prose_contemporary adv_geo Питер Мейл Еще един год в Провансе

Живая, искрящаяся юмором и сочными описаниями книга переносит нас в край, чарующий ароматами полевых трав и покоем мирной трапезы на лоне природы.

2009 ru en Ю. А. Балаян
prose_contemporary adv_geo Peter Mayle Encore Provence 1999 en EnFolie Roxana FictionBook Editor Release 2.6 01 April 2013 http://lib.rus.ec scan,conv. - Roxana; OCR, ReadCheck - EnFolie 7552467F-A08E-4706-9263-FF699AB902B6 1.0 Еще один год в Провансе Амфора СПб 2009 978-5-367-00900-2

Питер Мейл

Еще один год в Провансе

Дженни по-прежнему с любовью

Вторые впечатления

Полагаю, различия между Старым и Новым Светом, культурные и всевозможные иные, весьма неплохо выявляет и подчеркивает сцена насилия индивида над своим нижним бельем.

Тихим прохладным утром в начале зимы по деревне разносился шум мощной водяной струи, вырывающейся из шланга под значительным давлением. Приблизившись к источнику звука, через невысокую садовую стену можно было рассмотреть натянутую во дворе веревку, увешанную упомянутыми выше предметами интимного мужского гардероба чуть ли не всех цветов радуги. Тряпье дергалось на веревке, как мишени в ярмарочном стрелковом тире. Стрелок в теплых шапке, шарфе и войлочных сапогах стоял перед веревкой в позе агрессора, для устойчивости расставив ноги, стрелял от бедра, как любой уважающий себя солдат из телевизионного боевика. Подштанникам можно было лишь посочувствовать.

Недели не прошло, как мы с женой вернулись в Прованс после четырехлетнего отсутствия. Большую часть этих четырех лет мы провели в Америке, где гораздо меньше рисковали оказаться невежливыми или неточными, допустить социальный ляпсус либо — о ужас! — попасть впросак в «половом вопросе». Не надо было лихорадочно решать, обращаться к собеседнику на «ты» или на «вы», не приходилось гадать, а то и словарь листать, чтобы выяснить, мужского или женского рода слова «персик» либо «аспирин». С некоторой натяжкой можно все же допустить, что в Америке разговаривают по-английски. Однако в этом заокеанском английском произрастают все более цветастые конструкции. Один из наших знакомых ниже среднего росточка заявлял, что он не ростом мал, а у него «проблемы по вертикали». Час, добрые старые шестьдесят минут, приобрел «верх» и «низ»; из комнаты там никто не выходит, все «покидают помещение». Политики более не гадают, но «интуитируют», экономика идет вразнос, как двигатель без нагрузки. «Надо надеяться» употребляется повсеместно и так же часто, как в добрые старые времена некоторые нерешительные индивиды мямлили «э-э…». Всякого рода общественные авторитеты не меняют убеждений, как во всем остальном мире, но производят «тактическую рекалибрацию». Эти кошмары проникают в повседневный язык из юридического жаргона и отражают в превращение судебного сутяжничества в своеобразный национальный спорт номер один. Чего стоит пролезший в словари «сюрплюсаж», означающий бывший «переизбыток». Авторитетные американцы, которых любит цитировать репортерская братия, не удовлетворяются окончанием чего-либо, они непременно «достигают завершения». Остается дождаться, пока в недалеком будущем официант в ресторане поинтересуется: «Вы достигли завершения в освоении салата?» Разумеется, это произойдет уже после того, когда я «достигну завершения» «обзорного курса» по меню заведения.

Встретились мы в Америке с «аутстером», хотя его родственнику-антиподу «инстеру» повезло больше, о нем мы не слыхивали. Пришлось оставить устаревшую привычку сосредоточиваться на чем-либо, теперь мы «концентрируемся» либо «фокусируемся». Каждый день преподносил нам волнующий сюрприз. Век живи, век учись! Но все эти сюрпризы не меняли нашего ощущения, что мы варимся в родной языковой среде и потому должны чувствовать себя как дома.

Дома мы себя там, однако, так и не почувствовали, и вовсе не потому, что к нам враждебно относились. Почти все встреченные оправдывали репутацию американцев как людей в высшей степени щедрых и доброжелательных. Поселились мы под Ист-Хэмптоном, на дальней оконечности Лонг-Айленда, месте, в течение девяти месяцев в году тихом и живописном. Мы купались в комфорте Америки, радовались ее многообразию, усвоили туземные привычки. Познакомились с калифорнийскими винами, покупали по телефону, научились не дергаться за рулем. Принимали витамины и иногда вспоминали, что надо чаще повторять слово «холестерол». Пытались наслаждаться телевидением. Я перестал брать с собой в ресторан сигары, приучился курить втихаря, дома. Одно время мы даже пытались выпивать по восемь стаканов воды в день. Короче, старались американизироваться.

И все же чего-то недоставало. И не просто чего-то, а целого спектра видов, звуков, запахов, вкусов — впечатлений, к которым мы привыкли в Провансе. Вспоминались аромат полей, утренняя толчея на воскресных рынках… Редко удавалось американским влияниям подавить эту ностальгию.

Возвращение в места былого счастья принято считать шагом неразумным. Память полагают пристрастным судьей, сентиментальным редактором, что-то вымарывающим, что-то припудривающим. Подсвеченные розовым, события былого искажаются, плохое может забыться, остается соблазнительный блеск, смех друзей. Вернутся ли прежние ощущения?

Проверить можно лишь одним способом.

