тем более.

Но… Водитель берет мой трояк, окружающие менты хранят молчание, а я, свободный и счастливый, выбираюсь на свежий воздух из нутра милицейского автомобиля. Прижимая к груди авоську с дефицитным горошком и магнитофон с кассетой Константина Сокольского, с недоверием и надеждой наблюдаю как в салоне «газика» гаснет свет, и мой попутный транспорт растворяется в ночном городе.

А о том, как, прижимая к груди авоську с драгоценным горошком и не менее драгоценным магнитофоном, в три часа ночи я рвался в коммунальную квартиру к моей хорошей знакомой и как ее соседка только что не вызвала милицию – об этом с удовольствием любит рассказывать моя жена. С который ведем мы более двадцати лет совместное хозяйство в центре города около Оперного театра.

ПРИДУМАННЫЕ ПРИКЛЮЧЕНИЯ

Перекресток

Закури, дорогой, закури. Может завтра с восходом зари Ты уйдешь по тайге опять К перевалу тропу искать»

(Почти забытая походная песня)

Его нервы сдали, когда вновь послышался грохот разъяренной воды, в остервенении бросающейся на оскаленные клыки скал посреди реки. На сегодня хватит. Он не желает на исходе дня ощутить еще раз в груди леденящий комок неизвестности. Так было в Карбонаке, когда черное, источенное водой крыло скалы стало нависать над головой, закрывать солнце. Плот словно магнитом тянуло к снежным кружевам пены, которые оторачивали зеленые осклизлые груди каменных «булок». Кладбищенской сыростью веяло от каменной, растрескавшейся стены берега, покрытой зелеными пятнами лишая. Капли воды сочились по трещинам и беззвучно, в реве порога, сливались в струи. Высоко-высоко над головой кривая гребенка леса вкалывалась в небо, венчая уродливый, словно сделанный тупым ножом срез скалы.

Вспарывая гребью пока еще спокойное тело реки он направляет плот к берегу. Низкое вечернее солнце бросает на водную гладь лавину косого света, которая вдребезги разбивается о россыпь мелких волн на перекате. Сотни, тысячи, миллионы солнечных брызг летят навстречу, слепят усталые глаза. А впереди беснуется, заливаясь пеной бешенства, Огневка. Нет, на сегодня хватит!

Остывшее за долгий летний день солнце заткало светящейся паутиной весь тоннель, прорезанный рекой в черной массе тайги. Охлажденный надвигающейся ночью воздух целиком сделан из света. Но стоит немного отойти от берега, пробраться сквозь назойливую поросль кустов в лесное нутро, и станет ясно, что день уже догорел. Сумерки подкрадутся сзади и закроют пришельцу глаза своими влажными, надушенными аптечной сыростью мха, ладонями. Трепетная струйка холода пробежит по теплой, нагретой за день спине. Пора готовить ночлег.

Стук топора испуганной птицей мечется между скал противоположного берега и улетает в лазоревую вечернюю высь, которая светится между кронами прибрежной тайги. Все затихло вокруг, вслушиваясь в незнакомые звуки, издаваемые железом, крушащим податливую твердь дерева.

Он садится у костра, расслабляет узлы мускулов, скрученные дневным напряжением, закрывает усталые глаза. Хорошо сознавать, что, сделав это, не рискуешь посадить плот на камень или упустить его в притягивающий зев завала. Чуткое ухо ловит привычные звуки готовящейся к ночи тайги.

Бархатная чернота ночи подкралась незаметно. Давно уже спят престарелые кедры. Кусты в сонном забытье полощут свои ветви в прохладе прибрежных струй. Затихло березовое перешептывание ветвей. И только река не поддается ласковому убаюкиванию берегов. Она мятет, она пытается пробить хотя бы небольшую брешь в подзвездной тишине.

Шипящее пламя костра отрывает куски действительности от покрывала ночи, рисует черным углем на светлом фоне застывшую фигуру человека. Руки его устало брошены на колени…

И вдруг! Словно тяжелой жгучей плетью стеганули человека по сгорбленной спине. Он уже на ногах. Тело напряглось в ожидании чего-то неизвестного. Клацает затвор карабина, досылая патрон в патронник. Вокруг тишина, тишина, тишина… И снова хрустнула ветка под чьей-то ногой.

Темная фигура на светлом фоне – слишком хорошая мишень. Прижавшись к шершавому стволу дерева, человек ждет и слушает темноту. Так может ходить только одно существо. Так ходит только человек. Кто он? Откуда? Зачем? Разные люди бродят в зеленом море тайги. Разные судьбы приводят их в эту таежную пустыню.

Окружающая жемчужину костра темнота густеет в одном месте, сбивается в еще более черный комок, медленно формируется в неясную фигуру человека. А мрак тянется за ней липкими, упругими нитями, с трудом рвущимися по мере того, как некто подходит к середине огненного круга.

Сталь двух схлестнувшихся взглядов долго еще звенит в напряженной тишине. Стволы карабинов все еще направлены в живые цели, но начинают медленно клониться к земле. Двое медленно сходятся. Скоро их разделяют только налитые трепещущим светом, полные доброжелательного огня, угли костра.

Ночь плывет над тайгой, над всем ее безбрежным пространством. Наверное, природа собрала всю имеющуюся в наличие черную краску и выплеснула на землю. Со скалистых горных гребней эта краска успела стечь – они посветлее. Зато вся чернь собралась в долине и застыла плотной непроглядной массой.

Можно подняться и лететь над тайгой сто, двести, триста километров. Можно лететь направо, налево, на восток и на север. И только в одном месте, на берегу реки, дрожит и пульсирует красный огонек. То совсем затухнет, то снова нальется алой краской – еще немного и огонек прожжет землю, исчезнет в ее темном и сыром нутре.

Кроме него окрест ни одного живого огонька. Только тускло блестят зеркала озер, да серебристая змея реки замерла на мгновение прихотливыми меандрами. Чтобы распрямиться в следующее мгновение и продвинуться еще на один бросок прочь, подальше от этого хаоса хребтов.

Ночь плывет над горами. Вдруг посветлело небо над истоками реки, налилось оранжевым заревом. Огромная желтая луна выползла из-за неровной пилы леса, раскалилась добела и, уменьшившись в размерах, залила потоками холодного огня низкий галечный берег.

Плюхает по воде плот, тщательно привязанный к стволу упавшего дерева. Под выскорью этого дерева горит костер. Две человеческих тени на светлом фоне. Нож тускло блеснул в свете луны. Сталь лезвия кромсает жесть консервной банки, вспарывает ее пряное, пахучее нутро. Щемящая сладость близкого ужина волнует…

Смолкли на мгновение двое. Прислушались. До речного порога еще далеко, километра два. Но его глухой рокот кажется гораздо ближе, вон за тем поворотом реки. Мощный зловещий гул. Словно кто-то большой катает огромные биллиардные шары и они, сталкиваясь, стучат, стучат…

Котелок пуст, кончается последняя кружка чая. Но неторопливая, крепкая вязь разговора не прекращается ни на минуту. Разве не найдешь темы для разговора, когда в течение месяца слышишь лишь собственный голос. И то только тогда, когда он кроет во всю и вся гнилую погоду, непролазный чертолом, дурную реку.

Да, оказывается, оба были на Агуле, правда в разные годы. «Что ты, да те пороги просто игрушки перед этой силищей. Так и прет, откуда только что берется. А что тут весной делается – подумать страшно. Ой-ёй-ёй. Но горы тут куда как богаче. Да и зверя много».

А потом на месте тайги появляется сначала один город, затем другой. Долго бродят сидящие у костра люди по улицам, то шумным и брызжущим весельем, то ночным и задумчивым. Надвигается предутренний туман и скрывает все вокруг. Только вон там, в нескольких шагах впереди, что-то еще виднеется. То ли ствол пихты, то ли фонарный столб – один черт разберет.

Свет нового дня прорвался сквозь белые хлопья тумана. Двое спят у подернутого пеплом костра. Можно подумать, что он погас совсем, и больше никто не добьется от него ни света, ни тепла.

Но вот один из спящих зашевелился и сел, удивленно протирая глаза. Совсем рядом, завернувшись в брезент, спал человек. «Что за чертовщина? Откуда? Ах, да, вчера…» Вспыхнули улыбкой глаза, человек наклонился и начал раздувать костер. Оказывается, холод пепла был только снаружи. Все ярче и ярче светятся угли в струе воздуха. И вот уже огонек побежал по смолистым сучьям. И снова день, и снова в путь.

Уже совсем светло, но туман окончательно не рассеивается. Все готово, можно двигаться в путь. Но как трудно расстаться. Лучше еще раз переложить рюкзак. Чтобы банки не давили в спину. И костер надо тщательнее залить. Ну что, последнюю самокрутку на прощанье…

Двое стоят напротив друг друга. В сапогах, сбитых крутыми таежными тропами. В куртках, прожженных костром – лучшим другом путешественника. Лица, заросшие бородами – таежная традиция. По обширности бороды можно без ошибки определить: сколько времени прожито в «поле» – неделя, две, весь сезон от снега и до снега.

Туман ползет вверх. И через несколько секунд слепящий солнечный свет хлынул на землю. Яркое голубое небо – чистейшие краски. «Хороший день будет, однако» – сказал один. «Да, пожалуй» – протянул другой.

Вдали, над зелеными волнами тайги, в прозрачном утреннем воздухе повис голубой хребет, весь в белых пятнах снежников. До него далеко и поэтому он почти растворился в голубизне горизонта, стал нематериальным и призрачным. Туда идти одному. Сквозь гари, болот, завалы. Идти и идти. День, два, пять дней. А потом лезть на кручи, ставшие материальными, черными, зловещими – искать перевал.

А плот другого сейчас подхватит вода и через несколько минут страшное зёво Огневки проглотит эту связку бревен с одинокой фигурой человека у греби. А выплывет ли плот ниже этой водяной мельницы в спокойную гладь уловы – еще неизвестно. Главное бить гребью вправо, вправо, вправо… Чтобы острый клык центровой скалы не врезался в плот, не разметал его в щепы.

Двое стоят друг перед другом. Две руки схлестнулись в тугой узел. Слова вязнут в горле, руки схлестнулись в последний раз, до хруста в костях, и распались.

