sci_politics Сергей Георгиевич Кара-Мурза Аномия в России: причины и проявления

Мы свидетели потрясающей своим драматизмом картины дезинтеграции нашего общества. Эта болезнь России еще не имеет надежного диагноза, надо глубже изучать симптомы. Много признаков указывают на общий поразивший нас болезнетворный фактор — аномию. Так называют состояние общества, при котором большая его часть нарушает известные нормы этики и права. Эту беду пережил Запад в период становления капитализма при распаде общинных отношений, когда людям внушили, что «никто никому ничем не обязан». Аномия сразу разрывает множество связей между людьми и делает их беззащитными — и перед кризисами, и перед сильными мира сего, и перед бандами воров и мошенников. В России после травмы 1990-х годов аномия набирала силу и многообразие форм.

В книге описаны проявления аномии и вызванные ею процессы. Это лишь «история болезни», не все возбудители болезни известны. Но и в ожидании хорошей теории и средства лечения надо действовать методом проб и ошибок. Чем внимательнее мы обдумаем уже накопленное знание, тем меньше травм и страданий нанесет аномия нашему населению.

Эта книга — для всех, кто умеет читать и слушать.

ru
Михаил Тужилин Visual Studio.NET, FictionBook Editor Release 2.6, AlReader2 22.03.2013 FBD-513BA9-6AE8-C34D-B789-8B7D-E152-135C90 1.0 Аномия в России: причины и проявления Научный эксперт Москва 2013

С.Г. Кара-Мурза

Аномия в России: причины и проявления

Введение

Мысленно мы осваиваем колоссальный кризис России как систему, рассматривая разные его «срезы». Его интегральную, многомерную рациональную модель сложить в уме пока трудно, приходится довольствоваться художественными образами и ощущениями. С языком для описания образа этой катастрофы дело обстоит тоже плохо: страшно назвать вещи «своими именами», приходится ограничиваться эвфемизмами, чтобы не накликать лиха. Говорим, например, «кризис легитимности власти». Разве это передает степень, а главное, качество отчуждения, которое возникло между населением и властью? Нет, перед нами явление, которого Вебер не мог себе и вообразить.

Разработка аналитического языка для изучения нашей Смуты — большая задача, к которой почти еще не приступали. Надо хотя бы наполнять термины из общепринятого словаря западной социологии нашим содержанием. Ведь почти все понятия, обозначаемые этими терминами, нуждаются в «незамкнутых» определениях, требуют большого числа содержательных примеров из реальности именно нашего кризиса.

В этой работе рассмотрим один срез нашего кризиса, который можно назвать аномия России.

Аномия (букв. беззаконие, безнормность) — такое состояние общества, при котором значительная его часть сознательно нарушает известные нормы этики и права. Э. Дюркгейм, вводя в социологию понятие аномии (1893 г.), видел в ней продукт разрушения солидарности традиционного общества при задержке формирования солидарности общества гражданского.1 Это состояние пережил Запад в период становления буржуазного общества при трансформации общинного человека в свободного индивида.

Череда революций при возникновении современного Запада (Реформация, Научная и Промышленная революции, великие буржуазные революции) вызвала в Европе не просто всплеск психических расстройств, но даже и наследуемые физиологические изменения, ставшие этническими маркерами, присущими народам этого региона, как, например, расщепление сознания (историк науки Нидэм называет его «характерной европейской шизофренией»).2

В советское время понятие аномия применялось редко, поскольку представление о советском человеке было проникнуто эссенциалистской верой в устойчивость его ценностной матрицы (подобно тому, как в сословном обществе царской России была сильна вера в монархизм православного русского крестьянина). Считалось немыслимым, чтобы в советском обществе целые социальные группы могли сознательно отвергнуть привычные установленные нормы, т. е. вести двойную жизнь. Преступный мир, который существовал как бы в параллельном мире («подполье»), считался антисоциальной группой, и его системное перемешивание с законопослушными социальными общностями не допускалось как аномалия. Аномия — это двойная жизнь как норма. Более того, это необходимая сторона жизни общества в целом.

Маргинальные группы, проявляющие склонность к девиантному и криминальному поведению, есть в любом обществе и в любом времени. Конечно, и в советском обществе были проявления аномии (например: мелкое воровство «несунов», массовая мелкая коррупция и пр.), но это считалось болезненными формами девиантного поведения, которое не приобретало системообразующего характера.

Постсоветское обществоведение тоже медленно осваивает когнитивные возможности представлений об аномии. В течение двадцати лет едва ли не половина статей в «СОЦИСе» затрагивает проблему аномии той или иной социокультурной общности в России, но даже само понятие, обозначающее это явление, почти не применяется. На 2-3 тысячи релевантных статей по проблеме аномии российского общества едва наберется десяток имеющих в заглавии этот термин.

Некоторые социологи видят в концепции аномии развитие идей Маркса об отчуждении (алиенации). Так, В.О. Рукавишников пишет об отчуждении кризисного российского общества от политики власти как об одной из сторон аномии, порожденной реформами, которые свели идею модернизации к вестернизации: «Политическая алиенация в нашей стране связана с кризисом ценностной структуры общества, равно как изменениями в экономической, политической и культурной среде жизнедеятельности россиян. Для старших возрастных групп ее индикаторы коррелируют с негативным отношением к экономической политике и приверженностью традиционным ценностям и неприятием западных культурных стандартов, навязываемых реформаторами. Алиенация связана и с представлениями о том, что в условиях безудержной коррупции, преступности и растущей дифференциации доходов личного успеха можно достичь только противозаконными средствами. Увы, кризис морали и нравственности в период падения благосостояния масс является неизбежным побочным продуктом вестернизации, по крайней мере, обратной зависимости до сих пор не обнаружено ни в одной из стран» [2].3

Но сведение аномии к одной из форм отчуждения непродуктивно. Отчуждение — категория размытая и исключительно туманная. В русском толковом словаре слово отчуждение означает отделение, удаление, разрыв, отбирание. В этом же смысле оно перешло из латыни (alienatio) в европейские языки, правда, с добавлением значения беспамятство, психическое расстройство.

Когда во время перестройки начал нарастать поток откровений о том, что и советское общество основано на отчуждении, было несколько слабых голосов, которые пытались воззвать к здравому смыслу. Культурологи, например, писали (1990 г.): «Каждый конкретный этап человеческой истории имеет свою форму социально-экономического и духовного отчуждения. Особая форма отчуждения культуры присуща и социализму. Мы исходим из того, что отчуждение при социализме так же естественно, как и при капитализме, и, впрочем, при первобытно-общинном строе. Это не аномалия, а нормальный, естественный процесс, свойственный развитию каждого общества, и охватывает он не только сферу экономики, но и сферу духовности, культуры» [43].

Напротив, понятие аномии вполне конкретное и жесткое, обозначает оно тяжелую социальную болезнь, в которой отчуждение служит лишь легким симптомом. Вот высказывания философа и социолога: «Идеи Дюркгейма об аномии… лишь незначительная, но зловещая прелюдия» (К. Вольфф); «Аномия есть тенденция к социальной смерти; в своих крайних формах она означает смерть общества» (Р. Хилберт) (цит. по: [44]).

Более того, эта болезнь изучается в рамках современной рациональности уже полтора века, накоплена и систематизирована масса эмпирического материала. В этой работе попытаемся упорядочить хотя бы часть материала, посвященного аномии в России — здесь и сейчас.4 Мы будем говорить об аномии как социальном явлении. Его отличают от аномического состояния индивидов (хотя, очевидно, оно связано с обстановкой в обществе).

В обзоре 1992 года сказано: «Для обозначения «социальной» аномии используется дюркгеймовский вариант этого слова (anomie); для обозначения аномии «психологической» — термин, предложенный американским социологом Лео Сроулом (anomia).

«Психологическая аномия», по Макайверу, — это «состояние сознания», в котором чувство социальной сплоченности — движущая сила морали индивида — разрушается или совершенно ослабевает. Аномия — духовная опустошенность, неизбывная тоска, которая толкает или к преступлению, или к алкоголю и наркотикам, или к самоубийству. Люди по-разному избегают этих крайних зол, но проживают свои годы в состоянии глубокого душевного неблагополучия.

Макайвер определяет аномию как «разрушение чувства принадлежности индивида к обществу»: «Человек не сдерживается своими нравственными установками, для него не существует более никаких нравственных норм, а только несвязные побуждения, он потерял чувство преемственности, долга, ощущение существования других людей. Аномичный человек становится духовно стерильным, ответственным только перед собой. Он скептически относится к жизненным ценностям других. Его единственной религией становится философия отрицания. Он живет только непосредственными ощущениями, у него нет ни будущего, ни прошлого».

Макайвер связывает это явление с тремя «проблемными характеристиками современного демократического общества — конфликтом культур, капиталистической конкуренцией и стремительностью социальных изменений» [44].

Эти проблемные характеристики присущи и постиндустриальному западному, и нашему нынешнему «демократическому» обществу, но аномия накрыла Россию и ряд других постсоветских обществ так плотно и всеобъемлюще, что сравнение с современным Западом нам мало что дает. Украинские социологи пишут: «Американские социологи в середине прошлого столетия создали методики по измерению аномии. Уже первые замеры интегральных индексов аномии обнаружили, что переход западного общества от индустриальной эпохи к постиндустриальному состоянию, когда привычный уклад жизни стал стремительно изменяться, у многих людей вызвал состояние аномической деморализованности — столь нелегким был процесс приспособления к новым социальным нормам. И это происходило, несмотря на общий подъем экономики, улучшение условий труда и быта и заметное повышение уровня жизни населения.

Гораздо тяжелее переносить аномию в странах, где изменение ценностно-нормативной системы сопряжено со значительным ухудшением экономической ситуации. И в России, и на Украине с начала 1990-х годов феномен аномии получил чрезвычайно широкое распространение… Разумеется, вряд ли можно было ожидать, что постсоветская трансформация обойдется без серьезных последствий для ценностно-нормативной системы… Однако показатель распространенности аномической деморализованности в первый же год независимого существования Украины превзошел все самые пессимистические ожидания. Как показывали репрезентативные для взрослого населения Украины опросы, более 80% населения были подвержены состоянию аномической деморализованности» [162].

Аномия — это такое явление, что, глядя через него, можно рассмотреть и понять почти все сферы и срезы бытия нынешней России. Сегодня к любому процессу или событию в российском обществе надо подходить, вооружившись знаниями об аномии, как пробным камнем.

Глава 1. Общая характеристика российской аномии

В российском обществоведении наибольшее внимание аномии уделяют социологи и криминалисты. Для социологов аномия — важнейший фактор, определяющий динамику структуры общества, поскольку человеческие общности, являющиеся структурными единицами общества, скрепляются прежде всего общими ценностями и нормами.

От аномии человек защищен в устойчивом и сплоченном обществе. Атомизация общества, индивидуализм его членов, одиночество личности, противоречие между «навязанными» обществом потребностями и возможностями их удовлетворения — вот условия возникновения аномии. Целые социальные группы перестают чувствовать свою причастность к данному обществу, происходит их отчуждение, новые социальные нормы и ценности отвергаются членами этих групп. Неопределенность социального положения, утрата чувства солидарности ведут к нарастанию отклоняющегося и саморазрушительного поведения. Аномия — важная категория общей теории девиантного поведения.

Причины, порождающие аномию, являются социальными (а не личностными и психологическими) и носят системный характер. Воздействие на сознание и поведение людей оказывают одновременно комплексы факторов, обладающие кооперативным эффектом. Поэтому можно принять, что проявления аномии как результат взаимодействия сложных систем будут мало зависеть от структуры конкретного потрясения, перенесенного общностью.

Результат перестройки и реформы в социально-психологическом плане заключается в нанесении народу тяжелой культурной травмы. Это понятие определяют как «насильственное, неожиданное, репрессивное внедрение ценностей, остро противоречащих традиционным обычаям и ценностным шкалам», как разрушение культурного времени — пространства. М.М. Бахтин обозначал эту систему словом хронотоп; сам он называл такие культурные травмы «временем гибели богов». Теория культурной травмы возникла именно в ходе анализа нарушений национальной идентичности.5

Культурная травма — это агрессия, средство войны, а не реформы. По словам П.А. Сорокина, реформа «не может попирать человеческую природу и противоречить ее базовым инстинктам». Человеческая природа каждого народа — это укорененные в подсознании фундаментальные представления о добре и зле, которые уже не требуется осознавать, поскольку они стали казаться «естественными». Изменения в жизнеустройстве народа в России в 1990-е годы именно попирали эту «природу» и противоречили «базовым инстинктам» подавляющего большинства населения.

П. Сорокин, говоря об интеграции людей в общности или ее дезинтеграции, исходил именно из наличия общих ценностей, считая, что «движущей силой социального единства людей и социальных конфликтов являются факторы духовной жизни общества — моральное единство людей или разложение общей системы ценностей»

.

Перемена устоявшихся порядков всегда болезненный процесс, но когда господствующие политические силы начинают ломать всю систему жизнеустройства, это наносит народу столь тяжелую травму, что его сохранение ставится под вопрос. Целые социальные группы в таком состоянии перестают чувствовать свою причастность к обществу, происходит их отчуждение, новые социальные нормы и ценности отвергаются членами этих групп. Неопределенность социального положения, утрата чувства солидарности ведут к нарастанию отклоняющегося и саморазрушительного поведения. Это и есть аномия.

Мы исходим из того, что пусковым механизмом этого цепного процесса и стала «культурная травма», нанесенная населению радикальными изменениями. Штомпка пишет: «Травма появляется, когда происходит раскол, смещение, дезорганизация в упорядоченном, само собой разумеющемся мире. Влияние травмы на коллектив зависит от относительного уровня раскола с предшествующим порядком или с ожиданиями его сохранения…

Что конкретно поражает травма? Где можно обнаружить симптомы травмы? Травма действует на три области; следовательно, возможны три типа коллективных (социальных) травматических симптомов. Во-первых, травма может возникнуть на биологическом, демографическом уровне коллективности, проявляясь в виде биологической деградации населения, эпидемии, умственных отклонений, снижения уровня рождаемости и роста смертности, голода и т. д….

Во-вторых, травма действует на социальную структуру. Она может разрушить сложившиеся каналы социальных отношений, социальные системы, иерархию. Примеры травмы структуры — политическая анархия, нарушение экономического обмена, паника и дезертирство воюющей армии, нарушение и распад семьи, крах корпорации и т. п.

Конечно, любая травма, по определению, культурный феномен. Но она может быть воздействующей на культурную ткань общества. Только это и может считаться культурной травмой в полном смысле слова. Такая травма наиболее важна, потому что она, как все феномены культуры, обладает сильнейшей инерцией, продолжает существовать дольше, чем другие виды травм, иногда поколениями сохраняясь в коллективной памяти или в коллективном подсознании, время от времени при благоприятных условиях проявляя себя…

Вследствие стремительного, радикального социального изменения «двойственность культуры» проявляется своеобразно: травматические события, сами по себе несущие определенный смысл, наделяются смыслом членами коллектива, нарушая мир смыслов, неся культурную травму. Если происходит нарушение порядка, символы обретают значения, отличные от обычно означаемых. Ценности теряют ценность, требуют неосуществимых целей, нормы предписывают непригодное поведение, жесты и слова обозначают нечто, отличное от прежних значений. Верования отвергаются, вера подрывается, доверие исчезает, харизма терпит крах, идолы рушатся» [6].

Другими словами, радикальные социальные изменения, несущие «свой смысл», наделяются дополнительным смыслом как ответ культуры той общности, которая испытала травму. Люди переживают травму, и им открываются все новые и новые смыслы.

Культурная травма, нанесенная народу, привела к культурному шоку. Он вызвал тяжелый душевный разлад у большинства граждан. В начале 1990-х годов 70% опрошенных относили себя к категории «людей без будущего». В 1994 году «все возрастные группы пессимистически оценивали свое будущее: в среднем только 11% высказывали уверенность, тогда как от 77 до 92% по разным группам были не уверены в нем». Летом 1998 года (до августовского кризиса) на вопрос «Кто Я?» 38% при общероссийском опросе ответили: «Я — жертва реформ» (в 2004 г. таких ответов — 27%) [45].

В 2011 году Институт социологии РАН опубликовал большой доклад, подводящий итоги исследований восприятия реформы в массовом сознании — с начала реформ до настоящего момента. Большой раздел посвящен «социальному самочувствию» граждан, т. е. состоянию их духовной сферы. В докладе сказано: «Рассмотрим ситуацию с негативно окрашенными чувствами и начнем с самого распространенного по частоте его переживания чувства несправедливости всего происходящего вокруг. Это чувство, свидетельствующее о нелегитимности в глазах россиян самого миропорядка, сложившегося в России, испытывало в апреле 2011 года хотя бы иногда подавляющее большинство всех россиян (свыше 90%), при этом 46% испытывали его часто.… На фоне остальных негативно окрашенных эмоций чувство несправедливости происходящего выделяется достаточно заметно, и не только своей относительно большей распространенностью, но и очень маленькой и весьма устойчивой долей тех, кто не испытывал соответствующего чувства никогда: весь период наблюдений этот показатель находится в диапазоне 7-10%. Это свидетельствует не просто о сохраняющейся нелегитимности сложившейся в России системы общественных отношений в глазах ее граждан, но даже делегитимизации власти в глазах значительной части наших сограждан, идущей в последние годы» [61].

Вот глубина культурной травмы: в духовной сфере практически всего населения России господствует чувство несправедливости. И это чувство порождается не какими-то эксцессами или частными противоречиями, речь идет о несправедливости всего жизнеустройства. Иными словами, травма не залечивается, а воспроизводится из года в год.

В этом докладе сделано такое смягчающее замечание: «Можно предположить, что если бы реформаторы 1990-х годов в свое время сумели предложить и реализовать специальные адаптационные программы для людей предпенсионного возраста, возможно, развитие страны пошло каким-то иным путем и социальное самочувствие старшего поколения россиян было бы не столь пессимистичным» [61].

Это предположение нелогично. Причем здесь предпенсионный возраст — реформа повергла в пессимизм 30-летних! И не в адаптации дело, масса трудящихся именно адаптировалась к антисоциальным условиям жизни, иначе бы она уже не дышала и не отвечала на вопросы социологов. Она (да и большинство разбогатевших) оскорблена несправедливостью всего жизнеустройства. Это проблема нравственная, и ее никакими выборочными «адаптационными программами» не разрешить. Другое дело, что эта несправедливость толкнула большинство не к мятежу, а к аномии, но это нормальная реакция, пока не дошло до крайности. А реформаторы в принципе и не могли ничего «предложить и реализовать»: сама доктрина реформ исключала такие отступления.

Наиболее жестко подходят к формулировке проблемы аномии криминалисты. В. В. Кривошеев пишет, хорошо вводя нас в тему: «Дезорганизация, дисфункциональность основных социальных институтов, патология социальных связей, взаимодействий в современном российском обществе, которые выражаются, в частности, в несокращающемся числе случаев девиантного и делинквентного поведения значительного количества индивидов, т. е. все то, что со времен Э. Дюркгейма определяется как аномия, фиксируется, постоянно анализируется представителями разных отраслей обществознания. Одни социологи, политологи, криминологи полагают, что современное аномичное состояние общества не более чем издержки переходного периода… Другие — рассматривают происходящее с позиций катастрофизма, выделяют определенные социальные параметры, свидетельствующие, по их мнению, о необратимости негативных процессов в обществе, его неотвратимой деградации. Своеобразием отличается точка зрения А. А. Зиновьева, который полагает возможным констатировать едва ли не полное самоуничтожение российского социума.

На наш взгляд, даже обращение к этим позициям свидетельствует об определенной теоретической растерянности перед лицом крайне непростых и, безусловно, не встречавшихся прежде проблем, стоящих перед нынешним российским социумом, своего рода неготовности социального познания к сколь-нибудь полному, если уж не адекватному, их отражению» [З].6

Эту «неготовность социального познания» к пониманию конкретного явления современной российской аномии надо срочно преодолевать. Эта работа — обзор отечественной социологической литературы по теме, с привлечением конкретных данных в качестве примеров.

В.В. Кривошеев исходит из классических представлений о причинах аномии — распада устойчивых связей между людьми под воздействием радикального изменения жизнеустройства и ценностной матрицы общества. Он пишет: «Аномия российского социума реально проявляется в условиях перехода общества от некоего целостного состояния к фрагментарному, атомизированному… Общие духовные черты, характеристики правовой, политической, экономической, технической культуры, по сути, можно было отметить у представителей всех слоев и групп, в том числе и национальных, составлявших наше общество… Надо к тому же иметь в виду, что несколько поколений людей формировались в духе коллективизма, едва ли не с первых лет жизни воспитывались с сознанием некоего долга перед другими, всем обществом…

Ныне общество все больше воспринимается индивидами как поле битвы за сугубо личные интересы, при этом в значительной мере оказались деформированными пусть порой и непрочные механизмы сопряжения интересов разного уровня. Переход к такому атомизированному обществу и определил своеобразие его аномии» [3].

От аномии человек защищен в устойчивом и сплоченном обществе. Атомизация общества, индивидуализм его членов, одиночество личности, противоречие между «навязанными» обществом потребностями и возможностями их удовлетворения — вот условия возникновения аномии. Атомизированное общество не озабочено жизненными целями людей, нравственными нормами поведения, даже социальным самочувствием. Целые социальные группы перестают чувствовать свою причастность к данному обществу, происходит их отчуждение, новые социальные нормы и ценности отвергаются членами этих групп. Неопределенность социального положения, утрата чувства солидарности ведут к нарастанию отклоняющегося и саморазрушительного поведения. Аномия — важная категория общей теории девиантного поведения.

В социологической литературе большее внимание уделяется изменениям в образе жизни, даже, скорее, в экономической, материальной стороне жизнеустройства. Здесь мы будем в какой-то мере компенсировать этот перекос соображениями о травмах и в духовной сфере.

Вообще, обе эти сферы связаны неразрывно — изменения в образе жизни (социальных правах, доступе к жизненным благам и пр.) и изменения в духовной сфере (оскорбление памяти, разрушение символов и пр.) переплетаются очень тесно, их разделяют в целях анализа, прибегая к абстракции. Например, приватизация завода для многих не просто экономическое изменение, но и духовная травма, подобно тому как не сводится к экономическим потерям ограбление в темном переулке.

Поэтому мы будем описывать травмирующие социальные изменения в России и результирующие проявления аномии, не пытаясь установить корреляции между изменениями в образе жизни и духовной сфере.

Не углубляясь в проблему количественного анализа, отметим методологическую трудность, присущую нашей теме: трудность измерения аномии. Само это понятие нежесткое, все параметры явления подвержены влиянию большого числа плохо определенных факторов. Следовательно, трудно найти индикаторы, пригодные для выражения количественной меры. Легче оценить масштаб аномии в динамике через нарастание или ослабление болезненных явлений. А главное, надо грубо взвешивать смысл качественных оценок.

Социологи, в общем, соглашаются в том, что аномия охватила большие массы людей во всех слоях российского общества, болезнь эта глубока и обладает большой инерцией. Видимо, обострения и спады превратились в колебательный процесс — после обострения люди как будто подают друг другу сигнал, что надо притормозить (это видно, например, по частоте и грубости нарушений правил дорожного движения — они происходят волнами). Если так, это говорит об устойчивости и системном характере явления. Но надо в то же время отдавать себе отчет в том, что наряду с углублением аномии непрерывно происходит восстановление общественной ткани, связей между людьми и этических норм в их отношениях.

Таким образом, несмотря на глубокую аномию, состояние российского общества следует считать «стабильно тяжелым», но стабильным. Общество пребывает в условиях динамического равновесия между процессами повреждения и восстановления, которое сдвигается то в одну, то в другую сторону, но не приближается к уровню катастрофы (хотя это верно лишь при взгляде с птичьего полета статистики, а горе конкретных жертв аномии преступника или пьяного водителя — именно катастрофа).

Спектр проявлений аномии очень широк — от мягких форм социальной мимикрии до разгула насильственной преступности и очень высокого уровня самоубийств. Заведующий кафедрой социологии Российской академии государственной службы при Президенте РФ В.Э. Бойков пишет в 2004 году: «Одной из форм социально-психологической адаптации людей к действительности стала их мимикрия, т. е. коррекция взглядов, ценностных ориентаций, норм поведения и т. д. в соответствии со стандартами новых взаимоотношений. Нередко это приспособление выражается в амбивалентности моральных воззрений — в несогласованности между исповедуемыми идеями и принципами нравственности, с одной стороны, и реальным уровнем моральных требований к себе и окружающим с другой. Такие явления, как ловкачество, беспринципность, продажность и другие антиподы морали, все чаще воспринимаются в обыденном сознании не как аномалия, а как вполне оправданный вариант взаимоотношений в быту, в политической деятельности, бизнесе и т. д. Например, две трети опрошенных респондентов, по данным исследования 2003 года, не видят ничего зазорного в уклонении от уплаты налогов, более того, 36,7% убеждены, что такого рода обман государства морально оправдан» [13].

Об инерционности аномии свидетельствуют сообщения недавнего времени, в которых дается обзор за ряд лет. Авторы обращают внимание на то, что даже в годы заметного улучшения экономического положения страны и роста доходов зажиточных групп населения степень проявления аномии снижалась незначительно.

Вот вывод психиатра, заместителя директора Государственного научного центра клинической и судебной психиатрии им. В.П. Сербского (2010): «Затянувшийся характер негативных социальных процессов привели к распаду привычных социальных связей, множеству мелких конфликтов внутри человека и при общении с другими членами общества. Переживания личного опыта каждого человека сформировали общую картину общественного неблагополучия. Переосмысление жизненных целей и крушение устоявшихся идеалов и авторитетов способствовало утрате привычного образа жизни, потере многими людьми чувства собственного достоинства. Отсюда — тревожная напряженность и развитие «кризиса идентичности личности»… Развиваются чувство неудовлетворенности, опустошенности, постоянной усталости, тягостное ощущение того, что происходит что-то неладное. Люди видят и с трудом переносят усиливающиеся жестокость и хамство сильных» [9].

В этом суждении важное место занимает травма, нанесенная именно духовной сфере людей: крушение устоявшихся идеалов, потеря чувства собственного достоинства, оскорбительные жестокость и хамство сильных…

Если сохранять чувство меры и делать скидку на то волнение, с которым социологи формулируют свои выводы из исследований социального самочувствия разных социальных и гендерных групп, то массив статей главного профессионального журнала «Социологические исследования» («СОЦИС») за 1989-2011 годы можно принять за выражение экспертного мнения большого научного сообщества. Важным качеством этого коллективного мнения служит и длинный временной ряд — динамика оценок за все время реформы.

В этих оценках сообщество социологов России практически единодушно. Статьи различаются лишь в степени политкорректности формулировок. Как было сказано, подавляющее большинство авторов в качестве основной причины аномии называют социально-экономические потрясения и обеднение большой части населения. Часто указываются также чувство несправедливости происходящего и невозможность повлиять на ход событий.

На материале американского общества середины XX века понятие аномии хорошо разобрал социолог Р. Мертон в очень актуальном для нынешней России аспекте. Он, в частности, пришел к подобному выводу: «Именно вследствие всеобщей ориентации поведения на основные культурные ценности мы можем говорить о массе людей как об обществе… Вряд ли возможно, чтобы когда-то усвоенные культурные нормы игнорировались полностью. Что бы от них ни оставалось, они непременно будут вызывать внутреннюю напряженность и конфликтность, а также известную двойственность. Явному отвержению некогда усвоенных институциональных норм будет сопутствовать скрытое сохранение их эмоциональных составляющих. Чувство вины, ощущение греха и угрызения совести свойственны состоянию неисчезающего напряжения» [5].

В следующем разделе дадим краткую выжимку из его рассуждений об аномии и разных вариантах поведения человека, живущего в обстановке этой социальной болезни. Это поможет упорядочить события, которые мы наблюдаем в нынешнем российском обществе.

Глава 2. Структурный анализ аномии американского общества середины XX века (Р. Мертон)

Мертон писал об аномии общества США, ей подобна существенная (но не вся) часть явлений аномии, которые наблюдаются в современной России. Сама доктрина реформы, взявшая за образец социально-экономическую модель англо-саксонского буржуазного общества, неизбежно толкала нашу молодежь и большую часть населения трудового возраста к тому, чтобы пройти через период аномии «американского типа». Это и происходит. Поэтому анализ Мертона поможет нам понять происходящее.

В большой работе Мертона «Социальная теория и социальная структура» глава VI называется «Социальная структура и аномия». В ней он предлагает следующую модель взаимодействия социальной и культурной структур: «Среди множества элементов социальной и культурной структур можно выделить два особенно важных. Они различимы аналитически, хотя и тесно взаимосвязаны в конкретных ситуациях. Первый состоит из определенных культурой целей, намерений и интересов, выступающих в качестве законных целей для всего общества или же для его отдельных слоев… Варьируя по значимости и формируя к себе различное отношение, господствующие цели вызывают устремленность к их достижению…

Второй элемент культурной структуры определяет, регулирует и контролирует приемлемые способы достижения этих целей. Каждая социальная группа всегда связывает свои культурные цели и способы их достижения с существующими моральными и поведенческими нормами. Последние не обязательно совпадают с нормами техничности или эффективности. Многие способы действий, с точки зрения отдельных индивидов, наиболее эффективные для достижения желаемого: применение силы, обман, власть, — не разрешены в культуре общества… Критерием приемлемости поведения является не его техническая эффективность, а основанные на ценностях человеческие установки (поддерживаемые большинством членов группы или теми, кто способен содействовать распространению этих установок при помощи силы или пропаганды). В любом случае выбор средств достижения культурных целей ограничивается институционализированными нормами…

Культурные цели и институционализированные нормы, совместно создающие формы господствующих образцов поведения, вовсе не находятся друг с другом в неизменных отношениях. Культурное акцентирование определенных целей изменяется независимо от степени акцентирования интитуционализированных средств. Ценность определенных целей может подвергаться сильному, иногда исключительно сильному превознесению, что вызывает сравнительно малую заботу об институциональной предписанности средств их достижения. Крайним выражением такой ситуации является распространение альтернативных способов поведения в соответствии лишь с техническими, но не с институциональными нормами. В этом гипотетическом полярном случае разрешены любые способы поведения, обещающие достижение всезначащей цели…

Подлинное равновесие между этими двумя факторами социальной структуры поддерживается до тех пор, пока велика удовлетворенность индивидов и достигнутыми целями, и институционализированными способами их достижения… Моя главная гипотеза как раз в том и заключается, что отклоняющееся поведение с социологической точки зрения может быть рассмотрено как симптом рассогласованности между культурно предписанными стремлениями и социально структурированными средствами их реализации» (выделено нами. — Авт.) [5].

Вот противоречие, влияющее на поведение людей: культура навязывает людям цели (например, образ жизни, который признан «достойным»), а социальная система (доступ к образованию и рабочему месту, распределение доходов и т. п.) не дает возможности достигнуть этих целей без нарушения нравственных и правовых норм.

Мертон пишет: «Ни одно общество не обходится без норм, управляющих поведением. Однако общества существенно различаются по степени интеграции народных обычаев, нравов и институциональных требований… При таком различии в акцентировании целей и способов поведения последние могут быть настолько сильно искажены вследствие акцентирования целей, что поведение многих индивидов ограничится лишь соображениями технической целесообразности. В этом случае единственно важным становится вопрос, какой из доступных способов поведения наиболее эффективен для достижения культурно одобряемой ценности. Наиболее эффективные с технической точки зрения средства, узаконенные или же не узаконенные в культуре, обычно предпочитаются институционально предписанному поведению. В случае дальнейшего ослабления институциональных способов поведения общество становится нестабильным и в нем развивается явление, которое Дюркгейм обозначал как «аномия» (или безнормность)…

Превознесение цели порождает, в буквальном смысле слова, деморализацию, т. е. деинституционализацию средств» [5].

В сноске Мертон приводит фразу социолога Э. Мэйо: «Проблема заключается не в болезненности стяжательского общества, а в стяжательстве больного общества» — и добавляет: «Мэйо рассматривает процесс, в ходе которого богатство становится основным символом общественной успешности, и считает его следствием состояния аномии». Иными словами, считать богатство символом успеха — признак социальной и культурной болезни.

Обязанность бороться всеми средствами за успех предписывается в культуре США очень жестко (во всяком случае, в то время когда Мертон писал свою работу). Он в разных выражениях подчеркивает, что «акцентированию обязанности поддерживать высокие цели сопутствует акцентирование наказуемости тех, кто уменьшает свои притязания… Культурный манифест понятен: не следует отказываться от стремлений, не следует уходить от борьбы, не следует уменьшать свои цели, поскольку «преступлением является не неудача, а заниженная цель».

В России в последние 20 лет также ведется интенсивная кампания по внедрению «достижительных» установок, и социологи время от времени сообщают, что их признаки наблюдаются в среде «молодых образованных людей». Но в целом большого успеха в модернизации ценностей российского общества пока нет.

Далее Мертон рассматривает варианты поведения людей, выбирающих тактику разрешения этого противоречия между целями и средствами. Первый вариант — массовое нарушение норм (отклоняющееся поведение). Диапазон нарушений очень широк — начиная с подделки билетов на метро и уклонения от уплаты налогов до грабежа и разбоя или наемных убийств.

Общую схему Мертон излагает так: «Во-первых, стремление к успеху вызывается установленными в культуре ценностями, и, во-вторых, возможные пути движения к этой цели в значительной степени сведены классовой структурой к отклоняющемуся поведению. Именно такое соединение культурных приоритетов и социальной структуры производит сильное побуждение к отклонению. Обращение к законным способам «добывания денег» ограничено классовой структурой, на всех уровнях не полностью открытой для способных людей. Несмотря на нашу широко распространенную идеологию «открытых классов», продвижение к цели — успеху является сравнительно редким и значительно затруднено для имеющих формально низкое образование и незначительные экономические ресурсы. Господствующее в культуре побуждение к успеху ведет к постепенному уменьшению законных, но в целом неэффективных усилий и увеличивающемуся использованию приемов незаконных, но более или менее эффективных.

Когда система культурных ценностей, фактически ни с чем не считаясь, превозносит определенные, общие для всего населения, цели успеха, и при этом социальная структура строго ограничивает или полностью закрывает доступ к одобряемым способам достижения этих целей для значительной части того же самого населения, — это приводит к увеличению масштабов отклоняющегося поведения… Цели не связываются классовыми границами и могут выходить за их пределы. А существующий социальный порядок накладывает классовые ограничения на их доступность. Вот почему основная американская добродетель, «честолюбие», превращается в главный американский порок — “отклоняющееся поведение”» [5].

Мертон особое внимание уделяет этому виду аномии в богатом слое (он называет эту тактику «инновации» — в другом смысле, чем это слово понимается в России). Он пишет: «На верхних этажах экономики инновация довольно часто вызывает несоответствие «нравственных» деловых стремлений и их «безнравственной» практической реализации. Как отмечал Веблен, «в каждом конкретном случае нелегко, а порой и совершенно невозможно отличить торговлю, достойную похвалы, от непростительного преступления»…

Сазерлэнд неоднократно доказывал, что преступность «белых воротничков» преобладает среди бизнесменов. Изучение 1 700 представителей среднего класса показало, что в число совершивших зарегистрированные преступления вошли и «вполне уважаемые» члены общества. 99% опрошенных подтвердили, что совершили как минимум одно из сорока девяти нарушений уголовного законодательства штата Нью-Йорк, каждое из которых было достаточно серьезным для того, чтобы получить срок заключения не менее года… Противозаконное поведение, далеко не являющееся следствием каких-либо социально-психологических аномалий, встречается поистине очень часто» [5].

Однако и в бедных слоях населения США наблюдалась массовая аномия. Мертон пишет: «К представителям нижних социальных слоев культура предъявляет несовместимые между собой требования. С одной стороны, представители низов ориентируют свое поведение на большое богатство. С другой же стороны, они в значительной мере лишены возможности достичь его законным путем. Эта структурная несовместимость приводит к высокой степени отклоняющегося поведения. Равновесие установленных культурой целей и средств становится весьма нестабильным по мере увеличения акцентирования достижения престижных целей любыми средствами…

Профессиональные возможности представителей нижних социальных страт ограничиваются преимущественно ручным трудом и в меньшей степени — работой «белых воротничков». Нелюбовь к ручному труду почти в равной степени присуща всем социальным классам американского общества, и результатом отсутствия практических возможностей для продвижения за этот уровень является отмеченная тенденция к отклоняющемуся поведению. С точки зрения существующих стандартов успеха общественное положение неквалифицированного труда с соответствующим ему низким доходом никак не может конкурировать с силой и высоким доходом организованного зла, рэкета и преступности» [5].

И вот общий вывод: «Порок и преступление — «нормальная» реакция на ситуацию, когда усвоено культурное акцентирование денежного успеха, но доступ к общепризнанным и законным средствам, обеспечивающим этот успех, недостаточен» [5].7

Но Мертон подчеркивает, что сама по себе бедность не вызывает аномии (на это указывал и П. Сорокин): «Бедность» — это не изолированная переменная, предстающая в одной и той же форме независимо от контекста, а лишь одна из переменных величин в системе определенным образом взаимосвязанных социальных и культурных показателей. Одной только бедности и сопутствующего ей ограничения возможностей недостаточно для того, чтобы вызвать значительный уровень преступности. Но высокая степень преступности становится обычным явлением, когда бедность и невзгоды в борьбе за одобряемые всеми членами общества культурные ценности соединяются с культурным акцентированием денежного успеха, как доминирующей цели» [5]. Это положение важно и для понимания причин аномии в России.

Важен также вывод, что сопряженная аномия элиты и бедных слоев создает порочный круг, который трудно разорвать: возникает социальный «сговор», и разобщение целей и средств закрепляется, болезнь становится хронической. По выражению Мертона, «общество становится почти непредсказуемым, и возникает явление, которое, собственно, и может быть названо аномией или культурным хаосом». Популярный писатель и сатирик Аброз Бирс предупреждал (1912 г.): «Американцы будут подвергаться ограблениям и расхищениям до тех пор, пока характер нации будет оставаться прежним, пока они будут терпимы к преуспевающим негодяям… Американцы будут терпеть расхищение, пока они этого заслуживают. Ни один человеческий закон не может, да и не должен, остановить это, так как невозможно отменить действие более высокого и благотворного закона «что посеешь, то и пожнешь».

Это надо бы и нам в России обдумать.

Мы не будем останавливаться на типе поведения, при котором человек находит компромисс между целями и средствами, что характерно для стабильного благополучного общества. Мертон называет это состояние «конформность» и пишет: «Чем больше степень стабильности общества, тем шире распространен этот тип приспособления — соответствие и культурным целям, и институционализированным средствам. Если бы дело обстояло иначе, было бы невозможно поддерживать стабильность и преемственность общества» [5]. Нас интересует поведение людей, которые такого компромисса найти не могут.

Мертон описывает особый тип поведения людей, которые не удержались в состоянии конформности, он обозначает его термином ретритизм. Вот каковы его основания и типичная эволюция: «С точки зрения социально-структурных источников этого типа приспособления, последний часто встречается, когда и культурные цели, и институциональные способы их достижения полностью усвоены, горячо одобряются и высоко ценятся индивидом, но доступные институциональные средства не приводят к успеху. Возникает двойной конфликт: интериоризованное моральное обязательство использовать для достижения целей только институциональные средства противостоит внешнему побуждению прибегнуть к средствам недозволенным, но эффективным. Это приводит к тому, что индивид лишается возможности использовать средства, которые были бы и законными, и эффективными.

Конкурентный порядок поддерживается индивидом, но, испытывая неудачи и затруднения, индивид выбрасывается из него. Процесс постепенного отстранения, в конце концов приводящий индивида к «бегству» от требований общества, характеризуется пораженчеством, успокоенностью и смирением. Это результат постоянных неудач в стремлении достигнуть цели законными средствами и неспособности прибегнуть к незаконным способам вследствие внутреннего запрета. Этот процесс продолжается до тех пор, пока высшая ценность цели — успеха еще не отвергнута. Конфликт разрешается путем устранения обоих воздействующих элементов — как целей, так и средств. Бегство завершено, конфликт устранен, индивид выключен из общества» [5].

Формирование такого типа и его конфликт с конкурентным обществом замечательно описаны в автобиографическом романе Кнута Гамсуна «Голод». В зажиточном Осло молодой писатель был одной ногой в могиле от голода — у него уже и волосы выпали. Его страдающий вид отпугивал работодателей, ему не только никто не подумал помочь — он сам не мог заставить себя украсть булку или пирожок, хотя это было не трудно. Святость частной собственности (институциональная норма) была вбита ему в подсознание. Он был выключен из общества и спасся потому, что его из жалости взяли матросом на корабль.

На мой взгляд, именно этот тип спасения от аномии характерен в России для обедневшей части старшего поколения. Они не могут нарушить укорененные нравственные нормы, но и не могут «достичь успеха» в нынешнем обществе. Они из него выпали, и только государство и близкие поддерживают их пенсией и своей помощью. Но таких немало и среди молодежи. Эти люди враждебны новым «хозяевам жизни».

Мертон пишет (об американском обществе): «Нельзя сказать, что общество, настаивающее на всеобщем стремлении к успеху, с легкостью принимает ретритистское отречение. Напротив, оно не допускает посягательств на свои ценности и неумолимо преследует тех, кто отказывается от борьбы за успех… В общественной и официальной жизни этот вид отклоняющегося поведения наиболее неистово осуждается традиционно-типичными представителями общества. В противоположность непрерывно следующим за социальными изменениями конформистам, ретритисты становятся помехой на их пути. В отличие от инноваторов, по меньшей мере ловко и активно стремящихся к цели, ретритисты вообще не признают ценность «успеха», столь высоко превозносимую в культуре» [5].

Сейчас и в России этот тип людей вызывает ненависть некоторых идеологов реформы. Это понятно, отречение этих людей — тихий бунт в сфере ценностей, но он не может быть подавлен ни властью, ни элитой. Более того, и в самих США фигура ретритиста, представленная в современной культуре помогает поддерживать «моральное состояние и самоуважение посредством изображения человека, отвергающего господствующие идеалы и выражающего к ним презрение». Примером такого героя в фильмах является Чарли Чаплин.

Другой способ уйти от безнадежной гонки за «успехом», не нарушая институциональные нормы, Мертон называет ритуализмом. По Мертону, сущность его в том, что этот тип приспособления предполагает оставление или понижение слишком высоких культурных целей большого денежного успеха там, где эти устремления не могут быть удовлетворены. Несмотря на то, что культурное предписание «стараться преуспеть в этом мире» отвергается, продолжается почти безусловное соблюдение институциональных норм.

Мертон уточняет: «Непрекращающаяся конкурентная борьба вызывает острое беспокойство индивидов по поводу своего статуса. Один из способов уменьшения этого беспокойства — постоянное снижение уровня притязаний. Страх вызывает бездействие или, точнее, действие строго в рамках заведенного порядка… Это тип приспособления индивида, лично стремящегося избежать опасностей и неудач посредством отказа от основных культурных целей и приверженности любому обещающему безопасность рутинному распорядку и институциональным нормам.

Если «инновация»… возникает среди американцев нижнего класса, как реакция на фрустрирующее несоответствие малых возможностей и господствующего акцентирования больших культурных целей, то «ритуализм» должен иметь место преимущественно среди американцев нижнего среднего класса. Ведь именно в нижнем среднем классе родители обычно оказывают продолжительное давление на своих детей в сторону прочного усвоения ими моральных наказов общества. Сильное дисциплинирующее воздействие, побуждающее к соответствию нравам, уменьшает вероятность «инновации» и увеличивает вероятность «ритуализма»… Таким образом, сам процесс социализации нижнего среднего класса создает максимально предрасположенную к ритуализму структуру характера. А потому именно в этом социальном слое наиболее часто встречается ритуалистический тип приспособления» [5].

Реже всего встречается ответ на несовместимость ценностей и норм, который выражается в одновременном отрицании и культурных целей, и институциональных средств. Эти люди, по выражению Мертона, «находятся, строго говоря, в обществе, однако не принадлежат к нему. В социологическом смысле они являются подлинными «чужаками». Как не разделяющие общую ценностную ориентацию, они могут быть отнесены к числу членов общества (в отличие от «населения») чисто фиктивно». К ним Мертон относит «лиц, ушедших от реального мира в свой внутренний болезненный мир, отверженных, изгнанных, праздношатающихся, бродяг, хронических алкоголиков и наркоманов».

Активный целостный ответ на социокультурное противоречие, альтернативный аномии, Мертон обозначает термином мятеж. Он описывает его так: «Этот тип приспособления выводит людей за пределы окружающей социальной структуры и побуждает их создавать новую, т. е. сильно видоизмененную социальную структуру. Это предполагает отчуждение от господствующих целей и стандартов. Последние начинают считаться чисто произвольными, а их претензия на законность и приверженность индивидов — несостоятельной, поскольку и цели, и стандарты вполне могли бы быть другими…

Мятеж стремится изменить существующие культурную и социальную структуры, а не приспособиться к ним…

Для участия в организованной политической деятельности необходимо не только отказаться от приверженности господствующей социальной структуре, но и перевести ее в новые социальные слои, обладающие новым мифом. Функция мифа заключается в определении социально-структурного источника массовых разочарований и в изображении альтернативной структуры, которая не должна привести к разочарованию достойных. Таков устав деятельности» [5].

Мертон делает важное уточнение: «мятеж» надо отделить от другого типа — «внешне весьма похожего, но в сущности отличного от него — ressentimenta. Введенное Ницше в качестве специального термина, данное понятие было принято и разработано социологически Максом Шелером. Это сложное отношение содержит три взаимосвязанных компонента:

1) смешанное чувство ненависти, злобы и враждебности;

2) ощущение собственного бессилия активно выразить эти чувства против человека или социального слоя, их вызывающих;

3) периодически возобновляющееся переживание бесполезной враждебности.

Если в случае «мятежа» желаемое, но недостижимое, в сущности перестает быть желаемым и ценным, то «ressentiment», напротив, не сопровождается подлинными ценностными изменениями; в этом заключается их основное отличие… В случае ressentiment’a осуждается то, что втайне желается. В случае «мятежа» осуждается желание само по себе» [5].

Иными словами, есть категория людей, которая обличает стяжателей и карьеристов, а втайне мечтает именно о таком «успехе». Это «оборотни в погонах» в стане «мятежников». Похоже, что без них не обойтись: будучи в душе стяжателями и карьеристами, они чрезвычайно энергичны и эффективны в делах, от которых истинные «мятежники» бегут или выполняют неумело.

Вообще, в работе Мертона содержится много полезных для нас мыслей. В частности, он обращает внимание на особое положение тех мятежников, которые, отвергая ценности конкурентного общества, тем не менее, оказываются успешными в своей профессии. Но «классовое» сознание порождает к ним неприязнь товарищей и усиливает позиции их идейных и прочих оппонентов. Это надо иметь в виду. Мертон пишет: «Отвержение преуспевающим товарищем господствующих ценностей становится предметом величайшей враждебности мятежников. Ведь «предатель» не только подвергает эти ценности сомнению, как делает вся группа, но своей успешностью обозначает разрушение ее единства. Однако, как уже часто отмечалось, возмущенных и бунтующих организовывают в революционные группы именно представители класса, набирающего в обществе силу, а отнюдь не самых угнетенных слоев» [5].

Подводя итог этому обзору, подчеркнем, что для нашей темы наибольший интерес представляют две группы из перечня Мертона:

— те, кто ведет «инновационную» деятельность, нарушая институциональные нормы и запреты (это и есть часть общества, впавшая в аномию);

— те, кто готовит и ведет «пересборку» общества на новой ценностной матрице (т. е. мятежники, противостоящие охватившей общество аномии).

Глава 3. Разрушение СССР: аномия победителей и побежденных

Особой общностью, которой была нанесена и продолжает наноситься глубокая культурная травма, является в России «советский человек». Численность этой группы определить трудно, но она составляет большинство населения, независимо от идеологических (даже антисоветских) установок отдельных ее частей. Видимо, со временем эта численность сокращается из-за выбытия старших возрастов, хотя, судя по ряду признаков, «либеральная» молодежь, взрослея и создавая семьи, вновь осваивает «советские ценности». Ведь детей надо кормить, лечить, давать им образование, да и о своих подступающих болезнях вспоминают — тут и начинают ценить советскую социальную систему.

Сравним идейно-политические предпочтения граждан РФ в 2001 и 2011 годах. Доля тех, кто «относят себя к либералам, сторонникам рыночной экономики», снизилась за десять лет с 7 до 5%, доля «сторонников коммунистов» не изменилась и составила 12%, доля «сторонников обновленного, реформированного социализма» выросла с 4 до 6% [61]. Ясно, что «просоветская доля» выросла не за счет стариков советского времени, а за счет той молодежи, которая в 1991 году аплодировала Ельцину, а в 40-50 лет стала смотреть на жизнь более реалистично. В этом возрасте уже приходится быть реалистом, вопреки самой оголтелой пропаганде.

В обзорном докладе Института социологии РАН (2011) говорится: «В молодежных группах минимальна доля тех, кто относится к реформам негативно. Напротив, поколение, которому на момент старта реформ было 40 лет и выше, оценивает их отрицательно; и чем люди старше, тем градус недовольства реформами выше. Если среднее по возрасту поколение (30-50 лет) демонстрирует умеренный негатив в отношении произошедших перемен, то люди, перешагнувшие 50-летний рубеж, воспринимают реформы резко отрицательно» [61].

Но ведь людям, в 2011 году «перешагнувшим 50-летний рубеж», в 1991 год было лишь 30 лет и менее! Это и была молодежь, которая встретила реформу с энтузиазмом. Теперь эта когорта «воспринимает реформы резко отрицательно» — и это не результат воздействия советской идеологии, это продукт двадцатилетнего опыта. Трудно отказаться от надежд молодости, пересмотреть свой выбор, который привел к массовым страданиям. Это разочарование лишь усилило культурную травму и в значительной части нынешних 50-летних породило устойчивую аномию.

Исследования, проводимые ВЦИОМ под руководством самого Ю.А. Левады с 1989 года и в 1990-е годы, раз за разом подтверждали, что главные «советские» ориентации граждан в ходе реформы не менялись, а, скорее, укреплялись. Вот, в 1994 году было проведено повторное исследование: в 1989 году в РСФСР было опрошено 1 325 человек, в 1994 году в РФ — 2 957 человек в различных регионах. В докладе о нем Ю. А. Левада сообщает, что в списке значительных для нашей страны событий XX века «введение многопартийных выборов» занимало в 1994 году последнее место (3%). Для сравнения скажем, что полет Гагарина отметили в числе важнейших событий 32% опрошенных. Более того, в 1994 году уже преобладает мнение, что многопартийные выборы принесли России больше вреда, чем пользы. Такого мнения придерживались 33% опрошенных (29% ответили, что «больше пользы»). За то, что распад СССР принес России больше вреда, чем пользы, высказались 75% (8% ответили, что «распад СССР принес больше пользы»).8

Наиболее полное представление (из опубликованных данных) об общности «советских людей» дает исследование, которое ВЦИОМ вел с 1989 года. Его целью было наблюдение за тем, как изменялся в ходе перестройки и реформы социокультурный облик советского человека«homo sovieticus». В заключительной четвертой лекции об этом исследовании, 15 апреля 2004 года, Ю.А. Левада говорит: «Работа, которую мы начали делать 15 лет назад, — проект под названием “Человек советский” — последовательность эмпирических опросных исследований, повторяя примерно один и тот же набор вопросов раз в пять лет… Было у нас предположение, что мы, как страна, как общество, вступаем в совершенно новую реальность, и человек у нас становится иным… Оказалось, что это наивно… Мы начали думать, что, собственно, человек, которого мы условно обозвали “советским”, никуда от нас не делся… И люди нам, кстати, отвечали и сейчас отвечают, что они то ли постоянно, то ли иногда чувствуют себя людьми советскими. И рамки мышления, желаний, интересов почти не выходят за те рамки, которые были даже не в конце, а где-нибудь в середине последней советской фазы. У нас сейчас половина людей говорит, что лучше было бы ничего не трогать, не приходил бы никакой злодей Горбачев, и жили бы, и жили» [39].

Итак, «советский человек никуда от нас не делся». Он просто «ушел в катакомбы». Более того, в тяжелых условиях советский человек становится «более советским», чем в благополучное время. Культурное ядро нашего общества выдержало удар перестройки и реформы. Именно к традиционной (в советской форме) культуре обращаются люди за материалом, чтобы починить ткань человеческих отношений, поврежденную аномией.

Показательна реплика безымянного слушателя, высказанная после доклада Ю.А. Левады: «Я много лет работаю на телевидении и занимаюсь там аналитикой и социологией. И столько же времени я пытаюсь понять, что они смотрят. Наверное, самая четкая метка — это отношение телезрителей к старому советскому кино. После каких-либо резких взломов интерес к советскому кино повышается. А сам процесс идет, в общем — то, непрерывно. Его можно назвать откатом к “советскому человеку”… Единственное кино, которое не привлекает массовую аудиторию, — это интеллигентское кино 1960-1980-х годов, для примера приведу “Осенний марафон”.

Чем дальше в историю, тем больше кино становится востребованным. Кино 1930-х годов, предоттепельные фильмы, фильмы о секретарях горкомов и райкомов и фильмы начала 1980-х годов, самого не интеллигентского плана, они находят все большую аудиторию. Казалось бы, город Москва, где социальные процессы шли более остро, так вот в Москве старое кино любят люди с высоким уровнем образования и люди молодые. Любят больше, чем кино интеллигентское. Это значит, что во многом наш человек, в данном случае — московский, а в регионах, я думаю, еще в большей степени, становится все более советским».

Показательны оценки советского и нынешнего строя по интегральному, бытийному критерию — возможности счастья. В мае 1996 года было опрошено 2 405 человек. Им был задан вопрос: «Когда было больше счастья: до перестройки, в конце 1970-х годов или в наши дни?» Ответили, что «до перестройки»: 68% людей с низкими доходами, 55% — со средними и 44% — с высокими. Но даже среди богатых меньше тех, кто видит в нынешней жизни возможность для счастья — их всего 32%.

Помимо той культурной травмы, которую переживает население при развале государства, территориального распада страны и быстрой смене образа жизни, поражение советского строя вызвало аномию из-за резкого отличия нового строя от прежнего, советского — и этого отличия большинство населения не могло принять. В.В. Кривошеев объясняет это в очень осторожных выражениях: «Аномия российского социума реально проявляется в условиях перехода общества от некоего целостного состояния к фрагментарному, атомизированному. На наш взгляд, советское общество путем весьма болезненных социальных травм выросло до относительно целостного образования, что, конечно, не исключало наличия в нем и разного рода конфликтов, и идейных разночтений, особенно в последний период истории… Общие духовные черты, характеристики правовой, политической, экономической, технической культуры можно было отметить у представителей, по сути, всех слоев, групп, в том числе и национальных, составлявших наше общество… Надо к тому же иметь в виду, что несколько поколений людей формировались в духе коллективизма, едва ли не с первых лет жизни воспитывались с сознанием некоего долга перед другими, всем обществом» [3].

Это социальная реальность, и бесполезно от нее отворачиваться.

«Советский человек» подвергается жесткой идеологической обработке, часто с примесью культурного садизма. Его труд и его идеалы оболганы: любой тип, выходящий на трибуну или к телекамере с антисоветским сообщением, получает какой-то бонус. Мало кто удерживается от такого соблазна. Антисоветская риторика узаконена как желательная, что и обеспечивает непрерывность «молекулярной агрессии» в массовое сознание населения.

Любое явление советской жизни, которое квалифицировалось этой элитой как отрицательное, доводилось и доводится в его отрицании до высшей градации абсолютного зла.9 У людей, которых в течение многих лет бомбардируют такими утверждениями, разрушается способность измерять и взвешивать явления, а значит, адекватно ориентироваться в реальности. В структуре мышления молодого поколения это очень заметно.

Анализ каждого провала нынешних «менеджеров» заменяют проклятьями в адрес советских людей, которые не обеспечили нас вечными благами. Вот, научный руководитель Высшей школы экономики Евгений Ясин на следующий день после аварии на ГЭС прибегает к этому магическому приему: «Саяно-Шушенская ГЭС была символом крупных проектов, которые осуществлялись в СССР. Мы не знаем истинных причин этой крупной техногенной катастрофы, почему произошел гидроудар. Но, я уверен, истинная причина — в безалаберности и наплевательском отношении к строительным стандартам» [58].

Вот такие «научные руководители» управляют ВШЭ, «генератором программ» реформы. «Мы не знаем истинных причин… Но, я уверен, истинная причина — в…» Не знает, но уверен!

В 1990 и в 2001 годах было проведено большое исследование исторического сознания граждан России. В 2001 году был добавлен вопрос: «Искажается или нет отечественная история в современных публикациях?» Только 5% опрошенных ответили «нет».

Какие же периоды искажались в наибольшей степени? Советский период, перестройка и реформы 1990-х годов. Люди чувствовали, что у них разрушили историческую память и не дают ее восстановить. При этом подчеркивалось, что «наиболее искажается история советского общества, когда руками, умом, трудом народа осуществлены такие свершения, которые вывели нашу страну в разряд великой мировой державы, что является обобщающим достижением всех народов, населявших тогда СССР».

При обсуждении этого вывода на круглом столе в Российской академии госслужбы было сказано: «Момент истины заключается в том, что предмет гордости российских граждан, согласно обоим исследованиям, составляют достижения, относящиеся к периоду советской истории — в области культуры, литературы, искусства, в космонавтике, в спорте; всенародная самоотверженность и массовый героизм советских людей в Великую Отечественную войну» [50].

Уход государства от выполнения сплачивающей функции, ценностный конфликт с большинством населения разрывают узы «горизонтального товарищества» и углубляют аномию. Это фундаментальная угроза для России.

Что происходит с людьми, когда с утра до вечера по радио и телевидению оплевывают их память и ценности, труд и жертвы их отцов? Поднимается глухая злоба на государство, которое поощряет эти издевательства, и на общество, которое не хочет защитить человека. Это основание для аномии.

Э.В. Бойков пишет (2004 г.): «Любое изменение моральных норм и ценностей происходит на основе моральной системы, которая регулировала взаимоотношения в обществе многие десятилетия или столетия. И даже если устоявшиеся прежде нормы формально отвергаются, они латентно продолжают функционировать. Так, например, в настоящее время колхозы сохранились в рудиментарном состоянии. Практически выродились прежние общественные организации, обеспечивавшие участие населения в коллективных формах самоуправления. В бизнесе, а также в средствах массовой информации, как уже отмечалось, культивируется индивидуализм. Тем не менее 48,2% опрошенного населения считают коллективизм одной из ведущих норм регулирования взаимоотношений в обществе, 71% — считают нравственной ценностью быть нужными и полезными обществу. Как показывают данные опросов, в ценностной структуре массового сознания идеалы социализма занимают достаточно важное место.

Наибольшее количество сторонников социализма среди крестьян (68% респондентов) и рабочих (58%); за развитие капиталистической рыночной экономики отдали голоса 65,5% представителей малого и 75% среднего бизнеса. Последние данные отражают социально-классовый аспект дифференциации нормативно-ценностных ориентаций. Любопытна и латентная связь, обнаруженная с помощью семантического дифференциала и кластерного анализа данных опроса. Капитализм ассоциируется в сознании многих людей с диктатурой и национализмом, а социализм — с демократией» [13].

В России ведется настоящий штурм символического смысла праздников, которые были приняты и устоялись в массовом сознании в советское время, давно уже стали национальными. Праздник связывает людей, которые за много лет коллективно выработали его образы и символы, в общность. Праздник — всегда коллективное действо, это такой момент времени, когда как будто открывается в небесах окошечко, через которое наша жизнь озаряется особым магическим светом. Он позволяет нам вспомнить или хотя бы почувствовать что-то важное и проникнуть взглядом в будущее.

Важным механизмом сплочения людей в такие моменты является ритуал — древнейший компонент религии, поныне сохраненный в праздниках. Его первостепенная роль — укрепление солидарности общности. Ритуал представляет в символической форме действие космических сил, в котором принимают участие все члены племени или народа. Во время праздничного ритуального общения преодолевается одиночество людей, чувство отчужденности. Как говорят, «ритуал обеспечивает общество психологически здоровыми членами». По словам Тютчева, у человека, участвующего в ритуале, «к чувству древнего прошлого неизбежно присоединяется предчувствие неизмеримого будущего».

Праздник мобилизует присущие каждому народу видение истории и художественное сознание. В празднике оживают события национальной истории, определившие судьбу народа, — и люди незримо соединяются общими воспоминаниями. В этом смысле к праздникам примыкают дни памяти обо всех событиях, вызывающих коллективные гордость и горечь, радость и сожаление. Возникает духовная структура, занимающая исключительно важное место в центральной мировоззренческой матрице народа.

Разрушение символических праздников — генератор аномии, поскольку лишившиеся их люди выпадают из традиции. В момент праздника у человека оживает чувство социального времени и возникает духовная структура, скрепляющая людей в общество. Ткань этой структуры сложна: вырвав одну нить, мы можем всю ее «распустить». Изъять важный праздник из жизни народа — это значит подрубить один из его корней.

Конрад Лоренц в 1966 году писал в статье «Филогенетическая и культурная ритуализация»: «Молодой «либерал», достаточно поднаторевший в научно — критическом мышлении, обычно не имеет никакого представления об органических законах обыденной жизни, выработанных в ходе естественного развития. Он даже не подозревает о том, к каким разрушительным последствиям может привести произвольная модификация норм, даже если она затрагивает кажущуюся второстепенной деталь. Этому молодому человеку не придет в голову выбросить какую-либо деталь из технической системы, автомобиля или телевизора только потому, что он не знает ее назначения. Но он выносит безапелляционный приговор традиционным нормам социального поведения как пережиткам — нормам как действительно устаревшим, так и жизненно необходимым. Покуда возникшие филогенетически нормы социального поведения заложены в нашем наследственном аппарате и существуют во благо ли или во зло, подавление традиции может привести к тому, что все культурные нормы социального поведения могут угаснуть, как пламя свечи» [1, с. 164].