Для каждого, прибывшего во Францию из Америки, первое шокирующее впечатление — разница в характере уличного движения. Эту разницу мы заметили сразу же, как только покинули аэропорт. Нас поглотило хаотичное метание колесных средств передвижения. Казалось, множеством мелких автомобильчиков управляли удиравшие от полиции грабители банков. Мы быстро вспомнили, что француз за рулем воспринимает чужой багажник перед капотом своего автомобиля как личное оскорбление и всеми силами стремится обогнать, восстановить справедливость. С любой стороны, на слепом повороте, при переключении светофора — не важно. Верхний предел скорости в восемьдесят миль в час считается нетерпимым ограничением свободы личности, французы предоставляют соблюдать его иностранным туристам.

Это бы еще полбеды, если б как человеческая, так и механическая составляющие транспортного средства отвечали требованиям, к ним предъявляемым. Но, видя, как очередной крохотный «рено», едва касаясь асфальта покрышками, огибает тебя слева, справа — только что не сверху, — невольно вспоминаешь, что малолитражки вовсе не проектировались для преодоления звукового барьера. Еще меньше уверенности в завтрашнем дне ощущаешь, когда замечаешь, что происходит за рулем этого «рено». Общеизвестно, что француз не может связать двух фраз без помощи рук. Многозначительно поднимаются пальцы, ладони взлетают вверх, подчеркивая возмущение. Оркестром речи нужно дирижировать. Можно с интересом наблюдать за беседой двух французов в баре, но когда такое происходит на скорости в девяносто миль в час, сердце замирает.

С гигантским облегчением сворачиваешь наконец на местные дороги, где можно ползти с быстротой трактора, успевая воспринять кое-какие из графических деталей, дополняющих пейзаж. Еще в первое мое посещение Прованса полюбились мне выцветшие приглашения отведать аперитива, шоколада или органического удобрения, начертанные на стенах амбаров и одиноких деревенских домишек-сараюшек, cabanons. Краска облупилась, охра, зелень и голубизна выгорели под солнцем семи-восьми десятков жарких лет…

С течением времени появлялось все больше новых призывов и оповещений, вплоть до современных. Числом они подавляют старые, намного уступая им в живописности. Города и деревни часто сообщают два своих имени, одно из них в старом прованском написании. Менерб дублируется как Менербо, Авиньон как Авиньюн, Экс-ан-Прованс как Экс-ан-Прувансо. И это только начало. Если местные патриоты не ослабят активности, вскоре и такие дорожные знаки, как «радарный контроль скорости», «низколетящие самолеты» и даже «дом Биг-Мака», адаптируются к языку певца Прованса Фредерика Мистраля.

Знаков, вывесок, афиш — тьма. Информационные, просвещающие, убеждающие, уговаривающие; приколоченные к деревьям, торчащие на шестах по краю поля, прикрепленные к заборам, нанесенные на бетон… Предлагающие посетить винные caves[1], вкусить меду, насладиться лавандовым или оливковым маслом; вывески ресторанов и агентов недвижимости. Большинство приглашают. Но есть и предупреждающие о свирепых собаках, а одно — мое любимое — особенно кровожадно. Я увидел его меж холмов на стволе дерева рядом с тропой, ведущей в чащу, по всем внешним признакам необитаемую. Оно гласило буквально следующее: Tout contrevenant sera abattu, les survivants poursuivis. В примерном переводе это означает, что нарушителей пристрелят, а кого недострелят до смерти, привлекут к ответственности. Хочется надеяться, что у автора развито чувство юмора.

Еще одного типа объявление, пожалуй, ни в одной другой стране мира не встретишь, кроме Франции. Можете полюбоваться им в Сен-Тропе, на площади де Лисе, где раз в неделю функционирует рынок. К ограждению привинчена эмалевая табличка, сообщающая прохожим ясно и недвусмысленно, что в данном месте и поблизости останавливаться и облегчаться категорически возбраняется. Вряд ли такое могло появиться в Ист-Хэмптоне, городе благовоспитанных и дисциплинированных мочевых пузырей.

Такого рода объявление уместно во Франции ввиду склонности французов к импровизации в части мочевыделения. Почуяв зов природы, иной француз тут же на него откликается независимо от того, где он в данный момент находится. В городах и городках сотни укромных уголков, вне поселений тысячи квадратных миль территории и миллионы кустиков, обеспечивающих комфорт и уединение для le pipi rustique на лоне природы. Но, судя по моим наблюдениям, интимность процесса — последнее, что интересует француза. Он может вырисовываться на диком утесе на фоне лазурного неба, подобный гордому оленю, может выскочить из-за баранки на обочину, пристроиться вплотную к проезжей части так близко, что приходится отворачивать, чтобы его не задеть. Мужчина занят мужским делом, не мешайте. И стесняться ему нечего. Если вам доведется при этом встретиться с ним взглядом, он, пожалуй, вежливо кивнет. Вероятнее всего, однако, глаза его будут устремлены ввысь, к небесам; туда же, к божественному, вознесутся и его мысли.

По счастью, в наиболее посещаемых местах такого рода запрещающие таблички нетипичны. Вежливость во Франции бросается в глаза. Не обязательно дружелюбие, но всегда благовоспитанность. Выйдя утром за покупками, на каждом шагу получаешь мелкие, но приятные признания факта своего существования. В других странах это вовсе не правило. В Англии, к примеру, многие продавцы тебя в упор не видят, возможно, потому, что вы не представлены им по всей форме. В Америке, стране вопиюще неформальной, чаще всего впадают в противоположную крайность: покупателю приходится отвечать на дружелюбные вопросы о здоровье, о том, как делишки, а там, если вовремя не увернуться, последуют вопросы о родне, предках и потомках, замечания по поводу одежды и странностей произношения. Французы, как мне кажется, нашли золотую середину между этими крайностями.