Один медленно поворачивается и идет в черную неизвестность тайги. Второй долго смотрит на стихающее колыхание ветвей, сомкнувшихся за ушедшим. Потом медленно, очень медленно выходит на берег. Шест неохотно, со скрипом, стаскивает плот с отлогого галечного прибережья.

Солнце, яркое веселое солнце бросает искры на спокойную еще гладь реки. Особо спокойной река бывает перед порогом. Но затем река хватает плот в свои вязкие объятья, несет все быстрее и быстрее. Не пристать уже к твердому берегу. Руки судорожно сжимают дерево греби.

Однажды

Меня разбудила тишина. Поезд стоял на неизвестной маленькой станции. Не слышно ритмичного перестука колес. Не звякает ложка о пустую кружку, стоящую на столике. Красные нити дежурных ламп едва освещают наполненное запахом потных человеческих тел нутро жесткого железнодорожного вагона. Я спрыгнул с верхней полки, накинул на плечи штормовку. И начал пробираться к тамбуру, старательно отворачивая лицо от голых пяток отдыхающих пассажиров.

Кто-то сошел на этой станции, оставив дверь тамбура открытой. Теплая ночь начала лета спеленала меня в свои покрывала. Станция, затерявшаяся где-то между Новосибирском и Красноярском. Несколько темных силуэтов щитковых железнодорожных казарм, фиолетовая звезда выходной стрелки. Больше, пожалуй, ничего. Разве только – очарование летней ночи…

Вот уже несколько минут я чувствовал за своей спиной присутствие постороннего человека. Не хотелось прерывать умиротворенное созерцание звездных узоров. За спиной, наверняка, стоял какой-нибудь пьяный пассажир, страдающий бессонницей от неуютного вагонного быта. Сейчас он заведет доверительный дорожный разговор и его потное, распаренное лицо придвинется вплотную, дыша перегаром.

Я болезненно напрягся, ожидая ухода назойливого попутчика. Проверещал свисток кондуктора. Мощный, протяжный вздох трогающегося паровоза колыхнул застоявшийся воздух. Лязгнуло железо буферов, и вновь зазвучала мерная песня колес. Некто все еще стоял за моей спиной. Настроение вконец испортилось. Я резко обернулся к назойливому пришельцу.

Слегка изогнувшись, опираясь правой рукой о зеленую замызганную стену вагона, за моей спиной стояла девушка. Венок аккуратно уложенных волос, не слишком красивое лицо, обтягивающий высокую грудь черный свитер. Мне сразу расхотелось уходить.

Слегка раскосые глаза смотрели мимо меня. Чуть заметная улыбка тронула кончики ее губ. Я рассмеялся. Разве можно было не рассказать о постигшем меня приятном разочаровании? Звенящие колокольчики ее смеха бились в тесном грязном тамбуре жесткого железнодорожного вагона. Под мерный перестук колес скорого поезда Москва-Владивосток, где-то между Новосибирском и Красноярском, мы разговорились.

Говорил, точнее, я. О том, что пятеро парней едут в экспедицию. Остались позади душные пыльные улицы летнего города, капли бесполезного пота на лбу. Я говорил о прелести раннего утра в тайге, об ослепительности снежных белков, которые венчают серый хаос каменных осыпей. И терпкие, смолистые ветры бились в тесной коробке грязного тамбура. Зеленое море тайги плескалось о ступени несущегося в ночи вагона.

Гремел третий порог на Кизире и слышался глухой стук влекомых взбесившейся водой камней. Мы аккуратно направили разгруженный плот в слив порога. Многотонный бревенчатый сруб нырнул и скрылся под водой. И вынырнул, перевернутый, в нижней улове.

Резанул ухо гудок встречного паровоза. Из темноты налетел его слепящий глаз. Лязг груды металла заглушил песню колес нашего вагона. Разметанная летящим железом темнота замельтешила желтыми прямоугольниками окон встречного состава. Рванулся вихрем ветер, пропитанный маслом и гарью – снова относительная тишина.

Тут я заговорил о другом… Бесшабашная удаль разгула сквозила в моих словах. С каким наслаждением я описывал пьянки, которые были и которых не было. Хмельной ресторанный чад заполнил тесное пространство тамбура. Сквозь его сизый туман едва пробивался изумленный взгляд случайной попутчицы. Ресторанный оркестр небрежно заиграл заказное танго. А я, в каком-то дурном экстазе, бросал и бросал лихие слова, не жалея красок для описания…

«Зачем ты это делал?»– печальная укоризна впервые услышанного голоса мгновенно отрезвила. Я смешался и замолчал. Что можно было ответить? Если бы я сам знал…

Поезд остановился. Звенящая тишина заполнила окружающее пространство. Редкая перекличка маневровых паровозов лишь подчеркивала эту тишину. Оказывается, взошла полная луна. В ее призрачном свете тускло блестело небольшое зеркало воды: то ли озерко, то ли болотце. Лязг буферов прокатился по железнодорожным путям. Это тронулся с места большегрузный состав. Немного спустя наш поезд медленно покинул станцию.

И тогда заговорила ОНА. Я увидел деревянные тротуары небольшого северного города, стальную равнину залива. Сопки сбились в груду и привычно мокли под холодным дождем. Потом я познакомился с Лешкой.

Голубые лучи юпитеров не в силах заполнить светом зал. Черные лохмы мрака теснятся по углам, цепляются за разноцветные гирлянды новогодней елки. Мелькают белые пятна лиц, смазанные в быстром кружении вальса. Много ли человеку надо для счастья …

Новогодняя сказка кончилась внезапно. Забившись в темный угол, девушка тоскливо всматривается в беспорядочное блуждание танцующих пар. В праздничной толпе иногда мелькает Лешка. Но это уже не ее Лешка. Стихает музыка, темным пятном на фоне окна выделяется погасшая елка. Пора идти домой. Ночь сочувственно украшает ткань пальто затейливым орнаментом снежинок. Под ногами невесело хрустит снег.

Прогрохотал пролетами мост. Далеко внизу, по черной воде двигался неяркий огонь. Снова гребенка леса замельтешила перед глазами. Поезд шел на Восток.

Перебивая друг друга воспоминаниями, мы забыли о времени. Поезд тряхнуло на стрелке. Плечо черного свитера коснулось выцветшей штормовки. Мы замолчали, боясь нечаянно отстраниться.

Светало. Наш поезд вкатывался на какую то станцию. Когда в тамбур ворвались мои друзья, я впервые не обрадовался их появлению. «Какого черта я не собираюсь! Ведь это наша станция! «. И ночь, испугавшись громких голосов, начала быстро стирать с неба блеклые звезды. По направлению движения поезда рассвет перекрашивал небо в алый цвет.

Я стоял на пустом утреннем перроне и неуклюже сжимал узкую девичью ладонь. Кончалась последняя из трех коротких минут. Мучительно ожидаемый свисток кондуктора все равно неожиданно разорвал тишину. Мой бывший поезд медленно набирал ход.

И тут я очнулся. Ведь я даже не знаю ее имени! Я отлично помнил имена ее подруг, представлял как хорошего знакомого Лешку. Я почти видел улицу, по которой она ходила на работу. Но я не знал имени города, в котором эта улица впадает в площадь Победы.

Мой бывший поезд громыхнул на выходной стрелке. Длинное зеленое чудовище увозило от меня кричащую что-то фигурку в черном свитере. Последний раз мелькнул в просвете леса красный огонь хвостового вагона. И исчез навсегда.

На смену мягкой прохладе раннего утра шел жесткий зной погожего летнего дня.

Песня

Он сидел у костра, подперев голову рукой, и задумчиво тянул незамысловатую песню. Прямо перед ним, чуть внизу, бился о камни исток реки с нежным именем Тоенка.

И опять я ухожу наверх, И опять со мною не тебя. Только ветер бьет в лицо с разбега, Вихри белоснежные крутя.

Горы теснились, сомкнувшись каменистыми, с седыми прядями снежников, головами. Пролетел порыв несильного ветра. Чуть скрипнуло дерево, ободрав свою кору о ствол соседа. Это лиственница потерлась о кедр.

И уносит ветер с высоты Песню в голубеющую даль. И летит она туда, где ты, В горы белоснежные Тянь-Шань.

Костер мерцал на границе леса и альпийского луга. Вперед и вверх тянулась, высвеченная светом ущербной луны, плоскость троговой долины. Долина кончалась там, где белые нити водопадов растворялись в черноте скалистых цирков. Вниз по склону бесшабашной гурьбой скатывались к Агульскому озеру косматые кедрачи.

Пусть уносит песенку мою Горный ветер в голубую даль, Эту песенку не я пою, Ее поет моя печаль.

Если спуститься по звериной тропе вдоль Тоенки до Озера, переплыть его на срубленном из плавника салике – можно пристать в устье Сигача. А каньон Сигача можно обойти верхами и перевалить в знакомую долину Унгайлы. Сколько раз с караваном оленей Он добирался до Унгайлы из Верхнего Гутара…

Верхний Гутар – поселок в центре Восточного Саяна. Туда «только самолетом можно долететь». Первый раз Он попал в этот поселок в самом начале шестидесятых (прошлого века).

Начало шестидесятых – это Усть-Илим, Ангара, Абакан-Тайшет… В это время Пахмутова путешествовала по Сибири. И в Восточном Саяне бродячие люди – геологи, геодезисты, топографы, туристы, пели ее песни у вечерних привальных костров. И со знанием дела выводили сильными и несильными голосами: «А путь и далек и долог, и нельзя повернуть назад…» Песня звучала и растворялась в шорохах тайги.

Старые, забытые, бродячие песни… Время, когда фамилия Кошурникова звучала паролем. Знаешь, кто такой Кошурников – значит свой человек. И шли из Верхнего Гутара с караванами оленей «романтики дальних дорог». На Казыр, Уду, Кизир, Малый Агул. К Агульскому и Медвежьему озерам. К леднику Косургашева, к Гутарскому и Кинзелюкскому водопадам. Романтики дальних дорог – этот термин тоже родился в те далекие годы.

Здесь средь этих черно-рыжих скал И нагромождения камней Я так звал тебя и тосковал, Ты совсем не вспоминала обо мне.