Именно это мы наблюдали во все годы перестройки и наблюдаем еще сейчас в России — угасание «всех культурных норм социального поведения» под давлением «молодого либерала».

Вспомним утраченные праздники. Было приложено много усилий, чтобы вытравить смысл 1 Мая — праздника, очень любимого народом. Из памяти людей решили изъять само понятие солидарности трудящихся, велели называть 1 Мая «Днем весны и труда». Какая пошлость! Это никакой не День весны и труда, а особый праздник трудящихся, их ежегодный крик о солидарности. Праздник стал всемирным потому, что в основе его была пролитая кровь — сила мистическая, не сводимая ни к идеологии, ни к экономическим интересам. Все это прекрасно изучено, и ни один режим на Западе не посягает на этот праздник. В этот день улицы и площади отдаются красному флагу. А демонстрации в этот день имеют характер процессий. Любое правительство, которому взбрело бы в голову запретить, а тем более разогнать первомайскую демонстрацию, было бы устранено завтра же, причем по инициативе правых партий и самих капиталистов. И зная все это, Ельцин отдает приказ об избиении демонстрации 1 Мая 1993 года.10

Массовое сознание советских людей приняло праздник 23 февраля, он давно уже утратил первоначальное политическое значение и стал общенародным праздником (наряду с 8 Марта). Но в ритуале этого праздника обязательным было шествие ветеранов, стариков — военных. И вот, к этим-то старикам была применена демонстративная жестокость в самой примитивной форме — массового показательного избиения на улицах Москвы 23 февраля 1992 года.

Газета «Коммерсант» (1992. № 9) так описывает ту операцию: «В День Советской Армии 450 грузовиков, 12 тысяч милиционеров и 4 тысячи солдат дивизии имени Дзержинского заблокировали все улицы в центре города, включая площадь Маяковского, хотя накануне было объявлено, что перекроют лишь Бульварное кольцо. Едва перед огражденной площадью начался митинг, как по толпе прошел слух, будто некий представитель мэрии сообщил, что Попов с Лужковым одумались и разрешили возложить цветы к Вечному огню. С победным криком «Разрешили! Разрешили!» толпа двинулась к Кремлю. Милицейские цепи тотчас рассеялись, а грузовики разъехались, образовав проходы. Однако вскоре цепи сомкнулись вновь, разделив колонну на несколько частей». Разделенные группы ветеранов были избиты дубинками, и это непрерывно показывали по центральному телевидению.

Газета добавляет: «К могиле Неизвестного солдата не были допущены даже делегации, получившие официальное разрешение: Совета ветеранов войны и Московской Федерации профсоюзов». Одновременно ряд СМИ провели кампанию глумления над избитыми. «Комсомольская правда» писала «сочувственно»: «Вот хромает дед, бренчит медалями, ему зачем-то надо на Манежную. Допустим, он несколько смешон и даже ископаем, допустим, его стариковская настырность никак не соответствует дряхлеющим мускулам — но тем более почему его надо теснить щитами и баррикадами?»

7 ноября, годовщину Октябрьской революции, Ельцин постановил «считать Днем Согласия». Какая пошлость, оскорбляющая чувство и достоинство людей. Ведь революция — трагическое столкновение, а не день согласия. При этом нынешние политики борются не против идеалов Октябрьской революции: она в далеком прошлом, им неизвестна и мало их интересует. СМИ изощряются в изобретении духовных пыток для побежденного большинства. Зная, что до сих пор примерно половина граждан уважают память о Революции и о тех поколениях, которые строили СССР, идеологические работники телевидения в день праздника заполняют эфир издевательствами. А социологи регулярно измеряют, как вымирает «советский народ», у которого отняли праздник, похваливают Моисея, который придумал 40 лет водить по пустыне народ, пока не вымерли все, кто «помнил».

Русская революция — великое событие, повернувшее ход истории. Это великое событие с одинаковым волнением отмечал весь народ, независимо от того, на какой стороне баррикады были деды и прадеды каждого. Так же отмечают 14 июля, годовщину своей Революции, французы. И сама мысль отменить во Франции этот праздник показалась бы там чудовищной и глупой. У нас, как известно, этот «красный день календаря» отменили. Да еще предложили попраздновать нечто 4 ноября. Мол, какая разница — выпьете водки на три дня раньше. Плюнули в душу, да еще и стравили людей. Атрофия разума и чувства у господствующего меньшинства — признак аномии нынешней «элиты».

После Ельцина пришел В.В. Путин. Вместо того чтобы выправить положение и просто восстановить праздник, какой-то умник из администрации придумал праздновать 7 ноября «годовщину военного парада 7 ноября 1941 года». Парад в честь годовщины парада! А в честь чего был тот парад, говорить нельзя. Такие вещи даром не проходят, они усиливают аномию.

Способов углубить аномию и стравить расколотые части общества много. К ним относится профанация праздников — неявное издевательство. Американская журналистка М. Фенелли, которая наблюдала перестройку в СССР, подмечает: «По дороге в аэропорт Москва подарила мне прощальный, но впечатляющий образ лжи, которым проникнуто все их так называемое “обновление”: кумачовые плакаты с лозунгом “Христос воистину воскрес!” Сперва думаешь, что перед тобой какая-то новая форма атеистического богохульства…» А разве не профанацией было устройство концерта поп-музыки на Красной площади именно 22 июня 1992 года? И чтобы даже у тугодума не было сомнений в том, что организуется святотатство, диктор ТВ объявил: «Будем танцевать на самом престижном кладбище страны».

Ученые-гуманитарии кинулись изобретать методы профанации советских праздников. Д.А. Левчик с философского факультета МГУ (!) в академическом журнале дает власти рекомендации, как испоганить людям праздник: «Доказать, что место проведения митинга не “святое” или принизить его “священный” статус; доказать, что дата проведения митинга — не мемориальная, например развернуть в средствах массовой информации пропаганду теорий о том, что большевистская революция произошла либо раньше 7 ноября, либо позже; нарушить иерархию демонстрации, определив маршрут шествия таким образом, чтобы его возглавили не “главные соратники героя”, а “профаны”. Например, создать ситуацию, когда митинг памяти жертв “обороны” Дома Советов возглавит Союз акционеров МММ».

Этот интеллектуал понимает смысл того, что советует: «Профанация процедуры и дегероизация места и времени митинга создает смехотворную ситуацию… Катализатором профанации может стать какая-нибудь “шутовская” партия типа “любителей пива”. Например, в 1991 году так называемое Общество дураков (г. Самара) профанировало первомайский митинг ветеранов КПСС, возложив к памятнику Ленина венок с надписью: “В.И. Ленину от дураков”. Произошло столкновение “дураков” с ветеранами компартии. Митинг был сорван, а точнее, превращен в хэппенинг» [49]. Какая гадость! И это — в журнале Российской академии наук. Что же удивляться аномии.

Не лучше дело и с учреждением новых праздников. С XVI века по 1991 год большинство жителей России и подавляющее большинство русских понимали и ощущали Россию как державу, вобравшую в себя множество народов и ставшую империей. Уничтожение этой империи (в форме СССР) было, без сомнения, великой катастрофой мирового масштаба и тяжелейшей травмой для большинства граждан исторической России. Если бы наши предки могли видеть нас с небес — это было бы и для них страшным горем.

И вот, 12 июня вводится государственный праздник — День независимости России! Это черный день ликвидации исторической России и «освобождения» ее половины от украинцев и белорусов, от казахов и абхазов. Независимость! Выходит, все эти народы нас угнетали, а с приходом Ельцина мы стали от них независимы и должны ежегодно это поминать как праздник. Это дикое надругательство над здравым смыслом, совестью и народной памятью. Людей заставляют праздновать, вспоминая черное событие в нашей национальной истории. Кто же мог искренне праздновать это событие? Ничтожное меньшинство, которое и было «пятой колонной» в геополитическом столкновении.

В этом есть большая доля садизма. Ответом на него у многих является аномия. Когда президентом был В.В. Путин, власть переименовала День независимости России в День России. Это смягчило издевательство, но не исчерпало конфликта. Ведь «корень» события, которое мы обязаны праздновать, и его смысл не изменились. Мы же отмечаем в этот день не историческую ошибку приведения Ельцина к власти. Привязать День России именно к 12 июня — это отказ от исторической России. И те, кто праздновал гибель Империи, это прекрасно понимают и старательно подчеркивают. Еще недавно в этот день через улицы протягивали транспаранты: «России — 10 лет».

Как-то 12 июня компания «Билайн» разослала всем клиентам поздравление: «С Днем рождения, страна!» А в Новогоднем обращении к народу президент Д.А. Медведев заявил: «Ровно 20 лет назад мы в первый раз встречали Новый год в стране с именем Россия». Что это такое? Какой в этом смысл? Ведь целая куча экспертов думают над каждым словом таких обращений — что они хотели выразить этой нелепой фразой?

Вот, стали вспоминать день 4 ноября 1612 года как завершение той Смуты. Но нельзя же одновременно праздновать 12 июня — символическое начало нынешней Смуты. Это все равно, что праздновать день коронации Лжедмитрия в Кремле. Смута порождает абсурд, но нельзя ему потакать: это вещь заразная. Ясно, что этот праздник остается инструментом разрушения исторической памяти и бьет рикошетом по нравственному состоянию населения.

Постоянно, год за годом, ведется кампания по растравливанию старых, давно затянувшихся ран Гражданской войны. Способность русской культуры заживлять эти раны — кость в горле наших реформаторов. В эти кампании они втягивают и церковь. Вот, 12 июля 2009 года, в утренней передаче Первого канала российского телевидения «Служу отчизне» выступает священник Георгий Митрофанов, апологет Белого движения в Гражданской войне 1918-1921 годов. Он обращается к военнослужащим Российской армии с таким пастырским напутствием: «Не может быть примирения между теми, кто отстаивал дело исторической России, и теми, кто поверил в коммунистическую утопию и 70 лет топил в крови Россию. Всем придется выбирать, с белыми они или с красными».

Заявление это в своей невежественности и несообразности доходит до гротеска, но это не так важно. Строго говоря, о. Георгий вел экстремистскую идеологическую пропаганду в рядах военнослужащих — дело откровенно противозаконное. И дело не в нем, а в политической линии руководства «Первого канала». Пожалуй, не было ни одной страны, которая пережила бы большую Гражданскую войну и в которой через 90 лет экстремистам дали бы такую трибуну для призывов к реваншу и взаимной непримиримости. Видимо, влиятельной части политической элиты нынешнего режима сегодня для полного счастья не хватает именно новой гражданской войны. Со стороны должностных лиц государства за все время не последовало ни одного неодобрительного слова по поводу подобных выступлений.

В тот же день — другое сообщение прессы: «12.07.2009. Ульяновску могут вернуть его историческое название — Симбирск. По сообщению ИТАР — ТАСС, губернатор Ульяновской области Сергей Морозов заявил сегодня, выступая перед участниками молодежного форума на Селигере, что «поддерживает восстановление исторической справедливости». О сроках возможного переименования города Морозов не сообщил. Симбирск был переименован в Ульяновск в 1924 году — после смерти Владимира Ульянова — Ленина, родившегося в этом городе».

О какой «исторической справедливости» могла идти речь на Селигере? Ульяновск носит это имя 85 лет, это уже совершенно другой город, нежели был Симбирск почти век назад. Он весь создан в советское время, все его «градообразующие» структуры несут на себе облик советских «мегапроектов». Очевидно, что целью выступления этого губернатора было сделать еще один плевок в лицо советскому человеку. А социологи днем с фонарем ищут причины аномии.

Оскорбления на советского человека сыплются непрерывно. Вот, например, рассуждения ведущего важной программы на канале «Культура» российского телевидения Виктора Ерофеева в статье, написанной по такому поводу: «На минувшей неделе стало известно, что в проекте «Имя России. Исторический выбор-2008» с большим отрывом лидирует Иосиф Сталин». Понятно, что В. Ерофеев этим недоволен, но важна теоретическая база, которую он подводит под это демонстративное голосование. Он пишет: «Никогда не обижай человека, который любит Сталина. Не кричи на него, не топай ногами, не приходи в отчаяние, не требуй от него невозможного. Это тяжелобольной человек, у него нечеловеческая болезнь — духовный вывих… Никогда не обижай человека, который любит Сталина: он сам себя на всю жизнь обидел.

Любовь половины родины к Сталину — хорошая причина отвернуться от такой страны, поставить на народе крест. Вы голосуете за Сталина? Я развожусь с моей страной! Я плюю народу в лицо и, зная, что эта любовь неизменна, открываю циничное отношение к народу. Я смотрю на него как на быдло, которое можно использовать в моих целях… Сталин — это смердящий чан, булькающий нашими пороками. Нельзя перестать любить Сталина, если Сталин — гарант нашей цельности, опора нашего идиотизма. Только на нашей земле Сталин пустил корни и дал плоды. Его любят за то, что мы сами по себе ничего не можем… Мы не умеем жить. Нам нужен колокольный звон с водкой и плеткой, иначе мы потеряем свою самобытность» [40].

Здесь писатель, идеологический работник того меньшинства, которое, как считается, победило в войне с «совком», реагирует на символический жест побежденных. В ответ на этот жест он выдает декларацию полного отрицания страны, народа, «нашей земли» и ее самобытности. Это уже не политическая и не социальная борьба — это экзистенциальная несовместимость и нетерпимость. И этому человеку предоставлена постоянная трибуна государственного телевидения. Может ли власть не видеть, что вручила инструмент культурного господства поджигателю гражданской войны? Но для начала он создает аномию.

В антисоветской революции обрыв корней производился систематически при поддержке государства. В. Ерофеев в статье «Поминки по советской литературе» пишет: «Итак, это счастливые похороны, совпадающие по времени с похоронами социально-политического маразма» [51].

Удивительна радость В. Ерофеева от того, что значительная часть стариков (можно было бы сказать, «ветеранов войны и тыла») страдают от тех перемен, которые происходили в стране. Он пишет «о настоящей шекспировской трагедии, происшедшей с частью пожилого поколения, которое к семидесяти годам осознает бессмысленность своего земного существования, отданного ложным идеалам». О ком он это пишет? О поколении тех, кому в 1941 году было по 20 лет. Они почти все полегли на фронте — и теперь литератор из номенклатурной семьи приписывает им «осознание бессмысленности своего земного существования».

Как признак «сожжения кораблей», означающего необратимый переход к военным действиям против «советского человека», можно считать нанесение властью ударов даже по такому фундаментальному символу, укрепляющему национальное сознание народа России, как Великая Отечественная война. Образ этой войны — один из немногих сохранившихся центров сосредоточения связей общенациональной основы. Вся система действий по его разрушению настолько широка и многообразна, что заслуживает даже не книги, а серии книг (см.: [52]). Значение этого символа власть и правящая элита хорошо понимали.11

В 1990-е годы было завершено начатое при Горбачеве создание целой индустрии, производящей особый культурный продукт — поток «сообщений» (в художественной или «научной» форме), в совокупности очерняющих все стороны Великой Отечественной войны. В 1990-е годы государственные институты приняли активное участие в кампании по пробуждению симпатий к тем, кто во время войны действовал на стороне гитлеровцев против СССР. Это был один из способов подрыва авторитета символов войны. Достаточно упомянуть реабилитацию группенфюрера (генерал-лейтенанта) СС фон Паннвица, который командовал карательной дивизией в Белоруссии, был осужден за военные преступления и казнен в 1947 году. Мало того, что его реабилитировали как невинную жертву политических репрессий, ему и его соратникам поставили «скромный памятник» в Москве. Уже после избрания президентом В.В. Путина пришлось принимать беспрецедентное постановление об «отмене реабилитации» (а памятник сносить не решились) [60].

В государственных еще издательствах возник жанр литературы, оправдывающей предательство. Власовцы были изменниками — но ведь они боролись со сталинизмом. Измена Власова оправдывалась высшими ценностями. Чингиз Айтматов в своей книге «Тавро Кассандры» (1994) уже не считает войну Отечественной. Это для него «эпоха Сталингитлера или же, наоборот, Гитлерсталина» и это «их междоусобная война». В ней «сцепились в противоборстве не на жизнь, а на смерть две головы физиологически единого чудовища».

Писатель В. О. Богомолов, участник Великой Отечественной войны, писал в 1995 году, в полувековой юбилей Победы: «Очернение, с целью «изничтожения проклятого тоталитарного прошлого», Отечественной войны и десятков миллионов ее живых и мертвых участников как явление отчетливо обозначилось еще в 1992 году. Люди, пришедшие перед тем к власти… стали открыто инициировать, спонсировать и финансировать фальсификацию событий и очернение не только сталинского режима, системы и ее руководящих функционеров, но и рядовых участников войны — солдат, сержантов и офицеров.

Тогда меня особенно впечатлили выпущенные государственным издательством «Русская книга» два «документальных» сборника, содержащие откровенные передержки, фальсификацию и прямые подлоги. В прошлом году в этом издательстве у меня выходил однотомник, я общался там с людьми, и они мне подтвердили, что выпуск обеих клеветнических книг считался «правительственным заданием». Для них были выделены лучшая бумага и лучший переплетный материал, и курировал эти издания один из трех наиболее близких в то время к Б.Н. Ельцину высокопоставленных функционеров. Еще в начале 1993 года мне стало известно, что издание в России книг перебежчика В.Б. Резуна («Суворова») также инициируется и частично спонсируется (выделение бумаги по низким ценам) сверху» [59].

В трактовке Великой Отечественной войны антисоветизм сцеплен с отрицанием исторической России вообще, с отрицанием смысла ее отечественных войн против нашествия Запада. «Московский комсомолец» писал 22 июня 2005 году, в годовщину начала войны и сразу после юбилея Победы: «Нет, мы не победили. Или так: победили, но проиграли. А вдруг было бы лучше, если бы не Сталин Гитлера победил, а Гитлер — Сталина? Мы освободили Германию, может, лучше бы освободили нас?» (цит. по: [55]). Это демонстрация, и такие демонстрации никто себе не позволяет, если они не санкционированы сильными мира сего, пусть и негласно.

Более того, идеологическим деятелям было позволено в самый момент праздника вести гнусную и поразительную по своей лживости пропаганду, пачкающую образ Победы. Терпимость к этому со стороны власти и «элиты» — признак деградации культуры. Вот Г.Х. Попов к юбилею Победы в 2005 году выпустил книгу «Три войны Сталина», в которой утверждал, что «Курской битвы как таковой не было, так как после высадки союзников на Сицилии Гитлер увел все свои танковые дивизии на запад» [55].

Президент Академии военных наук М. А. Гареев пишет в 2006 году: «За последние 10-15 лет не показано ни одного нового фильма… где бы правдиво и доброжелательно по отношению к участникам войны отображалась ее история. 60-летие Курской битвы газета «Известия» ознаменовала «сенсационным» сообщением: оказывается, немцы в знаменитом Прохоровском сражении потеряли 5 танков, а советские войска — 334… Не менее десятка писателей и историков написали о том, что Ленинград не надо было оборонять, а следовало бы сдать его…. Доходит даже до утверждений о том, что это была позорная война, в которой мы потерпели поражение» [55].

Программа подрыва памяти о Победе была снабжена самыми разными этикетками. Одна из них — объявляющая советское государство фашистским. Вот как Л. Радзиховский «благодарит» в юбилей Победы Красную армию: «Я, конечно, помню. И благодарен за спасение… за «дарованную жизнь». Благодарен Красной армии и СССР, каким бы отвратительным государством он ни был, благодарен солдатам, как бы кто из них ни относился к евреям, каким бы кто ни был антисемитом, благодарен — как ни трудно это сказать — да, благодарен Сталину. Этот антисемит, пусть сам того не желая, но спас еврейский народ… Но помня великую заслугу Сталина, я не могу отрицать очевидного — что он конечно же был «обыкновенным фашистом», создал вполне фашистский строй» [56].

Вся эта идеологическая работа оправдывалась необходимостью нанести еще один удар по «массовой идентичности россиян». Социолог Л.Д. Гудков объясняет задачу так: «Державная интерпретация победы 1945 года стала не просто оправданием советского режима в прошлом и на будущее… Победа в войне легитимирует советский тоталитарный режим… Представление людей о себе как жертве агрессии придало им непоколебимую уверенность в своей правоте и человеческом превосходстве, закрепленном Победой в этой войне. Рутинизацией этой уверенности стало и внеморальное, социально примитивное, почти племенное деление на «наших и ненаших» как основа социальной солидарности» [57].

Согласно Гудкову, жертвой агрессии советский народ не был и никакого человеческого превосходства над фашистами в войне не продемонстрировал. Гордость народа — победителя, поддерживающая его самосознание и скрепляющая общей памятью, называется внеморальной и социально примитивной. Это пишет квалифицированный специалист, доктор философских наук, руководитель Отдела социально-политических исследований Аналитического центра Юрия Левады, а ныне директор Левада-центра, окончивший факультет журналистики МГУ и аспирантуру Института философии АН СССР, работавший в Институте социологии АН СССР и во ВЦИОМ.12

Он верно определяет эту память как «социальное отношение к войне, воплощенное и закрепленное в главном символе, интегрирующем нацию: Победе в войне, победе в Великой Отечественной войне. Это самое значительное событие в истории России, как считают ее жители, опорный образ национального сознания. Ни одно из других событий с этим не может быть сопоставлено. В списке важнейших событий, которые определили судьбу страны в XX веке, победу в ВОВ в среднем называли 78% опрошенных… Всякий раз, когда упоминается «Победа», речь идет о символе, который выступает для подавляющего большинства опрошенных, для общества в целом важнейшим элементом коллективной идентификации, точкой отсчета, мерилом, задающим определенную оптику оценки прошедшего и отчасти — понимания настоящего и будущего».

Задача сформулирована вполне ясно — разрушить «опорный образ национального сознания». В свой академический текст Л.Д. Гудков даже включает художественную метафору: «Победа торчит сегодня как каменный столб в пустыне, оставшийся после выветривания скалы».

Пустыня, оставшаяся после выветривания скалы — это и есть аномия. Но для ее полноты надо еще взорвать сохранившийся каменный столб.

Л.Д. Гудков объясняет, почему память об Отечественной войне и Победе стала таким важным объектом ударов: «Она стягивает к себе все важнейшие линии интерпретаций настоящего, задает им масштаб оценок и риторические средства выражения… [Она дала] огромному числу людей свой язык «высоких коллективных чувств», язык лирической государственности, который намертво закрепился впоследствии, уже к середине 1970-х годов, и на котором только и могут сегодня говорить о войне большинство россиян».

Таким образом, задача — уничтожить систему «всех важнейших линий интерпретаций настоящего», уничтожить систему координат для оценки реальности. Тогда население России будет лишено языка («риторических средств выражения») и общих художественных и эмоциональных средств общения внутри себя и с государством: оно утратит «язык «высоких коллективных чувств» и язык «лирической государственности».

Глава 4. Расслоение общества, перевернувшее жизнь

С точки зрения социологии, главным следствием реформы 1990-х годов стала дезинтеграция, распад российского общества. Дезинтеграция и аномия — две стороны одного процесса, они усиливают друг друга с кооперативным эффектом. Кризис, перешедший в 1991 году в острую стадию, потряс всю систему общества, все ее элементы и связи. Можно утверждать, что одна из главных причин продолжительности и глубины кризиса заключается именно в глубине дезинтеграции общества. Ее маховик был раскручен в политических целях как способ демонтажа советского общества. Но остановить этот маховик после 2000 года не удалось (если такая задача вообще была осознана и поставлена).

Исследователи, изучающие эту сторону реформы, писали (1999 г.): «Социальная дезинтеграция понимается как процесс и состояние распада общественного целого на части, разъединение элементов, некогда бывших объединенными, т. е. процесс, противоположный социальной интеграции. Наиболее частые формы дезинтеграции — распад или исчезновение общих социальных ценностей, общей социальной организации, институтов, норм и чувства общих интересов. Полная социальная дезинтеграция разрушает систему, но не обязательно ее составные части… Это также синоним для состояния, когда группа теряет контроль над своими частями. Этим понятием часто обозначается и отступление от норм организации и эффективности, т. е. принятого институционального поведения то ли со стороны индивида, то ли со стороны социальных групп и акторов, стремящихся к переменам. Тогда понятие социальной дезинтеграции по содержанию становится весьма близким к понятию «аномия». Социальная дезинтеграция способствует развитию социальных конфликтов» [53].

А. Тойнби писал, что «больное общество» (в состоянии дезинтеграции) ведет войну «против самого себя». Образуются социальные трещины — и «вертикальные» (например, между региональными общностями), и «горизонтальные» (внутри общностей, классов и социальных групп). Это и происходит в России.

В большой обзорной работе сказано: «В настоящее время в российском социальном пространстве преобладают интенсивные дезинтеграционные процессы, размытость идентичностей и социальных статусов, что способствует аномии в обществе. Трансформационные процессы изменили прежнюю конфигурацию социально-классовой структуры общества, количественное соотношение рабочих, служащих, интеллигенции, крестьян, а также их роль. Судьба прежних высших слоев (политическая и экономическая элита) сложилась по-разному: кто-то сохранил свои позиции, используя имеющиеся привилегии, кто-то утратил. Хуже всех пришлось представителям прежних средних слоев, которые были весьма многочисленны, хотя и гетерогенны: профессионалы с высшим образованием, руководители среднего звена, служащие, высококвалифицированные рабочие. Большая их часть обеднела и стремительно падает вниз, незначительная доля богатеет и уверенно движется к вершине социальной пирамиды…

Коренным образом изменились принципы социальной стратификации общества, оно стало структурироваться по новым для России основаниям… Исследования подтверждают, что существует тесная связь между расцветом высшего слоя, «новых русских» с их социокультурной маргинальностью, и репродукцией социальной нищеты, криминала, слабости правового государства» [53].

Это состояние было зафиксировано уже в середине 1990-х годов: «Исследования социальной структуры российского общества, проведенные в последние годы… фиксируют крайнюю неустойчивость социальной структуры трансформирующегося общества, ее аморфность, неопределенность… Ныне отсутствуют сложившиеся массовые социальные слои со своими осознанными интересами, политико-идеологическими ориентациями, общепринятыми правилами и стандартами поведения» [68].

В 1998 году А.А. Галкин писал: «Если подойти к проблеме теоретически, то складывающуюся картину можно представить себе как результат наложения друг на друга двух стратификационных сеток: прежней, традиционной, хотя и частично очищенной от мифологических искажений, и новой, сложившейся (или складывающейся) благодаря трансформации экономических отношений. Такое наложение неизбежно должно иметь результатом высокую степень дробления социальных групп, их повышенную мозаичность…

Многие социальные группы, которые теоретически должны были бы составить костяк среднего класса (прежде всего работники нефизического труда, большинство квалифицированных рабочих, ремесленники, часть мелких предпринимателей) в результате издержек трансформации и некомпетентной политики оказались на социальном дне или где-то рядом. Те, кто с некоторой натяжкой могли бы быть отнесены к среднему классу (основная масса торговых работников и мелких предпринимателей в промышленности и сфере услуг), с трудом держатся на его самой последней, низшей ступени, постоянно подвергаясь опасности соскользнуть вниз…

Расчлененность и внутренняя противоречивость интересов свойственна и другим слоям и группам российского общества» [136].

После 2000 года этот процесс не остановился: инерция его велика. Вот как социологи В.А. Иванова и В.Н. Шубкин характеризуют состояние общества, сравнивая ответы респондентов в 1999 и 2003 годах: «Усиливается ориентация на готовность к социальному выживанию по принципу «каждый за себя, один Бог за всех». 30% считают, что даже семья, близкое окружение не смогут предоставить им средств защиты, адекватных угрожающим им опасностям, т. е. чувствуют себя абсолютно незащищенными перед угрозами катастроф. Анализ проблемы страхов россиян позволяет говорить о глубокой дезинтеграции российского общества. Практически ни одна из проблем не воспринимается большей частью населения как общая, требующая сочувствия и мобилизации усилий всех» [12].

Примерно так же описывает ситуацию В.Э. Бойков (2004 г.): «Состояние массовой фрустрации иллюстрируется данными социологических опросов различных категорий населения. Согласно опроса 2003 года, 73,2% респондентов в той или иной степени испытывают страх в связи с тем, что их будущее может оказаться далеко не безоблачным; 74,6% — опасаются потерять все нажитое и еще 10,4% заявили, что им уже нечего терять; 81,7% — не планируют свою жизнь или планируют ее не более чем на один год; 67,4% — считают, что они совсем не застрахованы от экономических кризисов, которые опускают их в пучину бедности, и 48,3% — чувствуют полную беззащитность перед преступностью; 46% — полагают, что если в стране все будет происходить как прежде, то наше общество ожидает катастрофа. Заметим, тревожность и неуверенность в завтрашнем дне присущи представителям всех слоев и групп населения, хотя, конечно, у бедных и пожилых людей эти чувства проявляются чаще и острее» [13].

Вот взгляд из российской глубинки (Ивановская обл., 2007 г.): «Депрессивная экономика, низкий уровень жизни и высокая дифференциация доходов населения сильнее всего сказываются на представителях молодежной когорты, порождая у них глубокий «разрыв между нормативными притязаниями… и средствами их реализации», усиливая аномические тенденции и способствуя тем самым росту суицидальной активности в этой группе…

Бесконечные реформы, результирующиеся в усиление бедности, рост безработицы, углубление социального неравенства и ослабление механизмов социального контроля неизбежно ведут к деградации трудовых и семейных ценностей, распаду нравственных норм, разрушению социальных связей и дезинтеграции общественной системы. Массовые эксклюзии рождают у людей чувство беспомощности, изоляции, пустоты, создают ощущение ненужности и бессмысленности жизни. В результате теряется идентичность, растет фрустрация, утрачиваются жизненные цели и перспективы. Все это способствует углублению депрессивных состояний, стимулирует алкоголизацию и различные формы суицидального поведения. Общество, перестающее эффективно регулировать и контролировать повседневное поведение своих членов, начинает систематически генерировать самодеструктивные интенции» [8].

А вот вывод при взгляде на российскую реформу извне, с обобщающей формулировкой. Вице-президент Международной социологической ассоциации М. Буравой пишет: «Россия поляризуется… Центр интегрируется в передовые сети глобального информационного общества, провинции бредут в противоположном направлении к неофеодализму… Невероятно глубокое разделение общества по имущественному положению повлекло за собой отчужденность. Разрушительной формой протеста стало пренебрежение к социальным нормам. В социальной структуре распадающегося общества возник значительный слой «отверженных» — люмпенизированных лиц, в общности которых процветают преступность, алкоголизм и наркомания» [7].

Таким образом, распад структуры общества означает исчезновение той социальной среды, которая и обеспечивает выполнение каждым членом социума нравственных (и в большой степени также правовых) норм. Люди, не связанные с ближними социальными, информационными и эмоциональными связями, не получают от окружающих сигналов одобрения или неодобрения и тем более не испытывают на себе моральных санкций своей общности.

З.Т. Голенкова и Е.Д. Игитханян пишут (2008 г.): «Современную социальную структуру российского общества нельзя рассматривать как стабильное устойчивое явление. Появившиеся различные формы собственности привели к рождению новой социальной структуры с новыми формами социальной дифференциации. Основной характеристикой современного российского общества является его социальная поляризация, расслоение на большинство бедных и меньшинство богатых. Таким образом, налицо конфликт между сущностью проводимых экономических реформ и ожиданиями и стремлением большинства населения. Пространство социальной стратификации как бы свертывается практически к одному показателю — имущественному (капитал, собственность, доход)…

В заключение отметим, что проблематика социальной стратификации российского общества является сегодня приоритетной в российской социологии» [3].

Стратификация общества и его деление на большие общности (классы) — предмет макросоциологии. Но общий вывод о дезинтеграции российского общества под воздействием реформы подтверждается и социологами, которые ведут наблюдения за процессами, происходящими на «микроуровне» — в малых группах, в отношениях между людьми на уровне личности. Такие регулярные обследования начались уже в 1981 году и продолжались в ходе реформы. В недавней обзорной работе подведены итоги длительных наблюдений. Приведем обширную выдержку из этой работы: «Анализ свидетельствует, что весьма заметные и наиболее противоречиво оцениваемые изменения в российском образе жизни за прошедшие четверть века произошли в одной из главных сфер человеческого взаимодействия и общения — в микросреде, проходя через которую общественные требования либо принимаются, либо отвергаются, либо видоизменяются, преломляясь через призму специфических условий, норм, ценностей, взглядов и отношений и т. п.

Как следует из приведенных данных, общий вектор происшедших изменений — активное расширение зоны действия норм негативных и сужение позитивных. Так, в 8,4 раза уменьшилась доля микросред, в которых почти все люди уверены в завтрашнем дне, и в 2 раза стало меньше тех, в ближайшем социальном окружении которых также почти все стремятся работать как можно лучше. На 40% сократилась доля микросред, состоящих в основном из людей отзывчивых, всегда готовых прийти на помощь. Напротив, в 4,4 раза стало больше людей, в ближайшем социальном окружении которых почти все озабочены исключительно собой, личным благополучием. В 3 раза возросла доля микросред, состоящих из пьющих людей, в 1,4 раза — доля, где спиртными напитками злоупотребляет большинство. В ближайшем социальном окружении, зараженном националистическими предрассудками, сегодня живет более чем в 3 раза больше людей, нежели в 1981-1982 годах. Таким образом, мы наглядно видим, что «лучше работать» постепенно заменяется на «лучше потреблять», взаимопомощь на эгоцентризм, уверенность в завтрашнем дне на социальную и национальную напряженность.

Все это признаки явной деструкции социальных отношений, масштабы которой достаточно хорошо видны из сравнительного анализа характера социального окружения людей в советское и нынешнее время. Отчетливо видна тенденция замены благоприятной для нормального человека социальной среды на неблагоприятную, паразитически-эгоистическую, агрессивно-враждебную…

Анализ показывает, что в современном российском обществе не только формируется, но уже реализуется альтернативная нормативная система, определяющая повседневные практики людей. В советский период основу общественной жизни составлял модальный тип цивилизованной личности, который сформировался на базе культуры стабильного общества. В современной России люди не уверены в завтрашнем дне, среди них в разы уменьшилась доля тех, кто стремится работать как можно лучше, готовых проявить отзывчивость и взаимопомощь. Резко увеличилась этническая нетолерантность и алкоголизация населения. Сегодня основная масса стремится взять от общества побольше, а дать ему поменьше. Резко ухудшилась социальная ситуация в целом, в том числе на производстве, а насаждение идеологии продажности привело к повсеместной распространенности безудержного внеэтического индивидуализма» [147].

Это картина погружения России в бездну аномии.

Отметим еще одну сторону этого процесса. Выше было приведено замечание В.Э. Бойкова, который указал на важный признак аномии — люди «не планируют свою жизнь или планируют ее не более чем на один год», причем это присуще «представителям всех слоев и групп населения». Эту тему развивает В.В. Кривошеев (2009 г.): «Для современного общества, насыщенного горизонтальными связями (сетями), обладающего качественно иными коммуникационными и информационными возможностями, все в большей мере характерна, на наш взгляд, специфичная форма проявления аномии, которую можно определить как ситуацию коротких жизненных проектов.

Социальное беспокойство, страхи и опасения людей за достигнутый уровень благополучия субъективно не позволяют людям удлинять видение своих жизненных перспектив. Известно, например, что ныне, как и в середине 1990-х годов, почти три четверти россиян обеспокоены одним: как обеспечить свою жизнь в ближайшем году.

Короткие жизненные проекты — это не только субъективная рассчитанность людьми жизненных планов на непродолжительное физическое время, но и сокращение конкретной продолжительности «социальных жизней» человека, причем сокращение намеренное, хотя и связанное со всеми объективными процессами, которые идут в обществе. Такое сокращение пребывания человека в определенном состоянии («социальная жизнь» как конкретное состояние) приводит к релятивности его взглядов, оценок, отношений к нормам и ценностям. Поэтому короткие жизненные проекты и мыслятся нами как реальное проявление аномии современного общества» [14].

В. В. Кривошеев связывает распространение этого типа аномии именно с качествами нового общественного порядка в сравнении с советским жизнеустройством. Он пишет: «Прежнее общество, хотя и было во многом гомогенизированным, но состояло все же из дифференцированных индивидов, которые были в состоянии «эмоционального смешения», т. е. возможности включения себя в жизнь иных. Теперешний человек, как никогда прежде имеющий возможность коммутировать с другими, остается одиноким, отъединенным от общих социальных установлений. Образовался новый, фрагментированный индивид…

В советский период истории не только декларировались, но и на практике осуществлялись иные, длинные, жизненные проекты… Ситуация длинных жизненных планов предполагала наличие определенной системы ценностных координат. Социологические исследования, проведенные в 1963-1966 годах, например, показали, что подавляющее число молодых людей (70% от числа опрошенных) считали для себя главными жизненными ориентирами «иметь интересную, любимую работу», «пользоваться уважением окружающих», «любить и быть любимым». Исследование, проведенное в Москве в 1982 году, выявило, что на первом месте среди жизненных ценностей респондентов из числа молодежи была «интересная работа» (75,3%), далее шли — «семейное счастье, счастье в любви, детях» (66,4%), «уважение людей» (43,6%). Получается, что именно длинные жизненные планы были ориентиром и в сфере семейных отношений. Человек рассчитывал свою жизнь с одним брачным партнером, что можно расценивать и как некую инерцию элементов и характеристик традиционного общества.

Кардинальная трансформация российского общества, начатая в конце 1980-х — начале 1990-х годов, одновременно означала и резкий переход значительного числа людей, целых социальных групп и категорий к коротким жизненным проектам» [14].

Можно предположить, что важным фактором углубления аномии стал распад большой общности — интеллигенции. В современном обществе, особенно в среде городского населения, интеллигенция играла важнейшую консолидирующую функцию как обладающая авторитетом в интерпретации явлений социальной жизни. Инженер и учитель, врач и офицер через личные контакты на массовом уровне вели «молекулярную» работу по легитимизации правовых и нравственных норм. «Деклассирование» интеллигенции, ее резкое обеднение и снижение социального статуса ликвидировали саму возможность выполнения этой функции — и одновременно привели к обширной аномии среди самих представителей этой общности.

А.А. Галкин писал (1998 г.): «Глубокой дисперсии подверглись массовые группы людей интеллектуального труда, т. е. интеллигенция. Одновременно произошло ее беспрецедентное статусное падение. Сотни тысяч, миллионы — инженеры, ученые, медицинские работники, педагоги — потеряли возможность работать в соответствии со своей профессией. Их заработная плата, и так невысокая в прежние годы, упала в два-четыре раза. Во многих случаях ее, как известно, вообще не платят.

В структуре безработицы самый высокий уровень среди лиц нефизического труда. Ценность умственной деятельности в общественном сознании упала до самого низкого уровня за последние десятилетия. Чтобы выжить, многим интеллигентам приходится выполнять тяжелые, непрестижные работы, выслушивая при этом издевательские комментарии скоробогачей и сохранивших свои позиции бюрократов. И это не конъюнктурная ситуация, а перспектива на многие десятилетия…

Сейчас вновь все очевиднее проявляются и двойственность положения интеллигенции в системе общественных отношений, и ее глубокая внутренняя дифференциация, хотя конфигурация, как это обычно бывает на новом этапе, выглядит по-иному. В сфере политической ориентации все более отчетливо выделяются три основные группы: две массовые и одна, приобретающая черты маргинальной. Первая группа включает не принимающих ценности складывающегося общественного строя; вторая — глубоко разочарованных его бывших сторонников; третья — в основном, а в ряде случаев и полностью идентифицирующая себя с властью» [136].

Рассмотрим кратко типы расколов, которые сразу разрывают множество связей между людьми и в совокупности ведут к дезинтеграции общества и всеобъемлющей аномии.

— Первый раскол — между бедными и богатыми.

Это самое массовое разделение. Выше был приведен категоричный вывод социологов: «Пространство социальной стратификации как бы свертывается практически к одному показателю — имущественному (капитал, собственность, доход)». Это, конечно, преувеличение, поскольку принципиальное разделение происходит по многим признакам, не менее важным, чем имущественный.

Институт социологии РАН с 1994 года ведет мониторинг «социально-экономической толерантности» в России — регулярные опросы с выявлением субъективной оценки возможности достижения взаимопонимания и сотрудничества между бедными и богатыми. После ноября 1998 года эти установки стали удивительно устойчивыми. В ноябре 1998 года они были максимально скептическими: отрицательно оценили такую возможность 53,1% опрошенных, а положительно — 19% (остальные — нейтрально). Затем от года к году (от октября 2001 г. до октября 2006 г.) доля отрицательных оценок колебалась в диапазоне от 42,1 до 46%. Оптимистическую оценку давали — от 20 до 22% [50]. Угроза утраты «коммуникабельности» со временем нарастает.

— Второй раскол — мировоззренческий.

Это массовое разделение проходит по всем группам. Оно даже пересекает пропасти между богатыми и бедными, между русскими и нерусскими, между поколениями.

Социологи пишут о таком пересечении линий раздела следующее: «Россиян в большей степени беспокоит не размер кошелька или банковского счета «соседа», а то, что нынешнее расслоение на богатых и бедных неестественно, неорганично, проистекает из источников, которые «разрывают» общество и задают сомнительные, антисоциальные ориентиры. «Природа» этого расслоения входит в противоречие с консенсусной ценностью большинства россиян (свыше 75% ее разделяющих) о том, что “человек должен иметь те доходы, которые заработал честным трудом”» [63].

Л. Радзиховский констатирует в официальной «Российской газете»: «Идеологически страна по-прежнему состоит из “двух Россий”. Одна — за Сталина, русского бога равенства, зависти и садистской жестокости. Другая — за Гайдара, символ неравенства, конкуренции, рыночной жесткости. И договориться этим двум странам никак не возможно — спасибо хоть тихой гражданской войны нет. Такая страна — две взаимоисключающие друг друга половинки, с разным прошлым и разными мыслями о будущем» [65].

В.Э. Бойков приводит данные опросов населения в возрасте 18 лет и старше (объем выборочной совокупности — 2 400 человек) и экспертов (242 человека), проведенных Социологическим центром РАГС и Институтом социальных исследований (осень 2009 г.) в 24 субъектах Российской Федерации. Предмет — социально-политические ориентации россиян. Автор делает исключительно важный вывод: «В иерархии ценностных ориентаций ключевое значение имеет “социальная справедливость”. Для большинства опрошенных она по-прежнему означает преимущественно социальное равенство, что проявляется в оценке различий между людьми по принципу получения ими доходов. Во взглядах респондентов на соответствие оплаты труда трудовым усилиям произошел существенный сдвиг в сторону социального равенства… Оценки социальной справедливости с точки зрения морали предстают как осознание людьми общественно необходимого типа отношений.

Как показывают данные исследований, распределение мнений о сути социальной справедливости и о несправедливом характере общественных отношений одинаково и в младших, и в старших возрастных группах… Именно несоответствие социальной реальности ментальному представлению большинства о социальной справедливости в наибольшей мере отчуждает население от политического класса, представителей бизнеса и государственной власти» [64].

— Третий раскол — этнокультурный.

Этнонационализм как идеология начал свое наступление еще в СССР, в годы перестройки. А в 1990-е годы реформаторам удалось произвести важное изменение во всей конструкции межнационального общежития России — сдвинуть массовое сознание нерусских народов от русоцентричного к этноцентричному. В некоторых регионах была начата мобилизация этничности на базе русофобии, т. е. агрессивного этнонационализма.

В.А. Тишков пишет об этом: «Идеологи этнонационализма проводят линию, что татарский, башкирский, марийский, мордовский и другие культурные компоненты не есть часть российского культурного ареала, а это часть полумифических и политизированных «тюркского мира», «финно-угорского мира» и прочих «татарских миров». Следом за этим принимаются государственные программы поддержки избранной категории россиян, родные языки которых лингвисты поместили в одну языковую семью, например финно-угорскую. А уже за ними следом, только с противоположным смыслом, эстонские политики вносят в ПАСЕ проект резолюции о нарушении прав финно-угорских народов в России. Обе эти позиции спонсирования этнического партикуляризма есть по сути отрицание российского народа, а значит, и России» [66].

Аномия в сфере этнических отношений инерционна, преодоление ее требует больших и тщательных усилий. Их результаты разрушаются социальными формами, возникающими в ходе реформы. На основании исследований 2003 года социологи пишут: «Вне зависимости от их мировоззренческой и вероисповедной принадлежности идентифицирует себя в качестве граждан России — 62%. При этом 11% по-прежнему считают себя гражданами СССР, а 3% респондентов — гражданами мира. Около четверти респондентов (24%) заявили о неопределенности собственной гражданской ориентации.

Наиболее же существенные отличия демонстрирует группа последователей ислама, в которой гражданами России ощущают себя лишь 39% респондентов, в то время как гражданами СССР — 19%, а гражданами мира — 8%. При этом уровень неопределенности в гражданской ориентации мусульман также самый высокий — 33%» [67].

— Четвертый раскол — между поколениями.

В последние годы перестройки и в 1990-е годы культурная травма, поразив и старшие поколения, и подростков, вызвала резкие конфликты между поколениями, разрушая традиционные отношения и установившуюся в советское время систему норм взаимной ответственности и уважения. В дальнейшем, в ходе углубления дезинтеграции общества, этот раскол лишь углублялся, становился «системным»: происходило расхождение социальных и ценностных установок, структур потребностей и пр.

М.Б. Глотов, изучающий отношения между поколениями, пишет (2004 г.): «Наиболее экспрессивное и агрессивное противостояние поколений происходит на макроуровне по проблемам идеологии. На микроуровне столкновение поколений сглаживается семейными традициями и вызвано различиями в отношениях к нравственным и субкультурным ценностям. Негативное влияние на межпоколенные конфликты оказывают такие социальные явления, как социальное неравенство и социальная несправедливость, конкуренция и безработица, этнические, сословные и религиозные разногласия.

Обострению межпоколенных конфликтов способствуют масштабные и динамические изменения в политической и экономической структурах общества, смена бытовых и культурных стандартов, а также сопутствующие им социальные конфликты, такие как, например, семейные, этнические, классовые, профессиональные» [69].

Приведем недавнюю оценку состояния молодежи: «Для установок значительной части молодежи характерен нормативный релятивизм — готовность молодых людей преступить социальные нормы, если того потребуют их личные интересы и устремления… Обычно такая стратегия реализуется вследствие гиперболизации конфликта с окружением, его переноса на социум в целом. При этом конфликт, который может иметь различные источники, приобретает в сознании субъекта ценностно-ролевой характер и, как следствие этого, ярко выраженную тенденцию к эскалации» [70].

Психологи и социологи пишут о молодежных субкультурах и «группировках», в которых подростки и молодые люди обретают «негативную» (асоциальную и агрессивную) идентичность. Это разновидность проявлений аномии.

Далее обсудим подробнее эти и некоторые иные типы расколов.

Глава 5. Аномия бедности

По нашему народу прошли трещины и разломы. Люди съежились, сплотились семьями и маленькими группами, отдаляются друг от друга, как разбегаются атомы газа в пустоте. Народ, который в недавнем прошлом был цельным и единым, становится похож на кучу песка.

Но сначала его раскололи на большие блоки — и так умело, что мелкие трещины прошли по всем частям. Главные разломы прошли в двух плоскостях — социальной и национальной. Это те плоскости, в которых уложены главные связи, соединяющие людей в народы. Для России обе эти плоскости всегда были одинаково важны и связаны неразрывно. Болезни социальные всегда принимали у нас национальную окраску и наоборот.

Обратим внимание на ту сторону проблемы, от которой уходят политики. Суть ее такова: по достижении критического порога в разделении богатых и бедных (в расслоении социальном) это разделение смыкается с разделением этническим. Расслоение социальное становится и расслоением на разные народы. И тогда образуется пропасть, навести мосты через которую уже становится очень трудно.

Речь идет о том, что одним народом ощущают себя люди, ведущие совместимый, понятный всем частям народа образ жизни. Иными словами, социальное расслоение народа не может быть слишком глубоким. Когда оно достигает «красной черты», разделенные социально общности начинают расходиться по разным дорогам и приобретают черты разных народов.

Такое наложение и сращивание этнических и социальных признаков — общее явление. Этнизация социальных групп — важная сторона общественных процессов. Сходство материального уровня жизни ведет к сходству культуры, моральных норм, отношения к людям и государству. Напротив, возникновение резкого отличия какой-то группы по материальному положению, по образу жизни отделяет ее от тела народа, делает членов этой группы отщепенцами или изгоями.

В начале XX века на социальный раскол наложился и раскол мировоззренческий, который и довел нас до Гражданской войны. Расколы, возникающие как будто из экономического интереса, тоже связаны с изменением мировоззрения, что вызывает ответную ненависть. Христианство определило, что люди равны как дети Божьи, «братья во Христе». Отсюда «человек человеку брат» как отрицание языческого (римского) «человек человеку волк». Православие твердо стоит на этом, но социальный интерес богатых породил целую идеологию, согласно которой человеческий род не един, а разделен, как у животных, на виды. Возник социальный расизм. Потом подоспел дарвинизм, и эту идеологию украсили научными словечками («социал-дарвинизм»).

Русская культура отвергла социал-дарвинизм категорически, тут единым фронтом выступали наука и Церковь (этот отпор вошел в мировую историю культуры как выдающееся событие). Но когда крестьяне в начале XX века стали настойчиво требовать вернуть им землю и наметилась их смычка с рабочими, бо́льшая часть элиты впала в социальный расизм. Рабочие и крестьяне стали для нее низшей расой.13

Две части русского народа стали расходиться на две враждебные расы. Это отразилось уже в книге «Вехи» (1906). Основная идея этой книги ясно была выражена М.О. Гершензоном, который писал: «Каковы мы есть, нам не только нельзя мечтать о слиянии с народом, — бояться мы его должны пуще всех казней власти и благословлять эту власть, которая одна своими штыками и тюрьмами еще ограждает нас от ярости народной».

Эта история сегодня повторяется в худшем варианте. В годы перестройки социал-дарвинизм стал почти официальной идеологией, она внедрялась в умы всей силой СМИ. Многие ею соблазнились, тем более что она подкреплялась шансами поживиться за счет «низшей расы». Этот резкий разрыв с традиционным русским и православным представлением о человеке проложил важнейшую линию раскола.

В отличие от начала XX века часть тех, кто возомнил себя «белой костью», а остальных «быдлом», сегодня количественно достаточно велика, возросла и ее агрессивность. Стоит только почитать в Интернете рассуждения этой «расы», чтобы оценить, как далеко она откатилась и от русской культуры, и даже от современного Запада. Мы имеем дело с социальным расизмом без всяких украшений.

Богатые стали осознавать себя особым, «новым» народом и называть себя новыми русскими. Но «этнизация» социальных групп происходит не только сверху, но и снизу. Совместное проживание людей в условиях бедности порождает самосознание, близкое к этническому. Крайняя бедность изолирует людей от общества, и они объединяются этой бедой. В периоды длительного социального бедствия даже возникают кочующие общности бездомных бедняков, прямо называющими себя «народами», иногда даже получающими собственное имя.

Реформа делит наш народ на две части, живущие в разных цивилизациях и как будто в разных странах: на богатых и бедных. И они расходятся на два враждебных народа — они уже не ощущают друг друга ближними. Общая система норм рухнула. Этот раскол еще не произошел окончательно, части социально разделены, но они еще не стали враждебными расами (классами). Большинство богатых сознают, что их богатство — плод уродливых социальных условий. Как граждане они тоже считают, что проиграли от реформ. Эти люди не стали ни извергами, ни изгоями, изменится политический порядок — и они будут работать на восстановление страны. Отщепенцев, которые поклоняются мамоне, еще немного. Они не решат нашу судьбу, если мы найдем разумное, приемлемое для подавляющего большинства решение. Но сейчас состояние очень тяжелое: бедность одной части сопровождается демонстративным ростом благосостояния и потребления другой. Это порождает аномию в обеих частях.

Вспомним, как в России были созданы условия, в которых, согласно выводам Мертона, аномия возникает неизбежно. Одним из наиболее впечатляющих — в силу своей очевидности — следствием реформы в социальном плане стало обеднение большинства граждан.

Кратко опишем этот процесс. Воздействие проводимой в России реформы на общество было чрезвычайно разрушительным — это настолько очевидный факт, что не будем останавливаться на его доказательстве. Достаточное количество объективных показателей приведено, без всяких комментариев, в «белой книге» реформ [73].

Разрушение структур прежнего жизнеустройства создало ту питательную среду, в которой небольшое меньшинство смогло «наскрести» огромные состояния. Иными словами, обеднение большинства населения было выгодно некоторым социальным группам и явилось результатом их целенаправленных действий. Можно сказать, что оно явилось следствием молниеносной гражданской войны, в которой неорганизованное большинство потерпело поражение и было ограблено победителями.

За 1990-е годы в России сложилась огромная общность людей, которые не могли бы выжить, не нарушая норм. Вот размеры этой общности (2004 г.): «Истекшее десятилетие, когда численность бедного населения колебалась в пределах от 30 до 60 млн человек, характеризует весьма тяжелую ситуацию в стране, если учитывать, что сам уровень прожиточного минимума (ПМ) обеспечивает лишь физическое выживание: от 68 до 52% его объема составляют расходы на питание. Таким образом, в этих условиях около 45 млн человек либо вырабатывали стратегию выживания, либо пауперизировались, переходя в слой маргиналов» [23].

Очень тяжелым был 1993 год: «Падение чувства близости буквально со всеми группами отражает психологическое состояние, связанное с глубокой аномией, явно обнаружившей себя в тот период. В сознании людей российская трансформация зашла в тупик. 1993 год можно охарактеризовать как переломный для российского сознания: происходит переход от политического к социальному мировосприятию: политические события влияют и стимулируют, но не политическое сознание и поведение, а социальные чувства и рефлексии… Пик социополитического кризиса вызвал сильнейшую аномию и отчуждение буквально от всех социогрупповых образований, и в первую очередь от больших коллективных солидарностей» [92].

Но в этой книге речь идет не только об объективной стороне реальности, а о том, как она преломляется в сознании, и прежде всего в системе нравственных и правовых норм.

Быстрые и подвижные процессы, породившие бедность в России: приватизация и изменение типа распределения доходов. Приватизация лишила подавляющее большинство населения РФ постоянного источника значительных доходов в виде «дивидендов частичного собственника» — от общественной собственности на землю, промышленные и другие предприятия. Эти дивиденды распределялись на уравнительной основе в виде низких цен на главные жизненные блага или даже бесплатное предоставление таких благ (например, жилья). Как «частичные собственники» средств производства граждане СССР имели право на труд (на рабочее место) и были обязаны трудиться. Это объективная сторона дела. Для нашей темы важно восприятие этой реальности.

Если бы население приняло приватизацию промышленности как естественное право власти, установленное неким высшим законом, то оно бы примирилось с внезапной бедностью как стихийным бедствием или божьей карой. Но этого не произошло. Уже в 1994 году, еще в ходе приватизации, наблюдалось непримиримое неприятие приватизации, которое сочеталось с молчанием населения. Многие тогда замечали, что это молчание — признак гораздо более глубокого отрицания, чем протесты, митинги и демонстрации. Это был признак социальной ненависти, разрыв коммуникаций — как молчание индейцев во время геноцида.

Н.Ф. Наумова писала, что «российское кризисное сознание формируется как система защиты (самозащиты) большинства от враждебности и равнодушия властвующей элиты кризисного общества». На это важное наблюдение В.П. Горяйнов заметил: «Сказанное как нельзя точно подходит к большинству населения России. Например, нами по состоянию на 1994 год было показано, что по структуре ценностных ориентаций население России наиболее точно соответствовало социальной группе рабочих, униженных и оскорбленных проведенной в стране грабительской приватизацией» [74].

Здесь произнесено символическое определение: грабительская приватизация. Запомним его.

В исследовании, проведенном в июне 1996 года (общероссийский почтовый опрос городского и сельского населения), сделан такой вывод: «Радикальные реформы, начатые в 1992 году, получили свою оценку не только на выборах, но и в массовом сознании. Абсолютное большинство россиян (92% опрошенных) убеждены, что «современное российское общество устроено так, что простые люди не получают справедливой доли общенародного богатства». Эта несправедливость связывается в массовом сознании с итогами приватизации, которые, по мнению 3/4 опрошенных, являются ничем иным как «грабежом трудового народа» (15% не согласны с такой оценкой, остальные затруднились с ответом).

Данные опроса подтвердили ранее сделанный вывод о происходящем ныне процессе преобразования латентной ценностной структуры общественного мнения в форме конфликтного сосуществования традиционных русских коллективистских ценностей, убеждений социалистического характера, укоренившихся в предшествующую эпоху, и демократических ценностей, индивидуалистических и буржуазно-либеральных взглядов на жизнь» [75].

Вот главное: 75% воспринимают приватизацию как грабеж. Она осознана как зло. Эта травма так глубока, что произошел раскол общества по ценностным основаниям. Это сразу разрушило систему норм, которые регулировали отношения этих двух частей общества — большинства и тех, кто получил кусок общенародной собственности. Вследствие этого и социальная обстановка, и трактовка происходящих в социальной сфере процессов отмечены знаком глубокой аномии. Это проявляется как в рассуждениях и действиях политиков, так и в поведении тех, кто стал жертвой социальных изменений.

Этот фактор стал не просто инерционным, но почти постоянным. В 1998 году в Москве (!) «только 5% опрошенных уважали богатых людей и почти 60% требовали той или иной репрессивной меры по отношению к ним». К 2003 году оценки смягчились, но ненамного. Автор исследования, профессор РАГС В. М. Соколов, пишет: «Уровень толерантности москвичей виден из ответов на вопрос “Нужно ли в судебном порядке пересмотреть итоги приватизации, проводившейся в нашей стране с 1992 по 2000 год” 32% уверены, что “обязательно нужно”. “В какой-то мере, может быть, и нужно” — 33; “не нужно” — 18; затруднились с ответом — 17%.

Таким образом, 65% горожан не только отрицательно относятся к прошедшей в нашей стране приватизации, но и выступают за ее полный или частичный пересмотр. Столь же нетерпимо отношение москвичей к основным авторам и исполнителям данных реформ Е. Гайдару, А. Чубайсу, другим активным деятелям, проводившим социально-экономические реформы 1990-х годов (свободные цены и т. д.)… 33% относятся отрицательно, так как “они принесли России больше вреда, чем пользы”; 30% высказались резко отрицательно, считая, что “надо судить за их дела”» [76].

В обзоре результатов общероссийского исследования «Новая Россия: десять лет реформ», проведенного Институтом комплексных социальных исследований РАН под руководством М. К. Горшкова [77], говорится: «Проведение ваучерной приватизации в 1992-1993 годы» положительным событием назвали 6,8% опрошенных, а отрицательным 84,6%».

Изменение отношений собственности и устранение права на труд позволило работодателям резко снизить заработную плату. Это коснулось подавляющего большинства населения. В целом реальная заработная плата работников в России составила по сравнению с 1990 годом в 1999 году 35%, в 2000 — 42% и в 2001 году — 50,4%. Надо к тому же учесть, что сегодня средняя величина мало что говорит: львиную долю фонда зарплаты забирает себе новая номенклатура (менеджеры), которая в десятки раз прожорливее старой.

Так и произошло аномальное расслоение граждан по доходам. В СССР регулярный учет распределения по уровню доходов велся с 1956 года. Отношение между доходами самых богатых 10% населения и 10% самых бедных (фондовый коэффициент) поддерживалось в течение 30 лет в диапазоне 3-4, при этом доходы росли, и основная масса передвигалась в зону средних доходов. В ходе реформы с 1989 года стали быстро нарастать нетрудовые доходы. При резком снижении доли трудовых доходов фондовый коэффициент вырос в СССР до 4,5 в 1991 году, но уже к 1994 году подскочил в РФ до 15,1.14 Сейчас он колеблется около уровня 16-16,5. Улучшение экономической конъюнктуры с высокими ценами на нефть и газ на мировом рынке не привело к смягчению социального расслоения по доходам.

Что такое расслоение было предусмотрено в доктрине реформ, показывает сама риторика власти, даже после ухода Ельцина. В.В. Путин говорит в Послании 2003 года: «Россия должна быть и будет страной с конкурентоспособной рыночной экономикой. Страной, где… экономические свободы позволяют людям честно работать, зарабатывать. Зарабатывать без страха и ограничений».

Но ведь «честно зарабатывать» и «зарабатывать без ограничений» — вещи несовместимые. Не может такого быть. Честность и есть нравственное и правовое ограничение дохода!

Р. Абрамович «заработал» к тому моменту за пять лет 12 млрд долларов. Считает ли В.В. Путин, что он «заработал» их честно? И можно ли столько «заработать», если права собственности всех граждан действительно были бы защищены? Никак нельзя, тут экономическая свобода входит в противоречие с законом сохранения материи. И как можно «зарабатывать без страха», если любое легальное получение дохода предполагает ответственность, а она не существует без санкций, т. е. без страха. Ну как, например, может «зарабатывать без страха и ограничений» врач? Ограничения и страх были отменены только ничтожной группе «избранных олигархами».

Доходы Абрамовича не заработок, а изъятие ресурсов из кладовых России, из народного хозяйства и карманов населения. И если государство допускает такие изъятия «без страха и ограничений», то ничего хорошего в этом нет, оно просто не выполняет своих функций даже «ночного сторожа».

В Послании 2004 года было сделано общее утверждение: «Никакого пересмотра фундаментальных принципов нашей политики не будет». Но как же в этом случае можно преодолеть бедность, если она порождена именно «фундаментальными принципами нашей политики»!

Вспомним элементарные положения. Бедность — социальный продукт классового общества. Таким было общество рабовладельческое, а потом капиталистическое. В сословном обществе люди были включены в разного рода общины, и бедность здесь носила совсем иной характер: она обычно представала в качестве общего бедствия, с которым и бороться надо было сообща. Мы ту бедность вообще мало знаем и маскируем ее сущность тем, что обозначаем словами из современного языка.

Во время реформы были отвергнуты советские критерии и принципы, и именно Запад был взят за образец «правильного» жизнеустройства, устраняющего ненавистную «уравниловку». Не будем вилять — отрицание уравниловки есть не что иное, как придание бедности законного характера.