Помогает и весьма обходительный язык, в изящной форме подающий самые вульгарные темы. Нет, Monsieur, вы вовсе не вели себя за столом по-свински, вы просто страдали от crise de foie, у вас печень взыграла. А звуки, исходящие от того господина в уголке вызваны не метеоризмом, это слышится piano des pauvres, пианино бедняков. Если же разросшееся брюхо грозит выстрелить пуговицами вашей рубашки, это всего лишь и bonne brioche, сдобная булочка. А чего стоит элегантный перевод классического вестерна!

КОВБОЙ: Стопарь сивухи, кореш, живо!

СУБТИТР: Бокал дюбонне, официант, прошу вас…

Неудивительно, что французский на протяжении столетий оставался языком дипломатии.

И остается языком гастрономии. Разумеется, в стране, в которой у тебя все время сохраняется ощущение, что ты опаздываешь на завтрак, ланч или обед — во всяком случае, на дорогах, — ожидаешь наглядного подтверждения жертвоприношения национальному аппетиту. Ищешь взглядом здоровую плоть, людей-«мишленов», катящих свои телесные массы от трапезы к трапезе. И не находишь. Во всяком случае, в Провансе. Встречаются, разумеется, и супероплывшие мастодонты, но на удивление редко. Подавляющее большинство мужчин и женщин, попадавших в поле моего зрения, отличались неправдоподобными стройностью, подтянутостью и изяществом. Объяснения озадаченных чужестранцев сводились к тому, что действует генетика, мол, обмен веществ у французов ускоряется в результате интенсивного потребления кофе и политических эскапад государственного и локального уровня. Пожалуй, дело все же не в том, то они едят и пьют, а в том, как они это делают.

Французы ничего не перехватывают на ходу. Конечно, француз может отломить горбушку теплого багета (а кто устоит?) и сунуть ее в рот, еще не покинув boulangerie[2]. И это все, больше ничего на ходу он жевать не станет. А чего только не поглощают топающие по городским тротуарам американцы! Пицца, хот-доги, начос, такос, бесчисленные сэндвичи — исполинские и поскромнее, картофельные чипсы и палочки; глотают из громадных пластиковых стаканов кофе, выдувают полу-галлонные ведра коки (диетической, о чем речь!) и бог весть что еще, все это на ходу, а иной раз и на пути в гимнастический зал.

Воздержание между регулярными приемами пищи вознаграждается, когда француз прибывает к столу. Вот тут-то представители других наций и даются диву. Как можно умять две капитальных трапезы в день и не превратиться в гиппопотама или не запрудить кровеносные сосуды холестерином? Французские порции могут быть относительно невелики, но их число! Здешние блюда повседневного рациона ужаснут врачей в Штатах. Тающие во рту rilletes[3], pâté[4] с арманьяком, грибы в сливочном соусе, картофель, зажаренный в утином жире… А ведь это всего лишь подготовка к главному блюду. За которым, естественно, последует сыр. Немного, совсем чуть-чуть — чтобы оставить место для десерта.

А кто же воздержится от стакана-другого вина ради довольства желудка? Несколько лет назад искатели гастрономических откровений обнаружили то, что французам известно испокон веков. Мудрые диетологи провозгласили, что немного красного вина никому не повредит, и даже наоборот. Некоторые из них отважились на большее. Стремясь объяснить то, что получило название «французский парадокс», они заметили, что французы пьют в десять раз больше вина, чем американцы. Voilà! Парадокс разъяснен. Вино, стало быть, поддерживает французов в добром здравии и сообщает им завидную стройность.

Мне хотелось бы верить, что все объясняется столь просто, но подозреваю, на желудок француза влияют менее драматические факторы. Совершенно антинаучно предполагаю, что меню француза содержит меньше всяческих улучшающих добавок, консервантов, красителей и иной прогрессивной высококачественной химии, на которую так падки в Штатах. Осмелюсь допустить, что лучше принимать пищу, сидя за обеденным столом, а не скрючившись над рабочим столом, пристроившись к стойке, а то и — сплошь и рядом! — за рулем. Считаю также, что спешка при еде испортила больше пищеварительных систем, чем foie gras[5]. Не так давно в окнах нью-йоркских ресторанов появились клятвенные заверения, что занятой бизнесмен с гарантией управится у них с ланчем за полчаса, умудрившись таким образом в течение часа проконтактировать с двумя партнерами. Готов съесть вместо ланча свой мобильник, если это не рецепт к приобретению повышенного давления и язвы желудка.

Заведомо очевидно, что время в Провансе не обожествляется в такой степени, как в иных, более взбудораженных частях планеты. Мне для осознания этого факта потребовалась неделя, после чего я снял с запястья свои наручные часы и засунул их в ящик комода. Но если времени не придают здесь особого значения в смысле пунктуальности, то оно ценится высоко в смысле наслаждения моментом. В часы еды, беседы на углу квартала, игры в boules[6]. При отборе цветов, составлении букета. Чтобы в кафе со вкусом посидеть. Маленькие радости отнимают много времени. Иногда сие вызывает раздражение у наблюдателя, чаще приводит в восхищение и в любом случае действует заразительно. Уяснил я это, когда вышел из дому по делу, требующему не более четверти часа, а вернулся через два с половиной. Ничего важного в эту пору я не совершил, но наслаждался каждой минутой прожитого периода.

Возможно, неспешностью жизни объясняется бодрость местного характера. Французы отнюдь не славятся беспричинной веселостью, скорее наоборот. Многие иностранцы склонны судить о характере нации по опыту знакомства с постной физиономией парижского официанта, не подозревая, что он столь же мрачен и недоброжелателен и к соотечественникам, возможно, и к собственным жене и кошке, сколь и к туристу. Но переместитесь к югу, и вы поразитесь метаморфозе. Атмосфера напитана юмором, несмотря на очевидные сложности социального плана — высокий уровень безработицы, финансовые удавки французской налоговой системы с ее неоправданно высоким подоходным налогом.