На перекрестье таежных троп обменивались текстами и мелодиями. А у вас в городе что поют? А у вас?

И не написаны были еще песни Городницкого, Кукина, Высоцкого. «Подари на прощанье мне билет…» – знаешь? Спиши слова. «Давно ли в путь друзей ты провожал…» знаешь? Какой мотив? «Закури, дорогой закури…» – да это каждый знает. И пели одни и те же слова на Рязанский, Нижегородский, Красноярский мотив.

Здесь у рек другие берега, По иному здесь шумит тайга, И другие здесь цветы в лугах, И рассветы не такие как тогда.

И как редкие драгоценности в венок самодеятельной песни вплетались стихи и мелодии Булата.

Время шло, бытовые магнитофоны плодили стандарты. Вопросы у вечерних привальных костров сменились утверждениями: «Поем Кукина», «Поем Высоцкого»! Чуть позднее родились вокальные инструментальные ансамбли (ВИА). Каждый, кто заимел аппаратуру и некоторую долю организаторских способностей, завыл публично на иностранный манер. И у многих туристских костров – а любой костер в лесу стал кощунственно называться «туристским» – загремели децибелы. И негромкий голос акустической гитары легко глушился поворотом ручки транзистора.

В сентиментальную дымку ностальгии ушли далекие шестидесятые. Но живет в моей памяти человек, сидящий на берегу далекой реки с нежным именем Тоенка, в сотне километров от ближайшей «населенки». И этот человек поет СВОЮ песню. Незамысловатая, старая, походная песня. А кто ему подпоет?

Пусть уносит песенку мою Горный ветер в голубую даль, Эту песенку не я пою, Ее поет моя печаль.

ГОЛУБАЯ ЗВЕЗДА

Короткая повесть

Теперь, сидя у костра и вглядываясь в черноту ночи, можно бесконечно вспоминать и вспоминать все подробности.

***

Тайга только ещё протирала росой свои заспанные глаза. Слепящее солнце и легкое дыхание утреннего ветра разбудили её. Склоны долины близко подходили друг к другу. На дне долины в белой пене билась река. В одном месте вся ревущая масса воды срывалась с многометровой высоты в черную пасть омута. Такой омут в Сибири называют уловой. Над водопадом висела радуга.

На берег реки из зеленого океана тайги вышли трое. Сбросили с плеч рюкзаки, разбрелись в поисках брода. Немного выше водопада цепочка камней протянулась поперек речного русла. Человек с палкой в руке долго примеривался и, наконец, решился. Его приземистая упругая фигура мячиком запрыгала над кипящими струями водного потока. Главное – не оступиться на скользких валунах. Течение подхватит, закрутит, поволочет по камням. Веревка, привязанная к поясу? На ней, в лучшем случае, вытащат на берег истерзанное камнями тело.

Последний рывок. Человек плюхается в воду около противоположного берега. Его руки жадно хватают склонившиеся к воде ветви прибрежных кустов. Через три минуты над рекой провисает тонкий капроновый репшнур.

Два рюкзака уже лежат у ног насквозь промокшего человека. Третий рюкзак ползет над рекой по звенящему капрону. Слышится негромкий щелчок – расстегнулся самодельный карабин. Зеленый ком рюкзака ныряет в снежную пену потока.

Кусты с размаху хлещут в лицо. Ноги, шевеля камень осыпи, автоматически несут вперед. Бежать недалеко. Последний раз рюкзак мелькает в месиве воды и срывается с водопадом вниз. Люди в бессильном отчаянии бьют камнями черное зеркало уловы. Хлопья пены медленно кружат по черному зеркалу воды.

***

Андрей проводит ладонью по глазам. Стоит ли вспоминать бесполезную надежду, поиски рюкзака на дне омута импровизированной кошкой. Есть одна беспощадная правда. Двое мужчин и одна женщина сидят у догорающего костра. Во все стороны на сотни километров простирается глухая нехоженая тайга. Большая часть продуктов на дне проклятого водоворота. Впереди – ожесточенная и, скорее всего, безнадежная борьба за жизнь.

На черном бархате неба алмазной брошью лучит свой холодный свет Голубая звезда. Утром они пойдут туда, где эта звезда купает свои лучи в водах Большой реки. Большая река течет к людям. Большая река обещает жизнь.

***

В конце концов, можно привыкнуть и к бездорожью. Можно идти, машинально перешагивая через гниль упавших деревьев, бестрепетно входя в судорожный холод речных струй, равнодушно ступая по зеленым пружинам мхов. Можно идти и думать о чем-нибудь постороннем, далеком от нечеловеческой головоломки завалов, хлюпающей мрази болота, старческого бормотания зеленого океана тайги. Только, когда карабкаешься на четвереньках вверх по круче, хватаешься за отдельные пучки и корни трав, вгрызаешься пальцами в землю – думаешь лишь о том, чтобы не сорваться вниз.

Андрей шел последним. Глядя на мелькающую впереди, сквозь кружево ветвей, Ветру он вспоминал.

Вместе учились на геофаке. Однажды на практике попали в одну поисковую партию. Как-то вечером, вглядываясь в подсвеченный неверным светом костра девичий профиль, Андрей понял, что пришла любовь. Это случилось в глухом, стиснутом горами урочище. Зеленые бороды мхов свисали с уродливых еловых лап. Кругом тьма – хоть выколи глаз…

Сомнения, колебания – наконец тот памятный разговор. Под скалой пахло сыростью. Сонно шумела река. Огромная оранжевая луна просвечивала сквозь неровную пилу леса на противоположном берегу реки. Прижавшись к нему, девушка прошептала; «Ты хороший! Может быть, самый хороший!» Мелкие волны с шорохом разбивались о песок берега.

Городская зима – снова экспедиция. Глупые ссоры – пьянящая радость мира. Неосознанная тоска, которая налетала, захватывала, жгла. И так, год за годом.

Диплом в кармане! Черная рука ночи бросает в налетающий вихрь «скорого» изумрудами семафоров. В погромыхивающем уюте тамбура можно торчать до бесконечности. Вот сбился мерный ритм колес – стрелки бросили вагон вправо. Плечо на короткое время прижалось к другому плечу. И снова в ликующем перестуке колес желтое пятно тамбура летит в ночи. Склонившись к холодному стеклу, двое встречают рассвет.

Сибирь! Громады гор. Тайга. Сколько раз уходили они в этот зеленый океан и возвращались с победой! И только эта нелепая случайность все перевернула, исковеркала, усложнила. Теперь… Впрочем, пора становиться на ночлег.

***

У костра копошится Рад. Его рыжие вихры растерянно торчат во все стороны. Напевая что-то, понятное лишь ему одному, юноша занимается варевом.

Ветра вертится рядом – помогает. Ветре весело. Вот она подносит ложку ко рту, пробует кашу, морщится. Серые глаза брызжут беспричинным смехом.

Андрей смотрит на неё, раскрасневшуюся от жара костра, с засученными рукавами ковбойки. Щемящая волна нежности плещется в груди, туманит глаза. Андрею хорошо и немножечко грустно. А Ветра закидывает голову и смеется журчащим, до боли знакомым смехом. Рад вторит девушке. Потом они затеяли веселую возню. И снова глупые мысли приходят Андрею в голову. Нет! Лучше ловить лукавое подмигивание своей старой знакомой – голубой звезды, и вспоминать… Какие ослепительные звезды в конце августа.

***

Бледный утренний свет пробился сквозь мохнатые тучи и осветил палатку на гребне хребта. Мох высокогорной тундры вокруг, ниже – убожество высокогорных елей. В своем стремлении вверх, к солнцу, они забрались слишком высоко. И леденящий зимний ветер прижал их к земле, превратил стройные стволы в маленьких уродцев. А у них под ногами шумит роскошными кронами зеленая масса менее смелых деревьев. До самого горизонта дыбятся серо-зеленые волны хребтов. Растворяются в мутной пелене надвигающегося дождя.

С момента катастрофы прошло пять дней. Одиннадцать хребтов позади. Сколько еще впереди – знает один лишь дьявол. Трудно пройти больше двенадцать километров в день по этой гнилой чащобе. Вверх – вниз. На хребет – с хребта. Смачный, злобный плевок летит на блеклую зелень мха. Андрей начинает свертывать палатку.

Наскоро поели – пошли. Начался мелкий противный дождь. Такой скоро не кончится. Сразу промокло все: деревья, земля, люди. Кажется само небо до предела напитано влагой, которая сочится, сочится, сочится на землю. А земля, словно губка, выжимает воду обратно. Холодные струйки воды стекают за воротник, отнимают у тела остатки тепла. Хуже всего под дождем переходить вброд ключи и реки. Сводит от холода мышцы ног, течение рвет подошвы от скользких камней дна. Вода снизу – вода сверху…

Снова мысли Андрея возвращаются к тому дню, когда утонул рюкзак с продуктами. Тогда светило солнце, радуги играли над водопадом. В одно мгновение весь этот сверкающий красками мир поблек, подернулся серой дымкой надвигающейся беды. Небо, ещё недавно такое яркое и ласковое, стало холодным и злым. В богатырской симфонии ревущей воды послышались первые зловещие аккорды.

Сейчас Андрей спрашивал себя: все ли он сделал, чтобы избежать катастрофы. Разогнулся карабин… Конечно, обратным просчетом все можно предусмотреть. Насколько бы меньше гибло людей, если бы все можно было предусмотреть заранее.

Теперь надо дойти до Большой реки. Надо! Чего бы это ни стоило! О том, что придется строить плот и еще сотни километров пробиваться через пороги и перекаты незнакомой реки, Андрей не думал. Главное – течение подхватит плот, понесет вниз, к людям. Замелькают берега в своей суровой и равнодушной красоте, заскрипят греби.

Но до Большой реки еще дней десять пути. Продуктов хватит едва-едва. А там… Три четыре дня можно и поголодать. В конце концов, человек может не есть тридцать дней, не пить – только пять. А в воде у них недостатка нет. Андрей засмеялся негромко и вошел в бурлящий поток очередного ключа.