Именно это произошло на Западе в ходе становления капитализма — и на уровне обыденных житейских обычаев и установок, и на уровне социальной философии. Как писал Ф. Бродель об изменении отношения к бедным, «эта буржуазная жестокость безмерно усилится в конце XVI века и еще более в XVII веке». Он приводит такую запись о порядках в европейских городах: «В XVI веке чужака — нищего лечат или кормят перед тем, как выгнать. В начале XVII века ему обривают голову. Позднее его бьют кнутом, а в конце века последним словом подавления стала ссылка его в каторжные работы» [94, с. 92].

Ведущие мыслители — экономисты либерального направления (А. Смит, Т. Мальтус, Д. Рикардо) считали, что бедность — неизбежное следствие превращения традиционного общества в индустриальное. Действительно, протестантская Реформация породила новое, неизвестное в традиционном обществе отношение к бедности как признаку отверженности («бедные неугодны Богу» — в отличие от православного взгляда «бедные близки к Господу»).

В середине XIX века важным основанием либеральной идеологии стал социал-дарвинизм. Он исходил из того, что бедность — закономерное явление, и она должна расти по мере того, как растет общественное производство. Кроме того, было принято, что бедность — проблема не социальная, а личная. Это индивидуальная судьба, предопределенная неспособностью конкретного человека побеждать в борьбе за существование. Идеолог социал-дарвинизма Г. Спенсер считал даже, что бедность играет положительную роль, будучи движущей силой развития личности. Идеолог неолиберализма Ф. фон Хайек также считал, что бедность — закономерное явление в человеческом обществе и необходима для общественного блага. Он призывал ограничить государственное участие в сокращении бедности и возложить ответственность за свою бедность на индивида.

Это отношение к бедным очень нравилось нашему экономисту из номенклатуры КПСС Е.Т. Гайдару. Он на этот счет теоретизирует: «Либеральные идеи в том виде, в котором они сформировались к концу XVIII века, предполагали акцент на свободу, равенство, самостоятельную ответственность за свою судьбу. Либеральное видение мира отвергало право человека на получение общественной помощи. В свободной стране каждый сам выбирает свое будущее, несет ответственность за свои успехи и неудачи» [87].

Таким образом, бедность в буржуазном обществе вызвана не недостатком материальных благ, она — целенаправленно и рационально созданный социальный механизм. В социальной реальности даже богатейших стран Запада бедность является обязательным элементом («структурная бедность»).

В обзоре 2003 года о положении в Нью-Йорке приведены такие сведения. На 1 января 2003 года 20,2% жителей Нью-Йорка имели доходы ниже федерального уровня бедности, еще 13% находились чуть выше этой черты. Один миллион жителей ежедневно получали суп в благотворительных столовых, но в 2001 году в этой помощи было отказано 350 тыс. нуждающихся (в том числе 85 тыс. детей), так как на них не хватило еды. В городе насчитывалось 38 тыс. бездомных и т. д. [86].

Традиционные культурные установки России исходили из того, что бедность есть порождение несправедливости и потому она — зло. Таков был и важный стереотип общественного сознания. Понимание бедности как зла, несправедливости, которую можно временно терпеть, но нельзя принимать как норму жизни, вовсе не является порождением советского строя. Напротив, советский строй — порождение этого взгляда на бедность.

Таким образом, массовое обеднение населения России было хладнокровно предусмотрено в доктрине реформ. Бедность в этой доктрине рассматривалась не как зло, а именно как полезный социальный механизм. Директор Центра социологических исследований Российской академии государственной службы В.Э. Бойков писал в разгар реформы: «В настоящее время жизненные трудности, обрушившиеся на основную массу населения и придушившие людей, вызывают в российском обществе социальную депрессию, разъединяют граждан и тем самым в какой-то мере предупреждают взрыв социального недовольства» [85]. В работе этого правительственного социолога есть даже целый раздел под заголовком «Пауперизация как причина социальной терпимости».

Сама программа реформы и не предполагала механизмов, предотвращающих обеднение населения. Исследователи ВЦИОМ пишут: «Процессы формирования рыночных механизмов в сфере труда протекают весьма противоречиво, приобретая подчас уродливые формы. При этом не только не была выдвинута такая стратегическая задача нового этапа развития российского общества, как предупреждение бедности, но и не было сделано никаких шагов в направлении решения текущей задачи — преодоления крайних проявлений бедности» [80].

Это было следствием «культурной бесчувственности» власти. Она игнорировала тот факт, что бедность и ее воздействие на общество в разных культурах предстают по-разному. На Западе беднота сосуществует с благополучным большинством населения потому, что бедность легитимирована социал-дарвинизмом, господствующим в сознании как благополучных, так и отверженных. Предполагать, что так же произойдет в России, — ошибка, говорящая о том, что власть неадекватна культуре страны.

Из этого следует, что аномия людей, сброшенных в бедность, вызывается не только тем, что прежняя система норм разрушена сменой самого образа жизни, но и несправедливостью и жестокостью новых норм, устанавливаемых обществом и государством, — норм, которых большинство людей не может принять и в силу своего мировоззрения, и потому, что они прямо направлены против них лично и их близких.

Структурная бедность, возникшая в России в результате реформ, — постоянное состояние значительной части населения. Политическими средствами была создана большая социальная группа бедных как структурный элемент нового общества. Очень быстро стало понятно, что эта бедность — социальная проблема, не связанная с личными качествами и трудовыми усилиями людей. ВЦИОМ фиксирует: «В обществе определились устойчивые группы бедных семей, у которых шансов вырваться из бедности практически нет. Это состояние можно обозначить как застойная бедность, углубление бедности». По данным ВЦИОМ, только 10% бедняков могут, теоретически, повысить свой доход за счет повышения своей трудовой активности [79].15

Особенность российской бедности в том, что это бедность работающих людей. Из этого видно, что либеральная трактовка бедности, согласно которой «проблемы бедных людей порождены их собственной ленью или неполноценностью», совершенно неприложима к конкретному случаю бедности в РФ. Начальник Отдела политики доходов населения Департамента доходов населения и уровня жизни Минтруда РФ М. Байгереев писал: «За годы становления рыночной экономики наиболее негативные изменения произошли в оплате труда работников. В 1992 году минимальная заработная плата составляла 31,8% от прожиточного минимума трудоспособного населения, к 1995 году она снизилась до 14,3%, затем наблюдался ее некоторый рост, но уже с 1998 года обозначилась тенденция резкого снижения минимального размера оплаты труда относительно величины прожиточного минимума. В 1999 и 2000 годах соотношение составляло 8,3 и 8,2% соответственно.

В таких отраслях, как сельское хозяйство, здравоохранение, образование и культура, более 65% работников получают зарплату ниже прожиточного минимума. В целом по экономике доля работников, начисленная зарплата которых в 2000 году была на уровне прожиточного минимума и ниже, составляла 41,5% их общей численности. Номинальная начисленная заработная плата более 18% работников была ниже стоимости минимального набора продуктов питания» (см.: [95] и другие выпуски журнала «Человек и труд»).

Таким образом, обеднели люди, которые получили рабочее место и в частных фирмах, и в государственных больницах или школах — значит, они вполне конкурентоспособны на рынке труда. К их работе нет нареканий — но 41,5% всех работников имеют зарплату ниже прожиточного минимума. Они даже свою собственную жизнь не могут обеспечить, а не то чтобы воспроизвести свою рабочую силу! Более того, 18% работающих не могут себя даже прокормить работой, не то чтобы купить себе рубашку или носки. Тут капитализмом и не пахнет, почти половина работников в РФ работала в 1990-е годы в режиме концлагеря.

И ведь значительная часть бедных — это те, кто прямо работали на государство и получали от него зарплату. М. Байгереев, сам ответственный чиновник, пишет, как ни в чем не бывало: «Хронические очаги бедности сформировались в бюджетной сфере и в ряде стагнирующих отраслей промышленности. Низкий уровень оплаты труда работников этих секторов экономики стал главной причиной бедности работающего населения».

Как же государство собирается бороться с бедностью, если именно оно и является работодателем, который грабит нанятых им работников? Кстати, раз уж непрерывно говорят о воспроизводстве населения РФ, то тут нечего мудрить, искать какие-то духовные причины: детей надо кормить, а на зарплату, установленную в РФ, вырастить детей население не может — даже для своего простого воспроизводства, т. е. в среднем 2,1 детей на пару супругов.

Вот официальные данные, которые сообщает М. Байгереев: «В 2000 году среднемесячная начисленная заработная плата составила 171,2% величины прожиточного минимума трудоспособного населения. Это означает, что семья из двух работников со среднестатистической зарплатой может обеспечить минимальный уровень потребления только одному ребенку. В 2000 году номинальная начисленная заработная плата более половины семей, состоящих из двух работающих, не могла обеспечить минимально приемлемый уровень жизни даже одному ребенку».

Более того, из всех возрастных категорий сильнее всего обеднели именно дети в возрасте от 7 до 15 лет. В 1992 году за чертой бедности оказалось 45,9% этой части народа, а в 2000 и 2001 годы эта доля сократилась до 40,3%. Таким образом, результаты воздействия бедности на здоровье, культуру и поведение человека имеют долгосрочный характер — через состояние бедности прошла половина детей РФ.

Менее непосредственно, но существенно призрак бедности овеял своим дыханием почти все население России, и это влияние обладает последействием. В середине реформы подавляющее большинство граждан РФ субъективно считали, что они живут бедно. При опросе ВЦИОМ в марте 1996 году на вопрос «Как вы считаете, большинство людей с таким же уровнем образования, как у вас, живут сейчас бедно или богато?» в целом 67,1% ответили «скорее бедно», а 18,5% — «бедно». Т. е. люди, ощущавшие себя бедняками, в сумме составляли 85,6% всего населения РФ. Чуть-чуть благополучнее других оказались люди с высшим и незаконченным высшим образованием (из них бедняками себя посчитали 79,8%), хуже всех — с образованием ниже среднего (90%). О своей семье люди думали, что она живет несколько беднее, чем люди такого же уровня образования [81].

Пребывание в состоянии бедности оказало сильное влияние на поведение. Например, бедность породила обширную теневую экономику и придала ей высокую устойчивость тем, что она выгодна и работникам и работодателям. Но теневая экономика в свою очередь воспроизводит бедность, в результате чего замыкается порочный круг. Застойная бедность изменила поведение по меньшей мере половины населения России, что предопределило новое состояние общества.

Это всего лишь несколько штрихов картины. Но и из них видно, что бедность не сводится к сокращению потребления материальных благ (как, например, это произошло в годы Отечественной войны). Бедность — сложная система процессов, приводящих к глубокой перестройке материальной и духовной культуры — причем всего общества, а не только той его части, которая испытывает обеднение. Если состояние бедности продолжается достаточно долго, то складывается и воспроизводится устойчивый социальный тип и образ жизни бедняка. Бедность — это ловушка, т. е. система порочных кругов, из которых очень трудно вырваться.

В сознании массы людей в ходе реформы целенаправленно создавался «синдром бедняка», в том числе множеством мелких подачек — льгот, а параллельно так же целенаправленно разрушались все сложившиеся в советское время «структуры солидарности» — так, чтобы люди могли опереться друг на друга. В. Глазычев пишет: «Взаимная социальная поддержка почти совсем ушла в прошлое вместе с советскими трудовыми коллективами, тогда как щедрые льготные обещания выработали у слабейших граждан закрепление синдрома зависимости от властей. В действительности — большей зависимости, чем в ушедшую эпоху. На глазах «из ничего» лепится новая сословность, она отнюдь не закрыта «снизу», но только для наиболее агрессивных, наиболее сильных персонажей» [82].

Но этой стороны дела власть как будто не видела, хотя о социально-психологическим проблемах бедности в мировой науке накоплен огромный запас знаний. О борьбе с бедностью В.В. Путин сказал в телефонном разговоре 18 декабря 2003 года: «Ясно, сколько нужно будет денег на решение этой проблемы и сроки, которые потребуются для того, чтобы эту проблему решить… Все для этого есть».

Из контекста подобных заявлений как раз вытекает, во-первых, что правительству не ясно, «сколько нужно будет денег на решение этой проблемы». А во-вторых, что ничего для этого нет. И прежде всего, нет трезвого понимания масштаба, глубины и структуры проблемы. Нет даже понимания того, что она совершенно не сводится к деньгам. За подобными декларациями проглядывает наивный оптимизм новых русских начала 1990-х годов, когда вся их рациональность сводилась к постулату «Бабки, в натуре, решают все!»

Бедность в России — совершенно иного типа, чем представляет себе власть. Она — продукт социальной катастрофы, слома, она представляет собой резко неравновесный переходный процесс. В стране, где «структурная бедность» была давно искоренена и, прямо скажем, забыта так, что ее уже никто не боялся, массовая бедность была буквально «построена» политическими средствами. Искусственное создание бедности в нашей стране — колоссальный эксперимент над обществом и человеком. Он настолько жесток и огромен, что у многих не укладывалось в голове: люди не верили, что сброшены в безысходную бедность, считали это каким-то временным «сбоем» в их нормальной жизни. Вот кончится это нечто, подобное войне, и все наладится.

Люди не верили, что старики, еще в старой приличной одежде, копаются в мусоре не из странного любопытства, а действительно в поисках средств пропитания. Наоборот, благополучные граждане охотно верили глумливым и подлым сказкам телевидения о баснословных доходах нищих и романтических наклонностях бомжей. Отношение к бедности не было и не является рациональным ни в среде «бедняков», ни в среде «благополучных». Еще требуются специальные усилия по разработке понятийного аппарата даже просто для описания происходящих процессов. Без этого невозможны ни рациональный план действий, ни рациональная оценка необходимых для успеха средств.

Исследователи подчеркивают важную особенность процесса обеднения в ходе реформы: происходило исчезновение «среднего класса» с образованием ничтожной прослойки богатых (к ним относили около 1% населения) и беднеющего большинства. Академик Т.И. Заславская писала: «Процесс ускоренного социального расслоения охватывает российское общество не равномерно, подобно растягиваемой гармонике, а односторонне, — все резче отделяя верхние страты от массовых слоев, концентрирующихся на полюсе бедности» [83].

Из этого следует, что тот молодой «средний класс», который вырос на нефтедолларах до 2008 года, собран из детей, которые в 1990-е годы перенесли травму обеднения семьи. Эта травма оставила шрамы в виде аномии. Поэтому неудивительно отношение этой общности к власти, которое проявилось в ходе выборов 2011-2012 годов.

Вызывает возмущение и трактовка бедности властью, и поверхностное представление о преодолении этого бедствия.

В.В. Путин, назвав борьбу с бедностью одной из первоочередных задач, тут же сделал в Послании 2004 года туманную, но многозначительную оговорку: «Достижения последних лет дают нам основание приступить наконец к решению проблем, с которыми можно справиться. Но можно справиться только имея определенные экономические возможности, политическую стабильность и активное гражданское общество».

Вообще-то говоря, везде и всегда, даже без всяких «достижений последних лет», люди спокойно приступают к решению проблем, «с которыми можно справиться». Но нас предупреждают, что с задачей преодоления бедности мы не справимся, если не будем иметь определенных (но не названных) экономических возможностей или если гражданское общество не будет активным. Совсем наоборот — именно поразившая страну массовая тяжелая бедность подрывает экономику, порождает политическую нестабильность и душит ростки гражданского общества.

Это такие оговорки, которые заранее снимают с авторов программы всякую ответственность за ее результат. Попробуйте сказать через четыре года, что у нас гражданское общество было достаточно активным. Тут же выскочит куча профессоров, которые как дважды два докажут, что у нас гражданского общества вообще нет.

Более того, несколько лет Россия имела «определенные экономические возможности» благодаря высоким ценам на нефть и газ. И каков результат для бедных? Вот вывод 2010 года: «Хотя в условиях благоприятной экономической конъюнктуры за последние шесть лет уровень благосостояния российского населения в целом вырос, положение всех социально-демографических групп, находящихся в зоне высокого риска бедности и малообеспеченности, относительно ухудшилось, а некоторых (неполные семьи, домохозяйства пенсионеров и т. д.) резко упало» [84]. Вот этот феномен следовало бы объяснить В.В. Путину в предвыборных статьях!

Для рационального представления проблемы важен уже тот факт, что бедность является болезнью общества. Болезнь требуется лечить, она не прекращается просто от некоторого улучшения ухода за больным, хотя и это очень важно. Даже такое сравнительно широко известное и отложившееся в памяти проявление бедности, как голод, требует специальных знаний и осторожности для выведения человека из этого состояния. Дайте человеку после длительного голодания просто поесть — и это его убьет.

Точно так же значительной части страдающих от бедности людей не поможет формальное увеличение их доходов — у кого-то деньги отнимут окружающие, кто-то их пропьет, кто-то из иррационального страха перед «черным днем» спрячет деньги в тайник. Чтобы эти дополнительные деньги «усваивались», нужно лечить весь социум, в котором обитают бедные.16

Еще более важно, что бедность — болезнь многообразная и очень динамичная. В ее развитии имеют место пороговые явления, критические точки и качественные переходы. В России пока что обеднело большинство граждан, так что они друг друга «разумеют». На этом мы пока и держимся. У всех у них еще сохранилась данная общим образованием единая культурная основа, один и тот же способ мышления и рассуждения, один и тот же язык слов и образов. Все это сильно подпорчено телевидением, но и подпорчено почти одинаково у всех. Подавляющее большинство наших бедных имеют еще жилье, а в квартире свет, водопровод, отопление, книги на полках. Все это «держит» человека на весьма высоком социальном уровне.

Совсем иное дело — бедность в трущобах большого капиталистического города. Здесь она приобретает новое качество, для определения которого пока что нет подходящего слова в русском языке. Вернее, смысл слова, которым точно переводится на русский язык применяемый на Западе термин, у нас совсем иной. Бедность (англ. poverty) в городской трущобе на Западе для большинства быстро превращается в нищету, ничтожество (англ. misery).

Что же это такое — ничтожество? Это прежде всего бедность неизбывная — когда безымянные общественные силы толкают тебя вниз, не дают перелезть порог. Кажется, чуть-чуть — и ты вылез, и там, за порогом, все оказывается и дешевле, и доступнее, и тебе даже помогают встать на ноги. Мы этого пока еще не знаем, но наши бедные — уже на этом пороге.

Вот данные 2004 года: «Богатство и бедность в современной России не гомогенны и имеют несколько уровней, которые различаются и по материальному положению, и по социально-профессиональной деятельности, и по досуговым предпочтениям людей. Что касается бедности, то по крайней мере два таких уровня выделяются довольно отчетливо: просто бедность, представители которой составили в нашем исследовании 19,0%, и нищета, в которой живут 6,5% опрошенных. Судя по полученным данным, уровень и образ жизни, соответствующие скорее понятию “нищета”, чем “просто бедности”, отличают следующие характеристики: накопившиеся долги, в том числе по квартплате, отсутствие таких предметов домашнего имущества (пусть даже очень старых), как пылесос, мебельная стенка или мягкая мебель, ковер, цветной телевизор, а также плохие жилищные условия…

Что касается семей, находящихся на уровне нищеты, то следует отметить, что около половины этой группы составляют семьи рабочих. Особенно велик здесь удельный вес неквалифицированных рабочих, почти каждый пятый из которых живет в условиях нищеты (в среднем по массиву лишь каждый двадцатый россиянин) и еще 25,9% — на уровне “просто бедности”.

В группе просто бедных характерно заметно большее количество лиц с высшим и незаконченным высшим образованием (26,4% при 13,4% в группе нищих), специалистов и служащих (19,0% при 4,2% у “нищих”) и гораздо меньшая доля неквалифицированных рабочих (9,6% против 22,3%), а также социально слабых семей (9,6%). Эти характеристики подтверждают справедливость взглядов россиян на макроэкономический характер причин бедности большинства бедных в сегодняшней России» [88].

В состоянии нищеты очень быстро иссякают твои собственные силы — и ты теряешь все личные ресурсы, которые необходимы для того, чтобы подняться. У нас мы это видим в среде опустившихся людей, прежде всего алкоголиков, но это другое дело, они «под наркозом» и не хотят оторваться от бутылки. Ничтожество — это постоянное и тупое желание выбраться из ямы, и в то же время неспособность напрячься, это деградация твоей культуры, воли и морали. Вырваться из этого состояния ничтожества можно только совершив скачок «вниз» — в антиобщество трущобы, в иной порядок и иной закон, чаще всего в преступный мир.

В неизбывную бедность и преступность сталкиваются люди, которые с начала 1990-х годов стали массами заполнять места заключения — сначала за преступления средней тяжести (небольшие кражи). Из тюрьмы они выходили в совершенно новый, неизвестный и враждебный мир. Социологи пишут, что к числу причин их дальнейшего падения «можно отнести крайне сложную, еще более обострившуюся в условиях экономического кризиса, ситуацию, которая сложилась с трудоустройством лиц, отбывших наказание в виде лишения свободы. Данный контингент, учитывая его низкий профессиональный уровень и неподготовленность в сложившихся экономических условиях к достойной конкуренции на рынке труда, сталкивается с большими проблемами в процессе трудоустройства. В результате, не найдя достойной работы, они пополняют резерв криминалитета и в итоге снова идут по пути совершения преступлений» [145].

Переход людей через барьер, отделяющий бедность от нищеты, — важное и для нас малознакомое явление. Если оно приобретет характер массового социального процесса, то вся наша общественная система резко изменится, — а наше сознание вообще пока что не освоило переходных процессов. Надо наблюдать и изучать то, что происходит на этой грани, в этом «фазовом переходе». Если понимать сущность нелинейных процессов и пороговых явлений, чувствовать приближение к критической точке, то можно и с небольшими средствами помочь людям удержаться в фазе бедности или даже перейти в эту фазу «снизу», из ничтожества.

Но для всего этого нужно произвести беспристрастную инвентаризацию нашего интеллектуального инструментария. И тогда наверняка придется начинать со срочной программы по восстановлению навыков и норм рационального мышления. Как бы неприятно это ни было нашим политическим бонзам.

В России сегодня даже нет языка, более или менее развитого понятийного аппарата, с помощью которого можно было бы описать и структурировать нашу бедность. Есть лишь расплывчатый, в большой мере мифологический образ, который дополняется метафорами в зависимости от воображения и вкуса оратора. Соответственно, нет и более или менее достоверной «фотографии» нашей бедности, ее «карты».

В некоторых отношениях социальное положение в России сегодня хуже, чем представляется западными экспертами и российскими социологами, мыслящими в понятиях западной методологии. Вернее, оно не то чтобы хуже, а находится в совсем ином измерении. Негативные социальные результаты реформ измеряются экспертами в привычных индикаторах. Но положение в России подошло к тем критическим точкам, когда эти индикаторы становятся неадекватными.

У нас даже не сообщается показатель, которым на Западе обычно сопровождают число тех, кто имеет доходы меньше прожиточного минимума — величину «пограничного слоя», т. е. число тех, кто имеет доходы немного больше прожиточного минимума. А ведь у нас этот слой, судя по всему, очень велик, и любая очередная кампания власти по потрошению карманов «среднего класса» сбрасывает часть людей из «пограничного слоя» ниже уровня бедности.

Наконец, судя по риторике наших реформаторов, объявивших поход против бедности, они сознательно уходят от вопроса о глубине бедности в РФ. Одно дело — жить «ниже уровня бедности», когда тебе не хватает до прожиточного минимума десяти рублей в месяц, и совсем другое — когда тебе не хватает тысячи рублей, и ты не можешь на свои доходы купить даже минимального набора продуктов питания.

Понятно, что ни наше общество, ни сформированное в советское время обществоведение методологически не были готовы для того, чтобы рационально описать и изучать разрушительные процессы, порожденные «революцией регресса». Но тот факт, что и за двадцать лет этой революции нет никаких импульсов, чтобы развить или хотя бы освоить чужие методы описания и анализа таких объективно существующих теперь в нашем обществе объектов, как бедность, говорит о глубоком кризисе всего нашего культурного слоя. Ведь не только официальное обществоведение реформаторов прячет, как страус, голову в песок, чтобы не видеть этого порождения реформы.17 Интеллигенция оппозиции находится примерно в таком же состоянии.

Мощным генератором аномии стало созданное реформой «социальное дно». Оно сформировалось в России к 1996 году и составляло около 10% городского населения или 11 млн человек. В состав его входят нищие, бездомные, беспризорные дети и уличные проститутки. Отверженные выброшены из общества с поразительной жестокостью. О них не говорят, их проблемами занимается лишь МВД, в их защиту не проводятся демонстрации и пикеты. Их не считают ближними.

Имеется в виду даже не аномия самих обитателей «дна» (хотя и это массивный элемент всей проблемы), а необходимость для всех социальных групп переступить через нравственные и гражданские нормы, чтобы сосуществовать с «дном», видеть его каждый день и «не пускать» в свое сознание — чтобы не сойти с ума.

А как же социальные обязательства государства? Так, этим людям де факто отказано в праве на медицинскую помощь. Они не имеют полиса, поскольку не зарегистрированы по месту жительства. Ну и что? Лечите их просто как людей, а не как квартиросъемщиков и владельцев недвижимости. Это их конституционное право, записанное в ст. 41 Конституции РФ. При этом практически все бездомные больны, их надо прежде всего лечить, класть в больницы. Больны и 70% беспризорников — дети граждан России и сами будущие граждане.

Где в приоритетном Национальном проекте в области медицины раздел о лечении этих детей? Им не нужны томографы за миллион долларов, им нужна теплая постель, заботливый врач и антибиотики отечественного производства — но именно этих простых вещей им не дает нынешнее государство. Помалкивает и общество со всей его духовностью и выкупленными у Гарварда колоколами. А ведь колокола продали именно, чтобы вылечить тогдашних беспризорников — так кто больше христианин, Наркомздрав 1920-х годов или добрый Вексельберг?

Н.М. Римашевская пишет: «Бедность, безработица, экономическая и социальная нестабильность, несбыточность надежд, крушение планов интенсифицируют процесс маргинализации населения. В результате появляется социальный слой пауперов, как следствие усиливающейся нисходящей социальной мобильности, нарастающей по своей интенсивности. Так формируется и укрепляется «социальное дно», которое фактически отторгается обществом, практически не знающим даже его истинных размеров…

Представители «социального дна» имеют сходные черты. Это люди, находящиеся в состоянии социальной эксклюзии, лишенные социальных ресурсов, устойчивых связей, утратившие элементарные социальные навыки и доминантные ценности социума. Они фактически уже прекратили борьбу за свое социальное существование… «Социальное дно» в России находится вне рамок законов и норм Конституции. «Большое» общество исключает его из орбиты социальных связей; контакты с ним ведутся только по линии правоохранительных органов, процесс эксклюзии реализуется в наиболее полном виде…

Представители бедных не ждут от жизни ничего хорошего; для их мироощущения характерен пессимизм и отчаяние. Этим психоэмоциональным напряжением беднейших социально-профессиональных слоев определяется положение «придонья»… «Придонье» — это зона доминирования социальной депрессии, область социальных катастроф, в которых люди окончательно ломаются и выбрасываются из общества. Процесс формирования «придонного» слоя связан чаще всего с объективными причинами и показывает, как происходит «втягивание» людей, образованных и необразованных, квалифицированных и неквалифицированных, в среду «социального дна»… «Придонный» слой формируется как бы помимо воли людей, как результат экономического реформирования, крушащего надежды вполне профессионально состоятельных групп населения» [23].

Крайняя степень депривации — бездомность. Она стала крупномасштабным социальным явлением в постсоветской России. Исследователи пишут: «Начавшееся в 1990-е годы реформирование российского общества породило резкую социальную дифференциацию… Нынешняя российская действительность возвратила нас в мир, где бездомность приобрела характер социального бедствия, не только в силу многочисленности этой категории, но и из-за явной тенденции ее роста…

Индивид, оказавшийся за пределами первичной социальной группы и не имеющий жилья, приобретает специфические черты поведения, характерного для бездомных, он интериоризирует нормы и ценности, принятые среди этой категории населения.

Каковы же причины роста бездомности? Одной из основных причин являются резкое ухудшение социально-экономического положения в стране, трудности или невозможности адаптации части ее населения к новым условиям жизнедеятельности… Объективно способствует росту бездомности проведенная в начале 1990-х годов приватизация и создание рынка жилья, возможность его купли-продажи. Среди воспользовавшихся этой возможностью были безработные люди, которые, продав свою квартиру или дом, оказались на улице, а вырученные деньги попросту пропивали» [24].

Половина бездомных — бывшие заключенные и беженцы. Что им делать? Они нарушают правила регистрации и уже поэтому выпадают из общества. В России около 3 млн бездомных. Большинство их в прошлом были рабочими, но приватизация лишила их рабочих мест. Теперь среди бездомных наблюдается увеличение доли бывших служащих. 9% бездомных России имеют высшее образование. Государство гордится высоким образовательным уровнем своего населения!

Государственная помощь бездомным столь ничтожна по масштабам, что это стало символом отношения к изгоям общества. К концу 2003 года в Москве действовало 2 «социальных гостиницы» и 6 «домов ночного пребывания», всего на 1 600 мест — при наличии 30 тыс. официально учтенных бездомных. Зимой 2003 года в Москве замерзло насмерть более 800 человек.

И вот выводы социологов: «Всплеск бездомности — прямое следствие разгула рыночной стихии, «дикого» капитализма. Ряды бездомных пополняются за счет снижения уровня жизни большей части населения и хронической нехватки средств для оплаты коммунальных услуг… Бездомность как социальная болезнь приобретает характер хронический. Процент не имеющих жилья по всем показателям из года в год остается практически неизменным, а потому позволяет говорить о формировании в России своеобразного «класса» людей, не имеющего крыши над головой и жизненных перспектив. Основной «возможностью» для прекращения бездомного существования становится, как правило, смерть или убийство» [25].

Общество терпит тот факт, что крайне обедневшая часть населения лишена жизненно важных социальных прав, и в этой нравственной и правовой норме аномия российского общества тотальна. Крайнее обеднение массы сограждан в России, тем более работающих и с высоким уровнем образования, отравляет все общество. Социальное дно в России не может сосуществовать с благополучной частью, оно ее станет пожирать. Люди из «придонья» будут непрерывно опускаться на дно, а люди дна будут быстро и непрерывно умирать.

Об этом в сухих выражениях и говорят социологи: «В обществе действует эффективный механизм «всасывания» людей на «дно», главными составляющими которого являются методы проведения нынешних экономических реформ, безудержная деятельность криминальных структур и неспособность государства защитить своих граждан» [23].

Своей бесчувственностью в социальной политике власть создала предпосылки для аномии, которая перемалывает российское общество. Уход государства от выполнения сплачивающей функции, ценностный конфликт с большинством населения разрывают узы «горизонтального товарищества».

Известно, что в отношении доступа к базовым социальным благам советское общество было устроено по типу семьи, в которой роль отца (патера) выполняло государство. В этом заключался патернализм Советского государства.

Реформаторы, следуя догмам неолиберализма, напротив, не признают иного основания для права на жизнь, кроме платежеспособного спроса. Коррекция «неразумной» действительности допускается в их доктрине как социальная помощь «слабым».

Это специально подчеркнул В.В. Путин в своем первом Послании Федеральному собранию в 2000 году: «У нас нет другого выхода, кроме как сокращать избыточные социальные обязательства и строго исполнять те, которые мы сохраним. Социальную политику будем проводить на принципах общедоступности и приемлемого качества базовых социальных благ. А помощь предоставлять прежде всего тем, чьи доходы существенно ниже прожиточного минимума».

Здесь тяжелое нарушение меры, за которым стоит отказ от ряда привычных норм. В чем состояла избыточность социальных обязательств в России в 2000 году? Относительно чего они были избыточны — относительно смерти? В тот год все мусорные баки в Москве несколько раз в день перебирались людьми, еще недавно принадлежавшими к «среднему классу». Число этих людей уже было таково, что они составляли целую социальную группу. Но ведь они — только видимый кончик проблемы. И при этом президент считал социальные обязательства государства избыточными — и призывает их сокращать!

Обещание «помощь предоставлять прежде всего тем, чьи доходы существенно ниже прожиточного минимума» — оскорбительный штамп. Что значит «существенно ниже»? Насколько ниже прожиточного минимума должны быть доходы, чтобы человеку оказали помощь?

Концепция «адресной» помощи является социальной демагогией, добиться ее даже в богатых странах удается не более трети тех, кто должен был бы ее получать (например, жилищные субсидии в США в лучшие годы получали лишь 25% от тех, кто по закону имел на них право). На деле именно наиболее обедневшая часть общества не имеет ни грамотности, ни навыков, ни душевных сил для того, чтобы преодолеть бюрократические препоны и добиться законной субсидии.

Поэтому, как говорил премьер-министр Швеции Улоф Пальме, если доля нуждающихся велика, для государства дешевле применять не адресную, а уравнительную систему помощи — например, через цены или через дотации отрасли вроде теплоснабжения. Но другая мысль Пальме гораздо более важна — сама процедура оформления субсидии превращается в символический акт стигматизации: на человека ставится клеймо бедного. Это узаконенное признание слабости (и отверженности) человека, которое само по себе становится фактором консервации бедности и углубляет раскол общества.

Социолог пишет о формировании в России социально-исключенных групп (андекласса): «Именно социальное исключение является механизмом формирования постоянной и глубокой бедности. Исключение проявляется на институциональном и поведенческом уровнях. На институциональном уровне происходит формирование института изоляции несостоятельных граждан: экономическая политика государства определяет нестратегические места работы, исключая из состоятельных тех, кто там работает, а органы социальной защиты исключают тех, кто не входит в число достойных помощи бедных. На уровне поведения происходит выбор неэффективной стратегии жизнеобеспечения, выпадающей из принятого (распространенного) хозяйственного уклада, исключение из которого закрепляет бедность. Апогеем исключения становится атомизация индивидов — потеря связи с домашней экономикой (выпадение из семьи) и сетевой экономики (родственного обмена)…

“Новые бедные” в стратификации современного российского общества представляют собой статусную группу, которая выделяется не только стилем жизни и стандартами потребления, но и закрепленным правовым статусом. По существу, механизм формирования этой реальной группы включает три стадии: властную номинацию, идентификацию (стигматизацию окружающими в качестве бедных) и самоидентификацию: осознание себя бедным и представление о социальном минимуме, отсутствие которого является основанием для подобной самоидентификации)» [78].

Важной особенностью российской бедности является и тот факт, что она, будучи создана посредством нанесения по обществу ряда молниеносных ударов (типа либерализации цен в январе 1992 года и конфискации сбережений граждан), в дальнейшем стала воспроизводиться и углубляться в результате ряда массивных, очень инерционных, но начавших идти с ускорением процессов.

Это прежде всего ликвидация или деградация рабочих мест вследствие длительного паралича промышленного и сельскохозяйственного производства, распродажи, а также физического и морального износа всей производственной базы страны. Следствием этого процесса и стало резкое обеднение не только массы безработных или полубезработных, но и тех, кто продолжает занимать рабочие места в состоянии их качественного регресса. По масштабам своего влияния на благосостояние населения этот процесс просто несоизмерим с «социальной помощью».

Вот, например, читаем о сельской бедности: «социально-экономическая трансформация является обстоятельством непреодолимой силы, зачастую превосходящим возможности выживания отдельной сельской семьи… Более трех четвертей трудоспособного сельского населения России составляли работники колхозов и совхозов. Советские сельхозпредприятия не только предоставляли рабочие места, но и обеспечивали своих членов жильем со всеми необходимыми для жизни условиями и поддерживали практически весь комплекс социальных услуг… Малоимущими являются около половины селян… Из общего числа сельских бедных треть является крайне бедными, т. е. ресурсы, которыми они располагают, ниже прожиточного минимума в два раза и более» [89].

То оживление промышленности, которое началось после 1998 года, не излечивает, а локализует и усугубляет бедность в целом ряде развитых в прошлом промышленных районов России. Причина этого в том, что на этом этапе «оживления» уже проявились черты нового типа российской экономики как периферийной. Она складывается в виде небольшого числа анклавов промышленного производства, ориентированного на внешний рынок и не интегрированного в народное хозяйство страны. Вне этих анклавов идет процесс деградации и даже архаизации производства и быта. Возникают целые регионы с застойной бедностью, в которой не возникает рабочих мест для квалифицированных и образованных людей, тем более молодежи. Люди отсюда уезжают на заработки, многие спиваются, семьи разрушаются, происходит криминализация жизненных укладов.

Второй массивный процесс — деградация и даже разрушение жилищного фонда страны и инфраструктуры ЖКХ. Дело не только в том, что оставленная без надлежащего ухода и ремонта система требует все больших и больших затрат на ее содержание, которые перекладываются на плечи жильцов. Само проживание в домах, которые на глазах превращаются в трущобы, создает в сознании людей синдром бедности, который сталкивает людей в бедность реальную.

Под разговоры о «доступном жилье» власть сбросила с себя заботу о ЖКХ, которое за двадцать лет сама и поставила на грань краха. Вот суждение В.В. Путина (в сокращении): «Новый Жилищный кодекс возложил полную ответственность за содержание жилых домов на собственников. Однако эта нагрузка для подавляющего большинства граждан оказалась абсолютно неподъемной. Из 3 млрд кв. метров жилищного фонда России более половины нуждается в ремонте. Сегодня объем аварийного жилья — более 11 млн кв. метров. Вопрос, который вообще не терпит никакого отлагательства — расселение аварийного жилья. Невнимание государства к этим проблемам считаю аморальным. Правительство в 2007 году запланировало на расселение ветхого и аварийного жилья всего 1 млрд рублей».

Отказ власти соблюдать нормы рациональности тоже аномия! Президент подписывает закон о новом Жилищном кодексе и тут же объявляет, что «подавляющее большинство граждан» абсолютно не могут его выполнять. Зачем же принимать такой закон?

Президент обращается с упреком в аморальности — к государству, главой которого он является. Как это понять? И почему вопрос переводится в сферу морали, если проживание людей в ветхом и аварийном жилье запрещено законом? Государство по закону обязано расселить этих граждан, а угрызения совести — лирика.

Но главное в том, что в качестве доводов Президент приводит величины, которые несоизмеримы между собой. Из этого видно, что государство отказывается решать проблему в ее реальных измерениях. Структурируем процитированное рассуждение.

— Государство обязано расселить людей из аварийных домов (забудем о ветхих).

— Для этого требуется построить 11 млн кв. метров жилья.

— Денег, выделенных государством для этой цели на 2007 год, достаточно, чтобы построить примерно 20 тыс. кв. метров.

— Это составляет 0,2% от требуемой для расселения площади.

Вывод: если бы старение жилищного фонда с 2007 года чудесным образом прекратилось, граждане из аварийных жилищ были бы расселены, при сохранении нынешних темпов расселения, за 500 лет.

То же и с тарифами. Первой сферой, в которой власти ввели «адресные» субсидии вместо субсидирования отрасли, как раз и был ЖКХ. В конце 2002 года был принят Закон “Об основах федеральной жилищной политики”. Упор был сделан на регулярном повышении тарифов по оплате жилья и коммунальных услуг. ЖКХ из сферы, ответственность за содержание которой несет государство, перевели в ведение местных властей, которые должны продавать жильцам коммунальные услуги по законам рынка. По расчетам Госстроя, число граждан, имевших в 2003 году право на субсидии, составило 47 млн человек. В бюджете на льготы и субсидии было выделено 20,5 млрд руб., т. е. на каждого по 37 руб. 96 коп. в месяц.

Уже 8 лет бедным обещается «социальное жилье». Что это такое, сколько его реально строится, какие государство дает «гарантии» его предоставления? Ничего определенного. Президенты много говорят об ипотеке, но о механизме обеспечения жильем бедных — ни слова. И можно понять, почему. Объемы строительства такого жилья ничтожны и вряд ли сильно возрастут.

В 2004 году в интервью председателя Союза потребителей России, депутата Госдумы П. Шелища спросили: «Разработчики нового жилищного кодекса предполагают, что богатые и бедные будут жить в разных кварталах. Это неизбежно?» Он важно ответил: «Да, это неизбежно. Наступает естественное расслоение бедных и богатых… К тому же если у человека не хватает денег на хлеб и лекарства, зато от советской власти осталась дорогая квартира, почему не поменять ее на другую, чуть проще, меньше и дальше?» [90].

Третий массивный процесс — ухудшение физического и духовного здоровья обедневших людей. Это вызывается целым комплексом причин, так что возникает порочный круг, из которого очень трудно вырваться. Причины ухудшения здоровья, резко снижающего трудовые возможности человека, достаточно полно освещаются в регулярных государственных докладах о состояния здоровья населения РФ. Главные из них — плохое питание, резко ухудшившиеся жилищно-бытовые условия и постоянный тяжелый стресс, разрушающий иммунную систему.

Немаловажным фактором стало и ухудшение здравоохранения. Его кризис, вызванный реформой, сильнее всего ударил по обедневшей части населения, и кризис этот углубляется, поскольку иссякает запас прочности унаследованной от СССР системы и ликвидирована отечественная фармацевтическая промышленность и производство медицинской техники.

Важным результатом реформы стало в бедной части населения угасание трудовой и жизненной мотивации, снижение квалификации работников и быстрое нарастание малограмотности и неграмотности. Это не только резко сокращает возможности для профессионального роста и увеличения доходов, но и создает ту среду, в которой бедность воспринимается как нормальное состояние.

Обеднение большой части трудящихся и ликвидация права на равный доступ к образованию независимо от доходов родителей создали порочный круг, резко сокративший возможность молодежи вырваться из бедности. Этот механизм обратной связи был создан на первом же этапе реформы. Видный социолог В.Н. Шубкин говорил в докладе на международном симпозиуме в декабре 1994 года: «Все более усиливается беспросветность в оценках молодежи. Этому в немалой степени способствует и дифференциация в системе образования, ибо плюрализм образования ведет к тому, что в наших условиях лишь богатые получают право на качественное образование. Бедные сегодня уже такого права не имеют» [91].

Предполагается ли принять какие-то существенные меры, чтобы разорвать этот порочный крут? Нет, власть ограничивается констатацией общеизвестных фактов. В Послании 2004 года В.В. Путин сказал: «Одна из самых серьезных проблем — это недоступность качественного образования для малоимущих. Обучение сопровождается дополнительными платежами, которые не каждый может себе позволить. Сокращение общежитий, маленькие стипендии не позволяют детям из малообеспеченных семей — особенно из отдаленных городов и сел — получить качественное образование».

Как это понимать? Президент констатирует недоступность нормального образования для большой части населения, которую искусственно превратили в бедняков. Это результат политики, главных принципов которой власть менять не собирается. Ну так принимайте специальные меры, чтобы разрешить проблему в рамках своей политики. Так ведь нет, ничего делать не собираются. В чем же тогда заключается эта «борьба с бедностью»? В.В. Путин высказал философскую истину: «Доступность услуг образования и здравоохранения, возможность приобрести жилье помогут нам смягчить проблему бедности». Но ни этой доступности, ни этой возможности вы и не предполагаете дать обедневшим людям!

В России идет поэтапная коммерциализация здравоохранения и сокращение обязательств государства в этой сфере — вводятся «стандарты», устанавливающие лимиты на обслуживание по полису социального страхования. Это одна из главных проблем бедной части населения. Социологи пишут: «То, что части бедных все-таки удается пользоваться платными медицинскими услугами, скорее отражает не их возможности в этой сфере, а очевидное замещение бесплатной медицинской помощи в России псевдорыночным ее вариантом и острейшую потребность бедных в медицинских услугах. Судя по их самооценкам, всего 9,2% бедных на сегодняшний день могут сказать с определенной долей уверенности, что с их здоровьем все в порядке, в то время как 40,5%, напротив, уверены, что у них плохое состояние здоровья. Боязнь потерять здоровье, невозможность получить медицинскую помощь даже при острой необходимости составляют основу жизненных страхов и опасений подавляющего большинства бедных» [20].

Наконец, важным условием создания и воспроизводства бедности является становление и укрепление теневой и криминальной экономики. Бедность является ее питательной средой и одновременно следствием. Уже сейчас в России велики масштабы низкооплачиваемого и почти рабского труда нелегальных мигрантов. Присутствие целой армии таких бесправных работников на рынке труда настолько сбивает цену на рабочую силу, что в России на многих производствах нет даже возможности наладить капиталистическую эксплуатацию трудящихся — перед нами уклад, представляющий собой угнетение работников неофеодальным сословием — бандой, которая действует под маской предпринимателей.

Кроме того, обеднение вошло в режим самовоспроизводства. Его «продукт» ускоряет процесс и может превратить его в лавинообразную цепную реакцию. Люди, впавшие в крайнюю бедность, разрушают окружающую их среду обитания. Этот процесс и был сразу запущен одновременно с реформой. Его долгосрочность предопределена уже тем, что сильнее всего обеднели семьи с детьми, и большая масса подростков стала вливаться в преступный мир. Криминалисты определенно оценивают главные причины этого: снижение жизненного уровня населения, появление и рост армии безработных, снижение нравственного уровня общества, распад системы нравственных норм. Сильнее всего эти факторы сказались на подростках, специалисты отмечают в среде подростков «широкое распространение пьянства и наркомании, нравственное падение, физическое и психическое ухудшение здоровья, неэффективное оказание медицинской и социальной помощи» [93]. Это массивный социальный процесс, начавшийся вместе с реформой, который не будет переломлен просто из-за небольшого роста доходов.

Крайнее обеднение выталкивает массу людей из общества и так меняет их культурные устои, что они начинают добывать себе средства к жизни «поедая» структуры цивилизации. Тем самым они становятся инструментом “насильственной” архаизации жизни окружающих и их дальнейшего обеднения. Типичным проявлением этого процесса стало хищение электрических проводов, медных и латунных деталей оборудования железных дорог и т. п.

Подобных этому признаков архаизации мы наблюдаем достаточно, чтобы прийти к выводу: при длительном обеднении и сокращении предоставляемых на уравнительной основе социальных (“бесплатных”) благ люди вынуждены отказываться от дорогостоящих оболочек цивилизации и отступать ко все более примитивным и архаичным способам производства и жизнеустройства.

Очевидно, что все эти процессы вовсе не прекратятся оттого, что государство при благоприятной конъюнктуре на мировом нефтяном рынке сможет дать бедной части населения вспомоществование и «поднять» доходы некоторых из них (пусть даже половины) выше черты бедности. Указанные процессы деградации «затянут» этих людей обратно в бедность.

Для преодоления бедности требуется большая восстановительная программа — восстановление всех главных систем жизнеустройства. Для этого прежде всего необходимо восстановление рационального сознания и мобилизация материально-технических и трудовых ресурсов, а вовсе не «известная сумма денег». Правительство реформаторов, будучи проникнуто «монетаристским мировоззрением», во главу угла при рассмотрении состояния больших систем ставит проблему денег. Это — уход от сути, плохой признак, ибо в критических ситуациях, как правило, дело решают не деньги, а «реальные» ресурсы: материальные, кадровые, интеллектуальные.

Но этих ресурсов в условиях созданной в ходе реформы системы, не будет. Энтузиаст этой реформы Л. Радзиховский откровенно и даже цинично пишет в 2009 году: «Главный вектор всех наших реформ — СБРАСЫВАТЬ БАЛЛАСТ. Балласт госсобственности. Балласт фиксированных цен. Балласт “союзных республик”. Балласт неэффективных предприятий. Балласт неадекватной социальной системы. И т. д. Сбросить это было, конечно, трудно, точнее — страшно. У многих до сих пор фантомные боли в ампутированных социальных конечностях. Но в конце концов, чтобы “отрезать”, требуется мужество и политическая воля. И все. “Ломать — не строить, душа не болит”» [65].

Глава 6. Аномия: дети, подростки и молодежь в обществе риска

Самыми незащищенными перед волной аномии, которую подняла реформа, оказались дети и подростки. Они с самого начала 1990-х годов тяжело переживали бедствие, постигшее их родителей. Потом, по мере углубления кризиса, роста безработицы и бедности, целые контингенты их оказывались беспризорными или безнадзорными, лишившись всякой защиты от преступных посягательств и втягивания их самих в преступную среду.

Вот формулировка юриста: «В ходе проводимых в России социально-экономических реформ дети оказались более незащищенными, чем все остальные социально-демографические группы населения. Ситуация в сфере детства, связанная с наркоманией, алкоголизмом, детской безнадзорностью, постоянным ухудшением положения детей, ростом посягательств на их права, сегодня на государственном уровне рассматривается как угроза национальной безопасности России.

Семейное неблагополучие подростков может и должно компенсироваться школьным благополучием. Однако в большинстве случаев происходит как раз наоборот: семейное неблагополучие подростка усугубляется его школьным неблагополучием, ситуация отчужденности, одиночества в семье дополняется аналогичной ситуацией в школьном классе, в группе других образовательных учреждений» [105].

В 1994 году социологи исследовали состояние сознания школьников Екатеринбурга двух возрастных категорий: 8-12 и 13-16 лет. Выводы авторов таковы: «Наше исследование показало, что ребята остро чувствуют социальную подоплеку всего происходящего. Так, среди причин, вызвавших появление нищих и бездомных людей в современных больших городах, они называют массовое сокращение на производстве, невозможность найти работу, высокий уровень цен… Дети школьного возраста полагают, что жизнь современного россиянина наполнена страхами за свое будущее: люди боятся быть убитыми на улице или в подъезде, боятся быть ограбленными. Среди страхов взрослых людей называют и угрозу увольнения, страх перед повышением цен…

Сами дети также погружены в атмосферу страха. На первом месте у них стоит страх смерти: «Боюсь, что не доживу до 20 лет», «Мне кажется, что я никогда не стану взрослым — меня убьют»… Российские дети живут в атмосфере повышенной тревожности и испытывают недостаток добра… Матерятся в школах все: и девочки и мальчики… Как говорят сами дети, мат незаменим в повседневной жизни. В социуме, заполненном страхами, дети находят в мате некий защитный механизм, сдерживающий агрессию извне» [18].

Старшеклассники в 1990-е годы ощущали дыхание безработицы уже за порогом их школы. М.Н. Руткевич писал: «В 1993 году угроза безработицы стала реальностью для рабочих, служащих, инженеров и техников в большинстве регионов страны, особенно на предприятиях ВПК, машиностроения, текстильной и легкой промышленности, а также в научно-исследовательских учреждениях. Выпускники средней школы по-разному оценивали эту угрозу в отношении собственного будущего жизнеустройства в зависимости от социального статуса семьи… В целом же, если принять за 100% число тех, кто дал определенный ответ, то реальной считают угрозу безработицы две трети выпускников средней школы» [98].

Через десять лет, в 2003 году, Ю.А. Зубок характеризовала это положение так: «Сформировался слой незанятой молодежи. В разных отраслях численность молодежи в составе рабочей силы сократилась за последние десять лет от 2 до 6 раз. Многие из юношей и девушек, оставшихся на производстве, лишь числятся в штате, зарабатывая на стороне. Вследствие развала коллективных форм сельского хозяйства и невозможности заняться фермерством произошла маргинализация значительной части сельской молодежи. Растет ее миграция из села в город. После 1991 года в 2,5 раза возросла доля молодых людей, стремящихся любыми способами перебраться на постоянное место жительства в города, где немногим из них удается избежать криминальных структур.

Как выявилось в ходе исследований, высокая трудовая мотивация и ориентация на производительный труд приводят скорее к снижению показателей уровня жизни, нежели к их повышению. А реализация иных, не связанных с трудом моделей самореализации, наоборот, оказывается эффективнее с точки зрения социального продвижения. Это закрепляется в молодежном сознании в виде доминанты инструментальных ориентаций, готовых превратиться в условиях высокой толерантности к девиации в асоциальные установки. Совокупность отмечаемых тенденций ставит в ситуацию неопределенности и риска наиболее подготовленную и социально активную молодежь…

Ощущение нестабильности и незащищенности знакомо 60,1% молодых россиян. Видимо, социально-правовой фактор риска и впредь останется ведущим в социальном развитии подрастающего поколения» [99].

Эта атмосфера страха перед бытием наносит тяжелую травму, которая порождает аномию в подростковом и молодом возрасте. Социальное бедствие, в которое страну погрузила реформа, ударило по обеим защитам ребенка — по семье и по школе. Социологи пишут в 2003 году: «Для социологов и психологов важны специфические особенности социальной политики в России 1990-х годов, которые повлияли на судьбы детей и подростков. Подрастающее поколение лишилось ориентиров в условиях культурного вакуума. Точнее говоря, провозглашение “частнособственнических” норм поведения, осуждавшихся прежде, привело к сосуществованию взаимоисключающих ценностных ориентиров, одновременно действующих в обществе. Это самым непосредственным образом повлияло на усложнение социализации подростков, рожденных во второй половине 1970-х — начале 1980-х годов…

Подводя итог нашему анализу, можно сказать, что в целом все эти подростки — жертвы социальных трансформаций, оставленные в условиях культурного вакуума без какой-либо поддержки со стороны и общества, и семьи, и государства. В условиях сосуществования взаимно исключающих друг друга ценностных ориентаций тяжело сделать правильный выбор» [97].

А.А. Зиновьев писал в 1995 году: «В России больше нет той системы воспитания и образования детей и молодежи, которая еще не так давно считалась лучшей в мире. Вместо нее новые хозяева России создали систему растления новых поколений с раннего детства и во всех их жизненных проявлениях. Те поколения, которые теперь подрастают, уже принадлежат к иному миру, к иной цивилизации, к иной человеческой общности. Они не имеют исторических корней в делах, идеях и системе ценностей своих предшественников. Растет поколение людей, являющееся карикатурной имитацией всего худшего, созданного в странах Запада. Растет поколение плохо образованных, завистливых, жадных до денег и развлечений, морально растленных с детства, лишенных понятия Родины и гражданского долга и т. п. ловкачей, мошенников, деляг, воров, насильников и, вместе с тем, людей с рабской психологией и изначальным комплексом неполноценности. С таким человеческим материалом уже невозможны никакие великие свершения» [96].

Как философ, А.А. Зиновьев слишком пессимистичен, он — человек с трагическим мировосприятием. Цивилизация и культура — большие инерционные системы, даже самая радикальная реформа не может их сломать за 20-30 лет. Повреждения залечиваются в «молекулярной» деятельности родителей, общества, государства и школы. Но образуются уродливые шрамы и разрывы, нагноения и фантомные боли, — и структуру процесса деградации ценностной шкалы новых поколений детей и подростков России А.А. Зиновьев обрисовал верно.

Институциональные изменения в системе воспитания, тесно связанной со школой, не могли не повлиять на ценностную систему молодежи. И.В. Староверова пишет, опираясь на опыт двух десятилетий: «Как известно, отечественная система формирования сознания и поведения молодежи базировалась на приоритете традиционной морали и нравственности, что и обеспечивалось единством обучения и воспитания. В обучении доминировал принцип овладения основами фундаментальных научных знаний в сочетании с практическим опытом их применения, причем реализация его обеспечивалась преемственностью прошлого и настоящего, с ориентацией на будущее, при относительной диалектической гармонии материального и идеального…

В долиберальные времена в процессе социализации нашей молодежи одно из ключевых мест занимали комсомольская и пионерская организации, многочисленные объединения по интересам: спортивные, творческие и др. При всей скованности идеологическими рамками, они формировали здоровые досуговые интересы молодого человека, да к тому же обеспечивали их реализацию инфраструктурой, кадрами и средствами. С фактической ликвидацией этих форм молодежной самодеятельности уже на первом этапе либеральных реформ значительная часть молодежного и детского контингента перешла, по мнению ведущих российских ювенологов, в “субкультурные ниши”, которые далеко не всегда носят позитивный характер» [10].

Тяжелейший удар нанесла реформа по важнейшему для воспитания институту — семье. Группа риска в условиях кризиса — дети из неполных семей (чаще всего без отца). Это очень крупный контингент. По данным Росстата, в первое десятилетие реформ, за период между переписями 1989 и 2002 годов доля детей, воспитываемых в семьях без одного или обоих родителей, возросла в 1,7 раза. По данным переписи 2002 года, в семьях, где дети воспитываются без участия одного или обоих родителей, проживало 23,3% детей. Этот показатель растет: сейчас около трети детей рождаются в России вне брака.

Социологи в статье 2010 года пишут о «воспитательном потенциале» семьи: «Социальные девиации в поведении детей более характерны для неполных семей. Судя по ответам матерей, дети в них чаще плохо учатся. Их матерей значительно чаще вызывают в школу из-за поведения детей: 43% матерей из неполных семей и 25,7% замужних. Среди последних каждая третья (33,4%) сталкивается с крайне неприятной ситуацией: дети пьют, курят, употребляют наркотики. Однако в семьях незамужних матерей эта проблема встречается еще чаще (43%)… Соответственно, риск попасть в плохую компанию и совершения различных правонарушений и даже преступлений у детей из неполных семей в 2,8 раза (т. е. почти втрое) выше, чем в семьях, где есть оба родителя» [100].

Заместитель директора Центра социологических исследований Министерства образования РФ А.Л. Арефьев писал (в 2003 г.): «Причины беспризорности, как показывают результаты исследования, связаны с неблагополучной ситуацией во многих российских семьях, что отражает серьезный и углубляющийся кризис института семьи в России: стабильно увеличивается внебрачная рождаемость (более четверти всех новорожденных), почти половина всех матерей (45%) растят своих детей в одиночку… Глубинные причины кризисных явлений во многих российских семьях, утративших свой социализирующий потенциал, воспитательную роль и фактически выталкивающих своих детей на улицу, связаны с падением уровня жизни большинства населения (особенно разительным на фоне обогащения чиновничье-олигархических групп), увеличивающейся коррупцией и моральным разложением общества. Все больше россиян, и прежде всего семьи с детьми, погружаются в состояние бедности, социальной апатии, физически вымирают» [101].

Семью разрушают прежде всего не личностные проблемы, а социальная внешняя среда, которая катастрофически деградировала в 1990-е годы. Это привело к страшному, невыносимому для детского сознания явлению — насилию в семье. Дети и подростки получают тяжелую психическую травму уже будучи свидетелями таких сцен, а ведь нередко и они сами становятся жертвами.

Социолог из ВНИИ МВД РФ. А.Н. Ильяшенко пишет: «В последние годы все большее внимание и беспокойство общественности и правоохранительных органов вызывает насилие в семье, ставшее наиболее распространенной формой агрессии в современной России. Так, по результатам исследований, 30-40% тяжких насильственных преступлений совершается именно в семье. Жертвы семейно-бытовых конфликтов составляют наиболее многочисленную группу среди погибших и пострадавших от любых преступлений…

Проявления насилия в семье нередко отличаются жестокостью, дерзостью и исключительным цинизмом, что свидетельствует о сложных внутрисемейных отношениях, высочайшей степени «накала» семейного конфликта, а также о глубокой нравственной деградации, пренебрежительном отношении к элементарным требованиям морали. По данным изучения уголовных дел, каждое восьмое насильственное преступление в семье (13,2%) совершено с особой жестокостью, каждое седьмое (15,4%) — с садизмом, каждое шестое (16,9%) — с издевательством над потерпевшим, каждое десятое (10,3%) — с причинением мучений, а 2,9% — с применением пытки…

У подавляющего большинства (88,1%) преступников на момент совершения семейного насилия отмечен низкий материальный уровень жизни. Только у 1,5% имелись доходы выше среднего, у 10,4% — средние доходы (жили не хуже других), у 11,9% — доходы ниже среднего (не могли себе многое позволить), у 37,7% — низкие доходы (на всем приходилось экономить), а у 38,5% — крайне низкие доходы (едва сводили концы с концами)…

Имущественное расслоение общества, снижение уровня жизни значительной части населения, социально-бытовая неустроенность, безработица, юридическая бесправность, общая психологическая неустойчивость, выливающаяся в алкоголизацию и наркотизацию, потеря нравственно-психологических ориентиров отрицательно сказываются на микроклимате в семье, в школе, на производстве, способствуют резкому снижению уровня культуры межличностного общения, росту жестокости и насилия. Положение усугубляется демонстрацией, пропагандой жестокости, насилия, эротики в средствах массовой информации, посредством чего обществу навязывается определенная схема культуры, в которой унижается достоинство женщины.

Таким образом, проникновение насилия в жизнь семьи ведет к деконструкции нравственных, гуманистических основ семейного воспитания, к росту детской безнадзорности и беспризорничества, вовлечению несовершеннолетних в потребление спиртных напитков, наркотиков, в проституцию и криминальную деятельность. В такой обстановке совершенствование мер предупреждения насилия в семье становится важнейшей задачей не только органов внутренних дел, но и всего общества» [102].

Исследование Российской Академии медицинских наук, завершенное в 2010 году, показывает, что прямым следствием воздействия реформы на семью и школу стал всплеск в России детских и подростковых самоубийств. Общепринято, что уровень самоубийств — один из самых чутких индикаторов дезинтеграции современных обществ, а уровень самоубийств детей и подростков тем более.

В докладе сказано: «По уровню самоубийств среди подростков Россия на первом месте в мире — средний показатель самоубийств среди населения подросткового возраста более чем в 3 раза превышает средний показатель в мире. И эти страшные цифры не учитывают случаев попыток к самоубийству.

Причины подростковых самоубийств — это прежде всего конфликты с окружающими. Анализ материалов уголовных дел и проверок обстоятельств причин самоубийств несовершеннолетних, проведенный Генеральной Прокуратурой России, показывает, что 62% всех самоубийств несовершеннолетних связано с семейными конфликтами и неблагополучием, боязнью насилия со стороны взрослых, бестактным поведением отдельных педагогов, конфликтами с учителями, одноклассниками, друзьями, черствостью и безразличием окружающих…

Анализ подростковой смертности за длительный 26-летний период показал, что ведущими факторами ее изменения являются социально-экономические сдвиги, происходящие в России в этот период» [21].

Исследование самоубийств в конкретном регионе (Ивановская обл.) лишь усиливает этот вывод. В отчете об исследовании (2007) сказано: «Рост суицидальной активности, маскулинизация и дальнейшее омоложение самопокушений, радикализация методов их совершения — тревожные симптомы, свидетельствующие о нарастании суицидального потенциала в современной России…

Характеристики половозрастной структуры суицидов, а также совпадение суицидальных трендов с динамикой социального неблагополучия позволяют говорить о том, что в современной России явно превалируют два основных типа самоубийств. — «аномические» и «эгоистические» (по терминологии Э. Дюркгейма). Если первые вызываются дефицитом регулирования социальных процессов и нарушением ценностно-нормативного единства общества, то вторые — низким уровнем социальной интеграции и индивидуалистическими установками рыночной идеологии («бизнес — это война»).