Реакцией на эти проблемы может послужить решение оставить их позади. Газеты полны сообщениями о молодых французских предпринимателях, покидающих Париж, чтобы воспользоваться преимуществами экономического подъема в Англии. Но если эта тенденция и существует в Провансе, в глаза она не бросается. Каждый согласен, что времена не лучшие, каждый надеется, что новый день чем-нибудь порадует. А пока что выручает философия пожимания плечами.

Неплохая философия, ее стоит усвоить и приезжему, ибо жизнь в Провансе полна чудес, порой необъяснимых, а национальный причудливый гений никогда не удаляется надолго. Какая-то необъяснимая логика, вероятно, существует в его поступках, но умом ее не постичь, аршином общим не измерить. Наглядный пример — деревенская мусорная свалка. Она разумно размещена, регулярно очищается, предназначена для приема всевозможного бытового мусора, только что не отбегавшего свой срок автомобиля. Кажется, ничего здесь не улучшить. Но бросается в глаза вывеска над мусорными контейнерами, которую можно перевести следующим образом: Крупногабаритные предметы принимаются на второй день после последней среды каждого месяца.

Заметив ее впервые, я на некоторое время застыл на месте, полагая, что неправильно прочел, неверно понял, что подвел меня мой корявый французский. На второй день после последней среды каждого месяца… А почему не в последнюю пятницу каждого месяца? Какое-нибудь умствование верхов? Идиотская казуистика брюссельских бюрократов? Может, они додумаются сменить название пятницы на что-нибудь более функциональное и с политической точки зрения более захватывающее? В целях усвоения бюджета и прославления своей политической динамичности. Как раз двухтысячный год на подходе, надо же отметить какими-то эпохальными преобразованиями… Пока я предавался размышлениям, подкатил небольшой фургончик, из него вышел водитель и присоединился ко мне, созерцая эту же табличку. Он посмотрел на меня. Я посмотрел на него. Он снова перевел взгляд на мудреную надпись, покачал головой и пожал плечами.

Вывеску эту вскоре убрали. Мне сказали, что никто на нее внимания не обращал, все выбрасывали старые холодильники, велосипеды, телевизоры когда удобнее, не обращая внимания на инструкции. Французское пристрастие ко всякого рода вывескам компенсируется способностью французов эти вывески игнорировать.

С этой способностью неплохо сочетается другая национальная черта: стремление удержать свои деньги как можно дальше от алчных конечностей администрации. Оба упомянутых качества проясняют проблему парковки. В каждом городе Прованса имеются площадки, на которых вы можете оставить автомобиль вне проезжей части. Эти автостоянки четко обозначены, их легко найти, но мало кто ими пользуется. На улицах же творится нечто невообразимое. Автомобили взбираются двумя колесами на тротуар, втискиваются в узкие проходы, так что между бортами и стенами остаются считанные миллиметры. То и дело случаются заторы, требующие навыков фигурного вождения, чтобы из них выбраться. Вспыхивают споры, гудят клаксоны, и все из-за чего? Из-за того, что муниципалы имеют наглость протянуть руки загребущие к пяти франкам в час за пользование официальной стоянкой.

Но, как подробно разъяснил мне мой приятель Мартин, постоянно пристраивающий свой автомобиль в самых невообразимых местах, дело не столько в деньгах, сколько в принципах. Платная стоянка, le parking рayant, — оскорбление национальной гордости и морали, нетерпимое явление, которому следует оказывать противодействие. Даже если ради этого придется полчаса колесить по городу, чтобы обнаружить место, куда приткнуться. Время-то бесплатное. Однажды я наблюдал, как некий предприимчивый господин загонял свой небольшой «пежо» в витрину выпотрошенного перед началом ремонта магазина. Завершив процедуру и собираясь отправиться к месту назначения, он обернулся и с явным удовлетворением оценил, насколько четко вписалась его малолитражка в проем. Человек и машина, объединившись, одержали, судя по его сияющей физиономии, значимую победу, покорили еще одну вершину жизненной горной гряды.

С моей точки зрения, детали повседневности определяют стиль жизни Прованса не в меньшей степени, чем история и ландшафт. Если вдуматься, каких моментов из жизни этой части Франции мне более всего недоставало в Штатах, пожалуй, стоит назвать обычный сельский рынок. Ничего особенного, лотки, палатки, будки, еженедельно сбегающиеся на одну из площадей городов и местечек от Апта до Вэзон-ля-Ромэна.

Эти рынки мгновенно притягивают взгляд, зачаровывают своим многоцветием, обилием фруктов и овощей, рукописными вывесками и ценниками. Лотки пристраиваются к старым платанам, к еще более древним каменным стенам, как будто предлагая себя для съемки фотографу-любителю. Они кажутся летним украшением города, однако на зиму их никто не убирает на склад реквизита, в январе здесь так же оживленно, как и в августе, круглый год они предлагают хлеб и масло местных поставщиков. Турист здесь явление мимолетное и незаметное, лишь еще одна ложечка джема на внушительный деревенский бутерброд. Хотя и желанное.