***

К вечеру дождь кончился. Под развесистой кроной кедра тепло и уютно. Можно разжечь костер, согреться. Надо только сходить за водой. Андрей схватил котелок и пошел искать ручей. Хорошее настроение пришло само собой. Пусть еще много дней продираться через завалы, голодать, мерзнуть. Пусть! Все это вынесет он сам и заставит вынести своих друзей. Какие это настоящие люди! Рад – взбалмошный, но умный и надежный парень. А Ветра? Её он готов на руках пронести по тайге. Теперь он не представляет своего существования без этого коротко постриженного милого чуда. По сути дела, вся его жизнь в последние годы была борьбой за право идти рядом с ней. Ну а теперь все будет хорошо. Вот выберутся они в цивилизацию – грядет свадьба. А там, снова махнут вдвоем в какую-нибудь глухомань. Искать, находить, торить тропу сквозь нехоженые дебри. И так всю жизнь. Хорошо!

А как ласково и доверчиво смотрела Ветра на него во время дневного привала. Андрей мог без конца вглядываться в ее серые, мерцающие загадкой глаза. Но Ветра улыбнулась задумчиво и опустила голову. О чем она подумала?

Весело насвистывая, Андрей возвращался к костру. Вот уже красные блики легли на стволы деревьев. Ещё миг – и он вышел на открытое место.

Тупая, крушащая боль родилась где-то в груди, мгновенно растеклась по всему телу, затуманила сознание. Черные силуэты деревьев делали первые шаги своего иступленного танца. Андрей до крови прокусил губу.

Нет, он не сошел с ума. Костер догорал. Неверный свет развалившихся углей вырывал из тьмы два силуэта. Голова девушки лежала на плече у Рада, который длинными красивыми пальцами перебирал ее волосы. Волосы, за каждый из которых Андрей отдал бы половину жизни!

Порыв ветра сдернул завесу облака с маслянистого, ханжеского лица огромной хохочущей луны. Мир купался в волнах мертвенного, призрачного света. Нематериальные серебристо-зеленые столбы лунного света вперемежку с черными колоннами кедров подпирали небо. Запутавшись в этом фантастическом лабиринте света и материи, металась крошечная фигура человека.

Андрей прекратил свой безумный бег. Всё его натренированное тело было перекручено жгучей болью. Зубы хрустели, сдерживая рвущийся в пространство крик. Андрей прислонился щекой к шершавому стволу кедра и застонал тоскливым звериным стоном. Молотки крови в висках отстукивали: «Конец, конец, конец».

Андрей вернулся к костру. Ветра делила сухари. Рад валялся на плащ-палатке. Да полно, случилось ли что-нибудь на самом деле? Но Андрей знал, что эту сумасшедшую ночь, пятна лунного света на земле, рвущую тело боль он не забудет никогда. Схватив топор, он начал колоть на дрова кедровую колоду. Стремясь хоть в чем-то забыться, Андрей неистовствовал. Вкусно пахнущая смолой щепа свистела над головой, крушащая дерево сталь пела победную песнью. Ветра охнула испуганно: «Андрюша, что с тобой?». Андрей выругался про себя. Как будто ей, в самом деле, интересно, что с ним происходит.

***

Ночь. В палатке липкая густая тьма. Андрей не спит. Надо что-то придумать… Как жить дальше? Нельзя исчезнуть, забыть, забыться. Все трое связаны крепчайшими нитями судьбы в единый монолит. Игру можно выиграть, если доверять товарищу как самому себе. Они нужны ему – он нужен им. Ставка игры – жизнь. Слышно сонное дыхание Ветры. За ней сопит Рад. Первые капли дождя стучат в брезент палатки.

***

Золотые осы кружатся над пламенеющим цветком костра. Золотые осы отрываются от его трепетных лепестков и улетают вверх, к звездам. И гаснут, немного не долетев до звезд. А может звезды – это такие же осы, которые еще не успела погасить ночь.

Андрей подбросил полено в костер и поднял голову. Жгучая, сладкая тайна плескалась в сером омуте любимых глаз. Запутавшись в затейливой вязи света и теней, Ветра сидела напротив и смотрела в упор на Андрея. Два взгляда встретились и растворились друг в друге. Реальный мир рванулся из золотого круга костра и перестал существовать.

Андрей был зол. Но разве мог он устоять перед этой улыбкой, перед этим быстрым, с придыханием говором. Двое говорят о самом заветном. Двое смеются, вспоминая прошедшее. Двое неверными голосами поют о любви, забыв, что любви уже нет.

Андрей понимает, что это лишь воспоминание, мечта, придуманная им самим. Но он, потеряв управление, бросается в объятия мечты, становится участником сказки, которая должна кончиться еще до восхода солнца.

Сонная ель задумчиво качает пушистой лапой. Размышляет о чем-то своем, далеком от этого огненного круга с двумя черными силуэтами, вычеканенными на его оранжевом фоне. Золотые осы кружатся над пламенным цветком костра…

***

Звенящий смех разбудил Андрея. Быстрый девичий шепот, низкие ноты мужского голоса – снова смех. Ликующая песня счастья трепетала, билась в этом незнакомом смехе. Андрей аккуратно свернул спальник и вылез из палатки в этот брызжущий солнцем и весельем мир.

***

Андрей знал, что Ветре приходится нелегко. Слишком многое она оставляла в прошлом, слишком зыбким представлялось будущее. Но звенящий смех Рада уже стальным тараном врезался в ее жизнь и начал разносить прошлое на куски. Пытаясь справиться с неожиданным, она тянулась к Андрею. Пряча лицо у него на груди, девушка старалась не встречаться с печальной укоризной знакомых глаз. И какой нежностью вспыхивали глаза, когда забывшись Ветра смотрела на Рада. Счастье плескалось в ее серых глазах, перехлестывало через край.

***

Сверху, с серого каменистого склона хребта прилетела песня. Рад возвращался из разведки. Рад пел.

Ты уехала в знойные степи, Я ушел на разведку в тайгу, Над тобою лишь солнце палящее светит, Надо мною лишь кедры в снегу.

Простые слова песни врывались в тайгу, вдребезги раскалывали стену ее векового молчания. Невозможно было молчать. Нельзя было не подхватить припев.

А путь и далек и долог… Зазвучал низкий голос Ветры. …И нельзя повернуть назад, Держись геолог, крепись геолог, Ты ветра и солнца брат.

Подхватил Андрей, и резко оборванное последнее слово эхом выстрела отдалось в окрестных скалах.

Андрей пел и думал о том, насколько тесно схлестнулись три жизненных пути. Насколько помнится, Рад всегда пел. Он пел в институтской аудитории, сидя верхом на парте. Он пел, стоя по горло в воде, когда они спасались от лесного пожара. Слова песни замерзшими комками слетали с его растрескавшихся губ в ту памятную осень…

Неудержимой лавиной с высоких снежных белков в долины скатилась ранняя зима. Плот вмерз в лед километрах в семидесяти от жилья. Они с Радом трое суток без остановки шли, падая и разбиваясь в кровь, по торосам замерзшей реки. Остановиться нельзя. Мороз схватит, остановит сердце, превратит человека в ледяную статую. Можно было только петь. Или хрипеть, почти не раскрывая рта, выбрасывая в равнодушный белый мир сгустки слов. Иней падал бесшумно с одетых в белый саван деревьев. Последние километры до населенки Андрей полз в беспамятстве, таща Рада на себе. Как и где подобрали их люди, они не помнят.

Андрей не пел только в те дни, когда в самом хитросплетенье гор Андрея свалила тяжелая болезнь. Рад и Ветра вяжут плот и сплавляют его в населенку. Как они провели плот по дикой, беснующейся реке – для Андрея до сих пор остается загадкой. Он смутно помнит только бледное, играющее желваками лицо Рада, всматривающегося в ревущее месиво воды очередного порога. Кажется, что река кончается перед гранитной скалой, на которую несет связку бревен, зовущуюся плотом. Вода исступленно бросается на каменную стену, а та, словно гигантская мутовка, сбивает воду в клочья пены. Удар – плот накрывает стоячей волной, и Андрей снова проваливается в небытие.

Вот и сейчас Андрей представляет Рада, который с бесшабашной улыбкой прыгает по камням осыпи и поет, сколько хватает голоса.

Расставаясь небес синевою И студеною влагой ручья, Голубою заветной, Полярной звездою, Поклялась в нашей верности я.

Заслушались суровые ели, отбивая такт своими ветвями. Слушают скалы, замерев в своем вековом постоянстве. Весь первозданный мир слушает песню.

***

Двое скрылись в ночи. Растворились в черных чернилах ночи. Двое бродят, взявшись за руки, по берегу спящей реки и молчат. Слова могут порвать тончайшую паутину мечты. Тускло блестит вороненая сталь речного плеса. Горы спят, закутавшись по самые брови в белый пуховик тумана. Вокруг все призрачно, все нереально.

Мысли Андрея текут медленно, словно липкая черная смола, густеют и зацикливаются на одной ноте: «Ветра, Ветра, Ветра…». Андрей бесцельно стёсывает топором сухое кедровое полено. Красное звенящее дерево постепенно превращается в горку полупрозрачных стружек. Звонкие удары топора с готовностью повторяет близкое эхо. Тюк-тюк. Тюк-тюк.

***

Серая муть рассвета. Над залитым водой костром ещё вьётся голубой дымок. Качаются лениво ветви лиственниц, смыкаются за спинами уходящих людей. Ветер разметает розовые лепестки тончайших кедровых стружек. Тоскливый крик какой-то птицы срывается с вершины сухой лиственницы и глохнет в серой мути рассвета.

***

Снова вечер. Ровным пламенем горит костер. Холодная голубизна неба на западе окрашивается в желто-зеленый цвет. Там, где небо потемнее, ночь уже развешивает звезды. Мерцающий свет голубой звезды влечет и чарует. Ветра философствует.

Какие разные люди живут под одним и тем же небом. Что делается сейчас за тысячи километров отсюда? Он только еще зажигает огни, милый и любимый Город, весь запутавшийся в серпантине мелодий, летящих из открытых окон.

Сегодня чудесный летний вечер. Как хорошо смотреть с высокого откоса на Заречье, где в черноте надвигающейся ночи мерцают одиночные огоньки – зажженные человеком электрические звезды. Мерный шорох множества прогуливающихся ног вплетается в мелодию вечернего города. Шипят, сердясь на асфальт, покрышки легковых автомашин.