Полуразрушенная экономика и отсталая социальная инфраструктура, слабые рыночные механизмы и низкий уровень жизни людей, острый дефицит современных рабочих мест и отсутствие у молодежи возможностей для профессиональной самореализации, узость среднего класса и высокая доля депривированных слоев населения — таковы важнейшие условия, создающие социально-экономическую базу для не спадающей волны суицидальной активности в регионе. Продолжающийся рост самоубийств — это та цена, которую мы до сих пор вынуждены платить за нецивилизованные формы перехода к капитализму» [8].

Здесь все сказано совершенно ясно и точно, подтверждено эмпирическими данными за шесть лет. Но российское общество и государство как будто «привыкли» к таким сообщениям и просто игнорируют их. О какой модернизации, о каком «креативном классе» может идти речь, когда половина молодежи страны находится в таком состоянии! Как могут молодые люди «с хорошей зарплатой» спокойно заниматься творческой работой в «силиконовой долине» Сколково рядом с массовым бедствием? Ведь это было бы духовной патологией. Ведь в современном обществе невозможно построить для этих креативных кадров башню из слоновой кости.

Как говорилось в главе 5, мощное воздействие на общественные институты оказало катастрофическое изменение — молниеносное и резкое обеднение большой части населения. Все жители России являются свидетелями и участниками этого бедствия, поэтому оно влияет на духовную сферу всех детей и подростков, включая тех, кто «выиграл» от реформы. Культурная травма коснулась всей молодежи, включая ее привилегированную часть. Вся система воспитания оказалась деформированной, и ее адаптация к аномальному состоянию общества требовала специальной и сложной программы, но эта задача в реформе даже не ставилась.

Бедность в России, созданная в мирное время в кратчайшие сроки политическими средствами, — необычное, неизученное явление. Оно не описано ни в советской, ни в западной социологии. Коротко коснемся лишь самых срочных и очевидных проблем.

Как говорилось выше, институционализация бедности произошла прежде всего в семьях с детьми. Вдумаемся: в 1990-е годы более половины семей, состоящих из двух работающих, не могла обеспечить минимально приемлемый уровень жизни даже одному ребенку!

Тяжесть культурной травмы во многом объясняется молниеносным и необъяснимым характером обеднения, а затем и необратимостью этой бедности для огромной массы людей. Н.М. Римашевская пишет: «Несмотря на повышение в 2003 году минимальной оплаты труда, она все еще составляет четверть от прожиточного минимума нетрудоспособного… Супружеские пары с 1-2 детьми, где двое взрослых работают, в советское время традиционно относились к средне- и высокообеспеченным слоям населения, а теперь каждая пятая семья оказывается за границей бедности» [23].

Прошли 1990-е годы, настали тучные годы нефтедолларов, «средние» доходы выросли, начался потребительский бум. А благосостояние неполных семей в тучные годы резко упало [11]. И ведь в неполных семьях воспитывается почти половина российских детей. Произошла деформация общества гораздо более тяжелая, нежели обеднение: исключение из общества большой части населения. Как пишут, «наряду с крайней бедностью возникает межпоколенческая преемственность нужды». Это задает совершенно новое измерение в воспитании. Как обращаться с наставлениями к подростку, который чувствует, что обречен вечно пребывать в «низшем классе»?

В 2004 году Н.М. Римашевская так описывает возникновение порочного круга бедности: «Устойчивая бедность связана с тем, что низкий уровень материальной обеспеченности, как правило, ведет к ухудшению здоровья, деквалификации, депрофессионализации, а в конечном счете — к деградации. Бедные родители воспроизводят потенциально бедных детей, что определяется их здоровьем, образованием, полученной квалификацией. Социальные исследования устойчивости бедности подтвердили эту гипотезу и показали, что люди, «рождающиеся как постоянно бедные», остаются таковыми в течение всей жизни» [23].

Суть этого состояния излагается так: «Нисходящая мобильность ранее благополучных социальных слоев и распространение бедности на работающих стали признанными особенностями трансформирующейся России… С началом рыночных реформ 1990-х годов и развалом прежней системы жизнеобеспечения меняется характер бедности: из феномена жизненного цикла, обусловленного демографическими факторами, она становится явлением, тесно связанным с классовой позицией, этничностью и гендером. В сравнении с советскими временами сокращаются возможности мобильности в благополучные слои и создаются условия для формирования постоянной бедности…

Формируется реальная устойчивая группа постоянно бедных, характеризуемая крайней бедностью, исключением с рынка труда и из системы социальной защиты. Именно социальное исключение является механизмом формирования постоянной и глубокой бедности… Апогеем исключения становится атомизация индивидов — потеря связи с домашней экономикой (выпадение из семьи) и сетевой экономикой (родственного обмена)» [104].

Как показал ход реформы, для большинства обедневших семей их нисходящая социальная мобильность оказалась необратимой. Произошла сегрегация детей этих семей от благополучных слоев общества [104]. В 2004 году социологи делают такой вывод: «Чрезмерная поляризация общества, прогрессивное сужение социальных возможностей для наиболее депривированных его групп, неравенство жизненных шансов в зависимости от уровня материальной обеспеченности начнет в скором времени вести к активному процессу воспроизводства российской бедности, резкому ограничению возможностей для детей из бедных семей добиться в жизни того же, что и большинство их сверстников из иных социальных слоев» (курсив наш — Авт.) [20].

Возникло новое явление — социальное сиротство. Вот состояние на 2004 год: «Изменения экономических отношений в России повлекло за собой ряд существенных перемен в социальной жизни общества… Страдающими группами стали наиболее слабые — дети и престарелые. Половина детей проживают в бедных семьях с доходами ниже прожиточного минимума. В них дети не только лишены удовлетворительного питания, но становятся обузой семьи, получают характеристику «лишних».

В российской действительности появилось такое явление, как вынужденное сиротство. Это дети, имеющие родителей, но вынужденные жить вне своего дома: в детских домах, приютах, интернатах. Официальная статистика показывает, что численность «социальных сирот» составляет сегодня более 685 тыс. человек» [19].

Осознание себя бедным невыносимо для ребенка и подростка, очень немногие с ним могут справиться: для этого требуется редкостная воля и самоуважение, даже презрение к окружающим. Особенно тяжелую травму наносит стигматизация — «наложение клейма», как на раба или каторжника.18 Эта операция почти всегда порождает ненависть и жажду мщения, пусть до поры скрытую.

Обеднение семьи резко снижает ее воспитательный потенциал, и ребенок, травмированный социальным неравенством в школе, не получает духовной поддержки и в семье. Социологи пишут: «Анализ социально-экономических причин и факторов, снижающих воспитательный потенциал семьи, свидетельствует о распространении такого нежелательного явления, как социальная депривация, означающего лишение, ограничение либо недостаточность условий, материальных и духовных ресурсов, необходимых для выживания, разностороннего развития и социализации личности. Дети из обеспеченных семей оказываются в привилегированном положении в плане получения полноценного образования, лечения и отдыха…

Низкие показатели доходов от занятости по найму побуждают работников искать дополнительные источники или увеличивать рабочее время. Это приводит к переутомлению и уменьшению возможностей общения с детьми. «Усталость и переутомление» отметили в опросах 47,5%, «недостаток свободного времени» 10,4% респондентов… Это значительно осложняет реализацию воспитательной функции, может привести к разногласиям и недопониманию между старшим и младшим поколением, пробелам в воспитании и конфликтам, вплоть до безнадзорности и беспризорности детей.

Постоянное отсутствие родителей, физическое и психологическое переутомление, связанное со значительными перегрузками на работе, исключение отцов из процесса воспитания порождают семейные конфликты, влекут за собой искажение социальных и гендерных стереотипов поведения в семье, которые ребенок «перенесет» во взрослую жизнь» [100].

Н. Давыдова и Н. Седова, изучавшие эволюцию бедности в России с самого начала реформ, сделали в 2004 году такой вывод, относящийся к детям: «По данным нашего исследования, немалая доля российского населения (23,1%) серьезно озабочена отсутствием перспектив для детей, и именно для бедных на практике эта проблема встает наиболее остро. Как уже отмечалось, возможности получения хорошего образования, включая дополнительные занятия для детей и взрослых, в настоящее время входят в первую пятерку наиболее значимых факторов, отличающих жизнь бедных семей от жизни всех остальных.

Уже сейчас подавляющее большинство российских бедных (62,2%) оценивают собственные возможности получения образования и знаний, которые им необходимы, как плохие (население в целом склоняется к подобной оценке только в трети случаев, богатые — практически никогда). Следствием того, что только каждой десятой бедной семье в России удается оплачивать образовательные услуги, является то, что среди бедных все больше растет убеждение в том, что получить хорошее образование «хотелось бы, но вряд ли удастся» (41,1% бедных именно так оценивают возможность достижения для себя этой цели по сравнению с 29,7% населения в целом)» [20].

Надо добавить, что результатом массовой бедности и вызванных ею социальных страхов стал демографический сдвиг, который еще сильнее ослабляет воспитательный и защитный потенциал семьи: «В кризисных социально-экономических условиях усиливается ориентация родителей на одного ребенка — однодетная семья становится все более типичной для России. По мнению исследователей, ребенок в ней становится центром притяжения «всех и вся», исчезают особые свойства многодетной семьи, позволяющие успешно выполнять функцию социализации. Если принять за 100% все семьи с несовершеннолетними детьми (всего их 20,7 млн), то среди них более чем две трети (67,7%) — однодетные. Двухдетные составляют лишь немногим более четверти (26,9%), а семей с тремя и более детьми лишь 5,4%» [100].

Вот частный, но красноречивый симптом: резкое расслоение населения по уровню благосостояния (прежде всего по доходам) сразу породило неизвестный в советской школе феномен детской жестокости. Социологи пишут уже в конце 1991 года: «Особенно ярко синдром жестокости проявляется среди молодежи, все заметнее принимая тотальный характер. Об этом свидетельствует постоянно увеличивающееся число преступлений, совершаемых подростками с изощренной жестокостью, доходящей до садизма и глумления над личностью. Более того, в последнее время мы столкнулись с феноменом “детского бунта”, когда дети и подростки выступают застрельщиками в столкновениях между мафиозными группами, в конфликтах на межнациональной или социально-бытовой почве.

Наконец, жестокостью все больше насыщаются и отношения между самими учащимися. Многие из них полагают, что путь самоутверждения лежит через культ силы, вседозволенности. Яд суперменства проникает даже в отношения 7-10-летних, в среде которых уже начинается расслоение на тех, “кто имеет”, тех, “кто не имеет”, и тех, “кто пытается отобрать у тех, кто имеет”… Превращение определенной части подрастающего поколения в настоящих маргиналов грозит обществу страшным по силе и разрушительным по последствиям социальным взрывом» [103].

Особо надо выделить бедственное положение сельских детей и молодежи. Вот выводы социолога (2004 г.): «Процесс производственного, экономического и социоструктурного обнищания сельского бытия особенно негативно сказывается на социализации сельской молодежи. В некоторых регионах доля безработной молодежи в возрасте 21-29 лет достигает 35-40%, а 15-20-летней — 50-60%.

Ограничения в сфере трудовой социализации усиливаются отчуждением сельской молодежи от социализации в образовательной сфере. Она все более явственно усугубляется складывающейся тенденцией снижения образовательного уровня молодых людей, которым предстоит в ближайшее время обновить стареющие кадры деревни. Уже с середины 1990-х годов многие подростки из материально неблагополучных семей стали бросать школу, в результате свойственная России на протяжении последних двух-трех столетий тенденция, в соответствии с которой каждое следующее поколение россиян становилось образованнее предшествовавшего, сменяется на противоположную. Нынешнее поколение сельской молодежи школьного возраста имеет образование ниже, чем их родители в соответствующий период своей жизни. В последние три-четыре года вне школы оказываются ежегодно от 500 до 600 тыс. детей школьного возраста.

Основными причинами является бедственное положение семей, когда невозможно снарядить школьника в школу, приходится впрягать его в работу в личном подсобном хозяйстве и все чаще посылать «в люди» для заработка на проживание. Ведь 86% аграрных работников получили в 2003 году заработную плату ниже прожиточного минимума» [106].

В этой статье помещена такая таблица:

Таблица 1

Причины непосещения школы сельскими детьми школьного возраста (%)

Причины по словам родителей 1999 г. 2004 г.

Школа далеко, а подвоза нет 2,8 7,1

Нет денег на учебники, одежду, обувь 21,9 32,5

Помогают в личном подсобном хозяйстве 30,3 36,1

Работают по найму, иначе семье не прожить 10,5 15,3

Не хотят учиться 22,9 6,6

Прочие причины 13,6 4,3

В ходе исследований влияния реформы на социальную структуру и состояние культуры в социологии сложилось понятие общества риска. Это общество в состоянии такого кризиса, при котором материальные невзгоды ведут к разрушению ценностных ориентаций и нормативных систем — в отличие от солидарных обществ, где общее бедствие сплачивает людей и укрепляет их дух.

Вот что писали о положении молодежи в российском обществе риска: «Когда кризис утрачивает свою главную отличительную черту — периодичность, углубляется и превращается в перманентный процесс и налицо невозможность или неспособность найти приемлемый выход из него, начинается эскалация неопределенности и постоянное воспроизводство риска. Как свидетельствуют данные социологических исследований, воспроизводство риска в российском обществе носит именно расширенный характер, что обусловливает его дальнейшую эскалацию. Затрагивая фундаментальные механизмы общественного воспроизводства, риск приобретает системный характер, определяя специфические черты общества, называемого обществом риска.

За прошедшие годы ложное представление о неограниченной свободе как об идеале либерального общества воплотилось в разрушении и расхищении государства и в деформациях правового сознания молодых граждан. А наибольшим адаптивным потенциалом в современных условиях возобладала такая личность, в направленности которой (структуре потребностей, интересов и ценностей) доминируют потребительские по отношению к обществу мотивы… Приобретая в условиях продолжительного системного кризиса тотальный, перманентный характер, угрозы и риск проникают в повседневную жизнь все большего числа молодых людей, слабо контролируются и редко преодолеваются, усиливая процесс его воспроизводства…

Фундаментальное свойство общества риска — неопределенность и непредсказуемость жизненного пути, самоопределения и самореализации в большей или меньшей степени всех молодых людей, что не может не влиять на характер социального развития молодежи как группы…

Прежде всего, это определяется ограниченными возможностями, предоставляемыми обществом для вертикальной мобильности молодых людей. Осознание ограничений стимулирует молодых людей к решительным и рисковым действиям, исход которых в условиях нестабильности слабо прогнозируем. Не сумев реализовать себя в обществе, молодежь становится перед альтернативой: оказаться на обочине жизни или пойти по пути нарушения правовых и нравственных норм…

В целом анализ подтверждает наличие связи между степенью социальной неопределенности образа жизни молодежи, риском и характером ее ценностных ориентаций. Неопределенность жизненной ситуации и необходимость рискованного поведения деформируют ценности-цели и активизируют ценности-средства, оказывая влияние на социальное развитие молодого поколения, как на направленный процесс» [99].

В этой статье дана таблица, которая в более поздней публикации была дополнена данными 2007 года.

Таблица 2

Жизненные позиции российских студентов (в % к числу опрошенных)

Ответы, выражающие «согласие» 1997 г. 1999 г. 2007 г.

В нашей стране столько неясного, что такому человеку, как я, трудно в ней разобраться 73,4 91,9 83,2

Сегодня кажется, что все в жизни обесценивается 73,5 73,7 80,8

Все живут сегодняшним днем и не заботятся о будущем 51,4 64,8 79,7

Ни в ком нельзя быть уверенным 57 57,8 60,5

Сейчас, когда будущее неясно, вряд ли стоит рожать детей 40 43,4 55,4

Таким образом, «общество риска» есть общество массовой аномии в «группах риска».

Вот недавняя оценка состояния молодежи, включающая в себя социально-психологические факторы: «Для установок значительной части молодежи характерен нормативный релятивизм — готовность молодых людей преступить социальные нормы, если того потребуют их личные интересы и устремления… Обычно такая стратегия реализуется вследствие гиперболизации конфликта с окружением, его переноса на социум в целом. При этом конфликт, который может иметь различные источники, приобретает в сознании субъекта ценностно-ролевой характер и, как следствие этого, ярко выраженную тенденцию к эскалации» [10].

Эта «смена вех» получила мощную информационную поддержку, а после ликвидации СССР была поддержана и социальной политикой государства. В ответ произошли быстрые сдвиги в массовом сознании, особенно молодежи: ее установки очень пластичны.

Предупреждения, сделанные в самом начале реформы, сбывались, причем в худшем варианте. Вот выдержка из доклада Комитета РФ по делам молодежи «Молодежь России: тенденции и перспективы» (1993 г.): «Более трех четвертей молодых людей испытывают чувство неудовлетворенности жизнью. Фиксируется быстрое нарастание (за год в два раза) страха перед будущим. В структуре конкретных страхов на первом месте страх перед войной на национальной почве, далее идут одиночество, бедность, болезнь, бандитизм, возможность потерять работу, голод. Страхи такого рода для российской молодежи являются во многом новыми и потому парализуют волю ее значительной части… На шкале ценностей значительно снизилось значение ценности человеческой жизни. Существовавшая тенденция на снижение числа самоубийств прервана. Количество самоубийств резко возросло и будет увеличиваться» [107].19

Как сказано в том докладе, при опросах среди молодежи, составлявшей 32 млн человек, 6% заявили, что согласны убить человека, если им хорошо заплатят. Конечно, они хорохорились, отвечая на такой вопрос, — но ведь это 2 млн молодых людей, допускающих мысль, что они могут это сделать!

В заключение надо вновь подчеркнуть, что аномия не есть следствие только объективных условий материального бытия (в частности, резкого массового обеднения и ухудшения условий жизни детей, подростков и молодежи). Причиной ее является кооперативное взаимодействие изменения объективных условий и культурного сдвига, резкой деформации ценностной шкалы.

Вот вывод социологов (2010): «Обобщение полученных данных позволило сделать вывод о том, что в молодежной среде стали доминировать престижно- потребительские установки и ориентации. Их преобладание во многих отношениях стало естественной реакцией молодежи на реализацию стратегии внедрения рыночных (и квазирыночных) принципов в экономику. В результате в 1990-е годы в сознании значительной части молодежи стал утверждаться когнитивно-ценностный диссонанс, который проявился в противоречии между личными смысложизненными ориентациями и установками, предлагаемыми нестабильным обществом в качестве универсальных норм поведения» [10].

В социологической литературе описаны и представлены в динамике все главные типы аномии молодежи, которые систематизировал Мертон — и социальная мимикрия, и девиантное или преступное поведение в борьбе за средства существования, «ресентимент» (озлобление) и мятеж (ориентация на революционное преобразование господствующей системы социальных целей).

Больше всего внимания уделяется преступности как радикальной форме аномии. Мы посвятим ей отдельную главу. Однако, пожалуй, еще более массовой, хотя и не такой драматической, формой является ресентимент — пессимизм и озлобление на общество, совмещение в сознании желания достичь видимого успеха, предписанного господствующей идеологией, с ненавистью к этому недосягаемому успеху, к наложенным на человека социальным ограничениям.

Именно здесь некоторые социологи видят риск обретения большой частью молодежи «негативной идентичности». Сущность ее Д.В. Трубицын излагает так (2010 г.): «В психологии под негативной идентичностью понимают способ самоутверждения подростков посредством демонстративного нарушения правил и норм, отрицательных образцов для подражания, вызывающее поведение. Сущность негативной идентификации — определение содержания коллективного «мы» посредством образа Врага, деление мира на «своих» и «чужих», возложение ответственности за собственные неудачи на коллективного «другого». Признаки негативной идентичности — рост ксенофобии и агрессии в социальных действиях, упрощение картины мира, рост политической демагогии, идеологизация общественного сознания, “коллективный цинизм”» [71].

Некоторые авторы считают даже, что эти множественные разделения и расколы ведут к особой консолидации людей в общности — на основе страха и цинизма. Это нечто вроде парадоксальной «солидарности в аномии». Эта концепция негативной мобилизации изложена в статьях и сборнике Л.Д. Гудкова [72]. В аннотации сказано: «На основе анализа данных мониторинговых исследований сначала ВЦИОМ, а затем Левада-Центра автор описывает феномен негативной мобилизации. Под ним он понимает механизм интеграции населения на основе процессов роста диффузного массового раздражения, страха, ненависти, сопровождаемых чувствами общности на основе появления «врага», при перспективах нежелательного развития событий, чреватого утратой привычного образа жизни, престижа, авторитета, дохода, статуса, девальвацией групповых ценностей и т. д. Отмечается крайняя неконструктивность и опасность для общества такого типа консолидации, блокирующей реальные поиски путей выхода из кризиса. Возникающее в результате негативной мобилизации общественное сознание представляет собой состояние моральной дезориентированности, неспособности к какой-либо практической оценке, кроме нигилистической: «Чума на оба ваши дома». Негативная мобилизация провоцирует крайний цинизм, оставляет после себя выжженное ценностное пространство, в пределах которого невозможны никакие смысловые инновации, энтузиастический подъем или позитивная гратификация».20

Рассмотрим теперь тот культурный сдвиг, который толкнул массу людей к типичной аномии обездоленных — пренебрежению установленных правовых и моральных норм.

Глава 7. Кризис культуры как генератор аномии

Человек создан (преображен из животного) культурой. Первое дело культуры — дать нам знания, умения и мотивы, чтобы жить в обществе и непрерывно создавать его. Культура дает нам квалификацию — быть членом общества. Она загоняет нас в рамки норм, дисциплины, как при обучении ребенка и подростка, а позже рабочего, врача и др. Культура вбивает в нас множество табу и запретов, подчиняет цензуре.

Во время перестройки и реформы главным объектом идеологического воздействия было культурное ядро советского общества. При достаточной глубине его разрушения терял связность и волю советский народ, а значит, можно было ликвидировать СССР, сменить политическую систему, произвести передел собственности и кардинальное перераспределение доходов.

Удар был нанесен столь сильный, что была повреждена культура России в целом, во всех ее элементах и связях. Более того, были запущены механизмы разрушения культуры, которые вошли в режим самовоспроизводства и даже самоускорения. Поэтому одним из срезов системного кризиса, в который погрузилась Россия в 1990-е годы, был кризис культуры. Когда культурный кризис затягивается, общество переживает болезненный период деградации нравственных и правовых норм (аномию). Выделим проявления этого кризиса, которые непосредственно воздействуют на нормативную систему общества.

Кризис культуры всегда связан с кризисом ее философских оснований. В центре любой национальной культуры — ответ на вопрос «Что есть человек?» Тысячу лет культурное ядро России покоилось на идее соборной личности. Человек человеку брат! Общество усложнялось, эта идея изменялась, но ее главный смысл был очень устойчивым. В нашей культуре был закрыт вход мальтузианству, отвергающему право на жизнь бедным. И вдруг культурная элита в конце XX века впала в дремучий социал-дарвинизм, представив людей животными, ведущими внутривидовую борьбу за существование. Конкуренция — это наше все!

Кризис культуры возникает, когда в нее внедряется крупная идея, находящаяся в непримиримом противоречии с другими устоями данной культуры — люди теряют ориентиры, путаются в представлениях о добре и зле. И вот, авторитетные деятели культуры России стали убеждать общество, что «человек человеку волк», а элита гуманитарной интеллигенции — прямо проповедовать социальный расизм.

Это транслировалось в СМИ, школу и вузы. Внедрение в массовое сознание антропологической модели социал-дарвинизма велось как специальная программа. В разных вариациях во множестве сообщений давались клише из Ницше, Спенсера, Мальтуса такого типа: «Бедность бездарных, несчастья, обрушивающиеся на неблагоразумных, голод, изнуряющий бездельников, и то, что сильные оттесняют слабых, оставляя многих «на мели и в нищете», — все это воля мудрого и всеблагого провидения».

Очень популярен среди интеллигенции был Н.М. Амосов (в рейтинге он шел третьим после Сахарова и Солженицына). Он писал о своем кредо: «Человек есть стадное животное с развитым разумом, способным к творчеству… За коллектив и равенство стоит слабое большинство людской популяции. За личность и свободу — ее сильное меньшинство. Но прогресс общества определяют сильные, эксплуатирующие слабых» [110]. Ему вторили Г.Х. Попов, А.С. Ципко и другие идеологи помельче.

В молодежной прессе самым обычным делом стали заявления в духе тяжелого социал-дарвинизма. Вот как «Московский комсомолец» излагал сущность человека: «Изгнанный из эдемского рая, он озверел настолько, что начал поедать себе подобных — фигурально и буквально. Природа человека, как и всего живого на земле, основывается на естественном отборе, причем на самой жестокой его форме — отборе внутривидовом. Съешь ближнего!» А вот высказывание в той же газете одного из первых крупных бизнесменов Л. Вайнберга (1 мая 1988 г.): «Биологическая наука дала нам очень необычную цифру: в каждой биологической популяции есть четыре процента активных особей. У зайцев, у медведей. У людей. На западе эти четыре процента — предприниматели, которые дают работу и кормят всех остальных. У нас такие особи тоже всегда были, есть и будут» [111].

В советское время к категории высших ценностей, которые и служат «полицией нравов» для населения, была причислена социальная справедливость. Авангард идеологов реформы отверг эту ценность, а затем изъял из обихода и само это понятие. В 1992 году Юлия Латынина свою статью — панегирик рынку назвала «Атавизм социальной справедливости». С возмущением помянув все известные истории попытки установить справедливый порядок жизни, она привела сентенцию неолибералов: «Среди всех препятствий, стоящих на пути человечества к рынку, главное — то, которое Фридрих Хайек красноречиво назвал атавизмом социальной справедливости» [112].

Отношение населения к ценности социальной справедливости было все время в сфере внимания реформаторов. Все понимали, что доктрина реформы находилась в глубоком противоречии с этой ценностью. Приверженность ей блокировалась интенсивной идеологической обработкой. В статье М.М. Назарова, дающей обзор этой проблемы в 1990-е годы, сказано (1999 г.): «В период экономических трансформаций радикально — либерального плана в российских средствах массовой информации почти общим местом стало мнение, что вопросы социальной справедливости являются не чем иным, как “пережитком социализма”, и что в обществах с рыночной экономикой и либеральной демократией заботам о социальной справедливости места нет… Подобное “отключение нравственности” (а представления о справедливости являются одной из важнейших норм) неминуемо ведет к аномии, к проблематичности существования российской социальной общности как таковой… Сейчас существуют как бы “две России”: расходящиеся в разные стороны социальные ветви. Они резко отличаются поведением, предпочтениями, ориентациями» [113].21

Конфликт укорененных в культуре ценностей с социальной реальностью и порождает аномию. Привычная ценностная шкала расщепляется. Уже в 1993 году общая ориентация населения на справедливость расщепилась на три ветви: «уравнительную», «социал-либеральную» и «либерально-экономическую». Эти трактовки социальной справедливости соотнесли, грубо, с «коммунистической», «социал-демократической» и «либеральной». Их доли составили 26, 36 и 25% соответственно.

Эти исследования обнаружили расхождение ценностных систем поколений. М.М. Назаров пишет: «Для достаточно многочисленной группы респондентов характерно рассмотрение социальной справедливости как одной из центральных ценностных и практических составляющих жизни в советский период. В основе таких трактовок находятся интересы коллектива, группы, государства, а личность рассматривается во взаимосвязи с этими категориями. Тексты интервью позволяют утверждать, что подобные трактовки справедливости в большей степени присущи представителям старшего и среднего поколения» [113].

Но в целом социальная справедливость оставалась ключевой ценностью для большинства населения России (хотя уже сложилась группа респондентов, для которых «было характерно неприятие феномена справедливости как такового»). В международном исследовании отношения к социальной справедливости был задан вопрос, несет ли правительство ответственность за справедливое распределение доходов. В США положительный ответ дали 50% опрошенных, в Нидерландах — 53%, Великобритании — 67, Западной Германии — 71, Эстонии — 76, Чехословакии — 82, Японии — 86, Болгарии — 87, в Словении, Польше, Венгрии — 88, Восточной Германии и России — 96% [114].

Из множества исследований вытекает поучительный вывод: идеологическая обработка действует на подсознание даже притом, что вытесняемая или нейтрализуемая ценность как будто сохраняется в сознании незыблемо. Люди знают, что жить надо согласно нормам справедливости, но нарушают эти нормы под давлением обстоятельств.

В.Э. Бойков пишет (2004 г.): «Научный и практический интерес представляют координаты оценок социальной справедливости, которые с точки зрения морали предстают как осознание людьми общественно необходимого типа отношений. Основная масса опрошенных (до 80%) считает, что социальная справедливость должна выражаться в таких принципах, как наличие равных шансов на труд, образование, медицинское обслуживание, обеспечение соответствия доходов выполняемой (или ранее выполненной) работе» [13].

Выше приводился вывод большого исследования социально-политических ориентаций россиян осенью 2009 года (руководитель В.Э. Бойков): «В иерархии ценностных ориентаций ключевое значение имеет “социальная справедливость”» [64].

Ценностный, культурный конфликт, расколовший Россию, быстро превратился в социальный: большинство населения угнетено общественным порядком, общество враждебно этому большинству. Вот вывод из большого исследования осени 2008 года, еще до того, как население ощутило давление нового витка кризиса: «Лидером негативно окрашенного чувства стало чувство несправедливости происходящего вокруг, которое свидетельствует о нелегитимности для наших сограждан сложившихся в России общественных отношений (испытывают это чувство часто — 38%, иногда — 53%). Острота переживания социальной несправедливости в последние годы несколько притупилась. Во всяком случае, в 1995 году большинство населения (58%) жило с практически постоянным ощущением всеобщей несправедливости, а в 2008 году оно превратилось преимущественно в ситуативное чувство, испытываемое иногда…

Еще одно выраженное негативно окрашенное чувство — это чувство собственной беспомощности повлиять на происходящее вокруг. С разной степенью частоты его испытывают 84% взрослого населения, в том числе 45% испытывают часто. Чувство беспомощности очень тесно связано с ощущением несправедливости происходящего, образуя в сочетании поистине «гремучую смесь», изнутри подрывающую и психику, и физическое здоровье многих россиян. Ведь жить с постоянным ощущением несправедливости происходящего и одновременным пониманием невозможности что-то изменить — значит постоянно находиться в состоянии длительного и опасного по своим последствиям повседневного стресса. Сочетание это достаточно распространено: каждый пятый россиян пребывает сейчас именно в таком состоянии, притом что лишь 4% населения никогда не испытывают обоих этих чувств» [28].

Таким образом, в массовом сознании закреплена нравственная норма социальной справедливости, а социальное бытие этой норме противоречит. Люди вынуждены подчиняться диктату бытия над сознанием — подчиняться несправедливости и неизбежно соучаствовать в ней. Это и есть аномия.

Комбинированное воздействие ненормальных материальных условий жизни с растлевающим влиянием новой идеологизированной масскультуры сильнее всего ударяет по крайним, отличным от основной части народа, группам. Одна такая группа — обездоленные, другая — элита. На Международном симпозиуме в 1995 году В.Н. Шубкин в докладе «Молодое поколение в кризисном обществе» рассказал об исследовании взглядов молодой элиты.

Вот что он подчеркнул: «Резкое снижение ценности человеческой жизни с точки зрения студентов МГУ. Тезис, что “можно лишить жизни новорожденного, если у него есть физические или умственные отклонения”, поддерживают от 17 до 25% студентов и 8% обычных граждан. 16% студентов считают, что заповедь “Не убий” для современного человека становится все менее важной. Среди обычных граждан так думают только 2,6%.

Судя по результатам указанных мною исследований, молодежь расходится с основной массой граждан почти по всем существенным пунктам. Этот разрыв как бы характеризует тот социальный и моральный климат, с которым придется иметь дело нашей стране, когда нынешние студенты станут элитой общества. Общество будет более прагматичным, более жестоким и циничным, более лживым и беспощадным к слабым» [91].

Как видится ситуация десять лет спустя? Пишет руководитель исследования, проведенного в школах Краснодара в 2005-2008 годах и охватившего учителей, школьников 9-11-х классов и их родителей: «Момент, на который бы хотелось обратить внимание, — это идеология целей образовательной реформы. Для чего реформируется образование? Чтобы стать более эффективным и конкурентоспособным. Эти установки на конкурентность и эффективность как заклинание повторяют все официальные лица, говорящие о реформе. Эффективность и конкурентоспособность — элементы рыночной идеологии. Провозглашая эту идеологию в качестве целей, мы совершаем опасную подмену. Традиционная цель классического образования — “воспитание зрелой, гармонично развитой личности” (вспомним, как третировали в 1990-е годы эту установку советского образования). Это совсем иное, чем “воспитание конкурентоспособной и эффективной личности”» [115].

Задача той масскультуры, которая была сформирована в ходе реформы, — «атомизация» человека, разрыв всех связей солидарности. Природное состояние людей — атомов — «война всех против всех». У человека, который живет в правовом государстве, эта война принимает форму конкуренции. Атомы равны друг другу, но вот в каком смысле: «Равными являются те, кто в состоянии нанести друг другу одинаковый ущерб во взаимной борьбе» (Гоббс). Представление о человеке как о хищном животном и не скрывается. Ф. Ницше писал в книге «По ту сторону добра и зла»: «Сама жизнь по существу своему есть присваивание, нанесение вреда, преодолевание чуждого и более слабого, угнетение, суровость, насильственное навязывание собственных форм, аннексия и по меньшей мере, по мягкой мере, эксплуатация».

Под давлением этой культуры, вопреки разуму и совести большинства, с нынешнего распутья идет сдвиг к эгоцентризму. Если на нынешнее неустойчивое равновесие не воздействовать целенаправленно и умело, сдвиг продолжится в сторону углубления аномии и распада общества. Вопрос в том, есть ли силы, способные остановить его, пока дрейф не станет лавинообразным.

Смена культурных кодов началась с диверсии в сфере языка. Ведь для каждого его средства есть своя ниша, оговоренная выработанными в культуре нравственными и эстетическими нормами. Разрушение этой системы норм вызывает тяжелую болезнь всего организма культуры. Опросы 2004 года показали, что 80% граждан считали использование мата на широкой аудитории недопустимым [35, с. 258]. Но ведь снятие запрета на использование мата было на деле частью культурной политики! Недаром 62% граждан одобрили бы введение цензуры на телевидении [35, с. 80].

Так началось лавинообразное обрушение всех структур культуры. Этика любви, сострадания и взаимопомощи ушла в катакомбы, диктовать стало право сильного. Оттеснили на обочину, как нечто устаревшее, культуру уживчивости, терпимости и уважения. Мы переживаем реванш торжествующего хама — в самых пошлых и вызывающих проявлениях. Это и архитектура элитарных кварталов и заборов, и набор символических вещей (вроде «джипов»), и уголовная эстетика на телевидении, и повсеместное оскорбление обычаев и приличий. Это и наглое открытое растление коррупцией символических фигур нашей общественной жизни — милиционера и чиновника, офицера и учителя… Все это — следствие культурной революции двух последних десятилетий.

Заметим, что индивидуализм порождает аномию не только в отношении норм человеческой солидарности — он ведет и к отчуждению от страны, к нарушению норм гражданственности. Вот результаты одного из исследований (2003 г.): «Ценности индивидуализма, приобщение к миру престижных и красивых вещей становятся для все большей части юношей и девушек самоцелью существования, смыслом бытия. И неудивительно, что относительное большинство молодежи заявляет о невозможности терпеть различные неудобства и лишения ради блага и процветания России (47,5% городских респондентов и 45,9% — сельских).

И уже большинство юношей и девушек желают жить там, где будут достойно оплачивать их труд, в том числе за пределами России. Таковы позиции городских (55,7%) и сельских учащихся (52%). Жить в России, несмотря на существующие здесь проблемы, предпочитает явное меньшинство респондентов (39,3% городских и 43,9% сельских подростков). Вполне очевидно вырисовывается серьезная миграционная угроза» [116].

За последние двадцать лет художественная элита России стала «играть на понижение». Как будто что-то сломалось в ее мировоззрении. Телевидение крутит лицензионные игровые шоу типа: «Слабое звено», «За стеклом», «Последний герой». Каков идейный стержень этих программ? Утверждение социал-дарвинистских принципов борьбы за существование как закона жизни общества. Неспособные уничтожаются, а приспособленные выживают в «естественном отборе». Умри ты сегодня, а я завтра!

Социологи пишут, что в этих программах «знания и эрудиция участников все более уходят на второй план. Акцент делается на возможностях победы над противником через подкуп, сговор, активизацию темных, находящихся в глубине души инстинктов. Практически во всех программах прослеживается идея, что для обладания материальным выигрышем, т. е. деньгами, хороши любые средства. Таким образом, программы ориентируют зрителя на определенный вариант жизни, стиль и способ выживания» [38].

С.Б. Переслегин предваряет статью о передачах телевидения типа «Слабое звено» таким введением: «…Сим я официально обвиняю министра образования РФ Филиппова, идеолога реформ Грефа и «примкнувших к ним лиц» в измене Родине, подготовке и осуществлении заговора, направленного на подрыв российского образования и опосредованно — на разрушение научного, культурного, экономического и военного потенциала России, а также — в преступлениях против Будущего» [117].

Надо подчеркнуть, что растлевающее воздействие телевидения обладает с одновременным обеднением населения кооперативным эффектом. Культ денег и силы — вот что способствовало тому, что преступное сознание заняло господствующие высоты в экономике, искусстве, на телевидении! Тут США идут впереди нас, и следует послушать их ученых. Там уже в середине неолиберальной волны был сделан вывод, что цена ее оплачивается прежде всего детьми и подростками. Американский социолог К. Лэш пишет в книге «Восстание элит»: «Телевизор, по бедности, становится главной нянькой при ребенке… [Дети] подвергаются его воздействию в той грубой, однако соблазнительной форме, которая представляет ценности рынка на понятном им простейшем языке. Самым недвусмысленным образом коммерческое телевидение ярко высвечивает тот цинизм, который всегда косвенно подразумевался идеологией рынка» [118, с. 79].

В отношении отодвинутой от «праздника жизни» половины населения России наша официальная культура ведет себя как в отношении низшей расы. Ее просто не замечают, как досадное явление природы, а если и упоминают, то с «романтической» или глумливой подачей. Социальная драма миллионов людей не вызывает минимального уважения. Гастарбайтеры! Бомжи! Пьяницы! — колоритные фигуры российского телевидения.

Резко изменилась нравственная платформа кинопроизводства и репертуарная политика кинопроката. В 1985 году отечественные фильмы составляли 74% репертуара московских кинотеатров, а американские 3%. За первый квартал 1994 года доля отечественных фильмов снизилась до 14%, а зарубежная часть репертуара увеличилась до 84%, число американских фильмов возросло до 60%.

В 1993 году в НИИ киноискусства был проведен контент-анализ фильмов, составлявших репертуар московских кинотеатров. Главные выводы этого исследования таковы: «Широкое распространение зарубежной кинопродукции, прежде всего американской, поставило под вопрос само существование отечественного кино как феномена национальной культуры, а массовое сознание оказалось под мощным воздействием распространяемых ею ценностей.

Общеизвестно, что фильмы содержат и распространяют определенные социальные и культурные ценности, которые проявляются и тиражируются посредством тем, сюжетов, героев, пафоса кинопроизведении и т. п. Общий поток фильмов создает некоторое “ценностное поле”, оказывающее воздействие на ментальность зрителей. Американские и западноевропейские фильмы, доминирующие сегодня в репертуаре наших кинотеатров, стали каналом широкого проникновения в российское общество, его социокультурную среду “инородных” культурных ценностей и вызвали изменение привычного ценностного содержания функционирующего в обществе кинопотока…

Большинство героев фильмов текущего репертуара являются представителями периферийных социальных групп и маргинальных слоев культуры. Чаще всего это заключенные, преступники, наемные убийцы, тунеядцы, проститутки и др., т. е. носители ценностей криминальной микросреды. Соответственно, и социальное окружение героя чаще всего криминально. (Любопытно, что эта особенность характерна для фильмов всех стран: 36% отечественных фильмов, 43% европейских и 42% американских.) В зарубежных фильмах часто встречаются авантюристы, секретные агенты, содержанки, разведчики; в американских также нередки герои — инопланетяне, роботы, “тарзаны”, “ниндзя” и пр. В целом герой-“маргинал” характерен для каждого второго фильма…

Если обратиться к мотивам, которыми руководствуются американские киногерои в своих действиях и поступках (а именно в них проявляется ценностная структура личности героя), то самыми распространенными оказались: “месть” (42% фильмов) и “сохранение жизни” (35%)…

Американизация репертуара российских кинотеатров осуществляется в виде экспансии наиболее «низких» пластов и наиболее китчевых форм американской массовой культуры. В результате вместо обогащения и расширения разнообразия репертуара, приобщения наших зрителей к ценностям мирового кинематографа и западной цивилизации происходит нечто противоположное: распространяются большей частью стереотипы и ценности маргинального слоя американской культуры…

Сравнительный анализ показывает, что в большинстве случаев фильмы текущего репертуара содержат и несут зрителю не национальные ценности той или иной культуры — отечественной, европейской или американской, а универсальные стереотипы, имиджи, штампы “усредненной” массовой культуры. Сегодня в нашем кинопрокате циркулируют по крайней мере два потока массовой культуры. С одной стороны, импортная (зарубежная) коммерческая кинопродукция, прежде всего американская, с другой — “американизированная” продукция собственного (отечественного) производства, мало отличающаяся по набору ценностей и стереотипов от продукции зарубежного коммерческого кино, далекая от российских национальных истоков и национального культурного менталитета.

Это, в свою очередь, обусловило появление “американизированной” отечественной кинопродукции, свидетельствующей об изменении ориентаций российских кинематографистов: сценаристов, режиссеров, продюсеров. Иными словами, происходит формирование отечественной самовоспроизводящейся социокультурной системы, несущей ценности массовой культуры “американского типа”» [119].

Вывод слишком пессимистический, хотя в целом верный. Надежду внушает тот факт, что американизация киноискусства вызвала отторжение зрителя от нового кино. Главный редактор журнала «Искусство кино» Д.Б. Дондурей говорит на международном симпозиуме (1995 г.): «Рейтинг фильмов, снятых в ельцинскую эпоху, т. е. после 1991 года, у советских граждан в 10-15 раз ниже, чем у выпущенных под эгидой отдела пропаганды ЦК КПСС. Созданная нашими режиссерами вторая реальность массовой публикой отвергается. Наши зрители сопротивляются той тысяче игровых лент «не для всех», которые были подготовлены в 1990-е годы… герои которых по преимуществу преступники, наркоманы, инвалиды, проститутки, номенклатурная дрянь с отклонениями в поведении» [36].

Таким образом, именно «тысяча игровых лент 1990-х годов» продуцирует аномию, а противодействуют ей фильмы, «выпущенные под эгидой отдела пропаганды ЦК КПСС». Какой провал всей культурной политики!

Тяжелое последствие американизации кино и телевидения, которое ударило по молодежи — легитимизация преступника. Сращивание «светлой» культуры с культурой уголовной — одна из самых драматических сторон культурного кризиса России последних тридцати лет. Это особая сторона современной национальной трагедии, о ней скажем подробнее.

Уже в XIX веке осознавалась, в том числе и в России, опасность для общества распространения криминальной субкультуры среди массы граждан. Как пишут криминологи, человек как социальное существо развивается или в группе законопослушных людей — или «в преступной шайке, у членов которой есть устойчивая система ценностей, отличающаяся от системы ценностей, существующей в большом обществе. Личность в такой среде развивается в соответствии с ценностями и нормами своего окружения, не воспринимая ценностей культуры в целом». Академик В.Н. Кудрявцев, говоря о «нравах переходного общества», уже на первом этапе реформ предупреждал, что «преступная субкультура — не экзотический элемент современных нравов, а опасное социально-психологическое явление, способное самым отрицательным образом воздействовать на многие стороны общественной жизни».

Криминолог И.М. Мацкевич пишет об этой стороне реформы: «В последние десятилетия произошли существенные перемены в отношении общества к преступности и ее проявлениям. Криминальная субкультура, о которой раньше предпочитали не говорить, в настоящее время получила легальный статус наряду с общей культурой. Некоторые утверждают, что это часть общей культуры и нет ничего страшного в том, что общество будет знать некоторые постулаты криминальной субкультуры. Между тем не учитывается самое главное: криминальная субкультура — это не часть общей культуры, а ее прямой антипод. Кроме того, по своей природе она социально агрессивна.

Представители криминальной субкультуры не жалеют ни сил, ни средств для того, чтобы вытеснить лучшие вековые традиции культурного наследия человечества и подменить их суррогатом сомнительных произведений так называемого тюремного искусства. При этом подмена понятий происходит в завуалированных формах, откровенно уголовные песни называются почему — то «бытовыми» песнями, уголовный жаргон и терминология — «бытовым» разговором. Никого не удивляет, что ведущие журналисты разговаривают со своими читателями на страницах газет и по телевидению на полублатном языке… Я уже не говорю о том, что массовыми тиражами выходят книги, написанные на матерном языке. В игровых фильмах актеры позволяют себе нецензурно выражаться, чтобы, как говорят режиссеры, приблизить экранную жизнь героев к реальной» [168].

Без духовного оправдания преступника не было бы взрыва преступности. Особенностью нашего кризиса стало включение в этическую базу элиты элементов преступной морали — в прямом смысле. В результате сегодня одним из главных препятствий к возврату России в нормальную жизнь стало широкое распространение и укоренение преступного мышления. Это нечто более глубокое, чем сама преступность. Этот вал аномии накатывает на Россию и становится одной из фундаментальных угроз.

Криминальная субкультура — сложная и «рыхлая» система, воспроизводству которой способствует много факторов. Но И.М. Мацкевич выделяет самый основной: «Прежде всего, не следует делать поспешных ошибочных шагов в области социально-экономических преобразований, плодами которых пользуются в первую очередь представители криминального мира. При этом надо помнить, что, возникнув однажды, какое-либо негативное явление полностью никогда не исчезает. Ошибки в этой сфере обходятся очень дорого… К сожалению, рассматриваемые социально-негативные явления имеют место и сейчас. Так, около 1% трудоспособного населения у нас ежегодно проходит опыт тюремной жизни. Это колоссальная цифра! Огромное число людей возвращается в обыденную жизнь в качестве проповедников тюремного быта и образа жизни» [168].

Именно это произошло в России. Реформы 1990-х годов создали для представителей криминального мира режим наибольшего благоприятствования. Это реформы послужили «социальным лифтом», который в огромных масштабах поднял преступный мир сначала в экономическую, а потом и в другие сегменты «элиты». Для основной массы населения это стало бедствием.

Сравним выводы 1999 года с тем, что пишут десять лет спустя (в 2009 г.) российские социологи: «Социальное беспокойство, страхи и опасения людей за достигнутый уровень благополучия субъективно не позволяют людям удлинять видение своих жизненных перспектив. Известно, например, что ныне, как и в середине 1990-х годов, почти три четверти россиян обеспокоены одним: как обеспечить свою жизнь в ближайшем году…

В состоянии социальной катастрофы особенно сильно сказалось сокращение длительности жизненных проектов на молодом поколении. С одной стороны, оно в значительной степени потеряло нравственные ориентиры: сначала молодому поколению настойчиво показывали и доказывали тупиковую бесперспективность “строительства самого справедливого общества на земле”, а потом это поколение не могло не увидеть явные изъяны периода первичного накопления капитала. Молодые люди на личном опыте стали все чаще убеждаться, что наибольшего успеха в жизни очень часто достигают отнюдь не те люди, которые имеют твердые моральные принципы, проявляют трудолюбие, старательность, совестливость, милосердие, а те, кто вообще не имеет позитивных жизненных установок, кто желает и умеет достигать своих целей любой ценой. Из средств массовой информации быстро исчезли репортажи о “трудовых подвигах”, исчез и сам человек труда как таковой. Вместо этого в теле- и радиопередачах стали пропагандироваться маргинальные личности, а их умение решать жизненные проблемы выдаваться за образец для всех, в первую очередь для молодежи…

В условиях, когда едва ли не интуитивно все большее число молодых людей понимало и понимает, что они навсегда отрезаны от качественного жилья, образования, отдыха, других благ, многие из них стали ориентироваться на жизнь социального дна, изгоев социума. Поэтому — то и фиксируются короткие жизненные проекты молодых: наркоману бесполезно внушать, что до 30 лет доживает редкий из наркозависимых людей. Ведь больше жить ему просто не надо, он не видит, не может увидеть перспектив для себя в этой жизни. Неслучайно, как свидетельствуют оценки экспертов, по сравнению с 1990 годом в 2002 году число больных наркоманией в России возросло в 10 раз и достигло более 2 млн человек. Молодому человеку, который чрезмерно потребляет спиртное, можно сказать, уже спивается, также бессмысленно говорить о жизненных перспективах, “открытости всех дорог”.

По данным Комитета по безопасности Государственной думы в 2007 году в стране было зафиксировано 65 тыс. алкоголиков, чей возраст не превышал 15 лет. Сейчас каждый третий подросток в возрасте 12 лет, что называется, “балуется” пивом, даже среди 13-летних таких две трети. Потребление водки резко возрастает с 15-летнего возраста. Нельзя не видеть, что все это происходит на фоне едва ли не полностью разрушенной социализации подрастающего поколения» [14].

Пока что культура нынешней России находится в отступлении. В среде новой «элиты» возникли течения, следующие болезненному ницшеанству. Они мечтают о выведении не просто новой породы людей («сверхчеловека»), а нового биологического вида, который даже не сможет давать с людьми потомства. Они предвидят «революцию интеллектуалов».

В Петербургском университете идет проект «Мировые интеллектуалы в Петербурге», делают доклады «признанные мировые интеллектуалы и лидеры влияния». Доктор философских наук А.М. Буровский излагает такие концепции: «Неандерталец развивался менее эффективно, он был вытеснен и уничтожен. Вероятно, в наше время мы переживаем точно такую же эпоху. «Цивилизованные» людены все дальше от остального человечества — даже анатомически, а тем более физиологически и психологически… Различия накапливаются, мы все меньше видим равных себе в генетически неполноценных сородичах или в людях с периферии цивилизации. Вероятно, так же и эректус был агрессивен к австралопитеку, не способному овладеть членораздельной речью. А сапиенс убивал и ел эректусов, не понимавших искусства, промысловой магии и сложных форм культуры» [120].

Читаем Буровского об «интеллектуалах — люденах» и обычных людях — как двух несмешивающихся «слоях»: «Молодые люди из этих слоев вряд ли будут способны соединиться — даже на чисто биологическом уровне. Малограмотный пролетариат малопривлекателен для люденов — и для мужчин, и для женщин. Мы просто не видим в них самцов и самок, они нам с этой точки зрения не интересны… Иногда мужчине — людену даже не понятно, что самка человека с ним кокетничает. А если даже он понимает, что она делает, его «не заводит»… Поведение текущей суки или кошки вполне «читаемо» для человека, но совершенно не воспринимается как сигнал — принять участие в игре… Я не раз наблюдал, как интеллигентные мальчики в экспедициях прилагали большие усилия, чтобы соблазнить самку местных пролетариев».

Это говорит в XXI веке с кафедры Петербургского университета профессор двух вузов. Какое мракобесие в цитадели русской культуры!

Все эти «лидеры влияния» не просто мечтают о таком будущем, они реализуют проект «Постчеловечество», перенося его в плоскость политических и экономических программ. Вот главная статья В. Иноземцева в книге «Постчеловечество». Она называется «On modern inequality. Социобиологическая природа противоречий XXI века».

Иноземцев пишет: «Государству следует обеспечить все условия для ускорения «революции интеллектуалов» и в случае возникновения конфликтных ситуаций, порождаемых социальными движениями «низов», быть готовым не столько к уступкам, сколько к жесткому следованию избранным курсом» [41].

Интеллектуальные дебаты крутятся вокруг идеи создания с помощью биотехнологии и информатики постчеловека. При этом сразу встает вопрос: а как видится в этих проектах судьба человека? В рассуждениях применяются три сходные парные метафоры. В жестких тезисах виды «постчеловек и человек» представлены как «кроманьонцы и неандертальцы». Помягче, это «элои и морлоки» (из фантазий Уэллса), совсем мягко — «людены и люди» (из Стругацких).

Вот рассуждения А.М. Столярова, видного писателя-интеллектуала, лауреата множества премий: «Современное образование становится достаточно дорогим… В результате только высшие имущественные группы, только семьи, обладающие высоким и очень высоким доходом, могут предоставить своим детям соответствующую подготовку… Воспользоваться [новыми лекарствами] сможет лишь тот класс людей, который принадлежит к мировой элите. А это в свою очередь означает, что «когнитивное расслоение» будет закреплено не только социально, но и биологически, в предельном случае разделив все человечество на две самостоятельные расы: расу «генетически богатую», представляющую собой сообщество «управляющих миром», и расу «генетически бедную», обеспечивающую в основном добычу сырья и промышленное производство…

Очевидно, что с развитием данной тенденции «когнитивное расслоение» только усилится: первый максимум устремится влево — к значениям, характерным для медицинского идиотизма, что мы уже наблюдаем, в то время как второй, вероятно все более уплотняясь, уйдет в область гениальности или даже дальше…

Современные «морлоки» с их интеллектом кретина будут неспособны на какой-либо внятный протест. Равным образом они постепенно потеряют умение выполнять хоть сколько-нибудь квалифицированную работу, и потому их способность к индустриальному производству вызывает сомнения» [42].

Поток таких рассуждений омывает разум страдающих от стресса жителей России. Какие чувства он вызывает…

Частным проявлением аномии бывает массовая моральная распущенность, под которой прежде всего понимают отказ от привычных (традиционных) норм отношений полов. Иногда политические силы, ведущие подрыв «старого порядка», доступными им средствами легитимируют и поощряют эту половую распущенность, используя ее как инструмент разрушения культурного ядра общества, на которое опирается культурная гегемония прежнего общественного строя. Такие программы даже называют сексуальными революциями. Это особый срез кризиса культуры.

Подобная сексуальная революция стала важной частью перестройки 1985-1991 годов и последовавшей радикальной реформы. Была поставлена цель разрушить советский общественный строй, а значит, и культурное ядро, на которое этот строй опирался. Было очевидно, что эта программа аморализации общества приведет к ряду тяжелых социальных болезней, которые общество оплатит очень дорогой ценой и будет изживать очень долго и трудно. Однако эффективность этой политической технологии высока, и решение применить ее против СССР, а затем постсоветской России все же было принято.

Смена установок в воспитании детей и подростков была одной из задач школьной реформы, а сексуальная революция стала одним из направлений в программе «смены менталитета общества через школы». Преодоление отрицательного отношения к половой распущенности и проституции, бывшее в советском обществе нравственным стереотипом, снятие признанных ранее в обществе запретов — важное изменение всего жизнеустройства.

Юристы и психологи писали уже в 1991 году: «Подростки потеряли интерес к привычным общественным ценностям и институтам, традиционным формам проведения досуга. Они больше не доверяют миру взрослых. Неслучайно стремительно растет армия ничем не занятых подростков (с 1984 года она увеличилась в шесть раз). В пресловутых молодежных «тусовках» неминуемо наступает сексуальная деморализация несовершеннолетних девушек» [121].

В эту кампанию были вовлечены СМИ, очень активно пропагандой «свободного секса» занимались популярные молодежные газеты (например, газета «Московский комсомолец»). Социологи из Академии МВД в 1992 году констатировали: «Росту проституции, наряду с социально-экономическими, по нашему глубокому убеждению, способствовали и другие факторы, в частности воздействие средств массовой информации. Отдельные авторы взахлеб, с определенной долей зависти и даже восхищения, взяв за объект своих сочинений наиболее элитарную часть — валютных проституток, живописали их доходы, наряды, косметику и парфюмерию, украшения и драгоценности, квартиры и автомобили и пр… Эти публикации вкупе с повестью В. Кунина “Интердевочка”, известными художественными и документальными фильмами создали красочный образ “гетер любви” и сделали им яркую рекламу, оставив в тени трагичный исход жизни героинь.

Массированный натиск подобной рекламы не мог остаться без последствий. Она непосредственным образом воздействовала на несовершеннолетних девочек. Примечательны в этом отношении результаты опросов школьниц в Ленинграде и Риге в 1988 году, согласно которым профессия валютной проститутки попала в десятку наиболее престижных» [37].

Цинично, что пропаганда проституции велась под флагом демократии, она была представлена «формой протеста» против советского строя — в то время против такого «протеста» невозможно было возразить. Авторы из Академии МВД приводят слова актрисы Е. Яковлевой, сыгравшей роль «интердевочки» в одноименном фильме П. Тодоровского: «Это следствие неприятия того, что приходится “исхитряться”, чтобы прилично одеваться, вечно толкаться в очередях и еле дотягивать до получки или стипендии, жить в долгах. Между тем у них на глазах кому-то доставались любые блага явно не по труду. Образцов роскошной жизни и безнравственного поведения тех, кто до недавнего времени был на виду, хватало. Но именно эти люди громче всех требовали от молодежи нравственной чистоты и бескорыстия. Поэтому проституция часто была для девочек формой протеста против демагогии и несправедливости, с которыми они сталкивались в жизни» [37].

Для растлевающего воздействия была открыта и школа. В обзоре истории «девиации сознания и поведения российской молодежи» сказано: «В начале 1990-х годов в учебные заведения нахлынула волна социологических и социопсихологических анкет сексуальной направленности, ориентированных на возбуждение у учащейся молодежи нездоровых интересов. Вместе с «клубничными» детскими и юношескими газетами, многотиражными журналами, далеко переходящими грани традиционной морали телевизионными передачами, всем доступными порнофильмами они, безусловно, имеют самое прямое отношение к расцвету в России педофилии, малолетней проституции, тотального юношеского аморализма» [17].

Социолог-криминалист пишет: «Телевизионная и Интернет-пропаганда насилия, всякого рода пороков, снижение нравственных барьеров “взрослого” общества способствовали развитию и такого явления, как детская и подростковая проституция. По данным социологических исследований, проституцией занимается 5,7% опрошенных в возрасте 12-22 лет. Если в 1991 году средний возраст, в котором молодежь начинала сексуальную жизнь, составлял 16,3 года, в 1996 году — 15,4, то в 2001 году — 14,3 года» [122].

Но этот процесс был начат еще в годы перестройки. По состоянию на 1989-1990 годы положение было таково: «Чаще других среди проституток преобладают представительницы сферы обслуживания, а также студентки вузов, учащиеся техникумов и ПТУ, школьницы… Ежегодно от проституток заражается свыше 350 тыс. мужчин. Более 1/3 проституток перенесли венерические заболевания, причем некоторые из них по два, три и более раз. Наблюдается рост венерических заболеваний от 20 до 200% в различных регионах страны, в основном у несовершеннолетних… Так, в Новосибирской области 16-летняя проститутка-«дальнобойщица» за короткое время заразила сифилисом 27 водителей» [37].

Пока действовала советская система медицинского и административного контроля, динамика распространения венерических заболеваний среди подростков происходила в РСФСР и РФ в темпе, представленном на рис. 1 до 1996 года.

Рис. 1. Заболеваемость подростков в возрасте 15-17 лет сифилисом в РСФСР и РФ (выявлено больных с установленным впервые в жизни диагнозом сифилиса на 100 000 населения)

К чему привело целенаправленное растление подростков и молодых людей? Обычно обращают внимание на взрывной рост заболеваемости сифилисом. На деле положение хуже — спектр болезней, связанных с упадком морали, широк, и некоторые из таких болезней гораздо опаснее сифилиса. Вот что сказано в Государственном докладе «О состоянии здоровья населения Российской федерации в 1999 г.» (2000 г.): «В последние годы сохраняется неблагоприятная тенденция ухудшения состояния психической адаптации детей и подростков, увеличение у них дезадаптивных форм поведения, включая алкоголизацию, табакокурение, наркоманию и другие виды девиантного поведения…

Среди причин, приведших к увеличению заболеваемости инфекциями, передаваемыми половым путем, следует указать, прежде всего, на происшедшие изменения социально-экономических отношений, приведших к расслоению населения, повлиявших на поведенческие, в том числе сексуальные, реакции людей…

Необходимо отметить, что регистрируемый уровень инфекций, передаваемых половым путем, не отражает истинной заболеваемости населения страны, так как коммерческие структуры и организации, а также частнопрактикующие врачи не заинтересованы (в основном по финансовым соображениям) в полной регистрации и сообщении сведений в органы здравоохранения о числе принятых ими больных…

Начиная с 1994 года в РФ складывается принципиально новая эпидемическая ситуация по ГВ. Резко изменившиеся социальные условия, искажение представления о жизненных ценностях, снижение нравственного уровня среди молодежи привели к резкому росту заболеваемости ГВ. Эти негативные процессы резко превысили успех в борьбе с ГВ, достигнутый к началу 1990-х годов. Рост заболеваемости обусловлен двумя возрастными категориями: 15-19 и 20-29 лет, вовлекаемыми в наркоманию и неупорядоченные сексуальные контакты… С начала регистрации в 1994 году продолжает ежегодно увеличиваться заболеваемость гепатитом С, по сравнению с 1998 годом она увеличилась на 65,7%… Основное количество заболевших формируют подростки и лица 20-29 лет… С 1997 г. на некоторых территориях страны отмечается интенсивное вовлечение в эпидемический процесс школьников 11-14 лет».22

4 февраля 2002 года в Государственной думе прошли парламентские слушания на тему «Социально-правовая защита детей от сексуальной эксплуатации и растления». Представляем выдержки из доклада А.А. Бигулова, начальника Управления по делам несовершеннолетних и молодежи Генеральной прокуратуры РФ: «Несовершеннолетних все чаще стали использовать для получения прибыли. Одной из доходных сфер бизнеса являются интимные услуги. В то же время средства массовой информации вольно или невольно стимулируют интерес к сексуальной сфере жизни. Телевидение, газеты, журналы изобилуют соответствующим материалом. С учетом того, что нравственное воспитание подростков оставляет желать лучшего, а зачастую отсутствует вовсе, пропагандируемые СМИ деяния попадают на благодатную почву…

Что касается детской проституции по вызову, а тем более уличной проституции, то они приняли совершенно неконтролируемые масштабы, поскольку вот уже 5 лет не входят в предмет регулирования уголовного права. Повсеместно производятся съемки порнофильмов, которые через Москву и другие крупные города направляются потребителям за рубеж. При этом низкая активность правоохранительных органов в возбуждении уголовного преследования по делам данной категории объясняется несоответствием уголовного законодательства той степени общественной опасности, которой достигло данное направление криминальной деятельности.