Продавцы и покупатели друг другу не чужие, акт покупки сопровождается оживленным общением. Новые зубные протезы старины Жан-Клода сияют в улыбке, он обстоятельно выбирает подходящий к зубам сорт сыра. Бри — слишком вязкий. Мимолет слишком твердый. Лучше взять бофор, пока зубы не притерлись. Мадам Дальмассо погружена в сомнения. Причина — помидоры. Для местных слишком рано. Значит, привозные. Откуда? Почему место рождения не обозначено на ценнике? После ощупывания, обнюхивания, поджимания губ мадам Дальмассо решается отбросить сомнения и приобрести полкило. Бородатый продавец возвращается к своему прилавку со стаканом rosé в одной руке и бутылочкой детского питания в другой. Детское питание предназначено для усыновленного бородачом крохотного кабанчика, sanglier, почуявшего молоко и беспокойно дергающего черным рыльцем. Цветочница отсчитывает моей жене сдачу, после чего ныряет под прилавок, вытаскивает два только что отложенных яйца, художественно заворачивает их в старую газету. На другой стороне площади постепенно заполняются столики перед кафе. Шипение и бряканье кофеварки-эспрессо перекрывает бодрый голос диктора «Радио Монте-Карло», захлебывающегося новостями об очередном состязании. Где они берут этих уникумов, которым не нужно прерывать поток речи, чтобы втянуть воздух в легкие? Четыре старика спокойно сидят на невысоком каменном пристенке, ждут закрытия рынка. Когда площадь опустеет, они смогут сыграть в boules. Рядом с ними пристроился пес, сидит так же терпеливо и спокойно. Нахлобучь ему на голову плоскую chapeau[7], и, пожалуй, не отличишь его, столь же терпеливого и морщинистого, от соседей.

Продавцы начинают сворачивать торговлю, в воздухе повисает предвкушение. Пришло время перекусить, и, разумеется, на свежем воздухе, погода сегодня отменная.

Наше пребывание по ту сторону Атлантики повлекло за собой два нежелательных для нас следствия. Первое — нас полагали знатоками всего заокеанского, то и дело обращались за консультациями, разъяснениями и толкованиями всего, что происходит в Вашингтоне и Голливуде. Сейчас различить эти два места становится все труднее. Почему-то считалось, что мы закадычные друзья кинознаменитостей и политиканов. Второе — на нас возлагали ответственность за распространение тлетворного американского влияния, так что мсье Фаригуль то и дело припирал нас к стенке указующим перстом и укоряющим взглядом.

Мсье Фаригуль считал себя заступником чистоты французской культуры, в особенности языка. Он мог вскипеть от любого словца или реалии, начиная от le fast-food и кончая les casquettes de baseball[8], появляющихся на прежде лишенных головных уборов французских головах. Но в этот осенний день его беспокоило нечто более серьезное. Я сразу заметил это, как только он соскочил с табурета у стойки бара и припер меня к стенке.

— С'est un scandale![9] — Так он приступил к своей филиппике против губительного влияния заокеанского импорта на деликатную материю французской сельской жизни.

Фаригуль ростом невелик, почти миниатюрен; когда взбудоражен, то и дело подпрыгивает, настолько переполняют его эмоции. Просто сгусток энергии. Будь он собакой, то непременно терьером. Я осведомился, в чем причина его возмущения, пытаясь уследить за его прыжками, мотая головой вверх-вниз.

— Алёуинь! Алёуинь! — выкрикнул он. — Нам это надо? Страна, давшая миру Вольтера, Расина, Мольера, страна, отдавшая американцам Луизиану… И что они дают нам взамен? Алёуинь!

Я так и не понял, о чем речь, но, судя по его тону, по распиравшим его эмоциям, речь шла о катастрофе национального масштаба типа появления филлоксеры на виноградниках или открытия «Евро-Диснея» под Парижем.

— Я, кажется, не заметил, — промямлил я неуверенно.

— Как? Это везде! Les potirons mutilés! [10] В Апте, в Кавайоне — повсюду!

Изуродованные тыквы проясняли ситуацию. Изуродованные тыквы могли означать лишь одно: Хеллоуин. 31 октября, День Всех Святых. За Микки-Маусом и томатным кетчупом во Францию нагрянул Хеллоуин, с точки зрения мсье Фаригуля — еще один гвоздь в гроб национальной культуры.

После многословных извинений и соболезнований я отбыл в Апт — проверить справедливость обвинений. Мсье Фаригуль, как обычно, преувеличил, но в одной-двух витринах я и вправду заметил хеллоуиновский декор, впервые в Провансе. Поразмыслив, внесены ли изменения в календарь национальных праздников Франции, я решил выяснить, насколько осведомлены и насколько шокированы сограждане мсье Фаригуля, собираются ли они предпринять какие-либо действия «за» либо «против» в связи с этим нововведением. Спровоцированный наудачу уличный диалог в Апте ничего мне не дал. Тыквы для собеседника моего означали лишь одно — суп.

Кто проявил инициативу с Хеллоуином в Провансе? Получат ли шайки подростков, шныряющих по фермам с хеллоуиновским кличем-лозунгом «Откупись, не то заколдую!», соответствующие назидания и предупреждения? Сторожевые псы, во всяком случае, их непременно сигнализировали бы. Однако, похоже, упреждать было некого, в местных газетах обошлось без сообщений о беспорядках и кровопролитиях. «Алёуинь» в том году стал праздником, который никто в Провансе не праздновал.

Как будто во Франции с ее богатыми традициями и без того не хватает праздников! Мы то и дело обнаруживали все новые. Май начинается с общегосударственного праздника и продолжается чередой празднований, завершающейся в августе отправлением всей страны в отпуск, en vacances. Не прекращается ни зимой, ни летом фестиваль французской бюрократии, сопровождаемый бумажным конфетти формуляров и циркуляров. Каждый святой при своем дне, у каждой деревни собственный ежегодный праздник. Еженедельно по требованию народа отмечается «день простого человека», известный также как воскресный ланч.