А над Городом то же самое небо, та же самая Голубая звезда, что и над этим костром, затерянном в огромном пространстве Ненаселенки. Звезда светит для всех, щедрая в своей доброте. Для сотен тысяч горожан это одна из красот природы, которая каждый вечер появляется в точно означенном месте на небе. Здесь, в тайге, это маяк, чей свет преломляется в водах большой и далекой реки, которая обещает спасение, которая обещает жизнь.

Что они за люди? Промокшие и голодные, мечтают только об одном – выбраться в населенку. Как о самом дорогом мечтают о твердой крыше над головой, пусть даже это крыша душного и прокисшего зала ожидания железнодорожного вокзала. Мечтают о куске черного хлеба, вкуса которого не замечают миллионы горожан.

Но стоит попасть им в Большой мир, прожить в нем несколько месяцев, и какая-то неодолимая сила начинает тянуть их в «поле». По ночам снятся звериные тропы, то хорошо просматриваемые в лесу, то исчезающие в болоте; таежные реки, то ласковые и спокойные, то бешеные и неистовые. Шум шивер и грохот порогов заставляет просыпаться на рассвете.

Да нежели, если они выберутся из этой заварушки, то останутся в городе! Нет! Они снова вспрыгнут на подножку трогающегося поезда, пошлют последний привет родным и друзьям… И снова пойдут месить грязь болота, карабкаться по круче, стоять у греби плота, скатывающегося в ревущую неизвестность порога. И они будут искать, искать, искать… Пока не найдут алмазы, золото, медную руду… А найдут – и уйдут снова под шелестящий навес кедров, елей, лиственниц. Уйдут в тайгу.

Андрей смотрит на бронзовое, в свете костра, лицо девушки. Сколько они говорили с ней об этом. Сколько вспоминали пройденные маршруты, мечтали о новых экспедициях. Временами, сама того не замечая, Ветра повторяет его собственные слова. Щемящее, теплое чувство возникает в груди, жжет. Такое родное и такое чужое лицо. Как хочется курить, Курящему человеку трудно, когда нет табака. Во много раз труднее, когда человека накрывает крыло безнадежности. Сейчас Андрей мечтает о горсти махры, чтобы втянуть в легкие острую струю дыма, забыться в обманчивом забытье. Но курева нет. В груди леденящая пустота.

Последние красные угли костра подернулись пеплом. Ветра и Рада уже спят. Деревья что-то шепчут друг другу, очевидно, обсуждают свои непонятные для человека проблемы. Последние красные угли костра подернулись пеплом. Черная необъятность ночи скрывает в складках своего покрывала единственный на многие сотни километров живой огонек.

***

Низкое утреннее солнце осветило верхушки кедров. Последние хлопья тумана растворились в воздухе. Рад долго раскачивал огромную глыбу гранита. И вот глыба полетела, тяжело ухая, со скалы вниз. Канонада эхо гремела в ущелье. Рад смеялся, вскинув руки к солнцу. Рад славил жизнь. Журчащими ручейками с обрыва в реку сыпалась каменная мелочь.

***

Никто не мог объяснить, как в эту вотчину хвои попала береза. Самая обыкновенная береза: белая кора, вырезанные миниатюрными ножницами природы березовые листья. Только глядя на этот взметнувшийся вверх фейерверк желто-красной листвы в обрамлении темно-зеленой хвои, люди поняли, что наступила осень.

Опустив головы, сбившись в тесную тройку, стояли они около дерева, залитого холодным солнечным светом. Там, далеко, в окрестностях Большого города, бескрайние лиственные леса полыхают пожаром наступающей осени. До самого горизонта тянется покрытое бледно-голубым небом, раскрашенное всеми цветами радуги лесное одеяло земли. Легкий ветер кружит желтые листья, размещает их у подножия берез, осин, дубов, кленов. В городских парках не успевают сметать листву с дорожек. Можно бесцельно брести, погружая ноги в это осеннее золото. И мечтать.

Медленно, оглядываясь, тройка людей двинулась дальше. В океане тайги растворялось слепящее, желто-красное пятно. Хвоя кедров вокруг него казалась черной.

***

Этот был последний погожий день бабьего лета. Снова начались дожди. Все промокло насквозь. Серой громадой взметнулся к небу еще один хребет. Шатаясь от усталости, люди карабкаются по его скользкой крутизне. Ветра отдала Раду свой теплый свитер. Тучи цепляются за вершины деревьев, оставляют на них рваные клочья тумана.

Долина внизу до краев наполнена туманом. Его плотная белая масса в непрерывном движении. Она клубится, течет, образует завихрения и водовороты. Андрей с трудом различает идущего впереди Рада. Слева и справа неожиданно возникают призрачные силуэты деревьев и так же неожиданно исчезают за спиной. Туман глушит все звуки. Как вата в ушах. Уже двенадцать часов дня, но свет солнца не может прорваться сквозь завесу тумана на землю. Воздух пропитан гнилью и сыростью. От голода слегка кружится голова. Тяжелые сапоги месят чавкающую жижу болота. На лицо оседает мелкая водяная пыль.

Тяжелые сапоги месят чавкающую жижу болота. Из глубины памяти всплывает мотив старого ресторанного танго.

«Слушай, это польское танго звучит…»

Андрей закрывает глаза. Желтое сияние электрического света. Между столиков танцуют. Звездный блеск женских платьев. Неземная чистота мужских костюмов. Синкопированные мелодии джаза рвут на части табачный чад воздуха. Пьяный туман подхватывает, несет, медленно укачивая на своих волнах. Саксофон ласково и тревожно выговаривает слова.

«Слушай, скоморошного джаза мотив…»

Надо вытаскивать ноги из липкой глины, переставлять их в сотый,

тысячный, миллионный раз.

«Слушай, это нам расставаться пора…»

В голове настойчиво звучат другие слова: «Ветра, Ветра, Ветра…»

«Слушай, нам пора разойтись».

Вибрирующий, печальный звук скрипки подхватывает мелодию и глохнет в вате тумана.

Ветра остановилась. Рад тоже устал. Но надо идти дальше. Андрей выходит вперед, за ним бредут двое. Когда усталость валит с ног, иногда помогает песня.

«Будь уверен мой друг и спокоен, Не ищи проторенных путей, Закаленная стужей и ветром и зноем Только крепче любовь и сильней».

Звуки песни едва пробиваются сквозь завесу тумана.

***

Андрей знал, что теряет Ветру. Сознание своего бессилия доводила его порой до слепящего бешенства. Можно плакать, выть, биться головой о скалы… Кого это тронет? Что это изменит? Лучше стиснуть зубы и загнать глубоко внутрь, спрятать от всех, клокочущее пламя страсти. А если лопнет звенящая струна чудовищного напряжения, можно уйти подальше от лагеря в лес и, прижавшись щекой к зеленому плюшу мха, рассказать тайге, горам, небу про свое огромное горе. Теперь Андрей понимал, в каком состоянии человек пускает себе пулю в лоб. Но еще он знал, что никогда не сделает это. Андрей слишком любил жизнь. Если понадобится, он будет бороться за нее, цепляться руками, ногами, зубами… Даже если не останется надежды. Андрей слишком любил жизнь.

***

С самого утра плотная стена тумана. Он обволакивает, цепляется за руки, за ноги, за волосы. Не пускает вперед. Треск и хруст ломающихся сучьев – шедшая следом за Андреем Ветра вдруг исчезла. Провалилась в залитую водой яму. Выбралась, села на землю – заплакала. Она больше не хочет жить, она больше никуда не пойдет. Слезы текли по ее милому, сморщенному страданием лицу. В таких случаях уговаривать бесполезно. Уговоры и жалость только расслабляют, отнимают слабеющую волю к выживанию. Андрей ронял грубые слова отрывисто, словно хлестал ими по лицу. Слова безжалостно били, озлобляли. Ветра тяжело поднялась, пошла, всхлипывая за Андреем. Дождь равнодушно смывал слезы с ее осунувшегося лица.

***

Андрей резко отвернулся и отошел в сторону. Сегодня эта обычная дружеская забота Рада раздражала. Ему все казалось, что Рад платит заботой за причиненные страдания. Хорошо зная юношу, Андрей сердился на себя за подобные мысли. Но что он мог поделать… Между ним и Радом стояла Ветра.

***

В палатке холодно и сыро. Ветра о чем-то разговаривает с Радом. Андрей слушает её ласковый шепот, негромкое журчание её смеха. Остервенело рвет зубами обшлаг рукава. Когда-то этот голос и этот смех звучали для него!

Снаружи порывы ветра гоняют в холоде ночного неба стада облаков. В такт дыханию ветра скрипят сучья сухого дерева: «Скрип-скрип, скрип-скрип».

***

С утра еще можно идти. Но к вечеру усталость кует тело в тяжелые цепи. Для каждого усилия нужно особое усилие воли. Есть уже не хочется. Только слабость во всем теле сигнализирует о длительном отсутствии пищи.

К вечеру Ветра ложится. Андрей и Рад, с хрустом ворочая распухшими от сырости суставами, ставят палатку. Так и не натянув ее до конца, люди залезают внутрь мокрого брезента и проваливаются в обморочное забытье. Складки палатки намокают от нескончаемого дождя, холодные струйки воды стекают на спящих людей. Тоскливо рокочет прибой бескрайней тайги.

***

К утру дождь прекратился. Ветер растаскивал по небу остатки туч. Люди повеселели. Ветра схватила Рада за руку и потащила его за водой. Андрей смотрел им вслед и внушал себе, что ненавидит девушку. Если бы еще закурить! Он устал. Если долго болит, то острая рвущая боль сменяется тупой, ноющей болью. Только бы поскорее выбраться в Большой Мир. Только бы поскорее забыть все это как дурной сон.

Высокий вибрирующий звук вспорол тишину погожего утра. Это кричала Ветра! С ней что-то случилось! Пружины ног бросили Андрея вперед – рванулись навстречу мохнатые стволы кедров и лиственниц.

Ветра стояла, распластавшись на гигантском стволе столетнего кедра. Встав на дыбы, на нее шел огромный медведь. Красный оскал пасти – ряд желтых клыков. Девушка заворожено смотрела на медведя и не могла двинуться с места. Кто раздразнил зверя, куда делся Рад – Андрей об этом не думал. Карабин у палатки – далеко. Ветра! Ветра!