Рынок порноиндустрии стимулирует совершение половых преступлений в отношении малолетних детей. Следственными органами установлены факты продажи порнографии с детьми 8 и даже 6-летнего возраста… При этом порнография используется как средство развращения детей» [122].

Реально никаких мер ни Генеральная прокуратура, ни законодатели не предприняли. В 2003 году в Петербурге был выпущен в продажу видеофильм «Школьница-2». В анонсе на обложке кассеты говорилось: «Старшеклассница приходит в новую школу… У нее все при всем в смысле внешности. В новой школе своеобразные педагогические приемы, в чем новенькая убеждается в первый же день на переменках. Для получения достойных отметок нужно для начала сексуально удовлетворить педсостав. А потом был день рождения одноклассника, где она уже по-настоящему вливается в коллектив».

Шок вызвал тот факт, что съемки фильма проводились в конкретной школе № 193 в Гродненском переулке Центрального района Петербурга. Ученики и их родители увидели на экране знакомые кабинеты и классы, стенгазету на стене, выставку детских рисунков. Увидели парты и столы, на которых разыгрывались порнографические сцены. Когда возмущенные родители пришли в школу и пригласили педагогов тоже просмотреть фильм, то многие из учителей плакали, а с некоторыми был сердечный приступ. Плакали не только от оскорбления, но и от бессилия [123].

К юбилею Санкт-Петербурга там был выпущен цикл порнофильмов, в которых половые акты совершались на фоне исторических памятников — Медного всадника, Казанского собора и т. д. Съемки проходили открыто, на глазах прохожих, детей, милиционеров. Милиция присутствовала там не для того, чтобы пресечь демонстративное нарушение норм морали и права, а чтобы охранять съемочную группу от публики.

Протесты общественных организаций ни к чему не привели. Фильмы отправили на экспертизу главному специалисту Российской Федерации — заведующему кафедрой сексологии и сексопатологии Государственной еврейской академии им. Маймонида профессору Льву Щеглову. Он заявил, что «сцены половых актов с детальной демонстрацией физических деталей» считаются жесткой эротикой, а она в Российской Федерации не запрещена. В Министерстве культуры РФ эксперты сделали лишь одно замечание — съемки на фоне православного храма Спаса на Крови могут оскорбить чувства верующих.

Этим тенденциям ни Министерство образования, ни Министерство культуры не оказали никакого противодействия, что говорит об определенных установках в отношении воспитания детей и подростков. Это радикальная трансформация российской школы.

Когда в Петербурге проходила II Международная эротическая выставка, где, как подчеркивалось, «русские красавицы демонстрировали свои прелести», корреспондент «Независимой газеты» задал вопрос главному ее идеологу, уже упомянутому Льву Щеглову: «Какова цель выставки?» Тот ответил: «Формирование у населения эротической культуры, которая блокирует тоталитарность». Как видно, цели у этой Академии и у реформаторов из Минобрнауки совпадают, а методы чуть-чуть разные.

Кстати, реформа открывает еще одно уязвимое место в системе воспитания. Речь идет о подрыве традиционной шкалы нравственности под флагом либерализации отношения к гомосексуализму. Это не та либерализация, которая постепенно шла уже в СССР (де факто преследование гомосексуалистов происходило лишь в случае насильственных преступлений или растлении малолетних). Запад переживает волну политизации гомосексуализма под прикрытием доктрины мультикультурализма. Теперь эта волна подступает к берегам России.

Аномия — это удел не только обездоленных и обедневших. Культурная травма поразила все общество, хотя и в разных формах. Однако аномия представителей высшего среднего класса и богатых исследуется как особый феномен. Для ее проявления предложен термин парааномия. С.А. Кравченко считает даже, что ее изучение позволяет обосновать новую социологическую парадигму — настолько важные явления обнаруживаются при этой разновидности аномии. Эту разновидность он называет играизацией.

С.А. Кравченко пишет: «Играизация представляет собой внедрение принципов игры, эвристических элементов в прагматические жизненные стратегии, что позволяет формироваться новому типу социальной адаптации в условиях парааномии. В отличие от классической аномии, новых форм социальной патологии, возникших как результат «конкретного сочетания сил аномии и развития», парааномия предполагает стирание принципиальных различий между объективной и субъективной реальностью, нарушение целостного мира смыслов, размывание идентичностей, культурных целей и, соответственно, институциональных средств их достижения» [124].

Возникновение этой новой формы аномии С.А. Кравченко связывает с кризисом, который сопровождается резким усложнением общественных структур и процессов. Это усиливает культурную травму, которую испытывают предприниматели и менеджеры высшего звена, а также молодая элитарная интеллигенция.

Дело в том, что на культурную травму как следствие резкого слома социального и культурного жизнеустройства, испытываемую российским обществом, наложилось травматизирующее столкновение постмодерна с культурой советского индустриального общества. Это породило новые, необычные процессы (к ним относят возрастание сложности социокультурных структур, утрату гомогенности и стабильности групп, возникновение непредсказуемых флуктуаций).

С.А. Кравченко пишет: «Одной из коллективных реакций (при этом весьма существенной) на эти жизненные новации становится играизация… Используя терминологию Ж. Бодрийяра, можно сказать, что парааномия — это мир симулякров и симуляций, мир, в котором уничтожается соотнесенность знаков и слов с истинным положением дел. При этом общественная жизнь в целом все более приобретает хаотическое содержание, находящееся в процессе самоорганизации… Парааномия возникает, когда начинает размываться само представление о нормативности и девиации. Она естественное состояние общества постмодерна. В этом направлении, нравится нам это или нет, развивается и российское общество» [Там же].

С.А. Кравченко описывает проявления парааномии в политике, финансовой деятельности, управлении, СМИ, искусстве. Известные нам патологии этих сфер хорошо укладываются в предложенную им модель. Можно сказать, что речь идет об аномии элитарных слоев, но эта аномалия сильно воздействует на общество в целом. В частности, эту форму аномии С.А. Кравченко считает во многом ответственной за те регрессивные явления в культуре, о которых мы говорили выше и которые подробно описаны в социологической литературе последних двадцати лет.

Он пишет: «Межличностные связи освобождаются от зависимости внешних факторов — традиций, родства, материального обеспечения… Под влиянием симулякров и симуляций в играизированном обществе стираются различия между китчем и высоким искусством… В итоге современные россияне входят в культурный мир, в котором китч и высокие эстетические ценности трудно различить. Интимность, секс и сексуальность также оказались подвержены играизации… Российские уличные и газетные рекламы предлагают круглосуточный досуг, стриптиз, сексуальные релаксации на любой вкус…

Играизации сопутствует регрессия — переход к более низким, упрощенно-примитивным социальным действиям, что так или иначе способствует воспроизводству деструктивности. Регрессия может проявляться в самых различных формах — увеличении потребления алкоголя, табачных изделий, наркотиков, а также в том, что люди испытывают тягу к социальным действиям, связанным с повышенными рисками и мистикой… Словом, совершают массу действий с явно иррациональным компонентом…

Возникает социальный тип авантюриста, движимый жаждой игровой страсти, успеха любой ценой. Вместе с тем многие люди начинают ощущать себя марионетками. Есть опасение, что авантюристский и марионеточный типы людей могут распространяться в России как прямое следствие играизации. Индивид практически утрачивает внешние опоры, детерминирующие его поведение (авторитет, традиции, веру). Возникает дезориентированность, источник которой — разрыв преемственности, а также социальных и культурных традиций. В результате неуверенность, тревога становятся спутником жизни играизированного индивида, а субъективные кризисы, безрассудства, проявления деструктивности превращаются чуть ли не в норму.

Для играизированной ментальности характерен невиданный ранее индивидуализм, нравственная и моральная всеядность. Исчезает такое явление, как универсальная, общая для всех мораль. Соответственно, индивиды перестают быть плохими или хорошими, они становятся «морально амбивалентными». Прошлый опыт мало значит для играизации. Ныне играизация в нашей стране не встречает серьезного противодействия, распространяются ее наиболее антигуманные формы, поощряющие социальную безответственность по принципу «После нас — хоть потоп», жажду легкой наживы. Разумеется, индивиды с играизированной ментальностью не приемлют долгосрочной стратегии развития общества. Подобно макдональдизации, играизация порождает иррациональную рациональность. Люди, участвующие в играизированной деятельности, по существу, низводятся до технических ресурсов, что так или иначе способствует дегуманизации человеческих отношений» [124].

Эта играизация элитарных слоев, превращение в шоу любой попытки обсуждения самых тяжелых социальных проблем, профанация зарождающихся движений социального протеста, которым придается глумливая форма политических спектаклей, — все это препятствует самоорганизации социокультурных общностей в новых поколениях и углубляет аномию.

Л.Г. Ионин писал: «Гибель советской моностилистической культуры привела к распаду формировавшегося десятилетиями образа мира, что не могло не повлечь за собой массовую дезориентацию, утрату идентификаций на индивидуальном и групповом уровне, а также на уровне общества в целом. В таких обстоятельствах мир для человека и человек для самого себя перестают быть прозрачными, понятными, знакомыми. Такое положение не длится долго, немедленно начинается поиск новых культурных моделей, идеологических схем, призванных восстановить мир пусть как иное, чем раньше, но равным образом упорядоченное целое» [125].

Это исторический вызов, перед которым оказалась российская интеллигенция и все общество.

Глава 8. Ложь элиты — источник аномии

Принципиальный дефект той мировоззренческой структуры, на основе которой производилось целеполагание реформ, — этический нигилизм, игнорирование тех ограничений, которые «записаны» на языке нравственных ценностей. Реформа привела к важному провалу в культуре, о котором не принято говорить. Он из тех, которые тянут на дно, как камень на шее — пока не сбросишь, не выплывешь. Речь о том, что элита присвоила себе право на ложь. И дело не только в этике: общество, где утверждено такое право, слепо. Оно не видит реальности, и с каждой ложью в нем слепнут и поводыри.

Есть преуспевающие «пиратские страны», стоящие на принципе «Не в правде Бог, а в силе». В век Просвещения этот принцип был прикрыт, ушел в молчание круговой поруки гражданского общества — ложь была направлена вовне, а не против своей же нации. В проекте Просвещения, при разработке идеи Общественного договора, был сформулирован принцип, который следовал золотому правилу нравственности: «Поступайте по отношению к другим так, как вы хотели бы, чтобы другие поступали по отношению к вам». Кант назвал этот принцип основным моральным законом, его категорический императив гласил: «Поступай так, чтобы максима твоей воли в то же самое время могла иметь силу принципа всеобщего законодательства». Его следствием является запрет на ложь. Этот принцип был заложен в основу права Нового времени.23 Было принято, что Общественный договор (в принципе, как и любой контракт) не может быть достигнут, если одна сторона заранее готовится обмануть другую сторону.

Но стратегия перестройки и реформ в России изначально строилась на лжи. Сейчас уже невозможно делать вид, что «мы не знали». Уход от рефлексии загоняет болезнь все глубже, обман стал социальной нормой реформаторской элиты России — вот главное.

Кризис советской политической системы начался с XX съезда, когда верховная власть партии применила фундаментальный (в отличие от ритуального) обман как средство управления самой партией. Тогда в своем известном докладе Н.С. Хрущев пошел на заведомый и сознательный подлог в заявлении о количественных масштабах репрессий сталинского периода. Это положило начало развитию культуры лжи в политической верхушке. При этом та часть номенклатуры, которая приняла эти нормы, сразу стала сдвигаться к антисоветизму. А после 1985 года нас просто затопил поток лжи. Началось со статей юриста С.С. Алексеева в «Литературной газете», где он утверждал, что на Западе давно нет частной собственности, а все стали кооператорами и распределяют трудовой доход. Казалось невероятным: член-корреспондент АН СССР, учит студентов, наверняка знает, что на тот момент в США 1% взрослого населения имел 76% акций и 78% других ценных бумаг. Эта доля колебалась очень незначительно, начиная с 1920-х годов.

Лжец теряет контроль над собой, как клептоман, ворующий у себя дома. Речь идет о сдвиге в мировоззрении, подрыве жизнеспособности нашей культуры. Это произошло в самой доктрине реформ и стало элементом «культурного ядра» общества. В массовое сознание внедрена программа-вирус.

Вот несколько примеров. Во время перестройки множество академиков, писателей и народных трибунов доказывали, что строительство “рукотворных морей” и стоящих на них ГЭС было следствием абсурдности плановой экономики и нанесло огромный ущерб России. Н.П. Шмелев, депутат Верховного Совета, ответственный работник ЦК КПСС, ныне академик, пишет в важной книге: «Рукотворные моря, возникшие на месте прежних поселений, полей и пастбищ, поглотили миллионы гектаров плодороднейших земель» [170]. Но это неправда! Водохранилища отнюдь не “поглотили миллионы гектаров плодороднейших земель”, при строительстве водохранилищ в СССР было затоплено 0,8 млн га пашни из имевшихся 227 млн га — 0,35% всей пашни.24

Зато водохранилища позволили оросить 7 млн га засушливых земель и сделали их действительно плодородной пашней.

Честный человек должен был бы сообщить, что на тот момент в США было 702 больших водохранилища (объемом более 100 млн м3), а в России 104. А больших плотин (высотой более 15 м) было в 2000 году в Китае 24 119, в США — 6 389, в Канаде — 820, в Турции — 427 и в России — 62 [169]. Отставание России в использовании гидроэнергетического потенциала рек колоссально, но общество убедили в том, что водное хозяйство приобрело у нас безумные масштабы.

Поток подобных утверждений заполнил все уголки массового сознания и создавал ложную картину буквально всех сфер бытия России. Наше общество было просто контужено массированной ложью. Этот социально-психологическкй климат порождал и углублял аномию.

Тяжелый удар нанесла ложь, которой была пропитана идеологическая риторика, представлявшая реформу переходом к демократии и правовому государству. Основная масса населения искренне верила в эти лозунги и обещания, но стоило ликвидировать СССР и его политический порядок, как те же идеологи стали издеваться над обманутым населением с удивительной глумливостью.

Валерия Новодворская писала в 1993 году: «Я лично правами человека накушалась досыта. Некогда и мы, и ЦРУ и США использовали эту идею как таран для уничтожения коммунистического режима и развала СССР. Эта идея отслужила свое и хватит врать про права человека и про правозащитников. А то как бы не срубить сук, на котором мы все сидим… Я всегда знала, что приличные люди должны иметь права, а неприличные (вроде Крючкова, Хомейни или Ким Ир Сена) — не должны. «Право» — понятие элитарное. Так что или ты тварь дрожащая, или ты право имеешь. Одно из двух» [171].

А вот признание в фундаментальной лжи. А.Н. Яковлев писал в «Черной книге коммунизма»: «После XX съезда в сверхузком кругу своих ближайших друзей и единомышленников мы часто обсуждали проблемы демократизации страны и общества. Избрали простой, как кувалда, метод пропаганды “идей” позднего Ленина. Надо было ясно, четко и внятно вычленить феномен большевизма, отделив его от марксизма прошлого века. А потому без устали говорили о “гениальности” позднего Ленина, о необходимости возврата к ленинскому “плану строительства социализма” через кооперацию, через государственный капитализм и т. д.

Группа истинных, а не мнимых реформаторов разработала (разумеется, устно) следующий план: авторитетом Ленина ударить по Сталину, по сталинизму. А затем, в случае успеха, Плехановым и социал-демократией бить по Ленину, либерализмом и “нравственным социализмом” — по революционаризму вообще» [172].

С тех пор быстрее всего по лестнице партийной (в том числе в общественных науках) иерархии быстрее всего стали продвигаться люди двуличные. Некоторые из них были талантливыми, другие посредственными, но важно, что они приняли нормы двоемыслия, что подорвало веру у населения. Так на Россию накатила волна аномии и цинизма.

И Горбачев, и Яковлев карабкались наверх по номенклатурной лестнице КПСС и докарабкались до ее вершины. На каждой ступеньке они клялись в верности коммунизму и СССР. Горбачев даже стал Президентом СССР и давал ему присягу на верность. Но прошло всего два года, и он в своей лекции в Мюнхене 8 марта 1992 года сказал: «Мои действия отражали рассчитанный план, нацеленный на обязательное достижение победы… Несмотря ни на что, историческую задачу мы решили: тоталитарный монстр рухнул» [173]. Мыслимое ли дело — услышать от президента страны такое признание! И мыслимое ли дело двадцать лет после этого признания оказывать ему в преданной им стране всяческие почести!

А что такое была перестройка, переходящая в реформу? Это было именно заключение нового общественного договора власти с народом. Суть была сформулирована так: «Больше справедливости! Больше социализма». А вот откровение А.Н. Яковлева, сделанное в 2003 году: «Для пользы дела приходилось и отступать, и лукавить. Я сам грешен — лукавил не раз. Говорил про “обновление социализма”, а сам знал, к чему дело идет… Есть документальное свидетельство — моя записка Горбачеву, написанная в декабре 1985 года, т. е. в самом начале перестройки. В ней все расписано: альтернативные выборы, гласность, независимое судопроизводство, права человека, плюрализм форм собственности, интеграция со странами Запада… Михаил Сергеевич прочитал и сказал: “Рано”. Мне кажется, он не думал, что с советским строем пора кончать» [174].

Об этом своем плане Горбачев вплоть до конца 1991 года, будучи Президентом СССР, не обмолвился ни словом. Он его обсуждал с ближайшими соратниками, с А.Н. Яковлевым и Э.А. Шеварднадзе, но и они молчали. Значит, власть заранее готовилась обмануть общество (партнера по общественному договору!) и готовила ликвидацию социализма и СССР. Нынешняя власть не отмежевалась от этого обмана — как же она может рассчитывать на уважение и легитимность?

Подойдем с другой стороны. В Послании Президента Российской Федерации Федеральному Собранию 2004 года В.В. Путин говорит: «С начала 1990-х годов Россия в своем развитии прошла условно несколько этапов. Первый этап был связан с демонтажем прежней экономической системы… Второй этап был временем расчистки завалов, образовавшихся от разрушения “старого здания”… Напомню, за время длительного экономического кризиса Россия потеряла почти половину своего экономического потенциала».

Но ведь реформа 1990-х годов представлялась обществу как модернизация отечественной экономики — а теперь оказывается, что это был ее демонтаж, причем грубый, в виде разрушения «старого здания». На это согласия общества не спрашивали, а разумные граждане никогда бы не дали такого согласия. Ни в одном документе 1990-х годов не было сказано, что готовился демонтаж экономической системы России. Значит, власть следовала тайному плану. Она заведомо лгала обществу! Как же можно сегодня похваливать эту ложь! Власть просто отвергла категорический нравственный императив. Что же удивляться той аномии, что накрыла Россию!

Эксперты (политологи, экономисты и пр.) как сообщество выступили авторами и исполнителями огромного подлога, обеспечив тотальное замалчивание тех трудностей, которые должны были выпасть на долю общества, лишив его, таким образом, свободы волеизъявления. Иными словами, они выступили как орудие манипуляции общественным сознанием со стороны корыстно заинтересованного меньшинства.

Поразительно, но сознательный обман общества экспертами даже при виде массовых страданий обманутых людей не вызвал в профессиональной среде никакого осуждения. Напротив, его оценивали как эффективный. На круглом столе в «Независимой газете» в мае 2000 года В. Третьяков так отозвался о ловкости Е. Гайдара: «Представьте, если бы Гайдар пришел к Ельцину и сказал: будем вводить реформы, и через десять лет все будет хорошо — не так, как требовал Ельцин: успех через полгода, — а через 10 лет. И будет гиперинфляция процентов 1000-2000… Если бы он так сделал, Ельцин бы тут же ударил его кулаком по голове, и Гайдар не стал бы премьер — министром. Поэтому Гайдар на всякий случай сказал: инфляция составит 50%, и к концу года все будет нормально. Я предполагаю, что Гайдар как эксперт был тогда достаточно грамотен, но не говорил правду из идеологических соображений, потому что считал, что нужен капитализм, а это зависит от Ельцина, ему надо сказать то, что он хочет услышать, а дальше пойдет, и уже ничего нельзя будет сделать» [181].

Вдумайтесь в эту конструкцию! Человек сознательно лжет «из идеологических соображений», причем своей ложью прикрывает не благо, а губительные для страны изменения, но в элитарном кружке, который обсуждает вопрос «Чем больно наше экспертное сообщество?», это называют не должностным подлогом, а «грамотный эксперт». В этом-то и есть ответ на вопрос о болезни — ни В. Т. Третьяков, ни собравшиеся эксперты «реформаторов» не видят во лжи Гайдара ничего зазорного или патологического, они ее считают законным атрибутом «грамотного эксперта». Кстати, В. Т. Третьяков как будто не видит абсурдности своего критерия: «успех через полгода» это ложь, а «успех через 10 лет» был бы правдой. Ведь десять лет к моменту этого «круглого стола» уже прошли! В чем же видит В. Т. Третьяков «грамотность» Гайдара, назови он дату «успеха» 2000 год?

Массированная ложь применялась с целью подрыва всего строя символов, связанных с Великой Отечественной войной. Образ этой войны — один из немногих сохранившихся центров сосредоточения связей общенациональной основы. Надо подчеркнуть, что эта кампания ведется несмотря на то, что власти России прекрасно понимают значение образа Отечественной войны для поддержания сплоченности общества, хотя бы на минимальном уровне.

Одна из тем — доведенное до абсурда преувеличение потерь Красной Армии в Великой Отечественной войне. Возможностей опровергнуть ложь несравнимо меньше, чем у тех сил, которые занимаются фальсификацией. Эту кампанию мы наблюдаем каждый год. Вот, накануне праздника 60-летия Победы, 3 апреля 2005 года, телепередача В.В. Познера «Времена». В качестве эксперта был приглашен президент Академии военных наук генерал армии М.А. Гареев, который в 1988 году возглавлял комиссию Министерства обороны по оценке потерь в ходе войны.

Ведущий, В.В. Познер, заявляет: «Вот поразительное дело — мы до сих пор не знаем точно, сколько погибло наших бойцов, солдат, офицеров в этой войне».

И это — на Первом канале центрального российского телевидения! В.В. Познер, человек сведущий, не мог не знать, что в 1966-1968 годы подсчет людских потерь в Великой Отечественной войне вела комиссия Генерального штаба, возглавляемая генералом армии С.М. Штеменко. Затем в 1988-1993 годы сведением и проверкой материалов всех предыдущих комиссий занимался коллектив военных историков под руководством генерал-полковника Г.Ф. Кривошеева. Было осуществлено большое комплексное статистическое исследование архивных документов и других материалов, содержащих сведения о потерях в армии и на флоте, в пограничных и внутренних войсках НКВД.

Этот коллектив имел возможность изучить рассекреченные в конце 1980-х годов материалы Генерального штаба и главных штабов видов Вооруженных Сил, МВД, ФСБ, погранвойск и материалы архивных учреждений СССР. Результаты этого фундаментального исследовании потерь личного состава и боевой техники Советских Вооруженных сил в боевых действиях за период с 1918 по 1989 год были опубликованы в книге «Гриф секретности снят. Потери Вооруженных сил в войнах, боевых действиях и военных конфликтах» (М., 1993).

В этой книге сказано: «По результатам подсчетов, за годы Великой Отечественной войны (в том числе и за кампанию на Дальнем Востоке против Японии в 1945 году) общие безвозвратные демографические потери (убито, пропало без вести, попало в плен и не вернулось из него, умерло от ран, болезней и в результате несчастных случаев) советских Вооруженных сил вместе с пограничными и внутренними войсками составили 8 млн 668 тыс. 400 человек». Соотношение по людским потерям Германии и ее союзников на Восточном фронте было 1:1,3 в пользу нашего противника.25

Ни одно суверенное государство не допустило бы заявлений по центральному телевидению, подобных заявлению В.В. Познера. Согласно европейским законам о телевидении, он был обязан сначала сообщить аудитории официальные данные, а уже затем высказывать свое личное мнение с обоснованием своих сомнений в этих официальных данных. А ведь после выхода книги «Гриф секретности снят» продолжали регулярно публиковаться данные, в которые в ходе дальнейших исследований вносились небольшие уточнения (эти сведения публиковались, например, в журнале РАН «Социологические исследования»).

На той телепередаче М.А. Гареев пытался сообщить известные и проверенные данные, но на них просто не обратили внимания, отмахнулись. Ему, главному эксперту по обсуждаемому вопросу, не дали говорить! Включили видеоинтервью с писателем-фронтовиком: «Сталин сделал все для того, чтобы проиграть войну… Немцы, воюя на всех фронтах, у нас, на Западе, подводная война, авиационная война, африканская война, немцы в общей сложности потеряли 12,5 миллионов человек, а мы на одном месте потеряли 32 миллиона, на одной войне… Каждый видел войну из своего окопа. Дальше он видеть ничего не мог. Это случается на каждой войне решительно».

И этот бред несется на всю страну. Человек «видел войну из своего окопа и дальше он видеть ничего не мог», но уверен, что немцы, воюя везде, даже в Африке и под водой, потеряли 12,5 млн, а мы «на одном месте» (!) 32 млн. Откуда у него это точное число? От «архитектора перестройки» А.Н. Яковлева, тот за месяц до этой передачи, 1 марта 2005 года, дал интервью «Аргументам и фактам». Его спрашивают: «Сколько на самом деле погибло наших солдат в войне с Германией? Называются разные цифры — 19 млн, 27 млн… Где правда?» Он отвечает: «В войне с Германией погибло не менее 30 млн человек. И как за это можно хвалить великого полководца всех времен и народов Сталина? Это было преступление… Я думаю, цифра больше. Это горькая правда Победы. За грабежи наших солдат расстреливали».

Грабежи он приплел сюда, чтобы напустить туману. Но на эту «горькую правду» опирается и В.В. Познер: «Вот Александр Яковлев, ссылаясь на неохотные признания маршала Язова, говорит о 27 миллионах погибших солдат именно, т. е. военных». Эту весть радостно подхватывает «историк» Борис Соколов: «Ну, это близко к моей цифре». Какая сыгранность лживых лицедеев!

Этот Б.В. Соколов оценил общее число погибших в рядах Советских Вооруженных сил в 1941-1945 годах в 26,4 млн человек при немецких потерях на советско-германском фронте в 2,6 млн (т. е. при соотношении потерь 10:1). А всего погибших в Великой Отечественной войне советских людей он насчитал 46 млн человек.

Как советовал Геббельс, его ложь абсурдна, так как за все годы войны было мобилизовано (с учетом довоенного числа военнослужащих) 34 млн человек, из которых непосредственными участниками войны было около 27 млн человек. После окончания войны в Советской Армии числилось около 13 млн человек. Никак из 27 млн участников войны не могли погибнуть 26,4 млн.

За А.Н. Яковлевым и Б.В. Соколовым шел целый отряд таких же «идейных борцов за горькую правду». Это соотношение потерь 10:1 повторил в своей книге «Россия накануне XXI века» (1997 г.) футуролог И.В. Бестужев-Лада: «Советские солдаты буквально своими телами загородили Москву, а затем выстлали дорогу до Берлина: девять падали мертвыми, но десятый убивал-таки вражеского солдата».

В 2000 году эти цифры повторили в памятные даты 8 мая и 23 июня в телефильме «Победа. Одна на всех» (НТВ). В интервью по «Радио России» (2002 г.) Астафьев снова вернулся к «подведению итогов» войны: «Перед нами усталая и по существу побежденная страна…» О мелких кропателях и не говорим.

М.А. Гареев на реплику В.В. Познера вставляет слово: «Называли и цифру 60 миллионов. Вот Володарский [киносценарист] недавно сказал, что наши потери в войне составляют 56 миллионов. Ведь можно что угодно изобрести». В.В. Познер парирует: «Это вместе с гражданскими». Он прекрасно знает, что общие потери в войне, вместе с гражданскими лицами, оцениваются в 26,6 млн человек. Знает, но вставляет эту реплику.

В.В. Познер заводит разговор о том, что «чудовищные потери» были вызваны сталинскими репрессиями в армии, показывает ролик, звучат абсурдные числа. Гареев пытается воззвать к здравому смыслу: «Это никакой не поиск правды, это поиск неправды. Ведь он сказал, что 90% командного состава было уничтожено в 1937-1938 годах. Есть точная цифра: было репрессировано 9 тысяч человек. Это 5% командного состава Вооруженных сил». Познер отмахивается.

В.В. Познер заходит с другой стороны и поднимает тему безразличия российского общества к судьбе погибших, в отличие от цивилизованных стран. Горестно говорит: «Я тоже этим вопросом занимался сугубо по-любительски и хочу вам сказать, что ни в одной стране, которая воевала, ни в одной, ни в Германии, ни в Великобритании, ни во Франции, ни в Америке, ни в Японии, нет вопроса о том, сколько погибло военных, только у нас».

Тут есть простое объяснение: ни в одной из этих стран не допустили бы, чтобы на телевидении сидели люди, ведущие информационно — психологическую войну против «страны пребывания». «Вопрос о том, сколько погибло военных», обсуждается там военными статистиками и историками в кабинетах и университетских аудиториях, а не с Б.В. Соколовым перед телекамерой.

Трудно поверить, что Президент РФ настолько ограничен в своих полномочиях, что не может урезонить деятелей типа В.В. Познера. Надо отметить, что сегодня эта ложь уже не нужна антисоветским силам. Атака на образ ВОВ ведется вне зависимости от отношения к СССР или советскому общественному строю. Миф о том, что «русские не умели воевать и пришлось завалить немцев трупами», — политический инструмент дезинтеграции нынешнего российского общества. Он производит аномию в основном в среде молодежи.

Пресса организовала настоящую травлю ветеранов, издеваясь над их возмущением наглой ложью о войне. В 2000 году ряд организаций ветеранов ВОВ даже попытался возбудить в судах иски против НТВ и некоторых авторов газеты «Известия» за переходящую всякие рамки фальсификацию истории войны в «документальных» фильмах и статьях.

В частности, обозреватель «Известий» Б. Соколов в годовщину битвы на Курской дуге 12 июля 2000 года напечатал такой текст: «12 июля 1943 года у деревни Прохоровка произошло крупнейшее танковое сражение Второй мировой войны между 5-й Гвардейской танковой армией генерала Павла Ротмистрова и 2-м Танковым корпусом СС группенфюрера Пауля Хауссера. 850 советским танкам противостояло 273 немецких. Безвозвратные потери вермахта составили 5 танков, а Красной армии — 334 танка. Сталин раздумывал, стоит ли расстрелять Ротмистрова за бездарно проигранный бой, и в конце концов решил, что не стоит. Впоследствии Прохоровка была объявлена грандиозной советской победой, сорвавшей немецкое наступление на Курск с юга. — Ныне на Прохоровском поле стоит памятник в честь мнимой победы советского оружия».

Союз ветеранов подал на «историка» в суд. Суд поддержал заведомых фальсификаторов, хотя истцы привели виднейших военных экспертов, историков и участников битвы, представили подробные документы с картами боя, включая германские источники, труд германского военного историка генерала вермахта Б. Мюллера-Гиллебранда, воспоминания о битве под Прохоровкой начальника Генштаба вермахта и главного специалиста по Танковым войскам Гудериана, а также публикации историков США. Таким образом, ложь, разрушавшая историческую память о войне была под надежной защитой судебной власти. А что изменилось?

Лжива сама идеология проведения пышных годовщин и особенно юбилеев Победы в последние десять лет. Проблематика Великой Отечественной войны и Победы в этих праздниках деформирована и представлена как дань благодарности небольшой горстке стариков-ветеранов и как «общечеловеческая» скорбь о погибших. 9 Мая вот-вот назовут Днем примирения. И русские, и немцы — все жертвы войны, над всеми мы плачем.

Вместо размышлений о природе этой особой войны и тех формах социальной организации и государственности, в которых советский народ смог мобилизоваться для победы, эфир заполнили огромным числом манипулируемых выступлений ветеранов, в которых эти главные вопросы были подменены бытовыми воспоминаниями: «Эх, помню, кашу вовремя не привезли, портянки мокрые». Снимают такого ветерана минут сорок, потом из всего отснятого материала выбирают пару таких жалких фраз — и вот вам образ мысли ветеранов. Бедные старые люди, как им пришлось настрадаться. В большинстве этих передач акцент делался на тяготах войны с общим рефреном «Будь ты проклята, война». Какая же война «будь проклята»? Отечественная, священная.

Особый жанр лжи — представление Красной Армии как орды бандитов и насильников. Перед юбилеем Победы в 2005 году Г.Х. Попов, пообещал рассказать «правду о войне» в интервью «Московскому комсомольцу» (07.02.2005): «После вступления армии в Германию власти закрыли глаза на захват немецкого имущества… Были официальные нормативы, утвержденные лично Сталиным. Всем генералам по одной легковой машине — “Опель” или “Мерседес” — бесплатно. Офицерам — по одному мотоциклу или велосипеду бесплатно».

Лжет идеолог узаконенной коррупции. Если бы были такие «нормативы» за подписью Сталина, о них во время перестройки уже растрезвонили бы на весь мир. Но главное, живы еще миллионы людей, у которых воевали офицерами отцы и старшие братья, и кто-то из них даже вернулся живым из Германии. Все мы видели и свою родню, и своих сверстников — никто «по одному мотоциклу или велосипеду бесплатно» не привез. И ведь зачем-то Попов это говорит именно перед праздником — вот на что надо обратить внимание.

Но велосипеды — мелочь. Главная ложь Попова покрупнее: «Но не только кофточки были солдатской добычей. Ею стали немецкие женщины и девушки. Наши солдаты насиловали во всех странах. Но настоящая вакханалия началась именно в Германии. Только в Берлине, после его штурма, к врачам по поводу изнасилования обратилось до 100 тысяч немок. Я хотел бы сейчас, хотя бы спустя 60 лет, услышать от лидеров новой России официальные извинения перед женщинами Европы за эти оргии в “великие те года”».

И множество людей не замечают лжи, глотают яд этого отравителя колодцев. Подумали бы, к каким врачам «обратились по поводу изнасилования до 100 тысяч немок» в превращенном в руины Берлине? В палатках медсанбатов в эти дни врачам надо было оказать срочную помощь примерно тремстам тысячам советских раненых и не меньшему числу немецких. Представляете себе — 9 мая среди руин Берлина очередь к врачу из 100 тысяч изнасилованных. И зачем эти 100 тысяч немок обращались к врачам — чтобы получить справки и обратиться в суд? В какой суд? Посмотрите на фотографии «Берлина после штурма».

Война сопряжена с жестокостью и эксцессами, но не о них говорит Попов, знает он, что наша армия как раз отличалась способностью очень быстро погасить ярость после боя — об этом с удивлением писал антрополог Конрад Лоренц. Что же касается насильников, то даже А.Н. Яковлев в своем интервью сказал, что их расстреливали. А вот «Записки о войне» поэта Б. Слуцкого, который был военным прокурором. В городке Зихауэр пришли с жалобой две изнасилованные женщины. Б. Слуцкий пишет: «Через два дня я докладывал начальству о женщинах Зихауэра. Генералы сидели внимательные и серьезные, слушали каждое слово. Из Москвы поступали телеграммы — жестокие, определенные… Но и без них накипали самые сокровенные элементы человечности. По этому докладу были приняты серьезные меры».

Если бы в Германии творилась «настоящая вакханалия» изнасилований, то не сидели бы генералы «внимательные и серьезные», не «слушали каждое слово», не шли бы жестокие телеграммы из Москвы.

Другое важное направление — кино. Уже после 2000 года был снят целый ряд фильмов с заведомой ложью о войне — и в основном на деньги из государственного бюджета! Ложь разоблачалась и военными специалистами, и непосредственными участниками событий, но эти разоблачения трибуны не получали.

Вот многосерийный фильм «Штрафбат», он вбивает в головы молодежи, что Победу одержали не маршалы Жуковы и рядовые Матросовы, а уголовники. Во множестве писем постановщиков предупреждали, что практически все существенные утверждения фильма ложны, — это воспринималось ими со смехом. М. А. Гареев дает краткий перечень заведомых фальсификаций: «В штрафбате никаких уголовников, равно как и политических заключенных, просто не могло быть. Из уголовников формировали штрафные роты. Командовали штрафными подразделениями только кадровые офицеры. Во всех штрафных подразделениях не было обращений «гражданин», а только «товарищ». Во время войны в любом штрафбате был заместитель командира по политчасти. В фильме его нет. Вместо политработника в «Штрафбате» действует священник. Но в те времена это было просто невозможно: не только как нетипичный, но и как самый исключительный случай. Да и вообще война с фашистскими захватчиками ушла в фильме на второй план. А на первом — показ ненависти персонажей к советской власти. Все штрафные подразделения составляли не более 1,5% от всей численности действующей армии» [55].

Какой позор для всего цеха российских деятелей киноискусства! Ведь идеологический смысл этого фильма направлен не на укрепление, не на собирание народа и общества, а на углубление их раскола, на стравливание людей и поколений ложью!

К 60-й годовщине Победы на средства госбюджета был снят фильм «Полумгла» (режиссер А. Антонов, студия «Никола-фильм»). Сюжет — работа военнопленных немцев на стройке где-то на Севере в 1944 году. Был написан сценарий психологического фильма, соответствующий реальности жизни пленных немцев в СССР в те годы. Но режиссеры переиначили замысел и сотворили черный миф.

Суть фильма стала такова: «Коренной «демифологизации» подвергся, во-первых, главный герой, молодой советский лейтенант, откомандированный после тяжелого ранения не на фронт, куда он всеми правдами и неправдами порывался вернуться, а в глубокий тыл — руководить строительством. Этот образ, в сценарии вполне положительный, переосмыслен режиссером в направлении… алкогольно-психопатическом. Теперь наш главный герой готов напиваться где угодно и когда угодно, после чего, очнувшись в соответствующем состоянии, хватается за пистолет и открывает пальбу по людям.

Но главное изменение было внесено в финал картины… На экран врывается мощная бронетехника, оттуда-безжалостные, как орки во «Властелине колец», русские солдаты во главе с назгулом-майором. И абсолютно безо всякой причины берут и расстреливают из автоматов всех немцев, с которыми зритель за полтора часа худо-бедно успел сродниться… На фестивали 2005 года — Выборгский («Окно в Европу») и Монреальский — студия «Никола-фильм» представила готовую картину о том, как русские «недочеловеки» перебили ни в чем не повинных немцев» [60].

Попытка сценаристов возбудить судебное дело была безуспешной — ведомство Швыдкого, которое финансировало фильм, мобилизовало крупные силы. Прессу заполнили статьи в поддержку «молодого талантливого режиссера». На просмотре фильма в Доме кино даже сказали о ВОВ, что это была «война между людоедами». На вопрос, из каких источников режиссер получил информацию о том, что в 1944 году в глубоком тылу в СССР производились массовые расстрелы военнопленных немцев, ответ был таков: «Если капитан Ульман расстрелял в Чечне мирных жителей, то как вы можете отрицать расстрелы военнопленных немцев в 1944 году?»

Вот такая у нас «борьба с фальсификацией истории».

С трудом удалось не допустить выхода на экран художественного фильма «Дом», над которым работал режиссер Алексей Учитель. Пресса писала: «Алексей Учитель собирается начать работу над очередным проектом, сообщает газета “Известия”. Он снимет фильм, открывающий неизвестные страницы истории Великой Отечественной войны. Сценарий, написанный Александром Рогожкиным, основан на реальных событиях.

В 1943 году в Мурманске был создан бордель для иностранных военных. Моряки с кораблей союзников посещали заведение, по официальным документам проходившее как “Дом дружбы”, где работали специально отобранные очень красивые женщины, прекрасно говорившие на иностранных языках… Судьба всех женщин, оказавшихся в публичном доме, оказалась трагична. После войны все они были посажены на три баржи, которые затем вывели в море и затопили. Обитательницы борделя не были проститутками в обычном понимании этого слова. Они искренне считали, что оказались в публичном доме, потому что это необходимо партии. Политрук читал им политинформацию, воспитательница учила этикету.

В интервью «Известиям» Алексей Учитель рассказал, что к проекту проявляют интерес две американские киностудии, но их представители будут готовы принять решение, только когда увидят окончательный вариант сценария, который, с согласия Рогожкина, переписывают Дуня Смирнова и американский сценарист Грегори Маркэтт» [176].26

Сценарий был опубликован осенью 2001 года в двух номерах журнала «Искусство кино». А. Рогожкин написал его якобы по воспоминаниям очевидцев. Когда А. Учителя спросили: «Это реальная история?», — он ответил: «Абсолютно».

Журналистка О. Голубцова, изучавшая эту историю на месте и с помощью английских и американских коллег среди их моряков — ветеранов, которые посещали «Дом дружбы» в Мурманске, писала, какой шум поднялся, когда появился сценарий: «Мурманск живет темой будущего фильма Учителя. Друзья-журналисты сообщают о письмах, написанных на имя губернатора ветеранами с требованием запретить в городе съемки порочащего весь советский народ фильма, фальсифицирующего историю… В моих руках еще один документ. Ответ губернатору Мурманской области Ю.А. Евдокимову из Управления ФСБ РФ по Мурманской области: “Каких-либо данных, прямо или косвенно указывающих на существование в годы войны в г. Мурманске под покровительством органов НКВД публичного дома и затоплении баржи с его персоналом не обнаружено”… Я позвонила Алексею Ефимовичу Учителю и спросила, собирается ли он отказываться от задуманной концепции. Кинорежиссер ответил мне: работа над фильмом продолжается» [177].

Скорее всего, вопли ветеранов и жителей Мурманска, Архангельска и Североморска не смогли бы одолеть Швыдкого с Учителем. Заграница помогла! Возмущены были престарелые английские моряки. Влиятельная лондонская газета писала в статье под заголовком “Ветераны арктических конвоев столкнулись с новым противником”: “Выжившие после нападений немецких подводных лодок приведены в ярость создателями фильма, рисующими их восторженными клиентами публичного дома”».

В прессе были опубликованы высказывания по поводу сценария многих живых участников тех событий — и в России, и в Великобритании. Все тряслись от бессильной ярости перед лицом абсолютно хладнокровной лжи. И именно в это время Алексей Учитель удостоился высокого звания народного артиста России! Неужели российские власти не могли придумать для этого талантливого режиссера какого-нибудь иного титула, кроме «народного артиста России»? Уж слишком это, того…

Но, пожалуй, самой гнусной подлостью стал фильм о детях «Сволочи» (режиссера А. Атанесян по повести В. Кунина). Фильм вышел в 2006 году, кстати, показали его по центральному российскому телевидению перед самым 9 Мая 2010 года.

Приведем выдержки из материалов, опубликованных на сайте «СтраНа.Ru» (их подборка, сделанная А. Аргуновой, помещена и на сайте ФСБ [179]): «В фильме рассказывается о детской диверсионной школе, якобы созданной НКВД в Алма-Ате из беспризорников и подростков с уголовным прошлым, которых готовили в качестве «русских камикадзе». Во время съемок Атанесян в ряде интервью заявлял, что «фильм основан на реальных событиях, которые происходили в годы Великой Отечественной войны в 1943 году, а затем, по понятным причинам, выпали из официальной истории». Интересно, как к таким заявлениям относится российская юстиция?

В конце съёмок скандального фильма Атанесян сбавил тон и утверждал, что у него нет оснований не верить автору повести Кунину, «биография которого сама по себе заслуживает экранизации: беспризорник, оказавшийся в тюрьме за вооруженное ограбление, фронтовик, летчик, позднее — чемпион по акробатике, цирковой артист, журналист, писатель и эмигрант».

Скорее всего, у Кунина припасен целый набор легенд, помимо карьеры грабителя. В частности, в биографии, опубликованной в мюнхенском издании «Сволочей» в 2003 году, он писал: «Я попал в школу альпинистов-диверсантов под начало полковника НКВД, заслуженного мастера спорта Погребицкого, знаменитого альпиниста. Мы были разбиты на пятерки, в которых собирали таких, как я, — из тюрем. Мальчики эти были готовы на все, они были способны перерезать глотку кому угодно. Чему нас только не учили — и слалому-гиганту, и стрельбе на скоростном спуске, и умению 250-граммовой толовой шашкой сделать 200-тонный снежный обвал, и тому, как убивать ножом с расстояния в 12-15 метров. Обучали нас пленные немцы из группы «Эдельвейс» и русские наши бандиты из НКВД».27

Накануне показа фильма ФСБ РФ выступила с официальным опровержением «фактов», положенных в его основу. Сразу после показа фильма «Страна.Ru» обратилась за комментариями в российские государственные и ведомственные архивы. По данным Российского государственного военного архива (РГВА), который, кроме документов Красной и Белой Армии, хранит документы частей и соединений ВЧК — ОГПУ — НКВД — МВД СССР за 1918-1991 годы, детских диверсионных школ в их составе никогда не существовало. Более того, представители архива подчеркнули, что в дислокационных книгах вообще не «значится какая-либо диверсионная школа — ни в Алма-Ате, ни в Казахстане». Материалов, подтверждающих существование в системе органов НКВД такого рода детских диверсионных школ не нашлось также ни в Центральном архиве Министерства обороны (ЦАМО РФ), ни в архиве Комитета национальной безопасности республики Казахстан.

В РГВА подчеркнули, что никакой тайной не является существование в немецкой армии специальных школ, в которых диверсионно-подрывной работе обучались завербованные или похищенные из советских детских домов подростки в возрасте 13-17 лет. В частности, по архивным данным, такие детские диверсионные школы существовали на оккупированной территории Украины, Белоруссии, в Прибалтике, Польше и конечно в самой Германии.

Факт существования немецких спецшкол, в которых обучались завербованные советские дети, подтвердили и в ФСБ РФ. Как видно из документов, хранящихся в архивах ФСБ, на территории Германии в июле 1943 года в местечке Гемфурт близ города Касселя была организована школа для подготовки подростков-диверсантов — Абверкоманда 203, которая именовалась «Гемфурт». Представители школы вербовали 13-17-летних подростков обоего пола из детских домов Орши и Смоленска, объясняя им, что они вступают в РОА («власовцы»). Девочкам говорили, что из них подготовят медсестер. В этой школе одновременно обучались 25-75 человек. Аналогичная школа по подготовке малолетних разведчиков и диверсантов существовала в полосе действия Калининградского фронта — в деревне Телешево, а также в Бобруйске, Орше, Краматорске и Славянске.

Архивисты предоставили редакции ряд документов, из которых следует, что немецкие спецслужбы методично занимались вербовкой русских детей-беспризорников и воспитанников детских домов, которые еще оставались на оккупированной немцами территории. Приведены выдержки из протоколов допроса Анатолия Якубова, 1928 года рождения, проходившего обучение в немецкой диверсионной школе и совершившего три «ходки» в тыл Красной армии, а также Юрия Евтуховича, бывшего лейтенанта Красной армии, попавшего в плен и вступившего в РОА Власова, который был вербовщиком и начальником таких подростков.

Некоторые кадры фильма практически полностью совпадают с содержанием архивных документов. Это наводит на мысль, что уехавший в начале 1990-х годов в Германию Владимир Кунин мог быть действительно осведомлен о методах подготовки диверсантов и, может быть, даже видел упомянутые документы, которые могли сохраниться в немецких архивах.

Накануне премьеры фильма «Сволочи» Андрей Панин, сыгравший в нем роль полковника — воспитателя малолетних диверсантов, в интервью сказал: «Правда всякая нужна. Мне кажется, что вообще лучше говорить правду. Просто она чаще всего никому не нужна».

А уже в день показа режиссер Атанесян отрекся от своих претензий на историческую достоверность и правдивость фильма. В интервью радио «Культура» 1 февраля он заявил: «Ни у меня лично, ни у одного из моих ассистентов нет ни одного архивного документа, подтверждающего существование таких лагерей на территории Советского Союза». А в интервью «РИА-Новости» он пошел еще дальше, сказав, что является «сторонником того, что искусство оперирует не категориями правды, а категориями художественного вымысла, но вымысел должен быть интересным, эмоционально ценным», и признал, что, по его сведениям, «в Советском Союзе детских диверсионных школ не существовало».

Кунин, автор этой «истории», в 1995 году в интервью альманаху «Панорама» (Лос-Анжелес) утверждал, что он был в такой школе и давал подписку о неразглашении. А за день до показа фильма он признался: «Все это сочинено. Я считаю, что писатель имеет право на вымысел, на домысел, на свой собственный взгляд на мир и на любые фантазии».

Остается добавить: «Комсомольская правда» сообщила, что «на фильм «Сволочи» ушло 2,5 млн долларов. Часть расходов — около 700 тыс. долларов — оплатило Федеральное агентство по культуре и кинематографии, возглавляемое Михаилом Швыдким». Фильм был удостоен премии Россия-2007 за лучший фильм года (ее учредил подростковый канал телевидения MTV). На церемонию вручения премии пригласили актера и режиссера Владимира Меньшова. Открыв конверт с результатами голосования, он бросил его на пол и сказал: «Я надеялся, что пронесет — не пронесло. Вручать приз этому фильму, достаточно подлому и позорящему мою страну, я попросил бы Памелу Андерсон. Я этого делать не буду» — и ушел.

«Странa.Ru» пожурила авторов фильма. Ах, как они неправдивы! Но в нашей прогрессивной общественности есть и другие мнения. В газете «Газета» за 3-5 февраля 2006 года так говорилось: «Телепостановками о зонах и штрафбатах, где ясно показали, откуда в суровые военные годы первым делом бралось пушечное мясо и кандидаты на невыполнимые задания, отечественного зрителя вроде бы уже подготовили к адекватному восприятию такого сюжета. О призыве малолеток в армию и разведку противника — и литература, и кинохроника давно донесли. И проглотить версию о том, что подобная практика существовала и в Союзе, после этого не так уж сложно.

Но нынешние российские органы посчитали нужным высказаться: не соответствует, говорят, показанное в фильме исторической действительности… Для авторов отнюдь не документальной картины обвинения в исторической недостоверности не так уж страшны… Режиссер Александр Атанесян и команда мальчишек-актеров с Александром Головиным и Сергеем Рыченковым старались ради эмоционального отклика, зрительского сочувствия или неприятия. И если, допустим, в натуре этих малолеток-камикадзе не было, а после фильма возникают сомнения: может, все-таки были? — то создателям картины все равно плюс: значит, вышло убедительно».

А на радио «Свобода» 10.02.2006 произошел такой обмен мнениями: «Александр Атанесян: В книге Кунина, которая была издана два года назад, есть титр: «Все события, описанные в этой книге, являются достоверными, исторической правдой». И вдруг я слышу, что заявление ФСБ, пресс-службы ФСБ по поводу абсолютной исторической недостоверности фильма «Сволочи»… Это не значит, что я сейчас хочу свалить ответственность на Кунина. Никакой ответственности за то, что я снял, я с себя не снимаю. Но меня поражает в этой ситуации реакция ФСБ. Я, честно говоря, им очень благодарен. Каждый лишний раз произнесенное слово «Сволочи» работает: что ж такое, этим не нравится, этим нравится, надо пойти и посмотреть, почему. Во-вторых, они этим заявлением активно подняли интерес за пределами нашей страны к этой картине. Сразу стали интересоваться: что же такое, за 15 лет первая картина, которая вызвала такую реакцию спецслужбы российской. В-третьих, она меня, конечно, удивила, потому что у них много другой работы и уж точно не проблема исторической достоверности должна занимать их сознание и часть их деятельности.

Владимир Тольц: Тема войны, про которую уже не раз сказано, что «это наше все», военный миф, превращающийся в единственную почти объединяющую общенациональную идею, и мстительная обида на то, что кинематограф последних 15 лет уже не раз изобразил чекистов на фоне батальных полотен в не самом привлекательном виде, — все это послужило решающим инициативным моментом для столь небывалой реакции ФСБ на новинку российского киноэкрана».

Понятно теперь, в каком состоянии находится Россия и откуда взялась аномия? Да, кризис нам нипочем, нефть хлещет по трубам во все стороны, олимпийцы готовятся к новым победам, в школы пошел широкоформатный Интернет. А вот это всечто это такое? ФСБ жалуется, что ее обижает кучка подонков, а подонкам за это Михаил Швыдкой еще выплачивает 700 тыс. долларов.

Скажут: что ж, это политика! Люди выполняют свое партийное задание в информационной войне против России, как раньше против СССР. Это слабое утешение — ложь стала всеобъемлющей. Ничуть не лучше положение и в экономике с ее прогрессивными менеджерами.

Вот важная операция уже в постсоветской России — дефолт 1998 года. Подготовка к этой операции изучалась специалистами, и последствия могли быть сильно смягчены. В январе 1998 года в Российском торгово-финансовым союзе был подготовлен и в апреле того же года разослан в министерства, ведомства и Центральный банк доклад, в котором были с большой точностью предсказаны момент и ход приближающегося финансового кризиса. Доклад был подготовлен на основе анализа большого объема информации из зарубежных и российских источников. Вывод сводился к тому, что Россия стояла на грани пятикратной девальвации рубля и обвала фондового рынка.

Этот доклад был продуктом профессионального «мониторинга экономической ситуации», выполненного по заказу государственных структур. Но против этого доклада сразу были приняты меры чиновниками высшего ранга. Экс-министр экономики Е. Ясин назвал его «антиутопией», Ясина поддержал А. Чубайс. Начальник департамента ценных бумаг Минфина РФ Белла Златкис 20 мая (!) советовала инвесторам: «Говорю с полной уверенностью: надо покупать ГКО. Их доходность столь высока, что компенсирует возможные риски изменения курсовой стоимости рубля. Кстати, такой же совет могу дать не только частным инвесторам, но и профессиональным участникам фондового рынка».28

Председатель Центробанка С. Дубинин даже призывал «плюнуть в глаза» тем, кто «распускает слухи» о девальвации рубля. А буквально накануне дефолта Ельцин заявлял: «Дефолта не будет!»

Здесь не просто ложь, которая разорила огромное число вкладчиков и предпринимателей малого и среднего бизнеса, — и обогатила узкую группу, имевшую доступ к информации.

А.С. Панарин, говорит о катастрофических изменениях во всем жизнеустройстве России и добавляет: «Но сказанного все же слишком мало для того, чтобы передать реальную атмосферу нашей общественной жизни. Она характеризуется чудовищной инверсией: все то, что должно было бы существовать нелегально, скрывать свои постыдные и преступные практики, все чаще демонстративно занимает сцену, обретает форму «господствующего дискурса» и господствующей моды» [180, с. 297].

Это и есть источник аномии.

Глава 9. Преобразование системы потребностей как источник аномии

Человек живет в искусственном мире культуры. Важная его часть — мир вещей. Он неразрывно связан с миром идей и чувств, человек осознает себя, свое положение в мире и в обществе по тому, какими вещами владеет и пользуется. Вещи — символы отношений. Воздействуя на отношение людей к вещам, можно изменить и их отношение к людям, к стране, к своей собственной жизни. Отношение людей к вещам — один из главных фронтов борьбы за души людей.

Последние двадцать лет граждане России были объектом небывало мощной и форсированной программы по созданию и внедрению в общественное сознание новой системы потребностей. В ходе этой программы сначала культурный слой и молодежь, а потом и основную массу граждан втянули в то, что называют «революцией притязаний», т. е. добились сдвига к принятию российскими гражданами постулатов и стереотипов западного общества потребления.

Вспомним азы этой проблемы по близкому для нас источнику — марксизму, который вся наша интеллигенция изучала в вузах. Маркс писал: «Способность к потреблению является условием потребления… и эта способность представляет собой развитие некоего индивидуального задатка, некой производительной силы» [166, с. 221]. С этим утверждением можно было бы согласиться, если бы не акцент на индивидуальности «некоего задатка». Этот акцент Марксу нужен, чтобы перейти к проблеме формирования капиталистического общества потребления, ибо другие общества Маркса, в отличие от нас, не интересуют.

В обыденном сознании укоренилось представление, что потребности даны человеку объективно, что они естественны. Человеку нужна пища, одежда, жилище и т. д. Слово «объективно» можно принять с оговорками — если учесть, что имеется в виду объективность социального бытия, выскочить далеко за рамки которого отдельный человек не может. Но «естественными» потребности человека считать никак нельзя. Это ошибочное представление.

На деле потребности являются явлением социальным, а не индивидуальным. Человек создан культурой, и его потребности — также продукт культуры. Биологические потребности человека как живого существа очень невелики. Точнее сказать, биологические потребности составляют в общем их спектре очень малую часть и даже “подавляются” культурой: большинство людей при бедствиях погибают от голода, но не становятся людоедами.

На самых ранних стадиях развития человеческого общества люди жили собирательством и охотой. Материальные потребности у них были еще неразвиты, и на их обеспечение было достаточно потратить около двух часов в день. Это был «век изобилия», и люди имели много времени для досуга, который использовали, чтобы созерцать мир, совместно создавать большие мифологические системы и музыку, заниматься наскальной живописью.

Новые материальные потребности создавались обществом в его развитии как стимул для более интенсивного и продолжительного труда в выполнении общих задач. Они не были предписаны природой человека, а были обусловлены социально — исходя из целей данного конкретного общества в данный исторический момент. Как писал Маркс, «потребности производятся точно так же, как и продукты и различные трудовые навыки».

В любом обществе круг потребностей меняется, идет обмен вещами и идеями с другими народами. Это создает противоречия, разрешение их требует развития и хозяйства, и культуры. Уравновешивают этот процесс разум и совесть людей, их исторический опыт, отложившийся в традиции. Любой народ, чтобы сохраниться, должен обеспечить безопасность «национального производства потребностей» от вторжения чужих «программ-вирусов». Обновление системы потребностей как части национальной культуры должно вестись в соответствии с критериями, которые нельзя отдавать на откуп «чужим».

Капитализм (рыночная экономика) — первая цивилизация, которая не может существовать без экспансии, как акула не может дышать, не двигаясь. Поэтому капитализм нуждается в непрерывном расширении и обновлении потребностей, чтобы жажда потребления становилась все более жгучей и ненасытной. У себя дома Запад создал тупиковую ветвь культуры — «общество потребления».

Это очень необычный тип бытия. Будучи одержимо идеей прогресса, индустриальное общество создавало все новые и новые вещи и налаживало их массовое производство. Изучение их потребления показало, что здесь кроется мощный способ господства. Возникла технология рекламы, позволяющая внушить людям страстное желание иметь ту или иную вещь (был обнаружен парадокс: «Ненужные вещи нужнее людям, чем нужные»). В молодом буржуазном обществе, в век Просвещения говорилось: «Я мыслю, значит, я существую». Сейчас, на нисходящей ветви жизненного цикла, в обществе потребления, говорят: «Иметь — значит быть».

Маркс пишет об этой заложенной в самом основании капитализма необходимости превращать людей в потребителей: «Во-первых, требуется количественное расширение существующего потребления; во-вторых, создание новых потребностей путем распространения уже существующих потребностей в более широком кругу; в-третьих, производство новых потребностей» [167, с. 385].

Более того, он писал, что и сформированный в культуре буржуазного общества рабочий — такой же ненасытный потребитель, как и капиталист, и его потребности ограничены только доходом: «Рабочий, однако, не связан ни определенными предметами, ни определенным способом удовлетворения потребностей. Круг его потребления ограничен не качественно, а только количественно. Это отличает его от раба, крепостного и т. д.» [167, с. 235]. В это «и т. д.» входят трудящиеся любого традиционного общества, в том числе советского — они отличались от рабочего в обществе потребления. Советские трудящиеся — вплоть до перестройки.

Быстрое изменение системы потребностей (и материальных, и духовных) толкает общество к революционному изменению жизнеустройства, вплоть до самоотречения народа. Оно и порождает смуты как самые тяжелые кризисы. Маркс определенно и прозорливо писал о буржуазной революции, разрушающей «старые режимы»: «Революции нуждаются в пассивном элементе, в материальной основе. Теория осуществляется в каждом народе всегда лишь постольку, поскольку она является осуществлением его потребностей… Радикальная революция может быть только революцией радикальных потребностей» [164].

Для нас важен тот факт, что буржуазное общество создало целую индустрию производства потребностей на экспорт. Именно навязывание другому народу специально созданной, наподобие боевого вируса, системы потребностей является одним из главных средств ослабления и подчинения этого народа. Потребности стали интенсивно экспортироваться Западом через разные механизмы — грубо говоря, и с помощью кино, и с помощью канонерок (теперь авианосцев).

Так, например, англичане произвели захват Китая в XIX веке. Все попытки соблазнить китайцев западными товарами были безуспешны: от имени императора послов и купцов благодарили за подарки и хвалили эти «занимательные штучки», но отвечали, что надобности в них у китайцев нет. Англичанам пришлось вести тяжелые войны, чтобы заставить Китай разрешить на его территории торговлю опиумом, который для этого стали производить в Индии. С этого и началось — с сильного наркотика, потом пошли в ход более слабые (граммофоны, чайники со свистком и пр.). Как известно, «животное хочет того, в чем нуждается, а человек нуждается в том, чего хочет».

Различные страны по-своему и в разной степени закрывались от этого экспорта, сохраняя баланс между структурой потребностей и теми реально доступными ресурсами для их удовлетворения, которыми они располагали. При ослаблении этих защит ниже определенного порога происходит, по выражению Маркса, «ускользание национальной почвы» из-под производства потребностей, и они начинают полностью формироваться в центрах мирового капитализма. По замечанию Маркса, такие общества, утратившие свой культурный железный занавес, можно «сравнить с идолопоклонником, чахнущим от болезней христианства»: западных источников дохода нет, западного образа жизни создать невозможно, а потребности западные. Это и есть слаборазвитость.