Воскресенье — день особый, даже если ты не провел неделю в конторе. Меняется звуковой фон. По будням поют птицы, вдали гудят трактора фермеров. В воскресенье с утра гавкают собаки и хлопают ружья охотников, осуществляющих право на оборону от агрессии вражеских армий кроликов и дроздов.

В этом году охотникам противостоит зверь куда более опасный, мутанты-sangliers. Никто толком не понял, по какой причине, но поголовье их катастрофически увеличилось. Одно из объяснений: sangliers, потомство которых обычно малочисленно, скрестились с более плодородными домашними собратьями, и теперь их общее потомство грозит опустошением садам, огородам и виноградникам. Повсюду следы их хозяйничания: рытвины в земле, где они искали пищу; разоренные грядки в огородах, подкопанные и покосившиеся каменные изгороди…

И вот в одно из воскресений на местности возле нашего дома организовали крупную охотничью операцию. С грунтового проселка фарами к кустам охотники через равные промежутки установили свои автомобили. Сколько хватало глаз, маячили мрачные, вооруженные фигуры в зеленом камуфляже, в то время как возбужденные собаки их носились вокруг с лаем, звеня привешенными к ошейникам колокольчиками. Разворачивающееся действо напоминало какой-то жуткий фильм о войне или об облаве на беглого преступника.

Первую жертву я встретил, подходя к дому. Охотник приближался со стороны солнца, так что я сначала смог различить лишь его силуэт. Над плечом торчал ствол ружья, в руках он нес что-то большое, свисающее с обеих сторон.

Подойдя ближе, он остановился. Лежавшая на руках его большая рыже-палевая собака скосила печальные глаза на моих собак, а хозяин ее не менее печально пожелал мне доброго здравия. Я справился о здоровье собаки, опасаясь, что на нее напал кабан, которого она загнала в тупик.

— О, le pauvre, бедняжка… Все лето в конуре провалялся, лапы размякли. Набегался, натер…

В половине двенадцатого дорога опустела. Армия отошла с позиций для перегруппировки и смены обмундирования и оружия. Маскировочные комбинезоны и ружья охотники сменили на чистые рубашки и ножи с вилками. Второе генеральное наступление предстояло начать за столами.

Воскресный ланч — моя любимая трапеза в любое время года. Утро не отягощено трудовой активностью, послеполуденный отдых не обременен чувством вины. Атмосфера в ресторанах более веселая, приподнятая, как будто предпраздничная. И повара стараются вовсю, зная, что народ к ним придет не на деловые свидания, а чтобы получить удовольствие. У меня нет никаких сомнений в том, что пища в воскресенье вкуснее. «В воскресенье сахар слаще».

В радиусе двадцати минут езды от нашего дома выбор из дюжины отличных ресторанчиков. Избалованные изобилием, мы выбираем с оглядкой на погоду. В пятидесятиградусную жару райским местечком кажется «Ма Туртерон» с его тенистым двором и богатым выбором соломенных шляп для защиты голов посетителей. Зимою чудесен «Оберж де ля Эгебрюн» с открытым очагом в светлом зале с высоким потолком, с белыми шторами, с видом на собственную долину.

Главное отличие этих двух заведений от остальных местных, да и большинства других ресторанов Франции в том, что их шеф-повара — женщины. Согласно традиционному разделению труда в ресторанном бизнесе, шеф — мужчина, его место на кухне. Мадам перенимает обслуживание и расчет с посетителями. Времена начинают, правда, со скрипом меняться, но до сих пор ни одна женщина-шеф не добилась признания на национальном уровне Алена Дюкасса, у которого достаточно мишленовских звезд, чтобы украсить рождественскую елку. Женщины во Франции прославились в медицине, в политике, в юриспруденции, но не в ресторанной кухне. Это странно, и мне кажется, что без мужского шовинизма здесь не обошлось.

Столь сложный вопрос можно обсудить лишь с одним человеком, если вы хотите получить провоцирующий ответ. Режи, как мне представляется, олицетворяющий всю страну как в гастрономии, так и в шовинизме, с радостью делится своим мнением. Я без удивления слышу от него последовавший без задержки ответ:

— Тебе следует понять, что во Франции некоторые вещи просто считаются слишком важными, чтобы их доверять женщинам.

Женщина-врач, женщина-адвокат, министр — с точки зрения Режи, странно, но еще куда ни шло. Женщина-повар — или, упаси Господь, сомелье — нет, нет и нет. Режи чувствует себя очень неуютно. Это против порядка вещей. Le bon Dieu, добрый Боженька такого не возжелал. Профессиональная кухня — мужское дело.

Режи был вынужден проглотить свои слова однажды в зимнее воскресенье за ланчем в «Оберж де ля Эгебрюн». Он осторожно стартовал с gratin[11] из швейцарского мангольда, без всяких трудностей перешел к тушеной баранине и завершил все это горкой сырного ассорти да мощной порцией шоколада в луже crume bouettlé[12] — и все это вышло из-под женских рук.

Выйдя из ресторана, мы остановились. Я ожидал, что он признает свою неправоту. Ничуть не бывало! Он просто приспособил свой шовинизм к моменту.

— Только во Франции можно найти кухню такого класса в такой глуши, как наша. — Режи возвел руку к горам и солнцу, льющему свет в котловину долины. — Рады, что вернулись?

Конечно рады, спору нет.