Ажурный рисунок кедровой ветки, коснувшейся разгоряченной щеки, разбередил память. Влажное, обволакивающее тепло южной ночи, теплое море, ухающими ударами бьющее в галечный берег – вдалеке мерцает огнями порт. Сиреневая гладь лесной поляны, покрытая подснежниками, каждый – величиной с блюдце. Одинокая среди чужой хвойной тайги береза всплыла в памяти, заслонила собой все остальное. Жаркая волна подхватила Андрея, бросила его в тесный промежуток между медведем и Ветрой. Вонючая жесткая шерсть забивает рот, звериная сила скручивает тело в тугой узел, острая боль в спине – темнота.

***

Поздний осенний вечер над привокзальной площадью Большого Города. Воздух полон мелкой водяной пыли. На мокром зеркале асфальта извиваются жирные красные червяки неоновой рекламы. Пролетают, шелестя покрышками, легковые автомобили.

На ступенях главного портала вокзала стоит человек. Он смотрит, как двое переходят пустую площадь. Двое идут, склонившись друг к другу, их плечи временами соприкасаются. Две неясные фигуры постепенно растворяются в пелене мелкого осеннего дождя.

Человек бросает на плечо сморщенный ком рюкзака, идет, прихрамывая, в противоположную сторону. Негромкий стук кирзовых сапог ныряет в тишину. На черном клочке чистого неба холодным пламенем горит такой знакомый и такой далекий костер Голубой Звезды.

ГОРНО-ТАЕЖНАЯ ЛИРИКА

Саянские ветры

Саянские ветры, летние ветры! Вы спите еще меж заснеженных гор! А наши ветры сережками вербы Весенний заводят со мной разговор. Сквозь кружево веток с пушинками цвета Я вижу не синий мартовский снег. Я вижу цветенье Саянского лета И пену на струях порожистых рек. Я вижу, гольцы надо мною склонились, Туманы с каменных плеч уронив, Дымы над тайгою костровые взвились, Серыми вехами путь провешив.

Дорога

Вокзалов длинная цепь, Погромыхивающая звеньями – поездами, Кидается под колеса шпальная крепь, Семафоры машут руками. Поезд мой голодный такой Жрет и жрет километры вкусные, И вот уже заедает тайгой Перелесочки среднерусские. Дорога до самой Нижней Уды Стальными изжевана челюстями. И вот уже, голубее мечты, Горы встречаются с облаками.

Попытка к бегству

Уеду, куда глядят глаза, Окунусь в кедровую вкусную смоль. Пусть надо мною грохочет гроза И ветер усталый идет над тайгой. Быть может там, на самом краю Света большого белого Свою любовь в реке утоплю, Рассыплю в лесах, где медведи бегают. Но ты ведь хитрая, очень хитрая, Будешь являться снова и снова, Днем убегать, как лисица рыжая, Чтоб ночью прикрасться, даже без зова. И я, под дождиную грустную крапь Прокляну и себя и тайгу и ветры, Умчусь к тебе, чтобы снова страдать И рваться туда, где ждут меня кедры.

Хмурое утро

И опять мы уходим из города Под зеленую крышу ветвей, Мы отыщем закатное золото За стеной проливных дождей. Утро стелет туман над горами, Небо хмурит ненастьем лоб. И маршрут лежит перед нами Кружевами звериных троп. Горы громами нам салютуют, Отару туч по ущелью гоня, И порывистый ветер тоскует, Щиплет струны на арфе дождя.

Воспоминание о перевале из реки Сигач

в Ванькину речку

Я лез по снежнику, на перевал К истокам Ванькинова ключа. Сверху – солнца горячий пал, Всюду вода сбегает журча. Когда огромная снежная бель Перехлестнула за перевал, Я увидел заветную цель – Жарков Саянских огненный вал. Гляжу на небо – под веками резь, У ног – жарков пылающий жар. Кто же занес в Саянскую поднебесь Холодный этот цветочный пожар? Я хватал и хватал холодный огонь Насколько длины хватало у рук, Пока не вспомнил, со мною лишь конь, А ты далеко, мой ласковый друг. Петляет тропа на крутом берегу, Уводит в самое сердце гор, А за спиной, на белом снегу Догорает жарков холодный костер.

Неотправленное письмо

Как в песне очень хорошей поется, Мы уехали в разные дали. Хорошо ли тебе живется Там, на теплом Южном Урале? Здесь пики Саянские в небо воткнули, Чтобы оно не упало наверно, В долинах озер бирюзу расплеснули И думают, счастливы все непременно. А я не могу, не хочу без милой! К чертям катитесь горные кручи! Хочу быть с нею со страшной силой. Да только нас вместе не сводит случай. В долинах клочья тумана сырого, Река стервенея ревет меж камней. А я по пальцам считаю снова, Сколько до встречи осталось дней. Скоро в ритме колесного стука Я полечу навстречу снам, Вот только бы за впадением Кинзелюка Третьим порогом прорваться нам.

Перекур на Кизире

Плот стоит под Первым порогом Можно немного теперь отдохнуть. Над лесом, за горным скалистым отрогом, Солнце дневной завершает свой путь. С верховьев Кизира я плавился долго С боем беря за порогом порог. Кизир коварен, Кизир не Волга, Я в жизни не видел труднее дорог. Сдвигались скалы в узкие щели, Меля жерновами водную гладь, Я рвался вперед, меж камней и мелей, Только б скорее тебя увидать.

Плот стоит под Первым порогом,

Завтра только плыть да плыть! Месяц светит серебряным рогом, Можно спокойно теперь закурить.

Беспокойство ожидания

Кого-то нет, кого-то ждут, А он так долго не приходит. В ночи костер палящий жгут, Вверх пламя бьется огненной дугою. Во тьму шарахнулась с испуга Ночь, искрами обожжена. Края светящегося круга Уныло гложет тишина. Тумана утреннего жгут Неспешно над рекою бродит. Кого-то нет, кого-то ждут, А он так долго не приходит.

Воспоминание о перевале из реки

Орзагай в речку Тоенку

Ненастье кончилось, тайга уже сухая, Кедровых игл шатер над головой. Вверх по реке к истокам Орзагая Идем, давя медвежий след ногой. Ночевка первая, кедровые вершины Закат окрасил в темно красный цвет, И прорисован четко в глубине долины Водораздела густо синий силуэт. Граница леса утром, клочья серой ивы, Березки сизой море, солнца пал. Края долины по законам перспективы, Сдвигаясь в точку, образуют перевал. Закат, тропа наверх вести устала, Ныряет вниз на снежника мазок. За нами охряные кручи перевала, А впереди – давай вздохнем еще разок. А впереди, под нами, влево, в Агул, в вечер Долина Тоенки уводит жадный взгляд. И в желто золотистом небе ветер Уносит в Орзагай последних туч заряд Подковы цирков. Скальные громады Спят, чуждые житейской суеты. На черных склонах паутинки – водопады Ночь ранят стоном бьющейся воды. Багровый цвет кострового мерцанья, Саянских звезд застывшая метель. И кружит голову громада мирозданья Нездешней грустью призрачных земель.

Медвежье озеро

Над озером Медвежьем Тишь и благодать. Сходить что ли под снежник Букет цветов нарвать… Да вот какое дело, Ведь в этом нет нужды. Оленю мохоеду Цветочки не нужны… А той, кого бы с головою Засыпал в цветеня, Нет ее со мною. Да нет и без меня…

Легенда Медвежьего озера

Я быль расскажу, я не буду врать. Это было, на самом деле. Горы пустились по озеру вплавь, Видно до счастья доплыть захотели. Но не доплыли. Пика стрела Застряла глубоко в мякоти неба, В огненных трюмах мечту унесла Кроваво закатная каравелла. И горы грустят теперь по ночам, Одиноким, как месячное ненастье. Медведи бродят по их плечам, Ищут свое косматое счастье.

Расставание

В кедровых иголках, в пушистых иголках Запутался сизый махорочный дым. С другом расстаться очень недолго, Так лучше покурим и помолчим. Еще вчера мы друг друга не знали, Сегодня случайно вдруг тропы свели, Но снова зовут нас таежные дали И снова расходятся наши пути. По самокрутке, по самой последней, Свернем на прощанье и двинемся в путь. Ты только попробуй сдержать обещанье И мне написать, как-нибудь не забудь. Ну что же, дай руку, желаю удачи, Желаю маршрут свой счастливо пройти. Мы где-нибудь встретимся, как же иначе, Недаром мир тесен для тех, кто в пути.

О зимних стужах

О зимних стужах грустят ледники, Стучат тихонько рогами олени, Ночь, в певучих струях реки Звезды полощет, встав на колени. Затем их на небо алмазами чистыми Вешает, блестящими от мокроты. И падают блестками метеоритными В корыто песчаное капли воды. О берег тела их бьются уныло, Шорохи тихо крадутся в тайге. Я не заметил, как вновь задождило, Я снова умчался далеко, к тебе.

Грозовая ночь в Туве

Все-таки я от тебя убежал, В горы ушел, укрылся туманом, От глаз твоих – сладко жалящих глаз Отгородился тайги океаном. Ночь непогодой накрыла меня, Молнии рвутся заряд за зарядом, Как вдруг, в фиолетовых вспышках дождя, Я увидел глаза твои рядом. Как всегда непонятно и странно, Чуть с прищуром глядя на меня, Два огромных живых талисмана Ты прислала сквозь сетку дождя.

Окончание маршрута

Костер догорает, последнее пламя Зябко жмется к остывшей земле. Мы путь до конца провешили кострами И город далекий зовет нас к себе. Сейчас там холодные мрачные зданья Ласкает неоновый мертвенный свет. А над тайгою кровавое знамя Холодной рукой поднимает рассвет. Немного осталось уже километров До встречи с тобою, город, пройти. Наш поезд обгонит смолистые ветры И тропы заменят стальные пути. Нас схватят в объятья знакомые зданья, Нас будет баюкать неоновый свет. А над тайгою красное знамя Все также будет струиться в рассвет.