Советский востоковед В.В. Крылов пишет о феномене слабо-развитости: «Вызванные к жизни не столько убогим состоянием местной системы работ, сколько развитыми формами современного производства в центрах мирового прогресса, новые потребности развивающихся обществ не могут ни качественно, ни количественно быть удовлетворены за счет тех ресурсов, которые предоставляет в их распоряжение местная система работ» [163, с. 101].

Он добавляет важную вещь, объясняющую, почему такие «идолопоклонники» вынуждены вечно быть подавленными, чахнущими: «Удовлетворение новых потребностей, если оно вообще когда-нибудь осуществляется хотя бы для отдельных слоев такого общества, наступает именно тогда, когда эти потребности под могучим воздействием извне уже сменились еще более новыми… Они переживают мучительный процесс поиска выхода из создавшегося положения, сопровождающийся всплесками идеологического и социального брожения» [163, с. 104].

В «Коммунистическом Манифесте» Маркса и Энгельса сказано: «Буржуазия быстрым усовершенствованием всех орудий производства и бесконечным облегчением средств сообщения вовлекает в цивилизацию все, даже самые варварские, нации. Низкие цены ее товаров — вот та тяжелая артиллерия, с помощью которой она разрушает все китайские стены и принуждает к капитуляции самую упорную ненависть варваров к иностранцам. Под угрозой вымирания она заставляет все народы ввести у себя то, что она называет «цивилизацией», т. е. самим стать буржуазными. Одним словом, она создает мир по своему образу и подобию» [165].

Таким образом, «экспорт потребностей» — одно из важных средств в войне цивилизаций. «Слаборазвитость» и есть такое состояние культуры, когда элита становится «компрадорской», т. е. тратит национальные ресурсы на покупку заграничных товаров для собственного потребления, а массы с таким положением соглашаются, потому что надеются вкусить хоть немного от заграничных благ.

Процесс внедрения «невозможных» потребностей протекал в СССР начиная с 1960-х годов, когда ослабевали указанные выше культурные защиты против внешнего идеологического воздействия. Эти защиты были обрушены обвально в годы перестройки под ударами всей государственной идеологической машины. И прежде всего культ личного потребления был воспринят элитой, в том числе интеллигенцией (подавляющее большинство «новых русских» имеют высшее образование). Это уже само по себе говорит о поражении сознания.

При этом новая система потребностей, которая вслед за элитой была освоена населением, была воспринята не на подъеме хозяйства, а при резком сокращении местной ресурсной базы для их удовлетворения. Это породило кризис культуры и быстрый регресс хозяйства — с одновременным распадом системы солидарных связей. Монолит народа рассыпался на кучу песка, зыбучий конгломерат мельчайших человеческих образований — семей, кланов, шаек. Ставшие одинокими люди впадают в аномию.

Ясно, что уже первые, еще неосознанные сдвиги в мировоззрении нашей интеллигенции к западному обществу потребления породили враждебное отношение к непритязательности потребностей советского человека.

Смутная мечта советских интеллектуалов о капитализме наталкивалась на непритязательность как иммунитет против соблазнов капитализма. В 1970-е годы, когда начались частые и плотные контакты наших обществоведов с либеральной гуманитарной интеллигенцией Запада, легко сложились два духовных ресурса: подсознательная, вошедшая в плоть и кровь либерала установка на «создание и расширение потребностей» с революционной ненавистью к «старым режимам».

Но вместо того чтобы рационально разобраться в этих своих духовных импульсах, оценить их разрушительный потенциал для культуры того общества, в котором наша интеллигенция жила (и без которого она как интеллигенция и не может жить!), наш образованный слой перековал эти импульсы в иррациональную, фанатическую ненависть к «совку». Из нее и выросла программа по слому присущей советскому обществу структуры потребностей и собственного ритма ее эволюции.

Это не какая-то особенная проблема России, хотя нигде она не создавалась с помощью такой мощной технологии. Начиная с середины XX века потребности стали интенсивно экспортироваться Западом в незападные страны через механизмы культуры. В ходе довольно длительной культурной кампании (с 1970-х годов и очень интенсивно с середины 1980-х годов) в наше общество были импортированы и внедрены в сознание потребности, якобы удовлетворенные на Западе. При помощи прямых подлогов и недоговоренностей было создано также убеждение, что этот комплекс потребностей может быть удовлетворен и в России — надо только «перестроить» наш дом, главные структуры жизнеустройства. В дальнейшем это убеждение не подтвердилось и превратилось в более хищную, но реалистичную формулу: «кое-кто в России может потреблять так же, как на Западе». Но потребности остались у большинства, они обладают большой инерцией.

Масса людей стала вожделеть западных стандартов потребления и считать их невыполнение в России невыносимым нарушением «прав человека». Так жить нельзя! — вот клич человека, страдающего от невыполнимых притязаний. Чтобы получить шанс, пусть эфемерный, на обладание вещами «как на Западе», надо было сломать многие устои российской цивилизации, отбросить многие заданные ею нравственные ограничения. Реальность нам известна: дом «перестроили» так, что отдали хозяйство на поток и разграбление. За годы реформы в России в три раза сократилось число тракторов и в три раза увеличилось число личных легковых автомобилей.

Сейчас в России продолжается большая программа по превращению наших граждан в чахнущих аборигенов, начатая в перестройку. В ноябре 2000 года президент В.В. Путин, выступая перед студентами Новосибирского государственного университета, сказал, что России «необходимо открыть границы. При этом части российских производителей станет неуютно под давлением более качественной и дешевой зарубежной продукции» («Вечерний Новосибирск», 17 ноября 2000 года). Далее он пояснил, что идти по этому пути необходимо — иначе «мы все вымрем, как динозавры».

Это суждение почти буквально повторяет формулу из «Коммунистического Манифеста»: внушив страх перед «угрозой вымирания без западных товаров», буржуазия заставит наш народ ввести у себя то, что она называет «цивилизацией», т. е. самим стать буржуазными. Одним словом, она создаст Россию по тому образу и подобию, какой желает.

Тут Маркс ошибся, а В.В. Путин отнесся к нему некритически. «Китайские стены» буржуазия разрушала не товарами, а самой обычной артиллерией и подкупом элиты, а динозавры вымерли не от нехватки западных товаров, а от холода. Нам такая участь тоже грозит: не от нехватки иномарок, а от кризиса теплоснабжения.

В прошлом сильнейшим барьером, защищавшим местную («реалистичную») систему потребностей, были сословные и кастовые рамки культуры. Таким барьером, например, было закрыто крестьянство в России. Крестьянину и в голову бы не пришло купить сапоги или гармонь до того, как он накопил на лошадь и плуг, — он ходил в лаптях. Так же в середине XX века было защищено население Индии и в большой степени Японии. Позже защитой служил мессианизм национальной идеологии (в СССР, Японии, Китае). Были и другие защиты — у нас, например, осознание смертельной внешней угрозы, формирующей потребности «окопного быта».

Сейчас этих защит нет, и положение изменилось. Вот выводы социологов (2010 г.): «Обобщение полученных данных позволило сделать вывод о том, что в молодежной среде стали доминировать престижно — потребительские установки и ориентации. Их преобладание во многих отношениях стало естественной реакцией молодежи на реализацию стратегии внедрения рыночных (и квазирыночных) принципов в экономику. В результате в 1990-е годы в сознании значительной части молодежи стал утверждаться когнитивно-ценностный диссонанс, который проявился в противоречии между личными смысложизненными ориентациями и установками, предлагаемыми нестабильным обществом в качестве универсальных норм поведения» [10].

К аналогичному выводу привели исследования ценностных установок подростков (старшеклассников): «Рассмотренные тенденции показывают, что школа из института воспитания и обучения неизбежно превращается в один из институтов потребления. Проблема эта отнюдь не только российская; она для нашей школы — импортный продукт, результат переноса на отечественную почву западных (американских прежде всего) идеологем.

Социологические опросы в США показывают, что 93% девочек-подростков называют шоппинг в качестве своего любимого занятия; порядка 60% студентов колледжей, говоря о жизненных ценностях, самым важным считают зарабатывание большого количества денег; в Вашингтонском университете, отвечая на вопрос «Что для вас самое важное в жизни?», 42% ответили «хорошо выглядеть», 18% — «быть всегда пьяным» и только 6%(!) — «получить знания о мире» [115].

Этот сдвиг в культуре и есть источник аномии — отказ от гражданских и нравственных норм в пользу гедонистических и потребительских притязаний.

Этот вид аномии и придал легитимность доктрине реформ, в результате которых множество людей не могут удовлетворить даже самые обычные, традиционные жизненные потребности. Но при этом и несбыточные потребности у них сохранились! И оттого, что несбыточность их очевидна, но в то же время отвергается сердцем, люди испытывают сильный стресс, который и разрушает структуры сознания и производит аномию. «Хочу „форд“ любой ценой!» — это коверкает душу, толкает к разрыву со здравым смыслом и с совестью. Многие не выдерживают и скатываются к принятию принципа «Человек человеку волк». Рушатся солидарные связи, соединявшие население в народ.

Если «форд» надо заполучить «любой ценой», то не жалко продать ни Курильские острова, ни русских девушек в публичные дома, ни ракеты «игла» Басаеву. И люди, и отдельные чиновники, и целые организации становятся подобны наркоману, который тащит из дому, — какая уж тут суверенная демократия. Не может быть суверенитета у тех, кто клянчит займы и кредиты, а вместо тракторов производит «форд-фиесту».

Когда идеологи и «технологи» планировали и проводили эту акцию, они преследовали, конечно, конкретные политические цели. Но удар по здоровью страны нанесен несопоставимый с конъюнктурной задачей — создан порочный круг угасания народа. Система потребностей, даже при условии ее более или менее продолжительной изоляции, обладает инерцией и воспроизводится, причем, возможно, во все более уродливой форме.

Поэтому, даже если бы удалось каким-то образом вновь поставить эффективные барьеры для «экспорта соблазнов», внутреннее противоречие не было бы разрешено. Ни само по себе экономическое «закрытие» России, ни появление анклавов общинного строя в ходе нынешней ее архаизации не подрывают воспроизводства «потребностей идолопоклонника». Таким образом, у нас есть реальный шанс «зачахнуть», превратившись в слаборазвитое общество.

Возникает вопрос, не оказались ли мы в новой «экзистенциальной» ловушке — как и перед революцией начала XX века? До начала XX века почти 90% населения России жили с уравнительным крестьянским мироощущением («архаический аграрный коммунизм»), укрепленным Православием (или уравнительным же исламом). Благодаря этому культуре было чуждо мальтузианство, так что всякому рождавшемуся было гарантировано право на жизнь.

Даже при том низком уровне производительных сил, который был обусловлен исторически и географически, хватало ресурсов для жизни растущему населению. В то же время было возможно выделять достаточно средств для развития культуры и науки — создавать потенциал модернизации. Это не вызывало социальной злобы вследствие сильных сословных рамок, так что крестьяне не претендовали на то, чтобы «жить как баре».

В начале XX века под воздействием импортированного зрелого капитализма это устройство стало разваливаться, но кризис был разрешен через революцию. Она сделала уклад жизни более уравнительным и в то же время производительным. Жизнь улучшалась, но баланс между ресурсами и потребностями поддерживался благодаря сохранению инерции «коммунизма» и наличию психологических и идеологических защит против неадекватных потребностей. На этом этапе, так же как раньше в культуре не было мальтузианства и стремления к конкуренции, так что население росло и осваивало территорию.

В 1970-1980-е годы большинство населения обрело тип жизни «среднего класса». В массовом сознании стал происходить сдвиг от советского коммунизма («архаического крестьянского») к социал-демократии, а потом и к либерализму. В культуре интеллигенции возник компонент социал-дарвинизма и соблазн выиграть в конкуренции. Из интеллигенции социал-дарвинизм стал просачиваться в массовое сознание. Право на жизнь (например, в виде права на труд и на жилье) стало ставиться под сомнение — сначала неявно, а потом все более громко. Положение изменилось кардинально в конце 1980-х годов, когда это отрицание стало основой официальной идеологии.

Одновременное снятие норм официального коммунизма и иссякание коммунизма архаического (при угасании Православия) изменили общество так, что сегодня, под ударами реформы, оно впало в демографический кризис, обусловленный не только и не столько социальными, сколько мировоззренческими причинами. И одна из важнейших причин этого класса — аномия, массовый отказ от ответственности за будущее, а конкретнее, от ответственности за своих детей. В ходе реформы в России доля детей, рожденных вне брака, достигла трети! В 2002 году число браков в расчете на 1 тыс. человек превышало число разводов только на 1, т. е. в среднем распалась одна семья на каждую возникшую. Большая часть детей, оставленных отцами, растет в бедности и лишена многих благ, которые дает полная семья. Выпавшая им тяжелая доля неизбежно удерживает женщин от рождения ребенка, которого она не сможет защитить от горя.

Еще немного продолжится эта демографическая катастрофа — и новое население России ни по количеству, ни по типу сознания и мотивации уже не сможет не только осваивать, но и держать территорию. Оно начнет стягиваться к «центрам комфорта», так что весь облик страны будет быстро меняться. Эти проекты уже разрабатываются, предлагаются и благосклонно оцениваются в правительстве.

Таким образом, опыт последних десяти лет заставляет нас сформулировать тяжелую гипотезу: русские могли быть большим народом и населять Евразию с одновременным поддержанием высокого уровня культуры и темпом развития только в двух вариантах. Или в традиционном обществе, при комбинации Православия с аграрным коммунизмом и феодально-общинным строем; или в модернизированном промышленном обществе при комбинации официального коммунизма с большевизмом и советским строем. При капитализме, хоть либеральном, хоть криминальном, они стянутся в небольшой народ Восточной Европы с утратой статуса державы и высокой культуры.

Переход к импортированным из иного общества «несбыточным» потребностям — это социальная болезнь. Болезнь эта страшна не только страданиями, но и тем, что порождает порочный круг, ведущий к саморазрушению организма. Разорвать этот круг нельзя ни потакая больному: частично удовлетворяя его несбыточные потребности за счет сограждан, — ни улучшая понемногу «все стороны жизни». Противоречие объективно чревато катастрофой — раскол общества и расщепление каждой личности создают напряжение, которое может разрядиться и ползучей («молекулярной») гражданской войной, и войнами нового, незнакомого нам типа. России грозит гражданская война «постмодерна», порожденная «революцией притязаний».

Исход зависит от того, сможет ли та часть интеллигенции, что осознала опасность и сохранила силы для действия, собрать осколки культурного ядра России, чтобы составить из них то зеркало, в котором каждый из нас сможет увидеть себя как судьбу, как частицу судьбы народа. Тогда будет у нас шанс испытать катарсис, вспомнить свой долг перед нашими мертвыми и нашими потомками — и начать восстанавливать свой дом, хотя бы уже с землянки и барака.

Глава 10. Преступность как продукт аномии

Преступность, особенно с применением насилия, — острое и радикальное проявление аномии и в то же время ее генератор. Главной причиной ее всплеска, по единодушному мнению социологов, стали социальные изменения в ходе реформы. Произошло событие аномальное: в одной из самых благополучных в этом смысле стран мира почти искусственно раскручен маховик жесткой, массовой, организованной преступности. Страна перешла в совершенно новое качество.

Вот введение в диссертацию (2010 г.): «За период с 1991 по 2009 год в России зарегистрировано более 41 млн преступлений, выявлено 20 млн лиц, их совершивших. Коэффициент преступности (по фактам регистрации) в расчете на 100 тыс. человек вырос с 407 преступлений в 1961-1965 годах до 2 427 преступлений в 2009 году, т. е. в 4,4 раза. Общество в угрожающих масштабах воспроизводит огромное количество особо опасных, привычных к самому жестокому и изощренному насилию преступников.

Современная российская преступность демонстрирует различные по содержанию, но во многом совпадающие по детерминантам, связанным с особенностями сложившейся в стране экономической, социальной, нравственной ситуацией, неблагоприятные тенденции в своем развитии, при этом весьма значимые как по масштабам, так и по социальным последствиям» [131].

В этом В.В. Кривошеев видит необычность воздействия реформы 1990-х годов на связность общества: «Специфика аномии российского общества состоит в его небывалой криминальной насыщенности. Конечно, и прежние этапы развития нашего социума нельзя считать стерильными в этом отношении… Но общество всегда имело потенциал сдерживания избыточной криминальной активности, понижало ее уровень до социально приемлемого. Скажем, в начале 1950-х годов минувшего века в сознании людей даже карманная кража воспринималась как чрезвычайное происшествие, чего, естественно, нельзя сказать применительно к нынешним условиям функционирования социума. Кроме того, надо иметь в виду, что преступный социальный мир долгое время воспринимался массовым сознанием как сугубо негативный, находился на периферии социальной жизни.

Что касается современной ситуации, то аномия в решающей мере выступает в наших отечественных условиях в форме криминализации социума… Криминализация общества — это такая форма аномии, когда исчезает сама возможность различения социально позитивного и негативного поведения, действия. Преступный социальный мир уже не находится на социальной обочине, он на авансцене общественной жизни, оказывает существенное воздействие на все ее грани.

Кроме того, криминализация означает появление таких поведенческих актов, которые прежде лишь в единичных случаях фиксировались в нашей стране либо не отмечались вовсе. Речь идет, к примеру, о заказных убийствах, криминальных взрывах, захвате заложников, открытом терроре против тех представителей власти, которые не согласны жить по законам преступного социального мира. Криминализация на поведенческом уровне выражается и в ускоренной подготовке резерва преступного мира, что связывается нами с все большим вовлечением в антисоциальные действия молодежи, подростков, разрушением позитивных социализирующих возможностей общества…

Роль среднего класса в наших условиях фактически играют определенные группы преступного социального мира. Традиционные группы, из которых складывается средний слой (массовая интеллигенция, верхние слои других групп наемного труда и т. д.), к сожалению, в российском обществе ни по своему статусному, ни по своему материальному положению не могут претендовать на позицию в нем. Сказанное и позволяет нам определить криминализацию современного российского общества как весьма специфичную форму такого социального феномена как аномия» [3].

Известный криминолог, доктор юридических наук, бывший начальник российского бюро Интерпола, заслуженный юрист России, генерал МВД в отставке B.C. Овчинский недавно сообщил на семинаре: «По самым скромным оценкам, сейчас на территории России проживает до 30 миллионов лиц, судимых за уголовные преступления. Из 140 миллионов всего населения 30 миллионов у нас судимы за уголовные преступления. Которые прошли через места лишения свободы. У нас есть города, где половина всего мужского населения судимы не просто за преступления, а за тяжкие и особо тяжкие преступления. Такие, как Нижний Тагил, допустим. Там половина мужского населения судима за грабежи, разбои, убийства, рэкет и пр.» [138].

Отметим вскользь особый тип социальных потерь, которые несет общество от аномии. В главе 2 приведены рассуждения Р. Мертона о том, что деятельность тех людей, которых аномия толкает в коридор преступности, носит характер инновационный. Это объясняется тем, что эти люди нарушают действующие правовые нормы, значит, вступают в борьбу с государственной машиной санкций и наказаний. Эта борьба требует изобретательности и непрерывного изобретения форм поведения, которых эта машина не может сразу распознать. Преступный мир вбирает в себя значительную часть творческих и деятельных личностей, обедняя инновационный потенциал общества.

Социолог — криминалист Н.Г. Шурухнов приводит такие примеры: «В одном из ИТУ УИД МВД Киргизии был обнаружен компактный реактивный двигатель, с помощью которого предпринималась попытка покинуть пределы колонии и таким образом совершить побег. Исходя из сложности и оригинальности конструкции, оперативные работники предположили, что его мог изготовить осужденный М., который имел среднетехническое образование (закончил авиационный техникум), выписывал технические журналы, неоднократно изготовлял различные технические усовершенствования, вносил рационализаторские предложения и т. п.

Осужденный К., отбывавший наказание в одном из ИТУ УВД Винницкой области, пытался совершить побег с помощью дельтаплана. На участке деревообработки он достал рулон наждачной бумаги на тканевой основе, замочил его в пожарном водоеме (чтобы извлечь ткань), изготовил металлические и деревянные конструкции. На плоской крыше (с которой предполагалось начать полет) одного из цехов укрепил ролики и натяжной шнур» [160].

Педагог-психолог, работавший с «трудными подростками» в школах и колонии, пишет в диссертации (2010 г.): «Результаты исследований лиц с девиантным поведением показывают, что многие из этих подростков нередко являются более креативными людьми, чем некоторые представители поведенческой нормы. Список сходных черт креативных и девиантных личностей включает в себя самостоятельность суждений, способность находить привлекательность в трудностях и рисковать. Лица такого типа могут достигать высокой степени креативности, но демонстрировать деструктивное, даже криминальное поведение. Подросток-девиант излишне любознателен, в высшей степени склонен к риску и существованию в неопределенности» [161].

Но это проблема все же побочная. Преступность наносит по обществу тяжелейшие удары самым непосредственным образом и даже с большими человеческими жертвами. Нарастание аномии резко увеличивает масштабы этих потерь.

В 1987 году, последний год перед реформой, в РСФСР от убийств погибли 11,3 тыс. человек (с учетом смерти от ран и травм) и произошло 33,8 тыс. грабежей и разбоев. В 2006 году от преступных посягательств погибли 61,4 тыс. человек и получили тяжкий вред здоровью 57 тыс., а число грабежей и разбоев достигло 417 тыс. Число таких преступлений сокращается, но остается на высоких уровнях. В 2007 году от преступных посягательств погибли 54 тыс. человек, получили тяжкий вред здоровью 52,9 тыс., зарегистрировано 340 тыс. грабежей и разбоев. В 2008 году пострадали 2,3 млн человек, из них 44 тыс. погибли (без покушения на убийство) и 48,5 тыс. получили тяжкий вред здоровью, зарегистрировано 280 тыс. грабежей и разбоев. В 2010 году от преступных посягательств погибли 30,5 тыс. человек, получили тяжкий вред здоровью 39,7 тыс.

На рис. 2 видно, какой всплеск разбоев и грабежей вызвало потрясение от начала реформ в конце 1980-х годов.

Рис. 2 Число зарегистрированных случаев разбоя и грабежа в России

В 1997 году в России было зарегистрировано 1,4 млн тяжких и особо тяжких преступлений, а в 1999 году — 1,8 млн, в 2000 году — 1,74 млн. Однако положение, несмотря на очень благоприятную экономическую конъюнктуру 2000-2008 годов, остается тяжелым. Число тяжких и особо тяжких преступлений уже много лет колеблется на уровне около 1 млн в год (к тому же сильно сократилась доля тех преступлений, что регистрируются и тем более раскрываются). Это значит, что официально примерно в 5% семей России ежегодно кто-то из близких становится жертвой тяжкого или особо тяжкого преступления! А сколько еще друзей и знакомых переживают эту драму. Сколько миллионов живут с изломанной душой преступника, причинившего страшное зло невинным людям! Только в местах заключения постоянно пребывают около 1 млн человек (в 2008 году — 888 тыс.). Таким образом, жертвы преступности, включая саму вовлеченную в нее молодежь, ежегодно исчисляются миллионами.

В настоящее время многие из совершаемых тяжких преступлений с применением насилия оказываются не выявленными. В диссертации 2010 года сказано: «В России масса таких преступлений ежегодно пополняется на 1 млн посягательств. В результате общее число общественно опасных посягательств, за совершение которых виновные должны понести уголовную ответственность на начало 2010 года превысило 17 млн. Свыше 1/4 из них приходится на особо тяжкие и тяжкие преступления, основную часть из которых составляют насильственные посягательства.

При этом уровень раскрываемости большинства насильственных преступлений не превышает 60%. В результате на начало 2010 г. общая численность убийств, требующих своего раскрытия, превысила 40 тыс., причинений различной тяжести вреда здоровью — 250 тыс. …Если дополнить приведенные показатели данными о преступлениях, не подвергнутых официальному учету, можно утверждать, что надлежащей защиты граждане, находящиеся на территории России, от преступного насилия по-прежнему не получают, а многие преступники остаются не наказанными» [133].

Важным показателем социальной ситуации в стране и «самочувствия» общества служит уровень смертности от травм и отравлений. Причинами их служит неосторожность людей, вызванная стрессом и состоянием психической сферы, самоубийства и непредумышленные убийства при нанесении человеку повреждений, приводящих к гибели.

Вот что говорится об этой проблеме в диссертации 2007 года: «В России… возобладали негативные тенденции, вследствие чего уровни травматической смертности российских мужчин в настоящее время более чем вчетверо выше, чем во Франции и США, и более чем в 8 раз выше, чем в Великобритании…

Выраженные негативные тенденции, рост отставания не только по сравнению со странами Западной, но и со странами Центральной и Восточной Европы и даже с бывшими советскими республиками, деградация структуры смертности свидетельствуют о том, что в период реформ в России сложился принципиально новый фон, которым и обусловлены происходящие процессы…

Смертность от неточно обозначенных состояний росла в реформенный период максимальными темпами в сравнении с другими причинами, причем как для населения в целом, так и для каждой из основных возрастных групп в отдельности. В 1989-2005 годах показатель вырос в 6,5 раз в мужской и в 8,3 раза в женской популяции… Практически вся смертность от неточно обозначенных состояний определяется блоком диагнозов R96-R99 куда вошли: «мгновенная смерть» и «смерть, наступившая менее чем через 24 часа с момента появления симптомов, не имеющая другого объяснения»; а также «смерть без свидетелей» и «другие неточно обозначенные и неуточненные причины смерти». Подобные диагнозы, как свидетельствуют ранее опубликованные исследования, маскируют смертность от внешних (не обязательно насильственных) причин, по крайней мере, в трудоспособных возрастах…

По самым предварительным оценкам, в среднем по России половина смертности 20-39-летнего населения от повреждений с неопределенными намерениями определялась латентными убийствами (53,2% — у мужчин и 50,4% — у женщин), соответственно 16,4% и 17,9% — латентными самоубийствами и 17,5% и 19,1% — отравлениями разного рода химическими веществами (что также косвенно может быть отнесено к суицидам). У населения старших трудоспособных возрастов значимость латентных убийств возрастала до 67,6% и 63,2%… По данным 2005 года в России реальная смертность 20-39-летних мужчин от убийств превышала официально указанную (по данным Росстата) на 60,4%, 40-59-летних — вдвое. В женской популяции реальная насильственная смертность 20-39-летних превышала официальную на 41,1%, 40-59-летних — на 74,3%» [22].

Такова была травма, нанесенная уже на первом этапе смены общественного строя. Среди всех факторов, которые привели к волне преступности, определяющую роль криминалисты отводили проводимым реформам. Об этом предупреждали и авторитетные политики и криминалисты Запада. Уже к концу 1980-х годов была известна прямая связь между применением программы МВФ и криминализацией общества тех стран, где она была применена. В 1995 году в Испании прошла международная конференция «Наркотики и правовое государство». Главный доклад «Глобальный долг, макроэкономическая политика и отмывание денег» был сделан виднейшим канадским экономистом и экспертом по наркобизнесу. В нем много места уделено прямой связи между интересами наркобизнеса и программой МВФ. Некоторые выводы прямо касались российской реформы. Он сказал: «Программа макроэкономической стабилизации МВФ способствовала разрушению экономики бывшего советского блока и демонтажу системы государственных предприятий. С конца 1980-х годов “экономическое лекарство” МВФ и Всемирного банка навязано Восточной Европе, Югославии и бывшему СССР с опустошительными экономическими и социальными последствиями. Показательно, в какой степени эти экономические изменения в бывшем СССР разрушают общество и деформируют фундаментальные социальные отношения: криминализация экономики, разграбление государственной собственности, отмывание денег и утечка капиталов — вот результат реформ. Программа приватизации (через продажу госпредприятий на аукционах) также способствует передаче значительной части государственной собственности в руки организованной преступности. Преступность пронизывает госаппарат и является мощной группой влияния, которая поддерживает экономические реформы Ельцина. Согласно последним расчетам, половина коммерческих банков России находится под контролем мафии и половина коммерции в Москве в руках организованной преступности. Неудивительно, что программа МВФ получила безоговорочную политическую поддержку “демократов”, так как соответствует интересам нового коммерческого класса, включающего элементы, связанные с организованной преступностью. Правительство Ельцина верно служит интересам этой “долларовой элиты”, осуществив по указанию МВФ либерализацию цен и крах рубля и обеспечив обогащение малой части населения».

А вот официальное заключение российских специалистов: «Наиболее деструктивным из факторов, влиявших как на состояние общества в целом, так и на криминальную ситуацию в стране, стал неоправданно высокий темп концентрации капиталов и средств производства в руках частных лиц. Это не только углубило социальное неравенство и антагонизм между отдельными группами населения, но и ожесточило борьбу за сферы влияния среди новоявленных бизнесменов, обладающих криминальным опытом или связями с преступным миром. В результате наблюдается активный процесс криминализации экономики с одновременным усилением альянса экономической и общеуголовной преступности в наиболее опасных формах. Отсюда — заказные убийства банкиров и крупных коммерсантов; серии банкротств и разорений банковских и иных финансовых структур, подконтрольных менее влиятельным криминальным группировкам» [128].

Здесь надо остановиться на совершенно новом для России явлении — убийствах, совершаемых по найму (точнее, по заказу). Это, пожалуй, крайняя степень аномии, поскольку убийство превращается в чистый бизнес — ничего личного. Речь идет о появлении в России криминального наемничества, важного и сложного социально-правового и культурного явления.

В диссертации 2009 года об этом явлении сказано: «В сложных условиях переустройства общественных отношений во всех сферах деятельности Российского государства в течение 1992-2007 годов получили широкое распространение убийства, совершенные по найму. В частности, за указанный период было зарегистрировано 5424 таких убийств, а раскрыто из них только 1419. Жертвами преступлений данной категории стали 1698 сотрудников правоохранительных органов, в том числе 1318 — сотрудников органов внутренних дел, а также 96 депутатов и 26 работников средств массовой информации.

Анализ убийств, совершенных по найму, и прогноз их динамики показывают, что они имеют тенденцию не только к расширению территориального распространения, но и превращению в завершенную систему с устойчивыми рынками спроса и предложений, формирующуюся и успешно функционирующую вокруг наиболее прибыльных отраслей промышленности. Практика раскрытия данных преступлений позволяет говорить об использовании убийства по найму в качестве одного из основных средств разрешения спорных вопросов между коммерческими структурами и преступными группировками, касающихся раздела сфер влияния… Наряду с этим не прекращается использование наемных убийц для разрешения конфликтов в сфере семейно-бытовых отношений.

Осложняющим ситуацию объективным фактором является появление в уголовно-преступной среде прослойки профессиональных убийц. При этом существующая система организации оперативного реагирования не готова к эффективному противостоянию убийствам, совершаемым наемными лицами» [139].

Какова степень аномии в среде коммерсантов и их партнеров, говорит отмеченный в диссертации факт, что «практически все заказные убийства, так или иначе связанные с коммерческой деятельностью, инициируются близкими связями потерпевших. Так, 24,0% заказчиков принадлежали к сфере частного предпринимательства, 34,0% были членами семьи или родственниками погибшего, 12,0% — руководителями предприятий и 25,0% — государственными служащими».

Исключительно прибыльный бизнес наемных убийц относится к категории тех явлений, которые, возникнув, начинают воспроизводиться, и для их искоренения потребуются чрезвычайные усилия государства и общества. Как подчеркивает диссертант, «спрос на услуги наемных убийц — результат, с одной стороны, определенной системы сложившихся общественных отношений, с другой — внутригрупповых, корпоративных отношений, при которых жизнь конкретных лиц может становиться предметом коммерческой сделки». Это и делает раскрытие таких преступлений особо сложным: нанятый убийца не имеет оставляющих следы связей ни с жертвой, ни с заказчиком.

Нормы и отношения, которые сложились в среде новых собственников и предпринимателей, целесообразно встроить в более широкий контекст — отношений в том слое, который теперь называют элитой. Она, оказывая большое влияние на государство, владея почти всей совокупностью рабочих мест в стране и почти всеми СМИ, непосредственно влияет на шкалу ценностей и поведение большой части населения. Слова и дела этой элиты интенсивно генерируют массовую аномию.

А.А. Галкин в 1998 году так подвел итог «ельцинского» периода реформ: «Рассмотрение социальной структуры не может быть сколько-нибудь полным без такого ее существенного элемента, как правящая элита. В нынешней России она сложилась на двойственной основе. С одной стороны, это выходцы из второго и третьего эшелонов партийно-хозяйственного актива, с другой — бывшая интеллектуальная контрэлита, поднявшаяся к власти на демократической волне противостояния прежней системе и пополнившаяся на этом пути выходцами из теневой экономики. Эти две части сосуществуют в рамках властных структур, так и не слившись полностью…

Часть партийной номенклатуры (за исключением выбывшей по возрасту) ушла в частный бизнес. Из интеллектуальной, именующей себя демократической, контрэлиты к властным функциям пробились, как правило, не лучшие. Наиболее искренних и нравственно ориентированных отодвинули на обочину политики, и они в своем большинстве вошли в состав умеренной, а отчасти и радикальной оппозиции. У тех же, кто приобщился к плодам власти, стремление сохранить завоеванные позиции и извлечь из них персональные выгоды стало доминирующим…

Среди наиболее значимых особенностей вновь сформировавшейся элиты можно выделить следующие.

1. Доминирование корпоративных интересов над публичными, общенациональными, преобладание группового и личного эгоизма.

2. Недостаток общей и профессиональной культуры, дефицит ярких лидеров, талантливых политиков.

3. Высокая степень бюрократизации со всеми присущими ей пороками: преобладанием аппаратной логики, неэффективностью, чинопочитанием, пренебрежением к нуждам населения, отчуждением от народа.

4. Низкий уровень нравственности, по сути исключающий из политики моральные критерии.

5. Утилитарный прагматизм, отсутствие интереса к теоретическому осмыслению происходящего.

6. Отсутствие во властных структурах общенациональной солидарности.

Прагматизм и безыдейность, выведение нравственности за скобки политики, естественно, оборачиваются раздробленностью и групповыми разборками, подрывающими авторитет власти в глазах населения.

На все эти противоречия накладываются специфические интересы мафиозных экономических групп, которые также неоднородны: одни еще не насытились и заинтересованы в продолжении хищнического разграбления национальных богатств, другие стремятся легализовать свое положение, третьи, уже отмывшие “грязные деньги”, склонны поддержать утверждение правовых основ функционирования экономики» [136].

В.В. Лунеев в большом историческом обзоре криминальности элиты (с 1920-х годов) пишет о начале реформы (1994 г.): «Наиболее сильные взаимосвязи регистрируются между криминальностью правящей (управляющей) элиты и криминологической обстановкой в стране в целом. При любом уровне критического отношения к правящим кругам, последние могут служить образцом для прямого и косвенного подражания, а при высокой криминальности — серьезным аргументом для прямого и косвенного оправдания своего противоправного поведения…

Латентность преступлений должностных лиц в целом многократно выше латентности преступного поведения остального населения, а скрываемость преступлений, совершаемых правящей элитой, является еще более высокой. И это несмотря на огромное внимание к ней средств массовой информации, политических противников и общественных организаций.

Во время перестройки в стране интенсивно разрушались остатки тотального контроля, растаскивалась государственная собственность, умножалась коррумпированность старой номенклатуры и представителей новой элиты, тогда как ответственность снижалась» [148].

В.В. Лунеев выделяет разные группы элиты начала 1990-х годов и «взвешивает» их роль в криминализации. Он пишет: «Самой большой и значимой группой политической и правящей элиты являются бывшие партийные, государственные и хозяйственные руководители, пришедшие в новые политические и властные структуры по демократическим и реформистским убеждениям…

Мгновенный и неоправданный развал Союза со страшными последствиями для народов, попытки его насильственного сохранения, массовые межнациональные кровавые столкновения, разрушение экономического пространства, беспрецедентное расхищение народного достояния, катастрофическое обнищание народа, интенсивная криминализация всех общественных отношений на совести этой части элиты…

Следующей группой формирующейся политической и правящей элиты России являются выходцы из нового, интенсивно нарождающегося слоя отечественных предпринимателей, банкиров, коммерсантов и их сторонников».

Эту «новую» группу он делит на три подгруппы, из которых самой активной в криминальном отношении является вторая: «Вторая подгруппа владеет чисто криминальным капиталом, образованным за счет рэкета, краж, мошенничества, банковских манипуляций, спекуляций, наркобизнеса, проституции, торговли оружием и других преступлений мафиозного характера. Значительная часть «грязного» капитала «отмыта». Эта категория тоже рвется к власти. По данным МВД, для прикрытия криминальной деятельности организованная преступность использует около 1,2 тыс. собственных легальных коммерческих структур. В целом же она контролирует 40 тыс. хозяйствующих субъектов, в том числе около 2 тыс. государственных предприятий и 160 банков…

Особо криминогенным стало сращивание оставшейся у власти номенклатуры с криминальными и коммерческими кругами и с организованными преступниками. По экспертным оценкам, от 30 до 50% доходов организованной преступности идет на подкуп государственных должностных лиц» [148].

В экономической элите возникло и развивается важное явление, которое разворачивается на глазах большинства трудящихся, — рейдерство. О нем так говорится в диссертации 2009 года: «Рейдер — наемный профессионал, который использует, как правило, криминальные методы захвата чужой собственности (частной, государственной), такие как подделка документов, фальсификация судебных решений, уничтожение реестра — все, что позволяет захватить контрольный пакет акций, ликвидные активы, товары, неимущественные активы предприятия. Также рейдеры используют такие способы, как размывание пакетов акций через новые эмиссии, хищение акций, создание параллельных советов директоров, коррупционность судей, сотрудников силовых структур и чиновников, черный PR. Цель рейдера — захватить ликвидные активы предприятия по заказу захватчика для дальнейшей их ликвидации или инвестирования в другие проекты.

По данным консалтинговых агентств, в РФ ежегодно совершается 60-70 тыс. рейдерских атак. Волны рейдерских атак из центра переходят в регионы с определенным запаздыванием и диверсифицированной технологией захватов предприятий, распространяясь не только на крупный бизнес, но средний и малый, приобретая черты макроэкономического явления…

В отличие от зарубежных моделей для российского института рейдерства характерно разделение функций заказчика захвата и функций исполнителя, с переходом рейдерства на аутсорсинг, формированием специализированных рейдерских «цепочек» и услуг, снижением стоимости захвата, увеличением количества рейдерских атак, их непрозрачностью, ведущих к ужесточению конкуренции между рейдерами за средний и малый бизнес» [140].

Рейдерство превратилось в мощный фактор криминализации современного хозяйства. Особенно массовый характер оно приобрело в сельском хозяйстве. На слушаниях в Совете Федерации РФ было заявлено, что в Московской области почти все сельхозпредприятия подвергались в пореформенный период рейдерским набегам. Исследователи проблемы пишут: «Ни одно из семейных и малых частных предприятий, по признаниям их владельцев, не имеет необходимых для предотвращения захвата их собственности систем защиты. Вместе с тем в АПК не имеет таких систем и 86,37% средних частных предприятий и фирм, а также 75,03% компаний крупного бизнеса. Причем что касается государственных и кооперативных предприятий, то их положение в этом плане такое же, как у семейного и малого бизнеса» [141].

Как показывает опыт, большинство средних и малых предприятий не имеют средств для создания систем защиты от рейдеров. Те, кто все же держит охрану, расходуют на нее от 15 до 40% прибыли, а у малого предприятия расходы на охрану «порою съедают всю прибыль, обрекая их на банкротство или на ужесточение самоэксплуатации».

Рейдерство — крупная отрасль преступной экономики. В нее привлечены большие людские ресурсы и финансовые средства. Организован информационный и экономический шпионаж, ведется фальсификация документов, широко применяется подкуп нотариусов и судей, наем высококвалифицированных юристов и силовых структур для насильственных захватов. Проблема и в том, что защита от рейдерства требует от предпринимателей столь же эффективных технологий обороны. Таким образом, методы защиты от рейдерских захватов определяются методами нападения и в успешных случаях почти зеркально отражают их характер.

Социологи пишут: «По сообщениям юристов, и опросы это подтверждают, рейдерские захваты планируют и организуют работающие под прикрытием юридических, психологических и иных консалтинговых и консультационно-информационных служб и фирм опытные правоведы и социальные психологи, частные детективы и социальные технологи. В их распоряжении находятся довольно мощные, нередко в несколько сот субъектов группы полукриминальных и прямо криминальных элементов из числа гражданских дебоширов и направляющих их деятельность бандитских вожаков, а также охранные отряды ЧОПов, действующие на основании криминально организованных легальных судебных постановлений, прямо или косвенно руководимые нередко коррумпированными представителями правоохранительных и правоисполнительных органов. В этих условиях защитить свою собственность возможно только в том случае, если означенной силе противостоит еще большая сила.

Эти их утверждения принципиально важны для социальной, правовой и этической оценки положения, сложившегося в современной российской хозяйственной жизни в связи с массовостью и масштабностью разгула в ней рейдерства. Ведь, по утверждению тех же правоведов и следователей, почти 90% рейдерских захватов собственности в России обременены правонарушениями… Каждое из этих полутора дюжин нарушений влечет за собой соответствующую, а в некоторых случаях и не одну, статью Уголовного кодекса Российской Федерации. Вместе с тем, по утверждению тех же юристов, успешно отбив рейдерское нападение на его собственность, владелец ее в России в большинстве случаях сам невольно или сознательно в целях успешной обороны также совершает хотя бы одно из выше перечисленных нарушений уголовного характера. А уж нарушения Гражданского кодекса Российской Федерации в этих случаях можно считать десятками…

Рейдерские захваты уже сформировали довольно устойчивую системную парадигму функционирования и развития криминально-коррумпированного по своему характеру российского бизнеса, став его императивом. Сегодня это обстоятельство уже отравляет болезненными метастазами все российского общество, постепенно выводя его за рамки формирующегося цивилизованного мирового рынка… Одним из доказательств этого является то, что значительная часть опрошенных нами российских предпринимателей уже во многом утратила нравственноэтические представления о принципиальных различиях между классическим враждебным поглощением чужой собственности и деловыми предпринимательскими сделками между корпорациями и компаниями» [141].

Рейдерство — организованный криминальный бизнес, в который вовлечены государственные учреждения. С.Ю. Барсукова так описывает структуру процесса бандитского захвата предприятия в конце 1990-х — начале 2000-х годов: «Решением арбитража назначался внешний управляющий, менялся состав оперативных руководителей, чьи действия вынуждали собственников продать акции. Упорствующих в нежелании расстаться с собственностью добивали сфабрикованными уголовными делами. Этот типовой для того времени сценарий работал только при поддержке со стороны государственных структур. Бандиты, ЧОПы могли решать отдельные мелкие задачи, но в целом успех дела зависел от покровительства государственных органов. Арбитраж должен был вынести нужное решение, ОМОН — обеспечить физический доступ для новых управленцев, следователь — открыть дело против несговорчивых собственников, губернатор — дать понять исполнительной вертикали, что происходящее его устраивает, и т. д. Масштабный передел собственности требовал слаженной работы всех подразделений государственной власти, торгующих своими полномочиями в интересах крупного бизнеса» [146].

Государственность и общество России резко ослаблены коррупцией — продажей чиновником частицы своей власти ради личной выгоды. Так удовлетворяются незаконные частные или групповые интересы, в том числе интересы преступников и нарушаются права и интересы порядочных граждан. Еще важнее, что коррупция быстро охватывает весь государственный организм и начинает его «разъедать». Соответственно, в обществе расширяется и углубляется аномия.

Возникает порочный круг — коррумпированная часть госаппарата развращает здоровую часть чиновничества быстрее, зараза захватывает и большую часть общества, и становится нормой. Честный чиновник для коррумпированного — не просто конкурент, это его смертельный враг. Его надо подсидеть, оклеветать, запутать. Ради этого идут на огромные затраты и потери для государства — устраивают кадровые перетряски, «сокращения», слияние и расчленение ведомств и учреждений, иной раз идут на всеобъемлющие «административные реформы». Часто все это делается под флагом «борьбы с коррупцией».

Коррумпированная власть смыкается с преступным миром, чтобы растлевать, подкупать и подчинять как раз те органы государства, что должны обеспечивать его безопасность: судебную систему и прокуратуру, органы госбезопасности, прессу и представительную власть. И не только растлевать, но и устранять, и даже убивать тех, кто этому мешает. Возникает организованная преступность, которая создает свою, теневую «государственность».

Можно сказать, что организованная преступность, будучи антиподом и антагонистом государства, становится в России его тенью, почти двойником. Уже в 2000 году был сделан такой вывод: «Организованная преступность, используя новые социальные возможности, стремительно вторгается во все сферы экономической и общественной жизни, осваивает все новые и новые виды преступлений. На рынок идей вышла идеология преступного мира — воровской закон. Еще недавно бывшая годной для весьма специфической части общества, сегодня она проникает в различные сферы общественной жизни, провозглашая лагерные правила и обычаи, облекая их в упаковки справедливости и братства.

Воровской закон изобретен не вчера. Но сегодня, выйдя из подполья, он обретает новые свойства: легальность, демонстративность, дерзость, агрессивность, что в конечном итоге является открытым вызовом обществу и закону. Усиление влияния преступной идеологии выражается в росте претензий лидеров преступного мира, изменении методов достижения целей: силовое давление, массовые беспорядки и акты неповиновения, использование средств массовой информации для запугивания либо введения в заблуждение населения» [142].

Доктор юридических наук, профессор Академии МВД России П.А. Скобликов пишет: «Экономическая преступность и коррупция представляют собой две стороны одной медали. Все сколько-нибудь серьезные коррупционные акты совершаются для того, чтобы облегчить совершение экономических преступлений (побудить чиновников нарушить закон) или защититься от возможного преследования за экономические правонарушения. Что касается коммерческих подкупов (как активных, так и пассивных, если выражаться языком международно-правовых актов), которые встречаются у нас на каждом шагу и в повседневной жизни называются «откатами», то, по российскому УК, это и есть экономические преступления (ст. 204), т. е. сплав экономической преступности с коррупцией в чистом виде» [137].

Некоторые читатели с недоверием относятся к таким описаниям, считая их авторов критиками реформы, которые сгущают краски. Возможно, для такого недоверия имелись какие-то основания в начале 1990-х годов, в условиях острого идеологического конфликта. Но эти времена давно прошли, стало очевидно, что волна преступности по своим масштабам несоизмерима с идеологическими противоречиями, она стала общенациональной, даже экзистенциональной угрозой, вопросом жизни и смерти нации и общества. В середине прошлого десятилетия в отношении этой угрозы возник консенсус между социологами и криминологами обоих направлений — и «демократами», и «консерваторами».

Вот, например, как описывает процесс криминализации экономики в 1990-е годы профессор ГУ ВШЭ, «кузницы либеральных кадров», С.Ю. Барсукова: «Государственные силовые структуры были негласно причислены к потенциальным противникам реформы, что отразилось на их ресурсном обеспечении и медийной травле.

Потеря государством монополии насилия вернула страну в «естественное состояние», изгнание Левиафана — государства означало неконтролируемое насилие. Именно в это время людей соблазняют частным бизнесом. Появляются те, с кого есть что взять, и происходит это, в отличие от советского времени, массово и открыто. Формально такие люди могут искать защиту у государства, но ослабевшее государство никого защитить не способно. В тех обстоятельствах маховик вымогательства набирает такие обороты, что становится очевиден обществу и требует обозначения. И тогда повседневный язык обогатился понятием «рэкет».

Конкуренция среди бандитов привела к тому, что они укрупнились, финансово окрепли. Сколоченные на скорую руку банды уступили место организованным преступным группировкам (ОПГ) с военной дисциплиной внутри и налаженными контактами вовне, включая связи с госорганами. Пожалуй, только преступность в середине 1990-х годов была организованной, все остальные системы общества соперничали в степени хаоса…

Бандиты становятся заменителем арбитража, страховых компаний, судебных приставов, милиции. Неэффективность такой замены очевидна, если сравнивать с идеальным правовым государством, но эта система была несопоставимо более эффективной, чем российское государство того времени. Крупные сделки были невозможны, если не подкреплялись гарантиями силовых предпринимателей. Фирмы, не имеющие силового партнера, неизбежно обращались к бандитам с просьбами выступить гарантом сделки или решить те или иные проблемы бизнеса» [146].

Коррупция, которая во времена Ельцина считалась временным явлением революционного хаоса, теперь буквально «введена в рамки закона», стала, как теперь принято говорить, системной и даже системообразующей. Теневые потоки денег идут к коррумпированным чиновникам по установленным каналам автоматически.29 Коррупция подрывает легитимность власти, потому что вызывает не только недовольство и населения, и предпринимателей поборами, но и презрение. Особенно губительны для легитимности власти разоблачения коррупции в ее высших эшелонах. Вопиющей стала безнаказанность должностных лиц, допускающих громкие злоупотребления в своей работе. Происходят невероятные по масштабам и сходные по своей структуре чрезвычайные события (например, террористические акты), каждый раз выявляется халатность или прямое пособничество должностных лиц — и никакой реакции верховной власти. Это возможно только при действии круговой поруки во властной верхушке, парализующей нормальные действия руководства. Крупный российский капитал, верхушку которого представляют так называемые «олигархи», был создан в ходе программы приватизации через залоговые аукционы (1995 г.). Эта программа стала важным шагом в углублении коррупции властной верхушки и огосударствлении преступного мира. Сам А. Чубайс говорил о залоговых аукционах так: «Что такое залоговые аукционы 1995 года? Это было формирование крупного российского капитала искусственным способом. Далеко не безупречным… Мы действительно получили искажение равных правил игры, давление на правительство с целью получить индивидуальные преимущества, к сожалению, нередко успешное. Получили мощную силу, зачастую ни во что не ставящую государство» («Московский комсомолец». 23.09.1998).

Более того, власть разрушает общество. Страшным стало уже не само воровство высших чиновников, а «вторая производная» от коррупции — ее демонстративное выставление напоказ, ее безграничная гласность. Чиновники совершают хищения на сотни миллионов долларов — это коррупция. Прокуратура разоблачает эти хищения, собирает все необходимые доказательства — это первая производная. Пресса, Интернет и целые книги сообщают об этих умопомрачительных хищениях, приводят факсимиле документов, заключения комиссий Госдумы — это вторая производная. А результат всех этих уравнений — полная безнаказанность преступников (в крайнем случае, их отправляют в почетную ссылку — на скамейку сенаторов). Эта демонстрация узаконенного беззакония и полного бессилия общества — уже постмодернистский способ уничтожения государственности.

B.C. Овчинский так сказал о коррупции: «Когда говорят о том, что такое российская коррупция, то не подразумевают взятки. Взятки — это бытовой уровень, примитивный. А современная российская коррупция — это когда банда захватывает власть в каком-то регионе, ставит человека во властные структуры, они берут под свой контроль финансы, а потом эти финансы пилят. Они получают деньги из федерального бюджета, они делают откат в федеральный бюджет, на местах все разворовывают. Ставят они своих людей в основном на ЖКХ, на все управления по жилищному хозяйству, потому что деньги там бешенные, все, что связано с отоплением, энергоснабжением, это все отдано на места, а вращаются там в масштабах страны триллионы. Сотни миллиардов рублей и все это в основном в руках бандитов» [138].

Одним из важных условий роста экономической преступности, которая прямо влияет на поведение большинства населения, стали те привилегии, которые предоставляет государство предпринимателям, совершающим уголовные преступления. Это один из признаков «дикого» капитализма, он наблюдался и на Западе. Этих привилегий добивается в России влиятельное лобби, в котором подвизаются даже именитые ученые. Так, в августе 2011 года был опубликован доклад «Стратегия-2020: Новая модель роста — новая социальная политика». Он подготовлен большой группой экспертов под руководством ректора Высшей школы экономики Я. Кузьминова и ректора Академии народного хозяйства и государственной службы В. May.

В этом Докладе есть важный раздел, суть которого такова: «Главная идея данной стратегии состоит в минимизации государственного регуляторного вмешательства в экономику. …Стратегия основывается на «презумпции добросовестности»: развитие бизнеса и создание условий для добросовестных предпринимателей важнее возможных рисков, связанных с недобросовестным поведением». И это предлагается в период, когда криминализация бизнеса достигла апогея и «риски, связанные с недобросовестным поведением», реализовались в сращивании бизнеса с организованной преступностью.

В Докладе даже дается конкретная рекомендация, необычная в стратегических программах: «Действующий Уголовный кодекс, фактически отражающий еще «советские» подходы к свободной экономической деятельности, обладает системными недостатками, которые не могут быть устранены путем отдельных поправок. Он принципиально не учитывает современные реалии рыночной экономики, права и мотивы поведения экономических субъектов, реалии современного рынка… Необходимо пересмотреть подходы к использованию понятия «организованная преступная группа» применительно к экономическим преступлениям».

Но экономическая преступность, как правило, является организованной, что и делает ее очень опасной. Тем не менее идет поэтапное смягчение норм права в отношении этого типа преступников. 29 декабря 2009 года был принят Федеральный закон (№ 383 — ФЗ), внесший дополнение в ст. 108 УПК РФ. Согласно этому закону, в отношении подозреваемого или обвиняемого в совершении преступлений в сфере экономической деятельности не может быть применено в качестве меры пресечения заключение под стражу. П.А. Скобликов пишет по этому поводу: «Запрет на взятие под стражу экономических преступников означает также деление преступников на привилегированных и прочих, причем к привилегированным отнесены отнюдь не те, деяния которых менее опасны. Экономических преступников за решеткой столь мало, что они попадают в сводную группу — лица, совершившие прочие преступления (должностные, государственные, экологические и пр.). Таковых 60 088 человек» [144].

Фактически, нынешнее государство России декларировало: «Тюрьма — не для богатых!» (не считая некоторых символических фигур, заключение которых в тюрьму дает эффект грома в нашем политическом театре). П.А. Скобликов видит в этом фундаментальную угрозу для России. Он пишет о широко распространенном незаконном предпринимательстве — без оформления, без контроля и без уплаты налогов, что дает большие конкурентные преимущества: «По данным Судебного департамента при Верховном Суде РФ в 2009 году, всего в России по ст. 171 УК РФ (а именно она предусматривает ответственность за незаконное предпринимательство) было осуждено 904 человека. Реальное лишение свободы было назначено… 51 человеку! Причем все эти лица были осуждены исключительно по ч. 2 ст. 171 УК РФ (предусматривает совершение преступления организованной группой или сопряженное с извлечением дохода в особо крупном размере), каждому из них грозило до 5 лет лишения свободы, тем не менее размер наказания половины из них — до одного года!..

С каждым актом “гуманизации” уголовной политики представители “грязного” бизнеса получают очередное конкурентное преимущество, и, если “гуманизация” продолжится нынешними темпами, вскоре “чистый” бизнес будет полностью вытеснен с экономического пространства России. Добропорядочных бизнесменов на нем не останется, и вся отечественная экономика будет полностью криминализованной» [144].

Само существование такой «элиты», которая занимает привилегированные ниши уже во всех сферах, порождает аномию в массе людей, которые при этом оказываются лишенными возможностей социальной мобильности. Особую опасность для общества представляет общность преступников-рецидивистов.

Криминологи подчеркивают такие качества рецидивиста: «Он обладает определенным криминальным опытом, приобретает новые криминальные навыки, на него не оказали воздействие уголовное наказание за предыдущее преступное деяние и предпринятые меры уголовного, уголовно-исполнительного и криминологического воздействия, вследствие чего можно предположить у такого лица наличие стойкой антиобщественной установки, реализующейся во вновь совершенном преступлении…

Общественная опасность рецидивной преступности выражается также в том, что рецидивисты, являясь носителями криминальной субкультуры, противопоставляющей себя обществу, являются и ее распространителями, вследствие чего ее элементы проникли практически во все сферы общественной жизни как на бытовом, так и на государственном уровне. Кроме того, рецидивисты своим примером, а нередко и целенаправленными усилиями, вовлекают в преступную деятельность других лиц, особенно из числа молодежи» [145].

Масштабы рецидивной преступности велики, прирост существенный: с 2002 по 2008 год среднегодовой прирост преступлений составил 4,5%, а количество осужденных из числа ранее судимых за тот же период времени в среднем за год увеличивалось на 12,4%. Удельный вес постпенитенциарной преступности в общем массиве раскрытых преступлений составляет примерно 30%. Этому способствует вся социальная и культурная обстановка и опять же массовая аномия. Однако надо отметить и политику государства в сфере права. В отношении рецидивной преступности идет тот же самый процесс либерализации, что и в преступности экономической.

В цитированной выше работе говорится: «После отмены 1 июля 2002 года административного надзора за рецидивоопасными лицами значительное число таких лиц остались без контроля со стороны милиции, которая лишилась довольно эффективных мер упреждения, недопущения криминальной активности… В результате опроса практических и научных работников 73% опрошенных отметили, что отмена административного надзора, не сопровождавшаяся установлением иного социального контроля за лицами, освобожденными из мест лишения свободы, способствовала ослаблению и снижению эффективности работы по предупреждению уголовного рецидива как одной из наиболее опасных форм преступности, а 37% отметили, что это способствовало ограничению возможности правоохранительных органов в части раскрытия преступлений, совершенных рецидивистами» [145].

Надо учесть еще одну новую крупную общность, связанную с преступным миром. В главе 5 приводилась выдержка из статьи Н.М. Римашевской о том «социальном дне», которое сформировалось в России в ходе реформы. К тому, что было сказано, здесь добавим такой вывод социолога: «Российское «дно» социально опасно, так как оно склонно к насилию. По мнению представителей «дна», 85% беспризорников и 34% бомжей вооружены холодным оружием, а 28% — огнестрельным… Обитатели «дна» в России — естественный ресурс уголовного мира…

Эксперты считают, что угроза обнищания — глобальная социальная опасность. По их мнению, она захватывает: крестьян (29%), низкоквалифицированных рабочих (44%); инженерно-технических работников (26%), учителей (25%), творческую интеллигенцию (22%)… Представители бедных не ждут от жизни ничего хорошего; для их мироощущения характерен пессимизм и отчаяние. Этим психоэмоциональном напряжением беднейших социально-профессиональных слоев определяется положение «придонья»: они еще в обществе, но с отчаянием видят, что им не удержаться в нем. Постоянно испытывают чувство тревоги 83% неимущих россиян и 80% бедных… Оказываясь на краю социальной деградации, люди чаще всего не видят источников поддержки и начинают испытывать состояние паники» [23].

Признаком аномии стало неожиданное для российской культуры явление геронтологического насилия. Традиционно старики были в России уважаемой частью общества, а в последние десятилетия советского периода и вполне обеспеченной частью, но в ходе реформы социальный статус престарелых людей резко изменился. Большинство из них обеднели, большая их часть оказались в положении изгоев, не нужных ни семье, ни обществу, ни государству. Крайним проявлением дегуманизации стало насилие по отношению к старикам, которое приобрело масштабы социального явления.

Это явление наблюдается во всех социальных слоях, изучение проблемы показало, что «социальный портрет» тех, кто избивает и мучает стариков, отражает общество в целом. В составе «субъектов геронтологического насилия» 23,2% имеют высшее образование (плюс студенты вуза — 3%), 36,7% — среднее, 13,5% — среднее техническое, 4,9% — начальное, у 13,4% образовательный уровень неизвестен; 67% насильников — родственники, 24% — друзья и соседи, 9% — «посторонние» [26].

Геронтологическое насилие было узаконено уже в самом начале реформы потому, что новый политический режим видел в старших поколениях советских людей своего противника. К старикам сразу была применена демонстративная жестокость в самой примитивной форме — массового показательного избиения в центре Москвы 23 февраля 1992 года ветеранов и военных пенсионеров, которые вышли на традиционную демонстрацию с возложением венков к Вечному огню.

Исследование последних лет приводит к такому выводу: «В настоящее время в Российской Федерации наблюдаются неблагоприятные тенденции развития преступности, которые обусловлены социально-экономическими изменениями, происходящими в обществе. Между тем увеличивается не только уровень криминализации населения, но и значительными темпами растет количество потерпевших от преступлений. При этом в последние годы все чаще и чаще преступники выбирают в качестве жертв преступных посягательств людей пожилого возраста — наименее защищенную и слабую категорию населения. Все больше стариков оказываются ограбленными, обманутыми, убитыми или покалеченными из-за незначительной наживы в виде нескольких сотен или тысяч рублей.

Виктимизация пожилых людей становится все более актуальной проблемой не только в связи с увеличением ее уровня, но и с тем, что рост преступлений в отношении наиболее незащищенных групп населения определяет уровень нравственного состояния общества» [135].30

Для любого народа преступный мир — это «программный вирус», который стремится ослабить и разорвать все связи, объединяющие общество, и перепрограммировать атомизированных индивидов на своей матрице, сделать их общностью изгоев народа. Аномия — его питательная среда.

Причины роста преступности известны, и первая из них — социальное бедствие, к которому привела реформа. Из числа тех, кто совершил преступление, более половины (в 2010 году 66%) составляют теперь «лица без постоянного источника дохода». Большинство из другой половины имеют доходы ниже прожиточного минимума. Изменились социальные условия! Честным трудом прожить трудно, на этом «рынке» у массы молодежи никаких перспектив, реформа «выдавила» ее в преступность.

Само по себе это, однако, не объясняет масштабов волны преступности. Только от бедности люди не становятся ворами и убийцами — необходимо было и разрушение нравственных устоев. Оно было произведено, и сочетание этих причин с неизбежностью повлекло за собой взрыв массовой преступности. В России возникли новые культурные условия жизни, когда множество молодых людей идут в банды и преступные «фирмы» как на нормальную работу.

Как взрастили эту угрозу? Ведь это новое явление. Был у нас в 1960-1970-е годы преступный мир, но он был замкнут, скрыт, он маскировался. Он держался в рамках теневой экономики и воровства, воспроизводился без расширения масштабов. Общество — и хозяйство, и нравственность, и органы правопорядка — не создавало питательной среды для взрывного роста этой раковой опухоли.