Нераскрытое убийство красавца мясника

Моя первая встреча с Мариусом едва не закончилась смертью с первого взгляда. Его высокую фигуру я заметил издалека. Засунув руки в карманы, Мариус шагал по середине дороги, ведущей в деревню. Заслышав шум двигателя, он повернулся ко мне — то есть понял, что автомобиль приближается. Из опыта я знал, что на этом участке дороги возможны непредсказуемые маневры пешеходов, велосипедистов, трактористов, собак, кур и иной домашней живности, посему сбросил скорость. К счастью для нас обоих, нога моя покоилась на педали тормоза, которую я и вдавил в пол, как только он прыгнул к моей машине, раскинув руки, будто для объятий. Остановился я примерно в полутора шагах.

Он кивнул мне и неспешно направился к пассажирской дверце.

— Bieng[13], — услышал я знакомый южный акцент. — Вы в деревню. Мой Mobylette[14] в ремонте.

Он попросил высадить его перед кафе, но, когда я остановил машину, не спешил покинуть сиденье, зачарованный тусклым мерцанием мелочи в отделении за рычагом коробки передач. Эти монеты я скармливал счетчикам на платных стоянках.

— Не одолжите мне десять франков? Надо позвонить…

Я указал на мелочь. Он задумчиво прошелся по ней пальцами, выудил десятифранковую монету, улыбнулся мне и тут же исчез в кафе, чуть не сбив телефон-автомат, однако не обратив на него никакого внимания.

В течение нескольких последующих недель выработался некий шаблон. Мариус возникал на горизонте, брел по деревне или патрулировал дорогу, его раскрытые объятия требовали подбросить до кафе. Моторизованный велосипед его все еще ремонтировался, и каждый раз ему требовалось позвонить. Через некоторое время мы отбросили нудные формальности. Я просто оставлял возле рычага переключения скоростей две десятифранковые монеты, Мариус прибирал их в карман. Такие цивилизованные формы общения устраивали нас обоих и не задевали ничьих интересов.

Через два-три месяца наше общение поднялось с материально-финансового на более высокий социальный уровень. Я зашел на почту и увидел Мариуса, погруженного в переговорный процесс. Партнером выступала почтовая служащая, а внимание обеих сторон поглощал клочок бумаги, который Мариус просовывал в окошечко, а дама за барьером выпихивала обратно. Все это сопровождалось обилием жестов и звуков, в основном фуканий и неодобрительного причмокивания. Очевидно, стороны исчерпали запас аргументов, переговоры зашли в тупик.

Почтовая служащая обрадовалась моему появлению как поводу отделаться от нежелательного клиента. Обрадовался и Мариус. Он улыбнулся, хлопнул меня по плечу и пообещал подождать меня снаружи.

Когда я вышел, он объяснил мне, что эта лишенная воображения, сухая, черствая канцелярская крыса без всяких на то оснований отказалась «отоварить» его по всем правилам оформленный чек на пятьсот франков. В доказательство своих слов он предъявил мне упомянутый финансовый документ, затрепыхавшийся на ветру в его протянутой ко мне руке.

Возможно, и был когда-то этот чек действительным, но те времена давно миновали. Слова и цифры на мятой и засаленной бумаге стали совершенно неразборчивыми. Вряд ли кого-то можно было бы убедить принять эту бумажку в качестве платежного средства. Так я и сказал Мариусу, на всякий случай добавив, что у меня при себе пятисот франков не имеется.

— Tant pis[15]. В таком случае можете угостить меня вином.

Подобного рода фамильярной наглости противостоять трудно, возможно, потому, что я сам ею обделен. Через две минуты мы с Мариусом уже уселись за один из столиков кафе. Ранее мы с ним встречались лишь в машине, где мое внимание поглощала дорога, теперь же представилась возможность разглядеть этого человека получше.

Лицо его в полной мере испытало на себе разрушительное воздействие живительных сил природы: солнца, ветра, дождя. Как будто его освежевали. На пурпурно-багровой коже, там, где у остальных людей его возраста появляются морщины, на физиономии Мариуса пролегали глубокие борозды, вся остальная поверхность, у других более или менее гладкая, была испещрена морщинами. Но глаза сохранили яркость и живость, на голове шапка волос с густой проседью, подстриженных en brosse[16], торчащих колючим ежиком. По некотором размышлении я оценил его возраст лет в шестьдесят. Вытащив из кармана затрапезной армейской куртки большой кухонный коробок спичек, Мариус закурил сигарету. Я увидел, что на левой руке у него отсутствует первый сустав указательного пальца. Вероятно, прискорбное следствие неосторожности при работе с пневматическим секатором при подрезании виноградной лозы.

Первый глоток красного вина вызвал у моего собеседника легкое сладостное содрогание, и он тут же приступил к анализу моей персоны. По его мнению, мой французский выговор отдавал «этими гуннами из-за Рейна». То, что я не из-за Рейна, а из-за Ла-Манша, его удивило. Ведь каждый знает, что англичане не утруждают себя освоением чужих наречий, а чтобы туземцы их лучше понимали, просто повышают голос. Для иллюстрации Мариус схватился за уши и ухмыльнулся. Лицо его исчезло в сети борозд и рытвин.

Но что ищет здесь англичанин зимой, вне сезона? Чем он вообще занимается? Меня часто спрашивали, чем я занимаюсь, и ответ всегда вызывал реакцию одного из двух типов: жалость, поскольку писательство — ремесло ненадежное, зыбкое, эфемерное; либо живой интерес, иногда даже с оттенком некоторого почтения, которого многие французы еще не утратили к труженикам на поприще свободных художеств. Мариус относился к последним.

— О-о, — протянул он уважительно. — Un homme de letters[17]. — И тут же постучал ногтем по пустому стакану. — Но уж точно не из голодранцев.