Верхняя Гутара

В Гутарской долине туман ночной Бродит лошадью белой, бездомной. Забрел в Ужур, уткнулся в Мархой Своей головой косматой, огромной. Не любит света, старый бродяга, Луну занавесил своим хвостом. И только Каменка-работяга Всю ночь шумит под его животом. А завтра, наверное, летный день Встанет над нами небом бездонным, И старый «Антон» крылатую тень Бросит на поле аэродромном. И унесет меня из Саян Заставит шататься по улицам города. И только осенний белый туман, Напомнит горы промозглостью холода.

Прощание с Саяном

Вновь меня мотают поезда, Рельсы упираются в закат, Не нужна Полярная звезда, Не нужна планшетка старых карт. Далеко Саянские хребты Синевой облитые стоят, И волшебным пламенем цветы Для других теперь костры палят. Там тропа по самой кромке скал Вьется, ошалев от высоты, Водопад стремительный упал, Слышен стон разбившейся воды. И всю ночь по карте до утра Я брожу звериною тропой, Бьются в тесном тамбуре ветра, Горы истекают синевой. И опять Саянские хребты Надо мной скалистые стоят, И волшебным пламенем цветы Для меня опять костры палят. *** Ни гор, ни ветров, ни таежный троп… Только мерный грохот колес, Только железный лязг буферов, Снова Саян стал страною грез. Скоро вьюжными пойман сетями Буду снова бредить весной, Вспоминая костровое пламя И горы, набухшие синевой.

ГОРОДСКАЯ ЛИРИКА

Подснежники

Может, во снах я видел заветных, Может, этого не было даже, Небо в глазах твоих синих, светлых И россыпь подснежников, неба краше. А майское солнце дарило счастьем И скрипки в душе моей пели, пели, На миг я забыл, что сменятся ненастьем Весенние дни, что задуют метели. Поверил словам, на мгновение, нежным, Пусть надо мною смеются насмешники, Что ветром холодным, злобным и снежным Цветы не убить, ведь они же подснежники. Все бело вокруг, все затянуто мглою, Теперь по лесам я брожу одиноко. Я верю, цветы не убиты зимою, Но слишком они под снегами глубоко.

1960

Сухуми

Светит луна желтым ласковым светом, Огнями мерцает далекий порт. Прекрасна ночь на юге летом, Прекрасен Сухуми, город – курорт. Под каждым порогом поют цикады, Бьется о берег морской прибой, Прекрасный Сухуми, все люди рады Хотя бы раз в год повстречаться с тобой До утра шагаю по улицам мерно, С моря ветер приносит соль. Прекрасный Сухуми, скажи откровенно, Откуда на сердце такая боль?

1960

Соловьи

Ученый твердит, охмелев от знаний: «Цивилизаций в мире не счесть!» Так значит, где-то средь звездных мерцаний Планета на землю похожая есть. Меж жарких пульсаций космических плазм, Далеко иль близко – не знаю я, Но если там есть человеческий разум, То рядом не может не быть и соловья. Быть может меж нами дальние дали, Быть может планета из античастиц. Но знаю, что двое из ТЕХ мечтали, Запутавшись в трелях чудесных птиц. Руки не пожать им при встрече кричащей, Аннигиляция – тут хоть треснь! Но как хорошо, что меж звездных чащей В пространстве летит соловьиная песнь.

1961

Уходят друзья

Уходят друзья, махнув на прощанье, В тумане за тенью скрывается тень. Глотает большое одних растоянье, Других же просто – женатая лень. Иного и встретишь порой случайно. Здоров! Как живешь? Хорошо! О, кей! Прощаешься, занят теперь чрезвычайно, И сердце уже не забьется сильней. За строками писем еще труднее В памяти облик друзей сохранить. Надо, наверное, просто сильнее Друг друга любить, любить и любить. За счастьем поедешь и ты, дорогая, Даря сквозь радость улыбки печаль И с нетерпеньем гудка ожидая Шепнешь: «До свиданья, пиши и…прощай». Мне ящик почтовый заменит отлично Зарядку. Привыкну его открывать. Тебе надоест очень быстро привычно У мужа строчки мои воровать. Быть может, и встречу тебя через годы, Солидный, женатый. А может, и нет. И за печалью старческой моды Узнаю подругу студенческих лет.

Весна 1962

Новогоднее

Окон желтых свеченье Висит в черноте ночи. Белых снежинок круженье, Слов не надо – молчи. Год как экспресс промчался, Ушел в полночный туман, Теперь нам с тобой остался Один новогодний дурман. Окон желтых свечение, Мелодий отрывистых вязь, Двух рук холодных плетенье И плеч рыдающих трясь. А утром гудок паровоза И поезд умчит тебя вдаль. Туда – где поменьше мороза И где веселее печаль. Год как экспресс промчался, Ушел в полночный туман. Теперь нам с тобой остался Один новогодний дурман.

1963

Осеннее

Снова вспыхнули липы кострами, Листву на панели бессильно бросили, Лижет нежно рыжее пламя Холодно-туманную руку осени. Вечером холод за ворот лезет, Как кошка в теплые сени блудливая, Город о бабьем лете грезит Букеты астр в продажу выкидывая. Фары в осеннем тумане плавают И вечерам фонари улыбаются, Солнце последнюю ласку жалует, А чьи то руки с весной встречаются

1963

Автор последнего четверостишия

Д. Черток

Северная песня

Я насмерть оленей своих загнал, Простите звери – я тоже умер. Все равно я её не догнал, Её умчала упряжка сумерек. Я эхо криком гонял над тайгой, До утра горам не давал покоя, Только волчий тоскливый вой Отвечал моему одинокому вою. Я обшарил ущелье, хребет, перевал, Следы на снегу высматривал зорко я. Утренний свет на снегу трепетал, Недобитой бился тетеркою. Я веток побольше брошу в костер Спиртом согрею застывшую кровь, И буду совета просить у гор: Как после смерти родиться вновь. Я насмерть оленей своих загнал, Простите звери – я тоже умер…

Волчий удел

Мне хочется волком по белому свету Рыскать, в землю вгоняя следы. А ночью, на светлую лунную сферу Выть, ошалевшему от пустоты. А утром, вырвав тело из чащей, Морду сунуть в кипящий ключ, Пытаясь поймать оскаленной пастью Ускользающий солнечный луч. Пусть подшерсток дождем пробивает, От холода клык не ударит в клык, Одиночество волка за горло хватает, Я к этому с раннего детства привык. Я волком родился и волком умру, Одиноким, свободным, как серые братья. Из волка не сделаешь кабаргу, Быть может в этом волчье несчастье.

Маски

Когда закат теряет краски Пред ночью распростертый ниц, Привычные слетают маски С обыденных знакомых лиц. Вот, губы тронуты улыбкой, В глазах затеплился костер. Рукою призрачной и зыбкой С лица эрзацы вечер стер. Эрзацы западных косметик, Эрзацы прожитого дня, Без разных хитрых арифметик Сейчас живешь ты для меня. Кто ты? Такой тебя не знаю! Сплошные сполохи огня! И маску я твою сжигаю. Рассвет! Не надо больше дня!

1979

Лесное озеро

Напрасно мне твердили корифеи: «Озер волшебных не бывает наяву». Рассказы милой незнакомой феи Из черной глади извлекают синеву. Лесное озеро огромным черным глазом Глядит в огромный незнакомый мир Где в черном небе ослепительным алмазом Сияет наш неяркий Альтаир. На пяльцах сосен строчкой белых пятен Узоры севера рисует береста, И мне становится доступен и понятен Узор нездешний Южного Креста. В ущельях Кинзелюка и Домбая Торя тропу, не знал я до сих пор, Что есть на свете бухта Голубая, Что синь морская ярче сини гор. Случайной встречи странная причуда Смешать хотела холод и тепло. Реальный мир, не принимая чуда, Бьет горстью ряби черное стекло.

Зачем хорошая погода

Зачем хорошая погода, Пусть дождь идет, туманы теребя. А лучше пусть в любое время года Пуржит, когда я без тебя. Пусть мир расколотый грозою Кричит, о тишине скорбя. Пусть ветер хлесткою лозою Сечет, когда я без тебя. Но день осенний пышет зноем Сияет, память бередя. И Волга высохшем Узбоем Течет, когда я без тебя.

Логика пути

Какая чушь, кто так решил? Кто путь определил навек? Заряд разлуки грудь прошил, Уходит близкий человек. Все! Поднимайся и иди. Нет долгой маяты разлада. Есть только логика пути, Короткое как выстрел слово «надо». Глаза в глаза. Плетенье рук. Улыбок грустная бравада. И разрывает встречи круг Короткое как выстрел слово «надо» Остановись! Не смей вздохнуть! С улыбкой проще расставаться. И логикой сверяя путь давай с тобою, друг, прощаться.

1978

Посвящается 03

В. Алехиной Твой путь в ночи узнать не сложно, Ты там – где горе, где беда, Опять кричит звонок тревожно И сон уходит в никуда. Проснуться надо? Нет вопроса! Для всех еще такая рань… Бросает город под колеса Тумана утреннего рвань. Муж, затвердевший как короста, Тебя встречает в этот раз. Жену от суицида просто Спасти. Для болей метастаз. Выздоровленья миф внушаешь, Надежду видишь в бездне глаз, Чай по семейному вкушаешь, Даря улыбку напоказ. А утром, сдав коллеге смену, Обед ли варишь, моешь пол, Но все три дня ты видишь вену Куда колола промедол. Твой путь в ночи узнать не сложно, Ты там – где горе, где беда, Опять кричит звонок тревожно И сон уходит в никуда.

Июнь 1985

Поезда

В ночном просторе летят поезда Под мерную грустную песню колес. И я на поезд сажусь иногда, Гляжу в окно на мельканье берез. А мне бы лететь в пространстве всегда Под мерную грустную песню колес, Меняя в просторе ночном поезда При встрече далеких и ласковых звезд. Края, где нет человека следа, Я бы прошел под стихающий рокот колес, Чтоб видеть вновь, как летят поезда По другую сторону горных полос. Но на перроне торчу года, Брожу меж чужих расставаний и слез, А мимо летят и летят поезда Под мерную грустную песню колес.