В своем походе против государства антисоветские интеллектуалы постепенно легитимировали, а потом и опоэтизировали преступный мир. Он всегда играет большую роль в сломах жизнеустройства. Социальный хаос — его питательная среда. С другой стороны, его используют и революционеры в своих усилиях по подрыву государства. Принявший активное участие в революции преступный мир затем был с огромным трудом загнан в жесткие рамки в период «сталинизма». Надо напомнить, что особо тяжкие преступления (убийства, бандитизм и вооруженный разбой) в советском праве причислялись к числу государственных преступлений (ст. 58). В поздний советский период преступный мир усилился из-за урбанизации и смены привычных укладов жизни. Он насытился интеллектуальными силами, вобрав в себя (или породив) существенную часть интеллигенции. Но главное, что начиная с 1970-х годов он получал культурную легитимацию.

Конечно, в ходе перестройки необходимо было оживить преступный мир и для поставки кадров искусственно создаваемой буржуазии, повязанной круговой порукой преступлений, готовой воевать с ограбленными. Но это социальная сторона, а поговорим о том, какую роль сыграла интеллигенция, особенно художественная, в снятии неприязни советского человека к вору, в обелении его образа, в его поэтизации — создании совершенно нового культурного стереотипа. Без духовного оправдания никакие социальные трудности не привели бы к взрыву преступности.

Преступность — процесс активный, она затягивает в свою воронку все больше людей, преступники и их жертвы переплетаются, меняя всю ткань общества. Бедность одних ускоряет обеднение соседей, что может создать лавинообразную цепную реакцию. Люди, впавшие в крайнюю бедность, разрушают окружающую их среду обитания. Этот процесс и был сразу запущен одновременно с реформой. Его долгосрочность предопределена уже тем, что сильнее всего обеднели семьи с детьми, и большая масса подростков стала вливаться в преступный мир.

Изменение ситуации в преступности произошло сразу с началом реформы.

В.О. Рукавишников пишет в обзоре 1994 года: «Углубление пропасти между богатыми и бедными, прогрессирующее обнищание значительной части трудоспособного населения порождает известную реакцию — рост преступности, депрессию и другие негативные психологические последствия. Мы не будем приводить здесь данные из сводок МВД, показывающие, что каждый новый год последнего пятилетия уверенно бьет печальные рекорды года предыдущего. Вот результаты исследования: на вопрос “Чувствуете ли Вы себя в Вашем городе защищенным от преступных действий?” отрицательно ответили весной 1993 года 84%, при этом каждый пятый (22%) лично не менее чем один раз непосредственно сталкивался с физическим насилием или другими преступными действиями, еще у половины (56%) с подобными происшествиями сталкивались знакомые… Таким образом, наше общество бедных оптимистов рискует превратиться в сообщество невротиков, боящихся выходить на улицу» [126].

Даже сам глава Правительства России В. Черномырдин объявил о «тотальной криминализации российского общества». Профессор Мичиганского университета В.Э. Шляпентох (специалист по России и бывший советский социолог, работавший для «Правды») говорил про обстановку страхов, даже не главных: «Страх за свою жизнь влияет на многие решения россиян — обстоятельство, практически неизвестное в 1960-1980-х годах… Судьи боятся, и не без основания, обвиняемых, налоговые инспекторы — своих подопечных, а милиционеры — преступников. Водители смертельно боятся даже случайно ударить другой автомобиль, ибо «жертва» может потребовать компенсации, равной стоимости новой машины или квартиры».31

Страх перед преступным насилием после 1990 года был и остается одним из главных доминирующих страхов в России. По результатам массового опроса в январе 2003 года было выявлено три ведущие группы «страхов», которые присутствуют в сознании россиян. Список наиболее тревожных явлений возглавляли различные проявления социальной девиации. В 1999 году в числе самых главных причин общего ощущения бесправия 66% опрошенных назвали криминализацию, 63% — беззаконие и 58% — коррупцию [12].

Это новое явление. В советское время преступный мир был замкнут, скрыт, он маскировался. Он держался в рамках теневой экономики и воровства, воспроизводился без большого расширения в масштабах. В СССР существовала довольно замкнутая и устойчивая социальная группа — профессиональные преступники. Они вели довольно размеренный образ жизни (75% мужчин имели семьи, 21% проживали с родителями), своим преступным ремеслом обеспечивали скромный достаток: 63% имели доход на одного члена семьи в размере минимальной зарплаты, 17% — в размере двух минимальных зарплат. У советских преступников (и мужчин, и женщин, и несовершеннолетних) из всех мотивов преступных деяний «жажда наживы» была на самом последнем месте. У взрослых главным было «стремление выйти из материальных затруднений наиболее легким путем» и «склонность к легкой жизни» [127].

Экономическая реформа 1990-х годов породила особый новый тип преступника — расхитителя государственной собственности в особо крупных размерах. По уровню доходов и своей экономической мощи эта новая социальная группа не имеет генетической связи со старой советской преступностью. Вот заключение криминалистов Ю.В. Голика и А.И. Коробеева о результатах приватизации в этом аспекте (по состоянию на начало десятилетия XXI века): «В криминальные отношения в настоящее время вовлечены 40% предпринимателей и 66% всех коммерческих структур. Организованной преступностью установлен контроль над 35 тыс. хозяйствующих субъектов, среди которых 400 банков, 47 бирж, 1,5 тыс. предприятий государственного сектора. Поборами мафии обложено 70-80% приватизированных предприятий и коммерческих банков. Размер дани составляет 10-20% от оборота, а нередко превышает половину балансовой прибыли предприятий… По некоторым данным, примерно 30% состава высшей элиты в России составляют представители легализованного теневого капитала, организованной преступности» [30].

Это одна из непосредственных причин провала рыночной реформы в России. «Сословие» предпринимателей формировалось в России не только неправовым и антисоциальным способом захвата и распределения общенародной собственности, но и на уродливой мировоззренческой матрице. Успешное формирование капитализма (хотя и «не без кровопивства», как выражался Салтыков-Щедрин) удавалось, только если предпринимательство было ограничено жесткими этическими нормами (как протестантская этика в Западной Европе, конфуцианство в Японии и Китае, совсем недавно — буддистской этикой в Таиланде). И все равно эти страны переживали и переживают волны массовой «беловоротничковой» преступности. А в России 1990-х годов предпринимательство с самого начала загнали в жесткие рамки уголовной этики. Она действовала независимо от личных предпочтений или нравственных идеалов отдельного предпринимателя — именно как «невидимая рука» российского рынка.

Осенью 2009 года по заказу Российского союза промышленников и предпринимателей ВЦИОМ провел ежегодный опрос 1 200 предпринимателей, представлявших крупные, средние и малые предприятия промышленности и строительства; транспорта и связи; обслуживания и торговли в 40 субъектах России. Был задан один вопрос и получены такие ответы.

Таблица 3

Опрос предпринимателей об отношении к закону

Как Вам кажется, что сегодня для предприятия важнее — соблюдение буквы закона или «правил игры», принятых в «бизнес-сообществе»? (закрытый вопрос, один ответ)

2007 г. 2008 г. 2009 г.

Соблюдение буквы закона 36 45 20

Соблюдение «правил игры» в бизнес-сообществе 51 41 69

Затрудняюсь ответить 12 14 11

Надо отметить особый вид аномии, присущий общности предпринимателей. В.В. Кривошеев характеризует ее как краткосрочность жизненных проектов. Он пишет: «Уплотняя время своего участия в социальной жизни, человек часто теряет многие возможности неспешного просчета последствий своей активности, утрачивает ощущение подлинности, реальности происходящего, оказывается в ситуации неспособности рационализировать, в полной мере оценивать действительность с позиции морального выбора между добром и злом, если употреблять эти высокие этические категории. “Укорачивание” пространственно-временных аспектов индивидуальной и социальной жизни приводит к ощущению ее непрочности, ненадежности, необходимости непрерывного приспособления к этому неуловимо изменчивому миру.

Резкий ценностный разворот, падение уровня общественной нравственности, только усугубившие эту обстановку социального краха, неразберихи, в еще большей мере обусловили сокращение временной протяженности жизненных проектов нового слоя предпринимателей» [14].

На этот фактор указывают и криминологи. П.А. Скобликов пишет о краткосрочности планов предпринимателей, нарушающих закон: «Осознавая общественную опасность своей деятельности и (как следствие) угрозу того, что в будущем (возможно, недалеком) политический курс может измениться, законодательство и правоприменительная практика — ужесточиться, преступники от бизнеса не ставят себя в зависимость от долговременных проектов. В целях собственной безопасности, а также сохранения приобретенного они должны быть готовы в любой момент быстро свернуть все свои дела. Поэтому они не только не стремятся к развитию и модернизации, но и не вкладывают средства в обновление основных фондов предприятий, износ которых в стране давно перешел критический рубеж» [144].

Еще предстоит исследовать процесс самоорганизации особого, небывалого союза: уголовного мира, власти (номенклатуры) и либеральной части интеллигенции — той ударной силы, которая сокрушила СССР. Такой союз состоялся, и преступный мир является в нем самой активной и сплоченной силой. И речь идет не о личностях, а именно о крупной социальной силе. Умудренный жизнью и своим редким по насыщенности опытом человек, прошедший к тому же через десятилетнее заключение в советских тюрьмах и лагерях — В.В. Шульгин написал в своей книге-исповеди «Опыт Ленина» (1958 г.) такие слова: «Из своего тюремного опыта я вынес заключение, что «воры» (так бандиты сами себя называют) — это партия, не партия, но некий организованный союз или даже сословие. Для них характерно, что они не только не стыдятся своего звания «воров», а очень им гордятся. И с презрением они смотрят на остальных людей, не воров… Это опасные люди; в некоторых смыслах они люди отборные. Не всякий может быть вором!

Существование этой силы, враждебной всякой власти и всякому созиданию, для меня несомненно. От меня ускользает ее удельный вес, но представляется она мне иногда грозной. Мне кажется, что где дрогнет, при каких-нибудь обстоятельствах, Аппарат принуждения, там сейчас же жизнью овладеют бандиты. Ведь они единственные, что объединены, остальные, как песок, разрознены. И можно себе представить, что наделают эти объединенные «воры», пока честные объединяются» [130].

Фундаментальная ошибка нашей честной антисоветской интеллигенции заключается в том, что она совершенно безосновательно верила, что, сломав советскую политическую надстройку, попадет в демократическое либеральное общество. А попала под теневую власть бандитов. Иначе и быть не могло, и причины фундаментальны, пора это честно признать. История советского строя показала, что можно в рамках солидарного общества загнать бандитов в катакомбы и постепенно выгрызать у них почву. Эта борьба шла с переменным успехом, но в целом неуклонно — пока либеральная интеллигенция не заключила с «братками» исторический блок.

Антисоветская элита оказалась не только в «политическом родстве» с ворами. Порой инженеры человеческих душ выпивали и закусывали на ворованные, а то и окровавленные деньги. Они говорили об этом не только без угрызений совести, но с удовлетворением. Вот писатель Артур Макаров (сам ставший жертвой убийства в 1995 году) вспоминает в книге о Высоцком: «К нам, на Каретный, приходили разные люди. Бывали и из “отсидки”… Они тоже почитали за честь сидеть с нами за одним столом. Ну, например, Яша Ястреб! Никогда не забуду… Я иду в институт (я тогда учился в Литературном), иду со своей женой. Встречаем Яшу. Он говорит: “Пойдем в шашлычную, посидим”. Я замялся, а он понял, что у меня нет денег… “A-а, ерунда!” — и вот так задирает рукав пиджака. А у него от запястья до локтей на обеих руках часы! Так что не просто “блатные веянья”, а мы жили в этом времени. Практически все владели жаргоном — “болтали по фене”, многие тогда даже одевались под блатных». Тут же гордится Артур Сергеевич: «Меня исключали с первого курса Литературного за “антисоветскую деятельность” вместе с Бэллой Ахмадулиной» [132].

Без духовного оправдания преступника авторитетом искусства не было бы взрыва преступности. Особенностью нашего кризиса стало включение в этическую базу элиты элементов преступной морали — в прямом смысле. Преступник стал положительным лирическим героем в поэзии — таков был социальный заказ элиты культурного слоя.

Вот один из последних примеров — сериал «Сонька — Золотая Ручка», который снял режиссер В.И. Мережко. Он восхищен ею — «талантливая воровка». В этой воровке, которая действовала в составе банды, он видит героя, востребованного нынешним обществом: «Она уже легенда. И войдет в число женщин-героинь обязательно! Это наша Мата Хари. Но не шпионка, а воровка». Национальная героиня России! В этих похвалах режиссера поддерживает телеканал «Россия»: «Ее таланту и авторитету в уголовном мире не было равных» [134].

В.И. Мережко пошел по пути голливудских властителей моды. Под этот поворот подводилась целая философия, разделяющая эстетику и этику. Но это слабое оправдание. И.М. Мацкевич пишет об этих оправданиях: «Приходится слышать, что американское общество пережило фильм “Крестный отец”, который не оказал на него негативного влияния, но зато стал шедевром мирового киноискусства. Думаю, в этом проявляется двойное лукавство. Во-первых, как только фильм вышел на большой экран, вокруг него разгорелись жаркие споры, и большинство не только криминологов, но и общественных деятелей и авторитетных представителей культурной элиты указывали, да и сейчас указывают на серьезные негативные элементы фильма. Прежде всего речь идет об определенной идеализации мафиозного мира и откровенном сочувствии и автора сценария Марио Пьюзо, и режиссера Фрэнсиса Копполы к экранному герою — крестному отцу» [168].

Чтобы этот особый дух «уважения к вору» навязать, хоть на время, большой части народа, в России трудилась целая армия поэтов, профессоров, газетчиков. Первая их задача была — устранить общие нравственные нормы, которые были для людей неписаным законом. В результате сегодня одним из главных препятствий к возврату России в нормальную жизнь стало широкое распространение и укоренение преступного мышления. Это нечто более глубокое, чем сама преступность. Этот вал антиморали накатывает на Россию и становится одной из фундаментальных угроз.

Это массивный социальный процесс, который не будет переломлен ни ростом доходов «среднего класса», ни небольшими «социальными» подачками бедным. Должно измениться само жизнеустройство страны — хозяйство, культура и нравственность как единая система. В США даже при их колоссальном накопленном богатстве превращение общества в арену конкуренции привело к большим потерям человеческого потенциала и аномально высокому уровню преступности. На конец 1999 года в тюрьмах и других исправительных учреждениях США находилось 2 054 694 человек (полную сводку можно получить на сайте ФБР в Интернете).

10 декабря 2010 года Председатель Конституционного суда Валерий Зорькин выступил с таким заявлением: «Свой анализ я хочу посвятить нарастающей криминализации российского общества. Увы, с каждым днем становится все очевиднее, что сращивание власти и криминала по модели, которую сейчас называют «кущевской», — не уникально. Что то же самое (или нечто сходное) происходило и в других местах — в Новосибирске, Энгельсе, Гусь-Хрустальном, Березовске и т. д.

Всем — и профессиональным экспертам, и рядовым гражданам — очевидно, что в этом случае наше государство превратится из криминализованного в криминальное. Ибо граждане наши тогда поделятся на хищников, вольготно чувствующих себя в криминальных джунглях, и «недочеловеков», понимающих, что они просто пища для этих хищников. Хищники будут составлять меньшинство, «ходячие бифштексы» — большинство. Пропасть между большинством и меньшинством будет постоянно нарастать.

По одну сторону будет накапливаться агрессия и презрение к «лузерам», которых «должно резать или стричь». По другую сторону — ужас и гнев несчастных, которые, отчаявшись, станут мечтать вовсе не о демократии, а о железной диктатуре, способной предложить хоть какую-то альтернативу криминальным джунглям» [143].

Это крик отчаяния! Председатель Конституционного суда констатирует, что организованная преступность становится сильнее нынешнего государства, поскольку выработала эффективную модель сращивания с властью и с бизнесом, что создает качественно новую антисоциальную хищную силу. Тенденции негативны, так как государство не помогло возникнуть гражданскому обществу, и опереться ему не на кого. Фактически, лишь «железная диктатура способна предложить хоть какую-то альтернативу криминальным джунглям».

Надо искать выход из этого тупика — и он будет непростым.

Глава 11. Подростковая и молодежная преступность

Здесь рассмотрим специфические формы аномии в молодежной среде — подростковую и молодежную преступность и делинквентность. Это явление выделяют из общей преступности вследствие ряда особенностей и важных для общества «отложенных» последствий. Поднятая в раннем возрасте волна преступности проходит, угасая, через всю жизнь поколения.

Термин «делинквентность» (от лат. delinquo — совершить поступок, провиниться, погрешить) означает понятие гораздо более широкое, чем преступность. Это нарушения правовых и социальных норм — от озорства до преступных действий, таких как кражи. Согласно словарю, «в криминологии обычно используют термин “подростковая делинквентность”, обозначающий высокий уровень правонарушений, влекущих за собой предъявление обвинения, которые совершаются подростками мужского пола в возрасте от 12 до 20 лет. Типичными преступлениями для подростков более юного возраста в указанных пределах являются воровство и кражи с взломом, тогда как насильственные преступления более характерны для тех, кто старше семнадцати» [149]. В ходе реформы этот фактор стал системообразующим в жизни подростков многих регионов.

В США подростковая делинквентность с начала XX века стала предметом интенсивных исследований. Преобразование общественного порядка в России по шаблонам США принесло нам «в одном пакете» и эту инновацию. У нас вместо слова «шайка» («gang») употребляют более нейтральный термин «группировка» или, академически, «подростково-молодежное делинквентное сообщество» [150].

Факт становления этого явления как социального в литературе констатируют так (выделяя вывод курсивом): «Сформировалось поколение людей, которое уже ничего не ждет от властей и готово действовать, что называется, на свой страх и риск. С другой стороны, происходит индивидуализация массовых установок, в условиях которой говорить о какой бы то ни было солидарности, совместных действиях, осознании общности групповых интересов не приходится» [16].

В обзоре 2009 года обстановка излагается так: «Дефекты правового сознания и явления массового девиантного (в том числе делинквентного) поведения детей, подростков, юношей и девушек приобретают все большие масштабы… Отражением этого стал факт, что количество несовершеннолетних, доставляемых в правоохранительные органы, превысило миллион человек, из которых половина доставляется с расплывчатой, но в общем-то не оставляющей сомнения в девиантном характере поведения подростков формулировкой “за совершение правонарушений, влекущих меры административного и общественного порядка”.

Растут масштабы и последствия беспризорничества и безнадзорности детей, тяжкие и особо тяжкие преступления, совершенные подростками; об этом также свидетельствует структура сроков заключения несовершеннолетних, осужденных к лишению свободы: вопреки общей тенденции смягчения наказаний за преступления, ставшей отличительной чертой Фемиды либеральной России, наказания несовершеннолетних ужесточаются, что отражает тяжесть совершенных ими деяний… По сведениям социальных психологов, государственные органы, при всем их нежелании заводить дела, готовят сейчас в 6-7 раз больше материалов о лишении родительских прав, чем это было в начале либеральных реформ» [17].

Фундаментальной причиной этого сдвига стал слом социального порядка с возникновением массовой бедности и разрушением системы ценностей с переориентацией их на индивидуализм и эгоцентризм. Этот сдвиг и вызванный им всплеск преступности были надежно предсказаны в годы перестройки. Реформаторы не могли не знать этих прогнозов, и их выбор был вполне осознанным. Предупреждения они получали не только от советских ученых и практиков, но и от западных ученых и политиков самого высокого ранга. Идеологи реформы в России приняли в качестве ее теоретической основы неолиберальную доктрину, выраженную в ряде программных документов. Но результаты реализации этой доктрины, начатой в 1970-е годы, были уже хорошо известны.

Видный английский либеральный философ Дж. Грей писал: «Только проявив героическую волю к самообману или просто банальную нечестность, британские консерваторы могли не разглядеть связи между невиданным доселе уровнем преступности и реализуемыми с 1979 года рыночными мерами, которые явились грубым попранием интересов сложившихся общностей и привычных ценностей. И только не менее усердный самообман или нежелание знать всю правду до конца не позволили консерваторам увидеть связь между экономическими переменами, которые были усилены и ускорены их собственной политикой, и ростом многочисленных проявлений нищеты, различных групп бедности, огульно и бездушно объединенных рыночниками в броскую, но вводящую в глубокое заблуждение категорию “низшие слои населения (underclass)”» [151, с. 176-177].

Подростковая преступность растет прежде всего в той части народа, что впала в крайнюю бедность, — беженцев, безработных. Семьи распадаются, родители часто спиваются или попадают в тюрьму, дети беспризорничают, прибиваются к бандам. О том же говорит и уголовная статистика. Но непосредственно на душевное состояние всех подростков действует наличие в стране особого контингента их сверстников — беспризорных детей. Прежде всего скажем о масштабах проблемы беспризорности. Действительно ли она приняла социальный характер или, как утешают себя многие, пока что является личной бедой немногих неустроенных семей?

А.Л. Арефьев пишет: «Неотъемлемой чертой повседневной жизни и своеобразным символом новой, постсоветской России стали беспризорные дети. По данным Правительства их число на начало 2002 года в стране составляло 1 млн человек + 100-130 тыс. безнадзорных. Похожие данные приводит и Министерство труда и социального развития. В то же время по оценкам МВД и Генпрокуратуры их число достигало 2-2,5 млн, а по оценкам Совета Федерации и независимых экспертов — 3-4 млн, приближаясь к количеству беспризорных в 1921 году (4,5-6 млн человек)…

В 1999 году Министерством образования с участием специалистов Госкомстата России и других ведомств был проведен единовременный учет российских детей, не посещавших школы. Их оказалось приблизительно 100 тыс. человек, исходя из чего количество беспризорных — россиян указанного возраста не должно превышать эту цифру. Однако в начале 2002 года Минобразования России, проведя учет среди более широкой возрастной группы российских детей, подростков, молодежи (7-17 лет), определило, что 368 тыс. человек из них официально не посещают образовательные учреждения» [101].32

В докладе РАМН сказано: «Сведений о состоянии здоровья и смертности среди данной когорты детей практически нет. Мониторинг за беспризорными и безнадзорными детьми, поступившими в медицинские учреждения г. Москвы, показал, что у 58,2% из них были выявлены социально опасные и социально значимые болезни, 11% страдают различными психическими расстройствами, 6% регулярно употребляют алкоголь, наркотические и психоактивные вещества» [21].

Беспризорные дети сразу же входят в контакт с преступным миром, становятся особой его частью. Вот фактология исследования 2004 года: «Опасности, подстерегающие беспризорных подростков многообразны. Одна из них связана с местом ночевки. Ночуют беспризорники обычно «где придется» (это наиболее распространенный ответ). Многие имеют постоянное место на чердаках или в подвалах преимущественно старых домов, на вокзалах, и могут стать легкой добычей для любого преступника, в том числе и маньяка.

С другой опасностью подросток сталкивается, добывая средства к жизни. Основные ее источники: попрошайничество, воровство, мелкий рэкет, приторговывание, подработки на бензоколонках, мойке машин, сбор и сдача пустых бутылок… Большинство беспризорных связано в той или иной мере с преступным миром. Беспризорные могут войти и в группировку взрослых, и если она криминальная, выйти из нее, по мнению работников МВД, очень сложно…

Убежав из дома от притеснения и жестокости родителей, подросток часто по-прежнему подвержен риску стать жертвой насилия, ограбления, оскорбления. Так, по некоторым данным, от 20 до 40% детей претерпевают физическое насилие, около 8% — сексуальное…

Беспризорные дети все меньше нуждаются в помощи общества и все больше рассчитывают на самих себя. «Вернуть» их в общество становится все тяжелее, и требуется все больше усилий, чем, например, в 1995 году. Их отсутствие будет иметь необратимый характер. Это пагубно скажется на детях, так как именно в этом возрасте закладываются основы их дальнейшей жизни, и достаточно велика вероятность того, что они не смогут, а в ряде случаев и не захотят изменить свою жизнь.

Это скажется и на обществе, так как оно вынуждено будет расплачиваться за свое невнимание и незаинтересованность в судьбе этих детей: будет расти число преступлений и преступников среди подростков и молодежи. Причем, очевидно, все более жестоких, так как у этих детей не было и нет перед глазами никаких положительных примеров. Они не видели уважения к себе и окружающие не ценили их как личность, точно так же и они не будут ценить ничью жизнь, и не потому, что они плохие, а потому что их этому не учили» [19].

Значительная часть беспризорных детей и подростков становятся бродягами. Это особый контингент с делинквентным поведением. В диссертации криминолога (2010 г.) говорится: «Несовершеннолетние бродяги — это подростки, всегда находящиеся в социально-опасном положении, вне зависимости от причин, по которым они стали таковыми. Преступление в значительной степени обостряет это социально негативное качество несовершеннолетнего, укрепляет его «статус» бродяги, который, в свою очередь, неизбежно ведет подростка к новым преступлениям.

Несовершеннолетние бродяги активно включились в современную преступность. Главным образом, они совершают преступления корыстной направленности: кражи, грабежи, разбои. Высока в среде несовершеннолетних бродяг и доля преступлений, связанных с незаконным оборотом наркотиков. Несовершеннолетние бродяги всегда составляют «кадровый резерв» для взрослых преступных группировок, организованной преступности…

Опасность беспризорности видится в том, что такая среда способствует формированию личности, неприспособленной к нормальной общественной жизни на основе признаваемых и одобряемых обществом ценностей, норм и форм поведения. Будучи предоставленными самим себе с малолетнего возраста, выживая за счет средств, полученных, как правило, незаконным путем, молодые беспризорники совершают преступления и считают это нормой не только в нынешней, но и в будущей своей жизни. Присутствие же подростка длительное время в беспризорной криминальной среде фактически предопределяет его противоправный жизненный путь» [105].

Именно вследствие контакта с преступным миром и самой подростковой преступности так резко возросла в России смертность подростков. Без защиты семьи и государства большое число подростков гибнет от травм, насилия и душевных кризисов. В докладе РАМН говорится: «В последние 5 лет смертность российских подростков в возрасте 15-19 лет находилась в пределах 108-120 на 100 000 населения данного возраста. Этот показатель в 3-5 раз выше, чем в большинстве стран Европейского региона.

Главной причиной смертей являются травмы и отравления (74,4% в 2008 г.). Реальные масштабы подростковой смертности от травм и отравлений заметно превышают ее официально объявленный уровень за счет неточно обозначенных состояний, маскирующих внешние причины, а также сердечно-сосудистых заболеваний, с латентной смертностью наркоманов. Реальные масштабы смертности от убийств, суицидов и отравлений существенно выше официально объявленных за счет повреждений с неопределенными намерениями. Быстрее всего растет смертность от неточно обозначенных состояний» [21].

Мало того что значительная часть подростков оказывается без защиты государства, «зона беззащитности» расширяется вследствие того, что в ходе правовой реформы шаг за шагом повышается порог безнаказанности насильственных преступлений.

П.А. Скобликов пишет о либерализации наказаний за избиение, которое является преступлением, широко распространенным в подростковой среде: «Согласно УК РСФСР (который прекратил свое действие с 1 января 1997 г.) и разъяснениям ВС РФ беспричинное или по надуманному поводу избиение человека, повлекшее причинение ему легких телесных повреждений или побоев, расценивалось как злостное хулиганство и в соответствии с законом влекло наказание от одного года до пяти лет лишения свободы (ч. 2 ст. 206 УК РСФСР; Постановление Пленума ВС СССР от 16.10.1972).

В начальной редакции УК РФ ответственность за такое деяние была серьезно смягчена, виновному грозило уже наказание до двух лет лишения свободы (ч. 1 ст. 213). Но в гуманистическом запале 2003 года редакция статьи была изменена таким образом, что демонстративное и необоснованное насилие перестало считаться уголовно наказуемым хулиганством (Федеральный закон от 08.12.2003 № 162 — ФЗ). Рассмотрим типичную ситуацию: на идущего вечером с работы прохожего забавы ради (т. е. из хулиганских побуждений) нападает группа праздно шатающихся парней, избивает так, что он на 20 дней попадает в больницу. Сейчас это согласно ст. 213 УК РФ не считается хулиганством» [153].

П.А. Скобликов объясняет, какие процессуальные сложности должен преодолеть гражданин, обращающийся в суд по поводу «побоев и умышленного причинения легкого вреда здоровью, совершенных из хулиганских побуждений». В совокупности эти сложности таковы, что в массе своей этот вид преступного насилия остается безнаказанным. Юрист пишет: «Побои из хулиганских побуждений влекут наказание по ч. 2 ст. 116 УК РФ — до двух лет лишения свободы… В 2010 году всего в России по ч. 2 ст. 116 УК РФ было осуждено 4 208 человек. Из них к реальному лишению свободы приговорено 434, т. е. каждый десятый. Наказание на срок свыше одного года получили 73 человека… Право на произвольное насилие входит в набор свобод человека из современного общества?» [153].

Как можно в этих условиях защитить подростка? Закон, можно сказать, поощряет насилие «из хулиганских побуждений». В совокупности с порожденным реформой культурным сдвигом этот фактор стал важной причиной роста подросткового насилия и жестокости. Уже в конце 1991 года социологи отметили «падение нравов в России с резким возрастанием насилия и жестокости». Это общее явление, которое наблюдалось даже в стенах школы.

Вот наблюдение того времени: «Все молодые респонденты констатируют, что жестокость между учащимися выражается в избиении, издевательствах старших по отношению к младшим, сильных по отношению к слабым. Инициатором насильственных действий в классе, по мнению 86% ответивших, становится наиболее сильный в физическом плане ученик. В связи с этим следующим предлагался вопрос «Как можно таких школьников охарактеризовать?» Ответы не отличались разнообразием: жестокие, злые, мелкие людишки, которые хотят казаться «лидерами»…

Ожесточение к одноклассникам испытывают 26% опрошенных (к родителям — 25%, к учителям — 23%). На заключительный вопрос «Что, по-вашему, можно сделать, чтобы жестокости в отношениях учащихся стало меньше?» мнения разделились. Большая часть (76%) считают, что государству нужно сосредоточить усилия на улучшении школьного и семейного воспитания. Выявилась и группа (22%) более радикально настроенных подростков, утверждающих, что для этого необходимо коренным образом изменить все общество» [13].

Этот тип аномии не остался в «лихих 1990-х». Вот сообщение прессы апреля 2012 года: «В Калининградской области (г. Гусев) две 14-летние школьницы зверски избили подругу-инвалида, сняли все на мобильный телефон, а кадры выложили в Интернет… Две 14-летние школьницы решили отомстить своей сверстнице за старые обиды. На снятых ими видеокадрах видно, что Лену Сухорукову бьют жестоко и долго. О том, что у Лены инвалидность, мстительницы знают, но это их не останавливает, а мольбы о пощаде малолетних извергов лишь раззадоривают. Школьницы не забывают позировать — приятели снимают их зверства на камеру мобильного телефона. Девочке удалось вырваться и убежать. Это преступление, возможно, так бы и осталось незамеченным, однако подростки захотели похвастаться своими «подвигами» в Интернете…

В поле зрения местной инспекции по делам несовершеннолетних одна из участниц этого избиения, Дарья, уже попадала. Вторая же, Анна — круглая отличница из благополучной семьи. То, что она оказалась способна на подобную жестокость, для всех стало неожиданностью. Сейчас родители обеих девочек опасаются уже за их безопасность…

В воскресенье жители Гусева намерены провести собрание у здания городской администрации. Основное требование — за свою недетскую жестокость виновницы должны ответить по-взрослому» [159].

Здесь одинакова разрушительность мышления и девочек — подростков, и их приятелей, но и взрослых «жителей Гусева» с их «основным требованием». Почему же детей за их «недетскую жестокость» надо наказывать «по-взрослому»? Как может гуманитарий в XXI веке публично заявлять по поводу хулиганского перформанса «Pussy Riot» в храме Христа Спасителя: «Они заслуживают, наверное, сожжения на костре! Они инструмент дьявола. Если их не скроют лет на десять от глаз оскорбленных православных людей, им придется пострадать. Поэтому власть поступит гуманно, если их посадят»! В России даже в XV веке никому не приходило в голову послать ведьму или колдунью на костер. А теперь это говорит профессор МГУ — и все остальные профессора и студенты это равнодушно слушают, а то и одобряют. Какое уж тут правовое государство или нравственные нормы, вокруг нас бродят влиятельные фанатики самых разных толков — и обучают студентов.

Обратимся к более поздним исследованиям, которые охватывают более длительный период реформы. Вот некоторые результаты исследования, которое проводилось в несколько этапов с 2001 года в индустриальном городе Лениногорск в Татарстане. Опрашивались все учащиеся 7, 8, 9 классов, возраст опрошенных 12-17 лет. Как пишет автор (Р.А. Ханипов), «информанты ссылались на доминирующий характер делинквентных сообществ в городе, большое количество насильственных практик, которые осуществляются подростками города, говорили о доминирующем характере криминальной культуры».

Вот выдержка из итоговой статьи (2007 г.): «18% мальчиков отметили, что они подвергались угрозам, вымогательству денег, избиениям со стороны сверстников, 2% из них ответили, что подобное физическое насилие им приходится испытывать часто. Однако всего 3% девочек подвергались угрозам и вымогательству денег (1% из них — часто)… Результаты анкетирования показали, что 13% мальчиков и 11% девочек испытывают чувство страха от того, что кто-нибудь в классе или школе может применить к ним физическое насилие; 57% мальчиков и 69% девочек сказали о наличии в классе (в школе) ребят, которые издеваются над другими, угрожают, требуют деньги; 44% девочек и 22% мальчиков отметили, что испытывают чувство страха, когда гуляют по улицам города.… 24% мальчиков и 18% девочек хотели бы перевестись в другую школу, потому что считают, что на новом месте было бы безопаснее и спокойнее учиться; половина опрошенных подростков (48%) хотели бы переехать в другой город; чувство бессилия и беспомощности из-за проблем со сверстниками испытывали 18% мальчиков и 26% девочек» [150].

Из этого исследования, проведенного в небольшом типичном городе, виден масштаб проблемы: «Сущность и специфика подростковой делинквентности в Республике большей частью схожа со спецификой подростковой делинквентности в других субъектах России… В г. Лениногорске (с населением около 70 тыс. человек) информанты называли количество участников в 120-200 человек в одном крупном делинквентном образовании; согласно мнениям информантов, подобных сообществ в городе насчитывается около 10… На существование в городе группировок, различных шаек указало 80% мальчиков и 74% девочек; 35% мальчиков и 23% девочек признались, что входят в групповое объединение ребят… Данные количественного опроса показали, что 29% подростков с 7-го по 9-й класс являются участниками групповых объединений» [150].

Социологи сходятся в том, что подростковые группировки организуются взрослыми преступниками и имеют сетевую структуру: «Неотъемлемой частью “сети” является ежемесячный сбор денег лидеру своей группы, который, оставляя часть этих денег себе, передает остальные вышестоящему лидеру, и т. д. Деньги после передачи “сбытовым агентам” (т. е. “старшим”, локальным лидерам), перемещаются вверх по цепочке, от “старшего” к “старшему”, и так до главного организатора, который, в свою очередь, возможно, также передает деньги другим агентам криминального мира. Некоторые информанты отмечали, что основные организаторы, в свою очередь, тесно связаны с криминальным миром, куда и передают часть полученной прибыли. А. Салагаев отмечает, что «большую роль в возникновении шаек сыграл преступный мир, который в определенный период времени “освоил” подростковые компании, и преобразовал их в хорошо организованные группировки».

Таким образом, делинквентные сообщества как сетевая организация приносят прибыль — чем больше участников, тем больше прибыль вышестоящим лидерам» [150].

А.Л. Салагаев и А.В. Шашкин, изучающие подростковые группировки уже более двадцати лет, пишут: «Наши многолетние исследования позволяют говорить о связи между “традиционными” подростковыми группировками (данный термин прежде всего относится к группам “казанского типа”) и организованной преступностью: их члены образуют молодой резерв мафии, особо отличившиеся представители которого в дальнейшем войдут в те или иные взрослые преступные группы… В группировках “казанского типа” существует строгое разделение функций (лидер, кассир, оружейник и т. п.), жесткая возрастная стратификация, постоянные социальные связи, самовоспроизводимые за счет рекрутирования новых членов и сбора средств в общий денежный фонд группировки (“общак”)…

Переходный период в России сопровождался возникновением противоречивых ценностных полей различных социальных групп. С одной стороны, происходила популяризация демократии и рыночной экономики, а с другой — многие молодые люди стали осознанно выбирать альтернативные “преступные карьеры”. Группировки же были и до сих пор остаются не только экономически эффективными преступными группами, но также и культурными аренами, на которых российские подростки проходят процесс социализации и формируют отношение к другим людям.

По данным нашего опроса школьников… 11% опрошенных являются членами групп, которые могут считаться делинквентными группировками… Всего в Москве в деятельность проблемных групп (термины “молодежная группировка” и “проблемная молодежная группа” употребляются как синонимы) включено около 15% респондентов — учащихся школ. Эта доля превышает аналогичный показатель в Европе и США примерно в три раза» [154].33

Р.А. Ханипов делает такой вывод: «Согласно результатам опроса, большая часть подростков не входит в делинквентные сообщества. Тем самым эти подростки, преимущественно юноши, становятся уязвимыми перед делинквентными сообществами, но их проблема — “не состоять в группировке и выжить”» [150].

Вот социальная цена реформы — государство, школа и семья, утратив возможности защитить детей и подростков, бросили их перед проблемой: “Не состоять в группировке и выжить”! Это национальная трагедия России в начале XXI века.

Р.А. Ханипов пишет: «Конфликты, конкуренция, выяснение отношений, разборки оказываются неотъемлемым атрибутом жизни подростков, кроме того, в конкретном городе, районе города, локальности может преобладать делинквентная культура, в которой в широкой степени распространены насильственные практики… Насильственные практики в виде вымогательства денег и физического насилия имеют две функциональные ориентации: первая — разбойная, несущая в себе корыстное желание получения прибыли.

Вторая функциональная ориентация насильственных практик — это рекрутирование, или вербовка новых членов в делинквентные сообщества. Здесь важно отметить, что подобная среда (школа, класс), где подростки чувствуют себя незащищенными, подвергаются насильственным атакам, возможно, создается представителями делинквентных сообществ намеренно, с целью большего количества завербованной в делинквентные шайки молодежи.

Итак, подростку предлагается стать членом делинквентного сообщества, взамен чего он получает: прекращение насильственных атак со стороны тех, кто предлагает вступить в шайку; защиту от насильственных атак прочих индивидов/групп; приобретение определенных властных ресурсов в виде содействия со стороны как членов данного группового сообщества, так и старших членов делинквентной организации; возможность использования этих ресурсов в собственных вымогательствах и физическом насилии. Вот за эту защиту и властные ресурсы и платят деньги своему “сбытовому агенту / дистрибьютору” властных ресурсов члены делинквентных сообществ» [150].

Какой тип социализации проходят подростки, завербованные в группировки? Вот описание: «19% мальчиков и 11% девочек ответили, что вошли в группировку с целью обезопасить себя… другие входят в групповые объединения, потому что им нравится проводить там время (16% и 12% соответственно)…

Исследование показало, что больше половины девушек состоят в групповых объединениях, потому что им нравится проводить там время, тогда как большинство мальчиков состоит в группировках, с целью обезопасить себя. Можно сделать вывод, что мальчики подвергаются большему количеству насильственных атак со стороны сверстников, чем девочки; 29% мальчиков и 11% девочек указали, что им приходилось требовать деньги у сверстников; 14% и 7% из них, соответственно, ответили: «Потому что мне нужны были деньги». Мальчики, 11% из 47%, избивавшие кого-нибудь, ответили, что делали это в группе. Соответственно, 2% из 11% среди девочек, также участвовали в групповом избиении, остальные делали это в одиночку» [150].34

Волна делинквентной активности подростков стала подниматься сразу с начала реформ. Вот что пишут социологи из ВНИИ МВД СССР в 1991 году о девочках-подростках: «Крайне существенным моментом предстает стремление девушек к личной безопасности, ибо конфликты между различными группами, сама общественная атмосфера в городе вполне могут пагубно отразиться на их моральном, психическом и физическом состоянии, социальном статусе, случись им оказаться на «враждебной» территории либо без защиты старшего или сильного. Если не принадлежать к группе или не быть девушкой одного из ее участников, высок риск оказаться избитой, изнасилованной или по меньшей мере оскорбленной. Словом, групповая принадлежность, постоянное общение с членами своей компании служат надежной гарантией неприкосновенности и даже условием достижения некоего психологического комфорта» [121].

Но какой ценой покупается эта «безопасность»? Социологи заставляют наших «либеральных и демократических» реформаторов взглянуть этой правде в глаза: «Важно отметить, что в характере взаимоотношений девушек с участниками групп наличествует и весьма непривлекательная оборотная сторона медали, вызывающая протест у многих из них. Речь идет о широко практикуемом принуждении к половой связи без добровольного выбора и согласия. Отдельного разговора заслуживают так называемые общие девочки, многие из которых впоследствии становятся проститутками… Например, в 80% казанских молодежных групп систематически имеют место факты насильственного принуждения малолетних девушек к вступлению в половые отношения, причем в одной трети случаев их возраст не превышает 14-15 лет» [121].

Этих девочек авторы характеризуют как «запуганных, подавленных существ, выполняющих любые указания «группировщиков» и их влиятельных подруг и не способных самостоятельно изменить сложившуюся вокруг себя жизненную ситуацию». Но ведь в России среди девочек 14-15 лет 99% «не способны самостоятельно изменить сложившуюся вокруг себя жизненную ситуацию»! Им нужна помощь школы, комсомола, профкома завода — шефа, милиции и семьи. Все эти защиты уничтожены реформой, уже невозможно этого не видеть!

Вот как формулируют социологи активность преступного мира в молодежной среде в 2000 году: «Пропаганда “воровского закона” идет по нескольким каналам и, как правило, не встречает никакого противодействия. Специалистами с тревогой отмечается энергичное проникновение организованной преступности в молодежную среду. Интенсивность вовлечения несовершеннолетних можно сравнить с эпидемией. Приемы используются самые разные: на уровне дворовой группы вовлечение происходит почти в ходе игры, умело подается романтика блатного мира, используются элементы игры в заурядной краже. Молодежь, рекрутированная “общаком”, в основном учащиеся школ, ПТУ, те, кто не занят ничем, доказывая верность “воровским законам”, терроризируют сверстников, забирают у них деньги, требуют приносить продукты питания.

Проникновение преступной идеологии в молодежную среду подтверждает то обстоятельство, что в сознании некоторой части подростков и молодежи укрепляется мнение о том, что быть судимым, носить знаки принадлежности к преступному миру чуть ли не признак высочайшей доблести» [142].

Криминолог И. М. Мацкевич пишет об этом: «Не могут не вызывать особого беспокойства не прекращающиеся процессы сращивания криминальной субкультуры с молодежной. Не понимаю людей, в том числе и занимающих ответственные государственные посты, которые не видят в этом ничего страшного. Более того, утверждается, что такое взаимопроникновение является прямым следствием демократизации общества, и в этом есть определенная социальная польза. Мол, преступный мир через культурные пласты общества станет более цивилизованным. Надо сознавать, что криминальная субкультура не проникает, а уничтожает общую (официальную) культуру.

Криминальная или, как ее еще можно назвать, “делинквентная” (от лат. delinquens — совершающий проступок) субкультура характеризуется поведением групп лиц, отражающим ценности, которые прямо противоположны официальной культуре. Эти группы включают в себя людей, обладающих криминальным профессионализмом, и группы лиц, возраст которых может быть различным, находящихся в “закрытых учреждениях”, таких, например, как тюрьмы, режимные психиатрические больницы и т. п. Они являются важной системой отчета, посредством которой отдельные личности и группы познают мир и интерпретируют его в своих целях. Теория криминальной субкультуры объясняет, таким образом, преступное поведение как обучаемое, — делинквент субкультуры усваивает ценности, которые являются девиантными (от лат. deviatio — отклонение)» [168].

Более того, иные структуры, которые раньше защищали детей, при рынке обернулись к ним дьявольским ликом растлителя. Посмотрите, какую роль в этом процессе сыграли СМИ! Почти все социологи-криминалисты отмечают активность СМИ в оправдании и даже пропаганде делинквентной деятельности подростков. Авторы цитируемой выше статьи пишут о молодежных группировках: «Свою роль сыграл и тот факт, что в результате не всегда продуманных выступлений СМИ эти группировки получили беспрецедентную всесоюзную рекламу. Вокруг образа юного «группировщика» был создан ореол таинственности, бесстрашия, мужественности, который в известной степени послужил интригующим, завлекающим обстоятельством, предельно значимым в подростковой среде» [121].

Лэш пишет: «Самым тревожным симптомом оказывается обращение детей в культуру преступления. Не имея никаких видов на будущее, они глухи к требованиям благоразумия, не говоря о совести. Они знают, чего они хотят, и хотят они этого сейчас. Отсрочивание удовлетворения, планирование будущего, накапливание зачетов — все это ничего не значит для этих преждевременно ожесточившихся детей улицы. Поскольку они считают, что умрут молодыми, уголовная мера наказания также не производит на них впечатления. Они, конечно, живут рискованной жизнью, но в какой-то момент риск оказывается самоцелью, альтернативой полной безнадежности, в которой им иначе пришлось бы пребывать… В своем стремлении к немедленному вознаграждению и его отождествлении с материальным приобретением преступные классы лишь подражают тем, кто стоит над ними» [118, с. 169].

И.М. Мацкевич пишет о той «ползучей криминальной культурной революции», которая происходит в России: «Самое ужасное, что криминальная субкультура непосредственно связана с несовершеннолетними и молодежью, имеющими криминальную направленность. Нормы и ценности криминальной субкультуры являются мощными регуляторами индивидуального поведения, обладают высочайшей степенью референтности в силу действия механизмов психического заражения, подражания, прессинга, постоянно создающими ситуацию фрустрации и психической травмы для молодого человека…

“Тусовочная” молодежная субкультура является копилкой криминального опыта, регулятором деятельности несовершеннолетних делинквентных подростков, одобряя один тип поведения (как правило, противоправный) и пресекая другой (социально полезный). Особенность криминальной субкультуры в среде несовершеннолетних правонарушителей состоит в том, что в ней постоянно обновляются и совершенствуются нормы и ценности преступной среды… Без преувеличения можно сказать, что криминальная субкультура — основной механизм криминализации молодежной среды» [168].

В этом пункте начатая в конце 1980-х годов реформа радикально порвала с принципами либерализма и демократии, она узурпировала эти понятия, и эта маска лишь углубила переживаемый Россией кризис. Вот что пишет Дж. Грей: «Больше, чем в свободе потребительского выбора, человек нуждается в культурной и экономической среде, способной обеспечить ему разумный уровень защищенности и где он чувствовал бы себя как дома. Рыночные институты, отрицающие эту потребность, обречены на то, чтобы демократическая политика их отвергла» [151, с. 206]. И это пишет авторитетный философ-либерал!

Вот главное социальное и нравственное противоречие нынешней России: государство, раскрыв страну рынку и преступному миру, не может обеспечить гражданам и их детям «разумный уровень защищенности», а сами граждане в этой политической системе «не могут ни на что повлиять».

Девочки-подростки, если у них нет «крыши» в виде богатых или «номенклатурных» родителей, особенно имеющих деловые контакты с криминальными авторитетами, попадают в порочный круг — как не дать изуродовать себе жизнь, чем откупиться или куда убежать. И очень многие не находят выхода и «не могут изменить жизненную ситуацию».

Вот, в жестких выражениях, на какой путь их толкает эта «ситуация» в нашем обществе: «Для понимания преступного девичьего поведения большое значение имеет изучение антиобщественных молодежных группировок, внутригрупповых взаимоотношений, особенно в организованных и высокоструктурированных подростковых объединениях… Эти исследования, в частности, показывают, что динамика численности несовершеннолетних девушек, предпочитающих контактировать с антиобщественными группами подростков, имеет постоянную тенденцию к увеличению. Надо полагать, такая неблагоприятная ситуация складывается в основном по причине распада и разрушения семьи, утраты ею функций эмоционального центра и социального контроля, заметного ослабления влияния школы и формальных, официальных молодежных организаций…

Немалую тревогу вызывает то, что в пресловутых молодежных «тусовках» неминуемо наступает сексуальная деморализация несовершеннолетних девушек… В 12-14 лет, а иногда и раньше, такие девочки начинают половую жизнь, пить и курить, идут на мелкие кражи, позволяют себе хулиганские выходки, наиболее же агрессивные и жестокие избивают своих сверстников, участвуют в грабежах. Одновременно происходит углубление отчуждения от семьи и школы, учащаются побеги из дома и бродяжничество… В притонах и иных обиталищах таких групп нередки воровство, грабежи, насилия. Там основательно закрепляются антисоциальные черты и установки личности, определяющие преступную ориентацию» [121].

Вот о чем должны были бы говорить президенты, премьер-министры и министры образования, рассуждая о демократии, демографии и модернизации.

Крайнее выражение этой тенденции — преступность девушек. Социологи-криминалисты пишут: «Убивать стали с особой жестокостью, агрессивные поступки начали отличаться большей дерзостью и цинизмом, притом отмечается учинение преступных деяний группами бесчинствующих молодых женщин и без участия мужчин. Такие группы проводят разбойные нападения с применением ножей и прочих предметов, страшных даже в слабых девичьих руках… Яркое отражение это находит в соучастии женщин в изнасилованиях, преступлении сугубо мужском. Численность замешанных в нем несовершеннолетних девушек, по нашим выборочным данным, невелика, но за минувшие три года она увеличилась вчетверо. Здесь проявляется не просто желание помочь своим дружкам в сексуальном насилии, но и попытка решить субъективные, личностные проблемы — повысить свой, так сказать, социально-психологический статус в группе. Кроме того что тоже очень существенно, унижая жертву, как бы опуская ее до нижайшего уровня, они вырастают в собственных глазах, удовлетворяют одну из важнейших человеческих потребностей — самоутверждение» [121].

Можно сказать, что всплеск жестокого интенсивного насилия остался позади, в «лихих 1990-х». Да, но экстенсивный, «молекулярный» процесс продолжается даже в «тучные» годы, поскольку углубляется социальное расслоение. Вот результаты исследования подростковой преступности в школе (2006 г.): «Средний возраст несовершеннолетнего преступника — неполных 16 лет… На момент преступления 57,7% обучались в образовательных учреждениях; 44,3% — отказались от получения полного среднего образования; 94,3% подростков не работали, 80,2% подростков педагоги оценивали как плохих учеников.

30,2% подростков жили в условиях, когда семья не может обеспечить удовлетворение потребностей в питании, одежде, жилье; 55,7% подростков были обеспечены только необходимыми материальными благами… Хищения материальных ценностей составляют 73,8% всех преступлений. Больше всего хищений совершают подростки, у которых наиболее низкое материальное положение.

Как показал анализ, требования, которым должен соответствовать ученик в образовательном учреждении, не соответствуют условиям жизни детей из семей, находящихся за чертой бедности. В условиях коммерциализации среднего образования обучение требует от семьи сохранять статус ученика за счет вложения немалых средств. Подростки, живущие за чертой бедности, не имеют возможности повышать свои позиции как потребители. Поэтому некоторые из них доступным им способом хищения пытаются удовлетворить материальные потребности и выровнять позиции по сравнению с теми, кто живет в достатке. Рецидивы от общего числа преступлений составили 17%» [155].

Происходит и эволюция подростковой делинквентности. Вот недавнее (2010 г.) исследование о росте и «модернизации» молодежной культуры — гопников. Автор исследования, ведущегося с 2007 года в Тюмени и Тюменской области, пишет: «Хотелось бы обратить внимание на достаточно распространенное в российской провинции явление в среде молодежи — «гопники». Это явление еще недостаточно изучено отечественными социологами. Между тем степень его распространения, влияние на социализацию нового поколения весьма заметны. В отличие от известных молодежных субкультур, доминирующих в СМИ, гопники сегодня — реальная форма социализации большей части молодежи в основном из низших слоев российской провинции…

Оценки масштабности «гопничества» сегодня достаточно сложны, но о его распространенности в регионе можно судить по факту самоидентификации 30% опрошенной молодежи… Массовый характер оно имеет среди подростков и молодежи, относящейся к периоду ранней юности» [156].

Рассмотрим описание этого явления и отношение к нему подростков и молодежи.

Автор пишет: «Большинство респондентов не только знают о гопниках, но и общались с ними; значительная часть находится в контакте с этой группой. Более того, из анализа открытых вопросов видно, что примерно пятая часть подростков мужского пола выражают симпатии этой молодежи, или признаются, что принадлежат к ней. При отчетливо выраженной позиции респондентов об агрессивности поведения гопников по отношению к «другой» молодежи примерно треть опрошенных считают, что лично им ничего от встречи с гопниками не угрожает. Оценки распространенности гоп-движения сегодня достаточно сложны, но даже из сказанного можно составить представление о масштабах маргинализации современной молодежи.

Позитивные характеристики [гопников] наиболее распространены среди базового социального слоя — будущих рабочих и младших менеджеров: 33,8% из них дают характеристику представителям гоп-молодежи как независимым, свободным от предрассудков людям…

К характерным чертам гопников респонденты отнесли следующие:

а) групповая сплоченность на основе общих интересов;

б) доминирующая ориентация на материальные ценности;

в) сформированный на основе «зоновского» языка жаргон, содержащий большой объем специфических понятий, распространенных в местах заключения и вышедших за их пределы, а также нецензурную лексику;

г) уважение к индивидам, имеющим опыт отбывания наказания в местах лишения свободы;

д) нетерпимость, агрессивность по отношению к представителям других групп молодежи;

е) культ физической силы — брутальность…

Происхождение термина связано, по мнению респондентов, с понятием «гоп-стоп», что отражает основную направленность деятельности гопников — вымогательство под любыми предлогами. Как правило, вымогаются мобильные телефоны и деньги. Под философией или «точкой зрения» гопников понимается непризнание законов страны и общества, ориентация на уличный грабеж, а не на получение образования и зарабатывание денег собственным трудом, отсутствие самореализации в других общепризнанных формах жизнедеятельности. Также отмечалась нетерпимость к представителям некоторых молодежных субкультур, прежде всего таким, как панки и неформалы («нефоры»)…

Жители г. Тюмени говорили о многочисленности гопников. Внешние черты современных гопников и особенности их поведения описаны участниками фокус-групп через следующие признаки:

а) обязательные: спортивный костюм, кепка-восьмиклинка, короткая стрижка, семечки;

б) стремление к объединению в большие группы (до 10 человек) и демонстрации собственного «авторитета» посредством апелляции к физической силе;

в) общение с представителями других молодежных групп ориентировано на разжигание конфликта (на «развод») с целью последующего обвинения в «неправильном» поведении, чтобы начать вымогательство и перейти к физической агрессии…

Значительная часть респондентов отмечала связь гопников с представителями криминальных сообществ, что проявляется не только в заимствовании языковых штампов, но и ряде правил и норм, регулирующих поведение членов группы, в стремлении подражать лицам, имеющим опыт нахождения в местах заключения: — «у них есть «авторитет», который распределяет обязанности»…

Социальная опасность феномена гопников не осознается современниками в полной мере, так как эта молодежь не проявляет себя в качестве активной реакционной группы, как, например, скинхеды. Сущность мировоззрения гопников — агрессивное отрицание ценностей культуры: высокого уровня образования, межэтнической толерантности, труда, стремления к самосовершенствованию и приверженности к этическим нормам. Гопникимаргинальное течение с размытыми представлениями о социальных, нравственных, правовых нормах» [156].

Наконец, перед обществом стоит тяжелый вопрос: как укрепить молодежь против вала наркомании, который на нее надвигается? Судя по тому, что происходит в западной школе, особенно в странах с социальным расслоением, подобным российскому, надо признать, что чем дальше наша школа отходит от советского уклада, тем беззащитнее становится и против этого зла. На конец 2003 года официальные данные о положении были такими: «По данным министра образования РФ В.М. Филиппова, сегодня 6,5 млн россиян периодически употребляют наркотические средства (или почти 4,5%), из которых 2 млн человек страдают наркотической зависимостью. 4 млн потребителей наркотических средств — дети и молодежь от 11 до 24 лет, из которых от 0,9 до 1,1 млн человек наркозависимы» [157].

Экспертные данные на тот же момент были более тревожными: «В России, по расчетам специалистов, количество наркоманов превышает 10 млн человек. Среди общего числа наркоманов 82% составляют молодые люди в возрасте до 24 лет, а преобладающий возраст приобщения к наркотикам в последние годы снизился с 17-18 до 12-13 лет» [158].

Заключение

Глубокий и небывало затяжной кризис постсоветской России требует еще больших усилий для постановки достаточно полного диагноза. Описаний симптомов собрано уже много, но их надо еще систематизировать. Если бы было время взять весь массив такого журнала, как «Социологические исследования», за 1989-2011 годы, и прочитать его весь, номер за номером, читателю открылась бы потрясающая и величественная в своем драматизме картина дезинтеграции нашего общества. И в этой эпохальной драме только сейчас становится понятно, какое сложное, динамичное и великолепное общество было разрушено. Примерно так же это стало видно во время Великой Отечественной войны, хотя тогда это было во многом иное общество. Но тот образ замазал идеологический официоз советского обществоведения, скрыл его от молодежи — это нас очень ослабило. А сейчас нельзя утратить урок и то знание, которое дается поражением и болезнью, — это знание едва ли не важнее, чем урок победы.

Но прочитать две-три тысячи статей «СОЦИСа» сразу, чтобы сложилась эта панорама, да еще в движении, мало кто может: у одних нет времени, у других — интереса, да и привычки вникать в частности. Ведь каждая статья — это маленький осколок стекла, который еще нескоро найдет себе соседа в мозаике. Все ждут Откровения, краткого катехизиса. Но уповать на него бесполезно. Тотализирующего учения типа марксизма, которое бы нам все объяснило, сейчас нет и в обозримом будущем быть не может: все и всюду находятся в поиске и сомневаются почти во всем. Человечество переживает общий кризис картины мира и мировоззренческой основы. У нас в XX веке изменения были очень быстрыми, сомнения мучительными и мы оказались более «открыты» этому кризису. Он нам дорого обходится, но, может быть, это как-то вознаградится. Любой фундаментализм в такой буре лишь щель, где можно пересидеть грозу, но двигаться по его компасу нельзя. Значит, надо собирать мозаики знания и намечать путь коллективно, в том числе в диалоге с противниками — и справа, и слева, и сзади.

Правда, процесс дезинтеграции общества очень затрудняет различение «своих» и «противников» — и те и другие предстают в сознании как идеальные типы, а в реальности почти в каждом есть что-то от «своего» и что-то от «противника». Это один из симптомов болезни нашего общества.

Есть также много сложных болезненных явлений, которые метафорически можно назвать синдромами общей болезни, например: коррупция чиновников, всплеск преступности разного типа, мошенничество бизнеса и пр. Но для диагноза главного заболевания желательно найти элементарные причины, которые являются общими для многих разных синдромов и симптомов, хотя и проявляются по-разному в различных условиях и в разных «органах и тканях». Если следовать этой грубой аналогии, то корпус российской социологической литературы указывает, на мой взгляд, на такой элементарный и общий болезнетворный фактор, как аномия.

Общество (как и народ) соединено ответственностью каждого перед каждым — в кругу семьи, ближних, знакомых и друзей, предков и потомков, односельчан и соотечественников, перед государством и перед своей совестью. Ответственность — это неявно данная еще где-то в отрочестве присяга, взятая на себя обязанность следовать нравственным и правовым нормам, принятым в данном обществе и государстве в данный исторический период. Эти нормы и предписывают обязательные действия (заботиться о семье, идти в армию и пр.), и запрещают действия, наносящие вред обществу, государству и даже самому себе (ты тоже достояние страны). Ясно, что массовое невыполнение норм — аномия — сразу разрывает множество связей между людьми и делает страну беззащитной — и перед кризисами, и перед внешними угрозами, и перед своими же бандами воров и мародеров. В России тяжелое поражение начала 1990-х годов на наших глазах привело к аномии не только массовой, но и в очень широком диапазоне норм.

Аномия связана с дезинтеграцией общества диалектическими отношениями — причина и следствие при анализе этих явлений непрерывно меняются местами. Был ли приступ массовой аномии вызван демонтажем советского общества в ходе перестройки — или успешный демонтаж несущих конструкций советского общества удался благодаря нарастающей с 1970-х годов аномии?

Вряд ли мы найдем ответ на этот вопрос, потому что налицо автокатализ, кооперативное взаимодействие обоих процессов, так что новая порция аномии ускоряет дезинтеграцию, а разрыв нового пучка связей человека с обществом углубляет его аномию. В 1990-е годы мы наблюдали уже лавинообразный процесс. Он всех потряс своей мощью и неумолимостью, но и то, что происходило почти незаметно в инкубационный период, важно для диагноза. Здесь — большое поле для исследований.

В книге даны описания проявлений аномии и вызванных ею или находящихся с ней в обратной связи процессов. Это, конечно, только «история болезни», причем уже в открытой форме. Возбудителя болезни мы не знаем. Но и это первое приближение позволяет сформулировать ряд предположений и поставить вопросы. Скоро ли наше обществоведение поставит надежный диагноз и предложит средства лечения, сказать трудно. Значит, в ожидании хорошей теории придется действовать методом проб и ошибок. Чем более внимательно и хладнокровно мы обдумаем то эмпирическое знание, которое уже накоплено, тем меньше травм нанесет лечение обществу.

В этом заключении главное предположение состоит в том, что нынешние выборы (2011-2012 гг.) пришлись на момент, в который совместилось несколько важных процессов, вместе изменивших «политический ландшафт» страны. Возникла новая и неустойчивая система, которую можно сравнительно небольшими усилиями толкнуть в коридор, ведущий к существенному оздоровлению общества. А значит, на выходе из этого коридора на следующий перекресток уже можно будет собрать социокультурную общность, способную стать культурно-историческим типом и изменить вектор хода событий в России.

Выборы совпали с точкой перегиба в новейшей истории — завершился первый период «проекта Путина». Колебания и неопределенности в действиях «тандема» не меняют этого вывода. Суть этого периода с точки зрения состояния общества и государства выглядит так: надо было провести мягкий выход из «ельцинизма», повысить управляемость и связность страны, смягчить последствия культурной травмы 1990-х годов и увеличить поток ресурсов для жизнеобеспечения. После 2000 года новая власть попыталась «приподнять» страну в рамках коридора, заданного реформой, не входя в конфликт ни со слоем новых собственников, ни с Западом.