НЕОКОНЧЕННАЯ ПОЭМА

Отчет о Саянском маршруте 1962-го года. Тофалария: Нижнеудинск – Верхняя Гутара – река Уда – Алыгджер – Нижнеудинск Домой ты улетела на Антоне, Едва махнув в овал окна рукой. Я долго – долго в комарином звоне Мотор твой слушал над глухой тайгой. Живу в порту пока, на месте старом, Живя заботой хлопотного дня, А чуть под вечер, по росистым травам, Опять в маршрут отправлюсь. Без тебя. Меня гольцы обнимут, названные братья, Под ноги кинут серебро ключей. Они надежней, чем твои объятья, Вот если б ты объятья стиснула сильней…

Поселок Верхняя Гутара

*** Я думал, все простое дело, Махнул рукой, простился и забыл. Но где-то, в самом главном месте тела Нерв главный дернул и заныл. Передо мною растворились дали, Черкают пики неба высоту, Но мысли как асфальт стекают В Саянской сказки пустоту. В зеркала вод глядят кокетки горы, Гольцы влюблено смотрят на подруг, А у меня в башке лишь мысленные своры Друг другу шепчут, то любимая, то друг.

р. Гутара

*** В надрывном реве водопада Я понял, лучше без тебя. Ведь кроме гор мне ничего не надо, А горы – вот стоят туманы теребя. Я вновь ручной. Я голову склоняю На грудь холодной ласковой скалы. И в сердце, чуть ворча, стихают Почти спокойные валы.

Гутарский водопад

*** Я стал изменником всему! К чертям багульника краса! Хочу через разнеженную тьму Смотреть в твои глаза, глаза.

Стрелка р. Гутары и р. Иден

*** С проводником чаи гоняя Беседу тянем до утра. Мерцают звезды угасая И в сон склоняют у костра. Вот если б ты сидела рядом В отсветах бронзовых огня… А утром, вслед за оленями Ушли бы вместе в новые края… Ласкает нежный шепот ночи, Хоркают тихо оленя, И если повезет уж очень Во сне увижу я тебя.

р. Сухой Иден

*** Милая, хорошая, родная! Всегда со мной ты среди этих гор. Тропу хребтом сегодня пробивая Твоей ковбойки видел я узор. Я рвался буреломом через топь, Спеша погладить разлохмаченную прядь, Лицо и руки обдирая в кровь Забыв, что сон нельзя обнять.

Перевал в р. Дёргушку

*** У вас еще в разгаре день, С работы ты торопишься домой, А здесь уже ночная тень Кидает звезды над тайгой. Гудит от ярости костер, Бросая в холод красный жар, А из закопченных ведер Уже поднялся вкусный пар. Едва видны глаза друзей, Немало с ними прошагал, И сердцу сразу веселей – Я не один средь этих скал.

Вершина р. Дёргушки

*** Ты не услышала утренней песни ключей Что, проснувшись едва на рассвете, Струятся в зеленом плетенье ветвей, Плутая в жарковом пламенном цвете.  Ты не увидела блеска вершин, Солнцем выхваченных из тумана, Не слышала грохота снежных лавин, Глухого рокота камнепадов. Зато, не желая скрывать нетерпенье, Рвалась ты от этих сверкающих скал, Меняя костра живое свеченье На ярких ламп леденящий накал.

р. Ужур

*** Я бы провел тебя по завалам Стеля под ноги потверже тропу, Поднял бы к снежным крутым перевалам, Сплавил сквозь водный ад на плоту. Только видно дороги разные Нас развели по огромной земле. Я – над горами победы праздную, Ты – нежишься в сладком цивильном тепле. Но все же, в вечернем томлении города, Купаясь в неоновом мертвом огне, Вспомни Саянских закатов золото, Вспомни хоть изредка обо мне.

Вершина р. Казыр

*** Мне нравится цветы и горы Любимой девушке дарить, И глядя в звездные просторы Вдвоем в ночном просторе плыть. Мне нравится в глаза любимой Озер глубины положить И нежной ласковой лавиной Озера эти увлажнить. Но ведь гольцы – не статуэтки, Озера – не флакон духов, Их не снесешь в плетеной сетке За гребни каменных хребтов.

Перевал в р. Уда

*** Закрыла горы пелена ненастья, Сочатся небеса водой, И кажется – нет больше счастья, Чем лучик солнца над тайгой. Ползут туманы с перевала Болоту корча рожи хмуро, А небу все ненастья мало, Жмет облака без перекура. Шаг, новый шаг, к тебе все ближе Рвусь сквозь разжиженные мхи. А небо падает все ниже, И тело просит: «Отдохни».

Перевал в р. Уда

*** Я тебя, наверное, придумал, Просто показалось, что моя. Чуть холодный ветер дунул И унес далеко, в теплые края. Листом желтым полетела ты по ветру. Кто тебя согреет, подберет… Я уже не в силах сделать это. Надо мной опять холодный дождь идет. Где-то самолеты, корабли, машины Жгут калории в стальном нутре. Я валю на плот кедровые лесины И слагаю песни о тебе.

Берег р. Уда, напротив Чело-Монго

*** Мы жгли костры на горбах гольцовых, Металось пламя в долинах рек, Из под шапок бросался кедровых Красный отсвет на белый снег. Скрипят надсадно тяжелые греби, Плот меж камней ползет ужом. Ребята мечтают о черном хлебе И еще о почте с заветным письмом. Скоро, минуя столовых двери, Рванем небритой гурьбой на почтамт, В руках замелькают белые перья Писем открыток и телеграмм. И я, как вопроса знак, у окошка Повисну, потрепанный паспорт подам. Девушка улыбнется смущенно немножко И ласково скажет: «Напишут и вам». Конечно напишут. Да только не скоро. Мыслей немного в каменных лбах. Писать еще не умеют горы, Не держатся перья в еловых руках.

р. Уда

*** Мысли выгромоздились в каменную груду, Теснь черепной коробки жмут. К дьяволу сантиментов зануду! Сколько ж ещё кантоваться тут? К тебе лететь на крыльях орловых, В поезде мчать, пространство громя… Хватит в этих ущельях Удовых Скулеж разводить потихоньку любя. Стукну в окошко небритый, бронзовый. Вот, весь я явился – давай встречай! А если встретишь улыбкой занозовой, Ну что ж. Извини за визит. И… прощай.

р. Уда. Устье Средней Хонды

*** Мне не надо ласки из милости. Любить – так любить, ну а выть – так выть. Не буду зайцем двойной любимости Пред тобой на лапках задних ходить. Свиданья не буду с тобой выторговывать, Дрожа под окнами день и ночь, Вдвоем из чаши любовной выхлебывать Не буду ревности жгучую горчь. Мне горы измену простят, наверно, Снова являться буду во сне. Твой образ выгорит постепенно В житейском, сжигающем память огне

р. Уда

*** Эй Диана! Светило любви! Лунность роняя в речных шиверах Сколько с высот своих не гляди Её не найдешь ты в этих горах. Помочь мне хочешь. Не спорю, нет. Дорогу высветила прямо к ней. Но слишком слаб твой неверный свет, Не видно в нем оскала камней. Послушай, луна! Посвети посильней! Я буду плыть и ночью и днем, И песня моя зазвучит веселей. А в городе… Славно втроем кутнем.

р. Уда. Устье Идена

*** Осень в горы стучится Желтой листвой берез. В долине туман клубится, А скоро придет и мороз. Пыль водяная дождинок В воздухе день напролет, А скоро мельканье снежинок Начнет свой вьюжный полет. А где-то Ока и Волга Под солнцем пляжи желтят. С волос твоих капли долго В песок раскаленный летят…

р. Уда. Хонгорокские пороги

*** Я Прометея славлю Спичку каждую зажигая. Надо – сотню богов ограблю, Огонь для костра добывая. Я огненным лезвием ночь разрублю, Плюну искрами в рыло холода, Дождю подальше убраться велю От света кедрового жаркого золота.

К чёрту небесная галиматья,

Изжеванная губами неонными! Дайте ночь просидеть у костра, Глядя в небо глазами бессонными!

Аэропорт пос. Алыгджер

*** Я снова выдумал ждущую фею. Бредни! Очень ей нужно ждать! А все написанную ахинею Не лучше ли попросту разорвать.

Верно, трудно тайгой пробиваться,

Когда даже кошка дома не ждет. Но разве можно так обольщаться, Ведь после горечь вдвойне обожжет. Встречу с улыбкой тебя, как обычно. Конечно, встрече немного рад. Чувствам железо глодать привычно! Пусть в наморднике жестком хрипят!

Аэропорт пос. Алыгджер

*** Горы заговорили моторным эхом, Конец нелетной погоды – летим! Конец походным светящимся вехам, Последний костровый развеялся дым. Горы! Я сверху Вас обнимаю! Прощайте! В глазах соленая резь. Совсем далеко, белками сверкая, Казырской долины туманится теснь. Немного винту вертеть оборотов, Уже внизу бегут поезда, Меж желтых полей, садов, огородов Свои дома разбросала Нуда.

Борт Алыгджер – Нижнеудинск

*** Круг замкнулся. Я снова в Нуде. Брожу в порту «Беломором» попыхиваю, Звезды галькой мешая в воде, Цепью походных дней погромыхиваю. Странные мысли под шепот реки На верх коры мозговой выплывают. Почудилось вдруг, что те маяки Твое лицо откуда-то знают. Ну ладно, мне приснилось с тоски, Что вместе в Гутару мы улетали. Но эти красные огоньки… Они ведь снов моих не видали.

Аэропорт Нижнеудинска

*** Горы в синем тумане тают. Поезд скорый летит на закат. Снова Саяны память терзают, Роняют в радость тоскливый яд. Вокзалы, дистанции, перегоны, Сколько я видел их на пути. Домом родным становились вагоны, Видно от этого мне не уйти. Взял я в город запахи кедра, Немного блеска снежных белков, Еще я спрятал в порыве ветра Прохладу тающих ледников.

Поезд, где-то около Новосибирска

*** Возвращаюсь снова в город, Одичавший, с бородой, Светом ярких звезд исколот, Подружившейся с грозой. У меня костюм не новый, Ведь в тайге – не до обнов. Всё богатство – в сумке черной Пачка, мятая стихов. В них пишу я – чёрт попутал, Что меня девчонка ждет. Только что-то черт напутал, Это было в прошлый год.

Станция Горький – пассажирский.

1962 год