Без конфликта все же не обошлось, но был увеличен поток ресурсов в экономику России и на потребление граждан (хотя и не всех — сохранилось огромное по масштабам «социальное дно», выпавшее из программы). Это успокоило людей, оставшихся на плаву, пробудило оптимизм, но улучшения во многом были достигнуты «проеданием базы» — проблемы перекладывались на плечи следующего поколения. От ельцинизма в наследство были получены главные системы страны в изношенном и даже полуразрушенном состоянии. Ресурс этого компромиссного проекта был исчерпан уже к 2005-2006 годам, возникло ощущение застоя, стало расти недовольство — еще смутное, но массовое. Темпы деградации ускорились, и процесс приобрел массивный, неумолимый характер.

Переломить ход событий и преодолеть кризис легитимности не удалось. Задержка с программой восстановления размыла созданный за первый срок Путина «сгусток» легитимности. Положение осложнил кризис 2008 года. И когда обществу стали представлять «стратегические программы» развития, написанные то ИНСОРом, то ГУ ВШЭ с их антисоциальными установками, легитимность власти быстро пошла вниз.

В результате общий фон выборов был таков. Россия уже двадцать лет живет в состоянии нестабильного равновесия, которое испытывает давление извне при наличии внутри страны влиятельных сил, также заинтересованных в дестабилизации. Идут взаимосвязанные «дремлющие» кризисы социальных и национальных отношений, деградация систем жизнеобеспечения, безопасности и культуры, быстрые изменения в массовом сознании и смена поколений в условиях культурного и социального кризисов. Созревание всех частных кризисов и их соединение в систему — результат стратегического выбора, сделанного в конце 1980-х годов с целью разрушения советской системы. Этот выбор не был принципиально пересмотрен.

Бывают ситуации, когда легитимность власти почти на нуле, но политический режим, заведомо не обеспечивая долгосрочного выживания народа и страны, притормаживает процесс разрушения. И население, рассмотрев имеющиеся в наличии реалистичные варианты конфигурации власти, приходит к выводу, что данный режим ведет страну к гибели, но медленнее, чем это сделали бы другие властные команды, возможно, даже более патриотичные, чем данный коррумпированный режим — он оказывается более эффективным.35

В докладе «Двадцать лет реформ глазами россиян» (Институт социологии РАН, 2011) сказано «не просто о сохраняющейся нелегитимности сложившейся в России системы общественных отношений в глазах ее граждан, но даже делегитимизации власти в глазах значительной части наших сограждан, идущей в последние годы».

Но в 2011 году это состояние приобрело новое качество. И в этом докладе сказано: «В первую очередь в этой связи стоит упомянуть чувство стыда за нынешнее состояние своей страны. Стыд за страну… связан с отрицанием сложившегося в России «порядка вещей», «правил игры» и т. п., которые представляются людям не просто несправедливыми, но и позорными… Новой тенденцией последних лет является при этом практически полное исчезновение связи чувства стыда за свою страну и всего блока негативных чувств с доходом — если еще пять лет назад наблюдалась отчетливая концентрация испытывающих соответствующие чувства людей в низкодоходной группе, то сейчас они достаточно равномерно распределены по всем группам общества, выделенным с учетом их среднедушевых доходов. Это значит, что если тогда эти чувства вытекали прежде всего из недовольства своей индивидуальной ситуацией, то сейчас это следствие несовпадения реальности с социокультурными нормами, широко распространенными во всех слоях россиян, что также говорит об идущих процессах делегитимизации власти. При этом в последние годы чувство стыда за свою страну довольно быстро нарастает» [61].

Таким образом, чувство стыда и несправедливости теперь «равномерно распределено по всем группам общества»! Это кризис, который неминуемо ведет к изменениям.

Второй важный сдвиг в структуре общества, который, видимо, и послужил условием для первого, состоял в том, что на общественную арену вышло совершенно новое поколение — первое постсоветское и постимперское поколение. Оно представляет собой новый культурно-исторический тип с неизвестным в России типом рациональности и потребностей, несбыточными притязаниями и комплексами, почти утративший коммуникации с государством и старшими поколениями. На мой взгляд, это краткоживущий культурный тип, но срока его жизни хватит на то, чтобы сыграть важную роль в судьбе России — пока трудно сказать, во благо или нет.

Это поколение, вошедшее в активную взрослую жизнь после 1990-х годов, обнаружило совершенно необычное культурное лицо, которое поразило и власть, и большинство общества на Болотной площади.36 Надо вдуматься: плейбой М.Д. Прохоров, символизирующий сладкую жизнь, получил в Москве на выборах президента более 20% голосов. Более того, в общежитиях самых элитарных вузах Москвы рейтинг Прохорова был чрезвычайным. В общежитиях Высшей школы экономики он получил 66 и 64% голосов, в МФТИ (г. Долгопрудный) — 45%, в общежитиях и библиотеке МГУ — 39,4 и 40,4%. Его электорат: люди сходного возраста и образа мыслей, связанные интенсивным обменом информации, — это уже почти готовая партия или, точнее сказать, новое племя, младое, незнакомое.

Уже в ходе выборной кампании произошли столкновения, хотя они и были обозначены иносказательно — как требование честных выборов. В этом требовании сошлись и «правые», и «левые», и даже «националисты». Такое единение говорит о том, что в населении накопилось недовольство, но по разным основаниям в разных группах. Выборы и обвинение в подтасовках — та точка, в которую довольно легко «канализировать» самые разные, даже взаимоисключающие, типы недовольства, как фокусируется в одной точке взрыв кумулятивного снаряда. Это одна из самых эффективных политических технологий дестабилизации обществ «переходного типа».

Ясно, что не на выборах решается наша судьба. Ее надо строить, и строительство будет долгим, так что время для настоящих выборов еще не настало. Примечательно, что все это участники митингов интуитивно понимали и потому отказывались говорить, какой результат они бы посчитали «честным» (точнее, какого результата они бы хотели). Разве собравшиеся на Болотной площади хотели привести к власти Каспарова, Касьянова или даже саму Ксению Собчак? Думаю, это невероятно.

При этом упор делали на подтасовке при подсчете голосов (трудно измерить ее величину, но не она решает дело). Но выборы — это не опускание бумажки в урну, это обдумывание и обсуждение программ, альтернативных векторов развития. На деле партии или кандидаты, шедшие на выборы, не могли внятно изложить свои программы, даже те, которые у них заготовлены. Их спокойное рассудительное объяснение было заменено скандальными шоу с циничным посредником — краснобаем, который формирует тематику и стравливает выступающих. Это профанация выборного процесса, которая целенаправленно искажает образ кандидатов (хотя и качество их программ оставляет желать лучшего, во многом из-за деформации массового сознания, к которому эти программы обращены). Но эту фундаментальную нечестность выборов как будто не замечали ни правые, ни левые.

Строго говоря, реальных выборов не бывает при отсутствии принципиально разных стратегических программ. А программы еще не вызрели: наш кризис слишком глубок и слишком плохо изучен. Многие формы нашей жизни еще условны, мы ходим в тумане по нашим порочным кругам. Что до выборов, то власть и «элиты» компонуют из разных групп политиков, загримированных слегка по-разному, псевдопарламент — в нем и коммунисты есть, и социал-демократы, и либералы, и консерваторы. Но в обществе, где бушует аномия, «честные» выборы без программ — это риск катастрофы без шанса выбраться целыми.

Могут ли быть действительно честными выборы при той структуре общества, которая сложилась, и при той степени всеобщей аномии, в которую мы погрузились? Нет, это утопическое предположение. И дело не во власти, а в состоянии общества. В России произошло глубокое и тотальное отчуждение населения от власти. Ведь половина избирателей вообще не участвует в выборах — их разными способами отвратили от этой процедуры. Уже поэтому выборы нельзя считать честными, но на это не обращают внимания: средний класс принял «правила игры» такой демократии.

Ну как может в этих условиях разумная власть допустить честные выборы? Люди переживают сильнейший стресс, их недовольство и отчаяние канализированы именно на власть, которая предстает в массовом сознании как «коллективный враг народа». В таком состоянии сами граждане не могут выступить как разумные и расчетливые избиратели. Часто люди признаются: «Я голосовал за… но с отвращением». Ничего себе, честные выборы.

Сейчас, в этом «переходном периоде», политический класс России представляет собой типичное «общество спектакля». Пока что этот спектакль удерживают в рамках жанра вялой бытовой драмы — и то это почти подвиг нашей власти. Представьте, что какой-то ангел заставил власть провести новые, «честные» выборы, которых требовали и на Болотной, и на Поклонной. Что было бы на выходе? Шведский социализм? Наблюдая весь этот политический класс 25 лет, могу почти с уверенностью сказать, что, прилети такой ангел, вся нынешняя система, которая и так еле держится, рухнула бы без всякой революции, не оставив зародышей порядка. Хотят ли этого наши креативные обитатели дискотек и пассажиры чартерных рейсов? Или они думают, как думали в 1991 году, что система рухнет, а все остальное останется по-прежнему?

Да, избыточное участие государства в выборах ведет к сдвигу результатов в пользу власти. Но ведь у нас нет гражданского общества, которое бы выполняло контролирующие функции. Кто же возьмет под свою крышу и под свое руководство избирательные комиссии, если отогнать от них «силовиков и бюрократов»? Преступные группировки, отвязанные от «силовиков». РФ в плоскости выборов станет одной большой Кущевкой. То-то будут довольны честные наблюдатели, которые возмущались грубостью функционеров «Единой России». И ведь трудно этого не понять!

Но выборы — совсем другая тема. Для нас важнее тот факт, что выборы породили общественный конфликт, который стал «затравкой» для интенсивных контактов, а затем и сгустков человеческих связей, способных стать зародышами новых социокультурных общностей — как кристаллик, брошенный в пробирку с раствором, инициирует кристаллизацию растворенного вещества. В условиях неустойчивого равновесия такие события открывают возможность внесения матриц порядка в хаос броуновского движения атомизированного населения. Реально проект, альтернативный проекту власти, может сложиться только в результате политического действия, которое создает возможность «сборки» социокультурной общности как политического субъекта (так же, как преступное сообщество формируется в процессе совершения преступлений). Если будет на то политическая воля государства, этот процесс можно довести и до этапа «сборки» рассыпанных аномией социокультурных групп. Недовольство еще не достигло степени, при которой люди превращаются в разрушительную толпу, но уже побудило к самоорганизации, хотя и рыхлой.

Задача — конструктивно использовать потенциал этой самоорганизации, охлаждая при этом выбросы иррациональной энергии. Очевидно, что консолидация группы, укрепление ее солидарности и излечение ее членов от аномии одного типа может резко усилить коллективную аномию этой группы, но другого типа. Пример — сборка преступного сообщества с жесткими нормами воровского закона и круговой порукой.

Можно даже предположить, что на выходе из длительного тяжелого кризиса все спасительные для общества проекты сопряжены с риском породить в качестве побочного продукта маленького или большого монстра. Тут требуется знание, системное видение и мужество.

В процессе самовыражения двух рыхлых протообщностей, вышедших на митинги во время выборов, мы могли разглядеть эту опасность. Вот, например, листовка с митинга на Поклонной горе — обличение «альтернативного» митинга на проспекте Сахарова. Надо, наверное, ее петь на мотив популярной песенки:

— Что там за люди такие? — А просто враги. — Просто враги, вы уверены? — Да, я уверен.

А ниже — портретики Гитлера и дяди Сэма и надпись: «Вот этим нужна твоя помощь. Пойдешь на “оранжевый” митинг?»

А на обороте — плакат «Родина — мать зовет!» с такой идентификацией: «Мы… за Родину, за народ, против власти и против “оранжевых”»…

Если бы я был Маяковский, я бы сказал: «Вы что, товарищи, белены объелись?» Ведь концы с концами в листовке не вяжутся — и это вы несете людям. «За Родину, против власти…» Как вы себе представляете Родину без власти?

Далее, рядышком, два суждения: «Никогда больше мы не отдадим страну в руки врагов и предателей… Россия — наша страна, мы в ней хозяева».

Товарищи хозяева, когда же вы успели вырвать страну «из рук врагов и предателей», которым ее отдали, видимо, в 1991 году? И почему вы, хозяева, так плохо хозяйничаете? Да и чем вы заслужили место «хозяев России»? Вы, похоже, бредите наяву.

А что написано о мотивации тех, кто был на Болотной площади? Вчитайтесь: «Они хотят нас грабить под прикрытием Запада, хотят стать полицаями при оккупационном режиме — не зря они цепляют белую повязку на рукав: хотят забрать власть у одних воров и передать другим».

Это, откровенно говоря, свинство, да и глупо это. А неделю до этого я видел очень похожую листовку, но еще круче: на плакате юноша со злобным искаженным лицом бежит прямо на вас с голыми руками — и надпись: «На нас идут оранжевые собаки!»

Это уже никуда не годится! Кого вы называете собаками? Таких же студентов и инженеров, которые собрались на соседней улице! Да у них точно такая же каша в голове, как и у вас, различия между вами малы, не стройте иллюзий. У них точно такие же причины куда-то идти вместе, что-то кричать и свистеть. Потому что за двадцать лет — весь срок их жизни — они зашли в тупик, а десять последних лет в тупик их вела нынешняя власть. Вела по многим непреодолимым причинам — из коридора 1990-х выбраться трудно, хорошей дыры нет.

И выходит, что и оба «альтермитинга» ведут их в тупик. Обе родственные группы внемлют, как их вожди с трибуны внушают им самосознание смертельных врагов. И ни на одной трибуне не говорят о том, как выйти из тупика! Только патетические заклинания.

Это провал рациональности, этики и эстетики! В 1918 году наши деды сорвались в Гражданскую войну — культура в этом плане не дозрела до революции. Интеллигенция грезила наяву и начала битву призраков, в которой разум отключается. Социалисты объявили войну социалистам! Дорого мы заплатили за этот урок. И вот, когда он мог бы быть освоен — устраивают спектакль новой гражданской войны.

После выборов в блогах обсуждали эту проблему. Один участник разговора написал: «У меня довольно тяжелый опыт попытки диалога с представителями разных политических сил. Это нельзя назвать “борьбой идеологий”, в головах не четкие идеологические конструкции, а хаос, мозаика из мифов. Почему различные философские школы могли вести в Древней Греции диалог? У них была общая площадка — логическая, языковая, — на которой они могли друг друга понимать. У нас она разрушена. Назаровский Союз Русского Народа называет себя “бело-монархистами”. Их не смущает то, что белые не только не были монархистами, но именно они и были революционной силой, свергнувшей царя. Здесь не только нельзя выйти на диалог, тут просто тяжело обнаружить фундамент вменяемости. Но у многих зато в головах четко сформулировалась идея террора. Я сначала думал, что это так — просто смелые фразы, но потом понял — люди не шутят. Разговариваю с коммунистом, и он мне между делом говорит: «А если мы придем к власти, мы вас расстреляем — вы же белые”. Разговариваю с националистом — та же песня: “Если мы придем к власти, мы тебя расстреляем — ты же красный”. Вел диалог с лидером монархической организации. Он ругал-ругал большевиков за террор, а потом, фактически без перерыва, заявляет: “Мы придем к власти и расстреляем всех сталинистов”. И его нисколько не смущало — сколько же сталинистов в нашей стране… Идеологию заменила идея расстрела. И это не шутки».

Ясно, что последние три года вся система РФ нестабильна, многое надо менять, и давно пора. Страна — на перепутье. Одни считают, что сдвиг надо производить в сторону восстановления хозяйства и к более социально ориентированной политике. Перебрали с изъятием куска хлеба у обедневшей половины, причем перебрали так сильно, что надо удивляться терпению людей.

Но «креативный класс», перспективы которого сумрачны, прильнул к нашей «демократической буржуазии», которую потеснили у кормушки «силовики и бюрократы». Он в томящем беспокойстве пошел на Болотную площадь требовать честных выборов. Это средство компенсировать фрустрацию, реально не было никаких надежд на то, что эта «буржуазия», победив Путина, поделилась бы трофеями с нашей креативной офисной молодежью.

Задача, которую большинство смутно излагает в социологических опросах, очень сложна: создать снова сплоченное справедливое общество с большим потенциалом развития и без мещанской тупости норм позднего СССР. В чем сложность? В том, что если ослабевает тоталитарная идеократия (а она вырождается быстро), большая часть образованных и умелых людей сдвигается к социал-дарвинизму. Даже если таких людей 10-15%, они побеждают остальное «мирное население» — оно само не может организоваться. В позднем СССР интеллигенция составляла 30% населения, из них половина была «энергичных», остальные примыкали к «мирному населению» и своей политической функции не выполняли.

А сейчас почти всю молодежь пропускают через «вузы». Знаний эти вузы дают не так уж много, но идеологическая промывка эффективна. Даже просоветские студенты выражаются штампами из полученных курсов. Они и не знают, что «говорят прозой».

Мы видим, что какое-то время справедливые общества держатся на харизме вождей и первых трех поколений «чекистов и правдистов». СССР молодые пока еще плохо знают, но перед глазами наглядные примеры. Каддафи просто засыпал всех своих бедуинов нефтедолларами — и что? От Лукашенко молодые и продвинутые бегут, чтобы «защищать Беларусь» извне. Они признают, что «проект Лукашенко» — самый разумный и удачный способ преодолеть кризис, но им под его властью неуютно. Пока что его опора — простонародье. Но память «лихих 1990-х» уже перестает работать, и легитимность его «похожего на советский» режима иссякает, как это было и в самом СССР. То же самое наблюдается на Кубе — образованная молодежь похожа на нашу в конце 1980-х годов. При этом всем студентам там очевидно, что при «демократизации» их сбросят с уровня постиндустриальной (во многих отношениях) страны на уровень Гондураса, да еще и примерно накажут.

Думаю, что слабость «режимов социальной справедливости» — следствие романтических, идеалистических представлений о человеке и обществе. Эти представления начинают господствовать, когда сходит со сцены третье поколение тех, кто строил эти режимы и отдавал за них свои жизни (следовал «практическому разуму»). Справедливости, чистой совести и безопасности желает минимум 95% нашего населения (хотя почти у всех есть своя мечта, личное отклонение от нормы, без этого никак не может человек). Но незнание «общества, в котором живем» и тупое неуважение к «личным отклонениям» отталкивают массу людей — и они равнодушно смотрят на уничтожение главных ценностей. Люди в состоянии аномии перестают быть гражданами и не защищают справедливый строй, хотя и ценят его.

При этом из всех векторов политической активности сегодня именно левопатриотический выглядит самым заторможенным — я говорю о когорте молодых. Старики — это все же декорация спектакля, уже сходящего со сцены. Блокировка этого направления — общая беда, без него вся система оказывается вырожденной и недееспособной. Только это «разумно советское» течение совмещает ценности справедливости, свободы и развития с гражданским национализмом, а значит, может вести диалог почти со всеми другими «субкультурами». Если оно недееспособно, все остальные повисают в воздухе, система крутится на холостом ходу. Какие психологические блоки дезактивируют мотивацию этой общности? Думаю, трудно молодому человеку перейти Рубикон и стать изгоем в среде «энергичных и креативных» — без гарантий, что успеет подойти подкрепление.

В общем, в настоящее время российское общество находится в «переходном состоянии», и главная задача оппозиции — выработать новые формы оказывать давление на власть, чтобы заставить ее сдвигаться к решению задач национальной повестки дня в интересах страны и большинства. Для этого надо преодолевать аномию, изучать реальную структуру общества и налаживать диалог с консолидирующимися социокультурными общностями с помощью современных информационных средств. Надо собираться не на митинги, а для выработки национальной повестки дня — для обсуждения стратегических идей развития без монополии ИНСОРа и May с Кузьминовым.

Как видятся главные сгустки мировоззрения, вокруг которых, скорее всего, будут собираться общности. Как эти общности разойдутся по обе стороны главной линии фронта?

Думаю, главное разделение пройдет в сфере «представлений о человеке», между приверженцами разных «антропологических моделей». Грубо говоря, для одних «Человек человеку — волк», для других «Человек человеку — брат». На это надстраивается практически все остальное.

Поскольку слоев в этой надстройке много, люди в большинстве своем разделяются не на «чистые типы», а на размытые группы с разными профилями взглядов. Скажем, предприниматель — искренний православный, хочет быть справедливым, любит человечество, но вынужден в условиях конкуренции иногда поступать по-волчьи — и какие-то нормы этих отношений входят в привычку. Непрерывная рефлексия и самоанализ невозможны, времени и сил не хватит. Куда он сдвинется в критических обстоятельствах, заранее сказать нельзя. Но описать «чистые типы» полезно: это людям в решающие моменты сколько-то поможет.

Будет лучше, если общности тех, кто уже наметил векторы своего дрейфа в критических обстоятельствах, определятся и консолидируются — возьмут в руки флаг. Можно сказать, наденут форму — вспомним, что участие в боевых действиях без формы есть нарушение конвенций. Конечно, появятся и партизаны, но лучше, чтобы главные силы были регулярными: меньше травм для мирного населения. Флаг и более или менее внятное кредо позволяют вести переговоры, находить компромисс, а в худшем случае заключать перемирие.

Если верить социологии, большинство населения по главному критерию разделения сдвинуто к типу «человек советский» в состоянии развития, с учетом уроков, полученных с 1980-х годов. В этой массе, мне кажется, сложились три «сгустка». При этом в каждом из них можно увидеть ядра, способные к развитию по слегка разным траекториям:

— люди, тоскующие по советскому строю, считающие несвоевременным его критический анализ и выработку его новой мировоззренческой основы; это в основном приверженцы ортодоксальной советской идеологии, слегка прикрытой «советским» марксизмом;

— люди, которые подвергали и подвергают советский строй критическому анализу с целью выработать мировоззренческую основу и технологии для сдвига постсоветского общества в коридор «нового советского проекта» как необходимого условия жизни страны и народа (точнее, многих стран, народов и культур); большинство этих людей уже в конце 1980-х или самом начале 1990-х годов отвергли доктрину перестройки и реформы, однако среди них весьма велика и доля тех, кто сохранил идеалы демократии и либерализма, но отверг практику реформаторов, признав советский строй потенциально более демократическим и справедливым, нежели западные варианты социал-демократии и либерализма;

— люди, которые под давлением новой идеологии и социального бедствия отшатнулись от «надстройки» советского строя и прильнули к учениям, амбивалентным по отношению к главному критерию (религиозным, культурным и этническим); они могут стать и союзниками первых двух общностей, и их активными противниками — зависит от многих факторов; это, видимо, самая массовая категория: это и люди, принявшие религиозную картину мира (притом что очень влиятельные силы толкают Церкви к антисоветизму), это и националисты (которых усиленно толкают к этнонационализму), а также те, кто попал под влияние криминальной субкультуры.

В принципе превращение всех этих рыхлых масс в политические и даже социокультурные общности требует разработки их кредо и представлений о будущем. Надо бы этот процесс ускорить. Сейчас, к сожалению, наблюдается лихорадочная активность по консолидации православных как антисоветской общности, хотя по всем признакам она должна была бы сближаться с «советскими» — ведь видимые альтернативы организации земной жизни в России явно противоречат системе христианских норм. Но при всех дрейфах точки невозврата пока не достигнуты, так что договориться в мирных условиях еще возможно, а прогнозировать расколы в условиях катастрофы почти бесполезно.

О том меньшинстве, которое сплачивается на платформе «Человек человеку — волк» и охотно заявляет свое кредо, пока говорить не будем. Но с уверенностью можно сказать, что по мере оформления массы их противников как политической силы у них начнется «отток персонала». Все-таки, участь волка печальна, и перспективы неблагоприятны.

Список литературы

1. Lorenz К. La action de la Naturaleza у el destino del hombre. Madrid: Alianza. 1988.

2. Рукавишников В.О. Социологические аспекты модернизации России и других посткоммунистических обществ // СОЦИС. 1995. № 1.

3. Кривошеев В.В. Особенности аномии современного российского общества // СОЦИС. 2004. № 3.

4. Могильнер М.Б. Трансформация социальной нормы в переходный период и психические расстройства // СОЦИС. 1997. №2.

5. Мертон Р. Социальная теория и социальная структура // СОЦИС. 1992. № 2.

6. Штомпка П. Социальное изменение как травма // СОЦИС. 2001. № 1.

7. Буравой М. Транзит без трансформации: инволюция России к капитализму // СОЦИС. 2009. № 9.

8. Мягков А.Ю., Смирнова Е.Ю. Структура и динамика незавершенных самоубийств: региональное исследование // СОЦИС. 2007. № 3.

9. Александровский Ю.А. Социальные катаклизмы и психическое здоровье // СОЦИС. 2010. № 4.

10. Бабинцев В.П., Реутов Е.В. Самоорганизация и «атомизация» молодежи как актуальные формы социокультурной рефлексии // СОЦИС. 2010. № 1.

11. Лежнина Ю.П. Социально-демографические факторы, определяющие риск бедности и малообеспеченности // СОЦИС. 2010. № 3.

12. Иванова В.А., Шубкин В.Н. Массовая тревожность россиян как препятствие интеграции общества // СОЦИС. 2005. № 2.

13. Бойков В.Э. Ценности и ориентиры общественного сознания россиян // СОЦИС. 2004. № 7.

14. Кривошеев В.В. Короткие жизненные проекты: проявление аномии в современном обществе // СОЦИС. 2009. № 3.

15. Шляпентох В.Э. Предвыборные опросы 1993 г. в России (критический анализ) // СОЦИС. 1995. № 9 и 10.

16. Петухов В.В. Новые поля социальной напряженности // СОЦИС. 2004. № 3.

17. Староверова И.В. Факторы девиации сознания и поведения российской молодежи // СОЦИС. 2009. № 11.

18. Мошкин С.В., Руденко В.Н. За кулисами свободы: ориентиры нового поколения // СОЦИС. 1994. № 11.

19. Бреева Е.Б. Социальное сиротство в социально ориентированном государстве // СОЦИС. 2004. № 4.

20. Давыдова Н.М., Седова Н.Н. Материально-имущественные характеристики и качество жизни богатых и бедных // СОЦИС. 2004. № 3.

21. Альбицкий В.Ю., Иванова А.Е., Ильин А.Г., Терлецкая Р.Н. Смертность подростков в Российской Федерации.м.: БЭСТ-принт. 2010.

22. Антонова О.И. Региональные особенности смертности населения России от внешних причин // автореферат дис… канд. эконом, наук. М., 2007.

23. Римашевская Н.М. Бедность и маргинализация населения (социальное дно) // СОЦИС. 2004. № 4.

24. Осинский И.И., Хабаева И.М., Балдаева И.Б. // Бездомные — социальное дно общества // СОЦИС. 2003. № 1.

25. Алексеева Л.С. Бездомные как объект социальной дискредитации // СОЦИС. 2003. № 9.

26. Пучков П.В. Вы чье, старичье? // СОЦИС. 2005. № 10.

27. Михайлова Л.И. Социальное самочувствие и восприятие будущего россиянами // СОЦИС. 2010. № 3.

28. Горшков М.К. Фобии, угрозы, страхи: Социально-психологическое состояние российского общества // СОЦИС. 2009. № 7.

29. Яковлев А.Н. Большевизм — социальная болезнь XX века // Черная книга коммунизма. Преступления, террор, репрессии / Куртуа С. и др. М.: «Три века истории». 2001. С. 14.

30. Голик Ю.В., Коробеев А.И. Преступность — планетарная проблема. СПб.: Юридический центр, 2006.

31. Яковлев А.Н. Муки прочтения бытия. Перестройка: надежды и реальности.м.: Новости, 1991. С. 170.

32. Шмелев Н. Авансы и долги // Новый мир. 1987. № 6.

33. Бенуа А. де. Против либерализма // Русское время. 2009. № 1.

34. Хагуров А.А. Земельная реформа на Кубани: региональный срез // СОЦИС. 2004. № 5.

35. Как мы думали в 2004 году: Россия на перепутье.м.: Алгоритм — ЭКСМО, 2005.

36. Дондурей Д.Б. О конструктивной роли мифотворчества. — «Куда идет Россия? Альтернативы общественного развития». М.: Аспект-Пресс, 1995. С. 275.

37. Карпухин Ю.Г., Торбин Ю.Г. Проституция: закон и реальность // СОЦИС. 1992. № 5.

38. Иванов В.Н., Назаров М.М. Массовая коммуникация в условиях глобализации // СОЦИС. 2003. № 10.

39. Левада Ю. «Человек советский». http://www.polit.ru/lectures/2004/04/15/levada.html.

40. Ерофеев В. Похвала Сталину // Огонек. 2008. № 29. http:// www. ogoniok. сот/5055/13/.

41. Иноземцев В. On modern inequality. Социобиологическая природа противоречий XXI века. // «Постчеловечество». М.: Алгоритм, 2007. С. 71.

42. Столяров А.М. Розовое и голубое // «Постчеловек». М.: Алгоритм, 2008. С. 26, 31.

43. Орлов В.Н., Карпухин О.И. Культура и отчуждение // СОЦИС. 1990. № 8.

44. Феофанов К.А. Социальная аномия: обзор подходов американской социологии // СОЦИС. 1992. № 5.

45. Беляева Л.А. Социальный портрет возрастных когорт в постсоветской России // СОЦИС. 2004. № 10.

46. Коровицына Н. С Россией и без нее: восточноевропейский путь развития. М.: ЭКСМО — Алгоритм, 2003.

47. Мертон Р. Социальная теория и социальная структура // СОЦИС. 1992. № 4.

48. Мертон Р. Социальная теория и социальная структура // СОЦИС. 1992. № 3.

49. Левчик Д.А. Митинг как форма предвыборной борьбы // СОЦИС. 1995. № 11.

50. Историческая память: преемственность и трансформации // СОЦИС. 2002. № 8.

51. Ерофеев В. Поминки по советской литературе // Апрель. 1990. Вып. 2.

52. Кара-Мурза С. Демонтаж народа. М.: Алгоритм, 2005.

53. Голенкова З.Т., Игитханян Е.Д. Процессы интеграции и дезинтеграции в социальной структуре российского общества // СОЦИС. 1999. № 9.

54. Голенкова 3. Г., Игитханян Е.Д. Социальная структура общества: в поиске адекватных ответов II СОЦИС. 2008. № 7.

55. Гареев М.А. Об объективном освещении военной истории России // Новая и новейшая история. 2006. № 5.

56. Радзиховский Л. Фашисты/антифашисты // Еврейское слово. 2005. № 18. (http://www.e-slovo.ru).

57. Гудков Л. «Память» о войне и массовая идентичность россиян // Неприкосновенный запас. 2005. № 2-3. http://www.nz-online.ru.

58. Ведомости. 18.08.2009. № 153. http://old.vedomosti.ru/newspaper/article.shtml?2009/08/18/210158.

59. Богомолов В. Срам имут и живые, и мертвые, и Россия… // Свободная мысль. 1995. № 7.

60. Смирнов И. Полумглисты // Россия — XXI. 2006. № 2.

61. Двадцать лет реформ глазами россиян (опыт многолетних социологических замеров). Аналитический доклад. М.: Институт социологии РАН. 2011.

62. Заславская Т.И. Россия в поисках будущего // СОЦИС. 1996. № 3.

63. Горшков М.К., Тихонова Н.Е. Богатство и бедность в представлениях россиян // СОЦИС. 2004. № 3.

64. Бойков В.Э. Социально-политические ценностные ориентации россиян: содержание и возможности реализации // СОЦИС. 2010. № 6.

65. Радзиховский Л. Високосный год // Российская газета. 2009. № 252.

66. Тишков В.А. О российском народе // Восточноевропейские исследования. 2006. № 3.

67. Мчедлов М.П., Гаврилов Ю.А., Шевченко А.Г. Мировоззренческие предпочтения и национальные различия // СОЦИС. 2004. № 9.

68. Голенкова З.Т. Динамика социоструктурной трансформации в России // СОЦИС. 1998. № 10.

69. Глотов М.Б. Поколение как категория социологии // СОЦИС. 2004. № 10.

70. Бабинцев В.П., Реутов Е.В. Самоорганизация и «атомизация» молодежи как актуальные формы социокультурной рефлексии // СОЦИС. 2010. № 1.

71. Трубицын Д.В. «Модернизация» и «негативная мобилизация»: конструкты и сущность // СОЦИС. 2010. № 5.

72. Гудков Л. Негативная идентичность. Статьи 1997-2002 гг. М.: Новое литературное обозрение, «ВЦИОМ — А», 2004.

73. Кара-Мурза С.Г., Батчиков С.А., Глазьев С.Ю. Куда идет Россия. Белая книга реформ. М.: Алгоритм-книга, 2010.

74. Горяйнов В.П. Социальное молчание как концепция особого вида поведения (о книге Н.Ф. Наумовой «Философия и социология личности») // СОЦИС. 2007. № 10.

75. Рукавишников В.О., Рукавишникова Т.П., Золотых А.Д., Шестаков Ю.Ю. В чем едино «расколотое общество»? // СОЦИС. 1997. № 6.

76. Соколов В.М. Толерантность: состояние и тенденции // СОЦИС. 2003. № 8.

77. Десять лет российских реформ глазами россиян // СОЦИС. 2002. № 10.

78. Ярошенко С. Северное село в режиме социального исключения // СОЦИС. 2004. № 7.

79. Заславская Т.И. Новые данные о доходах россиян // Экономические и социальные перемены: мониторинг общественного мнения. ВЦИОМ. 1995. № 4.

79а. Зубова Л.Г. Представления о бедности и богатстве. Критерии и масштабы бедности // Экономические и социальные перемены: мониторинг общественного мнения. ВЦИОМ. 1996. № 4.

80. Зубова Л.Г. Социальное расслоение в России // Экономические и социальные перемены: мониторинг общественного мнения. ВЦИОМ. 1995. № 3.

81. Оценки населением качества жизни: проблемы бедности // Экономические и социальные перемены. Мониторинг общественного мнения. ВЦИОМ. 1996. № 3.

82. Глазычев В. Культура бедности, www.russ.ru, 31.05.2004.

83. Заславская Т.И. Доходы работающего населения России. Часть вторая: Динамика и дифференциация доходов // Экономические и социальные перемены: мониторинг общественного мнения. ВЦИОМ. 1996. № 6.

84. Лежнина Ю.П. Социально-демографические факторы, определяющие риск бедности и малообеспеченности // СОЦИС. 2010. № 3.

85. Бойков В.Э. Социально-экономические факторы развития российского общества // СОЦИС. 1995. № 11.

86. Cohen МЛ. Reframing Urban Assistance: Scale, Ambition, and Possibility // Urban Update, № 5, Feb. 2004, Woodrow Wilson International Center for Scholars. P. 9.

87. Гайдар E. Богатые и бедные. Становление и кризис системы социальной защиты в современном мире. Статья первая // Вестник Европы. 2004. № 10.

88. Тихонова Н.Е. Особенности дифференциации и самооценки статуса в полярных слоях населения // СОЦИС. 2004. № 3.

89. Овчинцева Л. Особенности сельской бедности // Отечественные записки. 2004. № 1.

90. Интервью с П. Шелищем // Дело. 14.06.2004.

91. Шубкин В.Н. Молодое поколение в кризисном обществе // Куда идет Россия?. Альтернативы общественного развития. М.: Аспект-Пресс. 1995. С. 56-59.

92. Данилова Е.Н. Идентификационные стратегии: российский выбор // СОЦИС. 1995. № 6.

93. Зинчук Е.Г., Карпухин Ю.Г. Корыстные преступления несовершеннолетних // СОЦИС. 1994. № 8-9.

94. Бродель Ф. Структуры повседневности. Материальная цивилизация, экономика и капитализм, XV-XVIII вв. М.: Прогресс. 1992. Т. 3.

95. Байгереев М. Бедность и политика адресной социальной помощи малоимущим семьям // Человек и труд. 2001. № 1.

95а. Байгереев М. Анализ российской бедности: причины, особенности, методика счета // Человек и труд. 2001. № 8.

96. Зиновьев А.А. Гибель «империи зла» // СОЦИС. 1995. № 4.

97. Антонов А.И., Лебедь О.Л. Несовершеннолетние преступники: кто они? // СОЦИС. 2003. № 4.

98. Руткевич М.Н. Изменение социальной роли общеобразовательной школы в России // СОЦИС. 1996. № 12.

99. Зубок Ю.А. Проблемы социального развития молодежи в условиях риска // СОЦИС. 2003. № 4.

100. Кучмаева О.В., Марыганова Е.А., Петрякова О.Л., Синельников А.Б. О современной семье и ее воспитательном потенциале // СОЦИС. 2010. №7.

101. Арефьев А.Л. Беспризорные дети России // СОЦИС. 2003. №9.

102. Ильяшенко А.Н. Основные черты насильственной преступности в семье // 2003. № 4.

103. Завражин С.А., Староверова М.П. Жестокость и подросток // СОЦИС. 1991. № 12.

104. Ярошенко С. Северное село в режиме социального исключения // СОЦИС. 2004. № 7.

105. Альтудов А.Ю. Бродяжничество и преступность несовершеннолетних: криминологические взаимосвязи и последствия: автореф. дис… канд. юр. наук. М., 2010.

106. Староверов В.И. Результаты либеральной модернизации российской деревни // СОЦИС. 2004. № 12.

107. Молодежь России: положение, тенденции, перспективы. Доклад Комитета Российской Федерации по делам молодежи. М., 1993.

108. http://ilinskiy.ru/publications/stat/budros. php.

109. Розов Н.С. Цикличность российской политической истории как болезнь: возможно ли выздоровление? // Полис. 2006. № 3.

110. Амосов Н.М. Мое мировоззрение // Вопросы философии, 1992. № 6.

111. Вайнберг Л.И. // Московский комсомолец, 1 мая 1988.

112. Латынина Ю. Атавизм социальной справедливости // Век XX и мир. 1992. № 5.

113. Назаров М.М. Социальная справедливость: современный российский контекст // СОЦИС. 1999. № 11.

114. Рукавишников В., Халман Я., Эстер П. Политические культуры и социальные изменения. Международные сравнения. М., 1998. С. 132 (цит. по: [113]).

115. Хагуров Т.А. Образование в стиле «пепси» (полемические заметки) // СОЦИС. 2010. № 7.

116. Шумилов В.К. Экономическое сознание старшеклассников // СОЦИС. 2003. № 1.

117. Переслегин С.Б.…Копия — Президенту РФ // http://stabes. nm.ru/materials/Pereslegin/Per_GeneralToPresident. htm.

118. Лэш К. Восстание элит и предательство демократии.м.: Логос — Прогресс, 2002.

119. Полуэхтова И.А. Американские фильмы на российском киноэкране // СОЦИС. 1994. № 10.

120. Буровский А.М. После человека // Постчеловек. М.: Алгоритм, 2008, с. 208.

121. Антонян Ю.М., Перцова Л.В., Саблина Л.С. Опасные девицы (о несовершеннолетних преступницах) // СОЦИС. 1991. № 7.

122. Быстров Б. Действующий Уголовный кодекс не защищает детей от растления // Правда России. 20-26 февраля 2002. № 7. (цит. по: Лисичкин В.А., Шелепин Л.А. Россия под властью плутократии).

123. Кедрова И. На фоне Пушкина — порнушка // Трибуна. 2003. 19 февраля.

124. Кравченко С.А. Играизация российского общества (К обоснованию новой социологической парадигмы) // Общественные науки и современность. 2002. № 6.

125. Ионин Л.Г. Идентификация и инсценировка (к теории социокультурных изменений) // СОЦИС. 1995. № 4.

126. Рукавишников В.О. Социология переходного периода // СОЦИС. 1994. № 8-9.

127. Тайбаков А.А. Профессиональный преступник (опыт социологического исследования) // СОЦИС. 1993. № 8.

128. Преступность и правонарушения (1991-1995). Статистический сборник. МВД РФ, Минюстиции РФ, Межгоскомстат СНГ. Москва, 1996 (цит. по: [129]).

129. Рывкина Р.В. Социальные корни криминализации российского общества // СОЦИС. 1997. № 3.

130. Шульгин В.В. Опыт Ленина // Наш современник. 1997. № 11.

131. Федоренко В.В. Психологическое сопровождение ресоциализации женщин с делинквентным поведением: автореф. дис- канд. юр. наук СПб., 2010.

132. Макаров А.С. II Живая жизнь. Штрихи к биографии Владимира Высоцкого. М.: Петит, 1992. С. 3.

133. Ревягин А.В. Нераскрытые насильственные преступления: криминологическая характеристика и детерминация: автореф. дис… канд. юр. наук. Челябинск, 2010.

134. Романов Н. Сонька на скорую руку // Литературная газета. № 20 (6120) 16-22 мая 2007 г. (http://www. lgz.ru/archives/html_ arch/lg202007/Polosy/10_ 1.htm).

135. Репецкая Ю.О. Виктимологическая характеристика и предупреждение преступлений, совершенных в отношении лиц пожилого возраста: автореф. дис… канд. юр. наук. М., 2010.

136. Галкин А.А. Тенденции изменения социальной структуры // СОЦИС. 1998. № 10.

137. Скобликов П.А. Семь причин для милосердия // Санкт-Петербургские ведомости. Выпуск № 111, 21.06.2011.

138. http://www.sovet.msk.ru/view/8997/comment–page-l#comment-250

139. Прокофьев В.В. Раскрытие убийств, совершенных по найму: автореф. дис… канд. юр. наук. Владимир, 2009.

140. Тарханова З.Э. Функционирование института рейдерства в РФ: автореф. дис… канд. эконом, наук. Владикавказ, 2008.

141. Захаров А.Н., Староверов В.В. Проблемность сельского предпринимательства // Социальные проблемы российского села. Книга II. М.: ИСПИРАН, 2009. С. 245-293.

142. Татидинова Т.Г. Организованная преступность и молодежь // СОЦИС. 2000. № 1.

143. Зорькин В. Конституция против криминала // Российская газета. Федеральный выпуск № 5359 (280), 10.12.2010.

144. Скобликов П.А. Основания и последствия ослабления ответственности за экономические преступления в современной России // Закон. 2011. № 9.

145. Тохова Е.А. Предупреждение постпенитенциарного рецидива преступлений: автореф. дис… канд. юр. наук. Краснодар, 2010.

146. Барсукова С.Ю. Государство и бандиты: драма с прологом и эпилогом // Экономическая социология. Т. 13. № 1. Январь 2012.

147. Возъмитель А.А., Осадчая Г.И. Образ жизни в России: динамика изменений // СОЦИС. 2010. № 1.

148. Лунеев В.В. Криминогенная обстановка в России и формирование новой политической элиты // СОЦИС. 1994. № 8-9.

149. Аберкромби Н., Хилл С., Тернер Б. Социологический словарь. М.: Экономика, 2004.

150. Ханипов Р.А. Делинквентность: современные подростковые сообщества и насильственные практики // СОЦИС. 2007. № 12.

151. Грей Дж. Поминки по Просвещению. М.: Праксис, 2003.

152. Государственный доклад «О положении детей в Российской Федерации». М., 2001. С. 69.

153. Скобликов П.А. Выступление без наказания // ЭЖ — Юрист. 2012. № 3.

154. Салагаев А.Л., Шашкин А.В. Молодежные группировки — опыт пилотного исследования // СОЦИС. 2004. № 9.

155. Климова С. Подростковая преступность в зеркале социологической экспертизы // СОЦИС. 2006. № 9.

156. Гаврилюк В.В. Гопники как феномен в среде молодежи // СОЦИС. 2010. № 1.

157. Щербакова Е.М. Нарконашествие в России. О чем говорит статистика // СОЦИС. 2004. № 1.

158. Реутов Е.В. Учащаяся молодежь и наркотики // СОЦИС. 2004. № 1.

159. http://www.vesti.ru/doc.html?id=7638238ccid=8 07.04.2012.

160. Шурухнов Н.Г. Личность пенитенциарного преступника // СОЦИС. 1993. № 8.

161. Савина Н.Н. Преодоление подростковой делинквентности средствами креативной педагогики: автореф. дис… докт. пед. наук. Тюмень, 2010.

162. Головаха Е.И., Панина Н.В. Постсоветская аномия: особенности выхода из состояния анемической деморализованности в России и на Украине // Общественные науки и современность. 2008. № 6.

163. Крылов В.В. Теория формаций. М.: Восточная литература. 1997.

164. Маркс К. К критике гегелевской философии права. Введение // Соч. Т. 1, с. 423-424.

165. Маркс К., Энгельс Ф. Манифест Коммунистической партии // Соч. Т. 4.

166. Маркс К. Экономические рукописи 1857-1859 годов // Соч. Т. 46, ч. II.

167. Маркс К. Экономические рукописи 1857-1859 годов // Соч. Т. 46, ч. I.

168. Мацкевич И.М. Криминальная субкультура // Российское право в Интернете. 2005. № 1 (http://rpi.msal.ru/prints/200501 criminology 1.html).

169. Беляков А.А. Стратегические проекты России в условиях кризиса // Проблемный анализ и государственно-управленческое проектирование. 2009. Т. 2. Вып. 3.

170. Шмелев Н., Попов В. На переломе: перестройка экономики в СССР. М.: Изд-во Агентства печати Новости, 1989. С. 140-143.

171. Новодворская В. Прощание славянки.м.: Захаров, 2009. С. 307.

172. Яковлев А.Н. Большевизм — социальная болезнь XX века // Черная книга коммунизма. Преступления, террор, репрессии / Куртуа С. и др./ М.: Три века истории, 2001. С. 14.

173. Горбачев М. Декабрь-91. Моя позиция. М.; Изд-во «Новости», 1992.

174. Яковлев А. О перестройке, демократии и «стабильности» // Независимая газета. 2003: 2 декабря.

175. Максудов С. О фронтовых потерях Советской Армии в годы Второй мировой войны // Свободная мысль. 1993. № 10.

176. Алексей Учитель снимет фильм о трагической судьбе советских проституток // http://www.newsru.com/arch/cinema/31aug2001/movie.html.

177. Голубцова О. Интерклуб, но не «бордель Черчилля». Факты против концепции мэтров Российского кино // Правда Севера. 2002. 1 июня. — http://www.arhpress.ru/ps/2002/6/l/16.shtm.

178. Бойко А. Спор вокруг фильма «Сволочи»: А был ли мальчик — диверсант? Писатель Кунин нашел материал о подготовке детей — смертников. Но не в СССР, а у гитлеровцев // Комсомольская правда. 2006. 2 февраля.

179. Аргунова А. Сволочной сюжет // http://www.fsb.ru/fsb/press/message/single.htm!id%3D10434388@fsbMessage. html.

180. Панарин A.C. Народ без элиты. М.: Алгоритм — ЭКСМО, 2006. 181. Чем больно наше экспертное сообщество? // Независимая газета. НГ — Сценарии. 2000. № 5. 17 мая.


1

Р. Мертон говорит об истории этого понятия: «Воскрешение Дюркгеймом этого термина, насколько мне известно впервые появившегося почти в том же самом смысле в конце XVI столетия, могло вполне бы стать объектом исследования ученого, интересующегося историческим происхождением понятий. Подобно термину «состояние общественного мнения», благодаря Уайтхеду ставшему популярным в науке и политике спустя три века после того, как он был придуман Джозефом Глэнвиллем, слово «аномия» (anomie, anomy или anomia) стало широко использоваться лишь после его употребления Дюркгеймом» [5].

2

Историк психиатрии Л. Сесс пишет: «Шизофренические заболевания вообще не существовали, по крайней мере в значительном количестве, до конца XVIII — начала XIX века. Таким образом, их возникновение надо связывать с чрезвычайно интенсивным периодом перемен в направлении индустриализации в Европе, временем глубокой перестройки традиционного общинного образа жизни, отступившего перед лицом более деперсонифицированных и атомизированных форм социальной организации» (цит. по: [4]).

3

На мой взгляд, лучше говорить о том, что эти две концепции особого состояния общества «перекрываются», а не являются генетически связанными (хотя частная собственность как генератор отчуждения у Маркса — продукт модерна и разрушения традиционного общества). Однако из контекста обычно становится понятно, когда понятие отчуждения эквивалентно аномии.

4

Некоторые западные психологи видят связь аномии с индивидуальной свободой и даже выступают против «чрезмерного затвердевания норм», считая, что «определенная степень аномии необходима для максимальной свободы в обществе». Но мы в дискуссию с ними вступать не будем, для российского общества она сейчас неактуальна.

5

Эту методологию польский социолог П. Штомпка применяет в серии исследований ценностного кризиса народов Восточной Европы как следствия «пост-социалистического шока» [46, 6]. В 1990-е годы состояние массового сознания этих народов выражалось в вопросе: «А есть ли жизнь после перехода?»

6

В момент публикации статьи доктор социологических наук В.В. Кривошеев был заместителем начальника кафедры социально-философских дисциплин, экономики и психологии Калининградского юридического института МВД РФ.

7

В другом месте Мертон делает уточнение: «Для упрощения задачи в качестве главной культурной цели был взят денежный успех, хотя, конечно, существуют и другие общие цели и ценности. К ним, несмотря на довольно частое отсутствие большого денежного вознаграждения, относятся, например, достижения в интеллектуальной и художественной областях» [5].

8

Т.И. Заславская в главном докладе на Международной конференции «Россия в поисках будущего» в октябре 1995 г.: «На прямой вопрос о том, как, по их мнению, в целом идут дела в России, только 10% выбирают ответ, что «дела идут в правильном направлении», в то время как по мнению 2/3 «события ведут нас в тупик». Именно те же 2/3 россиян при возможности выбора предпочли бы вернуться в доперестроечное время, в то время как жить как сейчас предпочел бы один из шести» [62]. Итак, через десять лет перестройки и реформ общность «советский человек» составляла более 2/3 населения. Непрерывное оскорбление и обирание такой массы людей не могло не разрушить нравственные основания общества и государства. И даже хотя значительная часть этих людей за последующие 15 лет сошла в могилу, их дети и внуки травмированы зрелищем тех оскорблений.

9

К числу отрицательных явлений были отнесены те стороны советской жизни, которые традиционно приветствовались демократами и гуманистами: высокий уровень социальной защиты, доступность образования и здравоохранения, реальное право на труд, низкий уровень преступности и пр. Инверсия оценки этих сторон жизни вызвала культурное потрясение.

10

Тогда в Москве устроили «антипраздник», наподобие черной мессы. Поражал сам вид кордонов вокруг отведенного для демонстрации места. С трех сторон маленького пространства — сверкающие на солнце щиты и каски, баррикады из грузовиков, множество машин для перевозки арестованных, свирепые немецкие овчарки. И на глазах этой надменно-враждебной силы людям было «разрешено» провести исполненный большого для них смысла ритуал. Это был садистский удар по подсознанию людей, безусловно преступная акция власти. Мой знакомый (кстати, видный предприниматель) рассказал мне назавтра, как, нарядно одетый, он вышел из метро «Октябрьская» и испытал потрясение, увидев эти легионы с овчарками. Он обошел этот строй и не выдержал — заплакал. «Ничего не мог поделать, — рассказывал он. — Текут слезы, и все. И уехал». Человек, кстати, очень крепкий.

11

На круглом столе в Российской академии госслужбы в 2002 году в заключительном слове было сказано: «Память о Великой Отечественной войне при всех ее проблемах, ошибках, провалах — это практически сегодня, пожалуй, единственное объединяющее наш народ историческое событие прошлого» [50].

12

В основе статьи лежит выступление Л.Д. Гудкова на IX Немецко-российских осенних дискуссиях в Берлине 22-24 октября 2004 года. По словам автора, он рассматривает «характер коллективной «памяти о войне» или роль представлений о войне в системе национальной идентичности нынешних россиян».

13

Группа московских миллионеров, выступив в 1906 году в поддержку Столыпинской реформы, заявила в журнале «Экономист России»: «Мы почти все за закон 9 ноября… Дифференциации мы нисколько не боимся. Из 100 полуголодных будет 20 хороших хозяев, а 80 батраков. Мы сентиментальностью не страдаем. Наши идеалы — англосаксонские. Помогать в первую очередь нужно сильным людям. А слабеньких да нытиков мы жалеть не умеем».

14

Согласно данным группы экспертов Мирового банка, Института социологии РАН и Университета Северной Каролины (США), которая вела длительное наблюдение за бюджетом 4 тысяч домашних хозяйств (большой исследовательский проект Russia longitudinal monitoring survey), коэффициент фондов в 1996 году составил 36,3.

15

В 2004 году был сделан такой вывод: «Уже сейчас бедным как четко обозначенной социальной группе довольно редко вообще удается добиться каких-либо существенных изменений своего положения, решить какую-то сложную семейную проблему, остановить падение уровня жизни, вырваться из круга преследующих их неудач. За последние три года только 5,5% из них удалось повысить уровень своего материального положения (по населению в целом — 22,7%)» [20].

16

Английские социологи, изучавшие обедневших жителей рабочих районов с длительной застойной безработицей, отметили у них такое явление, как «потерю рациональности» в обращении с деньгами. Эти люди разучились считать и разумно тратить деньги! Получив сумму денег, позволяющую сносно жить, они тратили ее на совершенно нелепые, ненужные вещи или лакомства — и снова впадали в нужду. Чтобы вновь превратить их в «рационального потребителя», необходимы усилия по их реабилитации. Понимают ли это российские разработчики программы «сокращения бедности вдвое»?

17

Четких определений тех социальных категорий, в которых они мыслят реальность, наши реформаторы в принципе избегают. Они, однако, приняли неолиберальную программу и регулярно напоминают о своей к ней приверженности. Уже с самого начала реформы наши интеллектуалы легко проскакивали все умеренные градации социал-демократии и либерализма, доходя до крайностей неолиберального фундаментализма. Их решения категорически несовместимы с умеренными установками Рузвельта в США или Эрхарда в ФРГ.

18

Заметим, что 1992 г. отменили школьную форму — давно найденный школой способ предотвратить стигматизацию одеждой. В советской школе 1930-1940-х годов с их уравнительным бытом хвастаться костюмом не приходилось. Но как только в 1950-е годы жизнь стала налаживаться, для мальчиков ввели форму (1954 г.), а у девочек она была восстановлена в 1948 г.

19

Этот первый доклад был подготовлен под научным руководством И. М. Ильинского. Он вспоминает: «Это полный текст проекта доклада Правительству РФ, который был подготовлен Научно-исследовательским центром при Институте молодежи под моим научным руководством и при моем авторском участии… На заседании Правительства при обсуждении этого доклада, посвященного проблемам воспитания молодежи, выступили ныне бывший первый вице-премьер Сосковец, бывший министр обороны Грачев и бывший министр образования Кинелев и оценили доклад как очернительский… Бывший премьер Черномырдин снял вопрос с обсуждения и запретил бывшему тогда Председателем Комитета по делам молодежи А.В. Шаронову рассылать Доклад на места. Указание было выполнено» [108].

20

Надо заметить, что Д.В. Трубицын делает такую оговорку: «Н.С. Розов характеризует понятие «негативная идентичность» как метафору, не заменяющую теорию. Он назвал книгу Л. Гудкова «мизантропической и чересчур прозападной» и в то же время «наиболее эмпирически обоснованным, комплексным и продуманным взглядом на происходящие в современной России процессы» [109]. Чересчур прозападный взгляд Л. Гудкова можно потерпеть, для нас важнее эмпирическая обоснованность и продуманность выводов.

21

Выдвигался даже аргумент, что в СССР именно социальные права и гарантии начали превращаться в препятствие для осуществления «маниакальной цели советского руководства и привилегированных слоев догнать Запад». При этом многие западные ученые и экономисты предупреждали, что отказ от принципа социальной справедливости «есть отступление не от советского социализма, а от современного западного общества» [113].

22

В официальном Докладе признается, что в результате реформы не просто резко изменилась реальная эпидемиологическая обстановка, но и ухудшилось положение с выявлением источников заражения. В 1990 году 60,2% случаев впервые установленного заболевания сифилисом были выявлены и привлечены к лечению лица, ставшие источником заражения, в 2004 году — 20,2% и в 2006 году — 20,7%.

23

Речь идет именно о философии права, т. е. принципах соединения людей в общество и государство. Жизненные ситуации в человеческих отношениях, когда бывает оправданной «ложь во спасение», обсуждаются в других разделах общественной мысли.

24

Если уж вводить меру потерь «плодороднейших земель», то надо вспомнить, что в Российской Федерации нынешняя рыночная реформа «поглотила» 45 млн га посевных площадей — они выведены из оборота и зарастают кустарником.

25

Заметим, что известный исследователь-демограф, эмигрант С. Максудов (А. Бубенышев), работающий в Гарвардском университете (США) и изучавший потери Красной Армии, оценил безвозвратные потери в 7,8 млн человек, что на 870 тыс. меньше, чем в книге «Гриф секретности снят». Такое расхождение он объясняет тем, что российские авторы не исключили из числа потерь тех военнослужащих, которые умерли за время войны «естественной» смертью. Если приложить к действующей армии те же показатели смертности, которые зафиксированы в те годы в тылу, это составляет 250-300 тыс. человек.

Кроме того, по мнению Максудова, завышено число погибших советских военнопленных. Из них, как он считает, надо вычесть «естественно» умерших военнопленных (около 100 тыс.), а также тех, кто остался после войны на Западе (200 тыс.) или вернулся на Родину, минуя официальные каналы репатриации (примерно 280 тыс. человек). Свои расчеты Максудов опубликовал на русском языке [175].

Признав эти поправки резонными, российские авторы, однако, не внесли их в итог. Оценка числа военнослужащих, умерших по причинам, не связанным с войной, методически недостаточно разработана. А для данных о судьбе бывших военнопленных на Западе пока нет документального подтверждения — Максудов пользовался данными служб США, которые не опубликованы.

26

По сценарию, такие публичные дома были организованы по решению обкомов партии в Мурманске, Архангельске и Молотове (ныне Североморск). Эпизод потопления барж с девушками украшен такими художественными деталями: «Море в тот день было абсолютно ровным, как зеркало, и головы женщин еще какое-то время были видны на поверхности воды».

27

На запрос «Комсомольской правды» о фронтовых успехах Кунина в Центральный архив Министерства обороны редакции был прислан текст приказа приемной комиссии о зачислении Кунина (Фейнберга) в Ташкентскую военно-авиационную школу стрелков: «Фейнберг Владимир Влад., 1927 г.р., призван в декабре 1944 г., еврей, дом. адрес: г. Алма-Ата. ул. Калинина, 63… А также приказы об откомандировании его в сентябре 1945 г. во 2-е Чкаловское военно-авиационное училище летчиков-наблюдателей (ныне Оренбургская область), решение педсовета об отчислении 15 мая 1946 г. в связи с учебной неуспеваемостью, а затем об отчислении 11 декабря 1946 г. за недисциплинированность из Московской военно-авиационной школы (г. Серпухов). На чем карьера не воевавшего военного пилота заканчивается» [178].

28

После 1998 года Ясин остался в ранге экономического гуру и возглавляет Высшую школу экономики, которой поручается подготовка программ в экономике. Бела Златкис была повышена в должности и стала заместителем Министра финансов. О Чубайсе и говорить нечего.

29

Перед выборами 1996 г. А.Н. Яковлев пугал избирателей коммунистами. В «Российской газете» он упрекнул крестьян, голосующих за КПРФ, потом и чиновникам досталось: «Те же настроения у среднего чиновничества: тоже готовы назад. Хотя их-то еще труднее понять. Сейчас могут взятки брать безнаказанно, по сложившемуся тарифу, а при большевиках все-таки посадят».

30

Представляет интерес такой факт: «В ходе исследования выявлен специфический вид личностной виктимности — идеологический. Идеологическая виктимность способствует виктимизации пожилых лиц и характеризуется совокупностью личностных свойств и качеств человека, выработанных вследствие действия идеологии Советского государства, согласно которой гражданин продолжает безоговорочно доверять общественным институтам, ранее полностью подконтрольным государству, ошибочно воспринимая их в качестве государственных» [135].

31

Запись его выступления в Институте социологии АН СССР (в изложении Н. Карцевой) опубликована в журнале СОЦИС, 1991. № 1.

32

Вот некоторые дополнительные данные из МВД. В 2000 году в милицию за различные правонарушения было доставлено 1,2 млн подростков. В 2001 году количество задержанных детей и подростков достигло почти 1,5 млн чел., и при этом 300 тысяч из них оказались младше 13 лет, 295 тыс. нигде не учились и не работали, а 45 тыс. были неграмотными. Кроме того, согласно докладу Генерального прокурора РФ В.В. Устинова на заседании Государственной думы, в 2001 г. милиция «изъяла» с чердаков, вокзалов, из подвалов более 300 тыс. беспризорных детей. А только за январь и февраль 2002 года в органы внутренних дел МВД, ГУВД и УВД субъектов Российской Федерации было доставлено 71 677 безнадзорных и беспризорных детей и подростков [152].

33

А.Л. Салагаев и А.В. Шашкин замечают такие отличия подростковых сообществ России: «Особенностью российских территориальных делинквентных группировок по сравнение с западными выступает… [то, что] российские группировки этнически гетерогенны… Кроме того, «традиционные» российские группировки, в отличие от западных, репрезентируют и воспроизводят тюремные нормы и ценности. Их также отличает нетерпимость к представителям иных молодежных культур, сексизм и неприятие к употреблению наркотиков» [154].

34

Отдельно о девочках автор исследования пишет: «23% девочек входят в групповые объединения, 11% из них ответили, что входят в них с целью обезопасить себя. Зачастую «старшие» из мужских группировок сами предлагают защиту и поддержку женским делинквентным группам. Помимо приобретенной защиты девушки могут сами применять насильственные практики по отношению к сверстницам и извлекать прибыль, уже исходя из этих атак» [150].

35

Понятно, что слово гибель в отношении такой страны, как Россия, — метафора.

36

В истории народов не раз наблюдались явления необычных поколений — и гениальных, и героических, и неспособных к войне. Даже в Библии сказано о таком странном случае: «И лицо поколения будет собачьим». Лица нынешнего «креативного» поколения России мы пока не разглядели, но надеемся на лучшее.