Второй стакан промыл ему глотку, и последовали дальнейшие вопросы. Когда я сообщил ему, о чем рассказываю в своих сочинениях, Мариус приблизился ко мне, полуприкрыв глаза от дыма своей сигареты, интригующим тоном хранителя страшных тайн поведал:

— Я ведь здесь родился. — Он неопределенно махнул в сторону двери. Очевидно, родился он не в кафе. — Я бы мог такого понарассказать!.. Но не сегодня. Сейчас некогда, спешу. В следующий раз.

Важное мероприятие ожидало участия Мариуса в тот день. Очередные деревенские похороны, а он никогда не пропускал похорон. Наслаждался неспешным размеренным течением службы, торжественностью обстановки, музыкой, внимательно приглядывался к присутствующим женщинам, наряженным в лучшее, что у них было, и на высоких каблуках. Еще больше упивался, если хоронили его заклятого врага. Он называл это окончательной победой, видел подтверждение своей жизненной силы, живучести. Мариус прихватил меня за запястье, глянул на мои часы. Да-да, пора! С историями придется повременить.

Конечно, я испытывал некоторое разочарование. Провансалец-рассказчик нередко оказывается магистром словесной магии, профессором многозначительной паузы, волшебником рукоделия сюжета. А жесты, мимика, игра голосом… Самое банальное происшествие, тривиальнейший фрагмент быта превращается в его изложении в захватывающую драму. Он может увлекательно описать ежедневное путешествие от двери квартиры до ворот гаража, обнаружение осиного гнезда под крышей затмит открытие континента, а сворачивание шеи курице для супа вызовет у него куда больше эмоций, чем межплеменная резня в далекой Африке. Хороший рассказчик поднимал серую повседневность до уровня Comédie Française, и я забывал, что нахожусь в скромном деревенском баре.

В следующий раз я застал Мариуса на обочине в согбенной позе, взирающим в горловину бензобака… бензобачка своего скособоченного Mobylette и как будто беседующего с ним. Во всяком случае, он вдруг поднес к горловине ухо, вслушиваясь в какие-то таинственные шумы.

— Сух, как скала в июле, — сообщил он мне, усаживаясь рядом, на пассажирское сиденье. Но ведь я могу доставить его к гаражу, чтобы достать bidon горючего, non? И могу угостить его стаканчиком, ибо утро выдалось утомительное. Как обычно, Мариус не допускал мысли, что у меня могут наличествовать и какие-то иные заботы, кроме как выполнять обязанности его персонального водителя.

Мы уселись в кафе, я спросил о его впечатлениях от последних похорон.

— Pas mal[18]. Старик Фернан. — Он постучал средним пальцем левой руки по правой ноздре. — Болтают тут, что он один из пяти мужей. Слыхал, конечно?

Я о пяти мужьях не слыхивал, и Мариус тут же призвал от моего имени официанта с графином вина. Графин прибыл, и история полилась вместе с вином. Мариус время от времени поглядывал на меня, чтобы убедиться, что я понимаю, или же чтобы подчеркнуть что-то из сказанного, но по большей части взгляд его блуждал где-то далеко, погружаясь в недра памяти.

По каким-то причинам, сказал Мариус, женщины и мясники часто испытывают взаимное влечение, сближаются больше, нежели того требует акт купли-продажи свиных отбивных или говяжьей вырезки. «И знаешь почему?» Вид мяса влияет… розовое, мокрое… И как оно, смачно так — шлеп! — на колоду. И — ха! — замах. У иной аж нутро замирает. В общем, даже и неясно почему, но только тянет их друг к другу. А ежели мясник еще и молодой, да собою хоть куда — как тут не полюбезничать над филе барашка. Ну, дело житейское, улыбнулись, может, у нее и искорка во взгляде вспыхнула, но тут же расстались, и она отправилась дальше, позабыто-позаброшено, другие дела ждут.

Обычно так, но не всегда. И не с этим парнем-мясником, назовем его Арно. Когда началась эта история, а было это много лет назад, он только что прибыл в деревню, перенял дело у старого мясника, мрачного, неулыбчивого скупердяя, по старости ушедшего на покой. Местные дамы не спешат с мнением о вновь прибывших, но вскоре téléphone arabe[19] начало из уст в уши передавать об Арно добрые слова и словечки. Он преобразовал лавку, заменил древнее оборудование, поставил новые лампы. Вид помещения стал праздничным, просто зайти — и то в радость. На полу свежие опилки, лесной дух ноздри щекочет. И хозяин улыбается.

А сам-то он чего стоил! Черные волосы с отливом, карие глаза. Но главное — зубы! В те дни зубных врачей на селе не густо было, да и работали они в основном «на вытяжку», больше драть, чем чинить. Ну и редко кто у нас не красовался дырками во рту, оставшиеся зубья все щербатые, желтые от табака да от вина. А у Арно все зубы на месте, да какие! Белые, ровные, как солдаты на параде. Дамское сословие наше все гадало, как же так, такой beau garçon [20], да не женат.

Арно не слепой, все это примечал. Позже выяснилось, когда расследовать начали, что он с прежнего места, в другой деревне, удрал, потому что осложнения проистекли, да не с кем-нибудь, а с супругой мэра. Но улыбаться-то он клиентам просто обязан, бизнес же, сами понимаете! С'est normal[21].

Мясник он был хоть куда. Подвешивал как следует, хранил как положено. Кровяные сосиски, andouillettes, сочные, пухлые, pâtés густые, насыщенные… Рубил щедро, всегда чуток добавит, никогда ни на грамм меньше. Мозговые кости даром раздавал! И всегда улыбался. Вручает пакет вощеной бумаги, на пакете значится его имя и изображение коровы — корова тоже при улыбке, — и сам сияет ясным солнышком.

Зима прошла, весна — он все популярнее у народа. Селяне наши, деревенщины сиволапые, заметили, что им больше мяса достается, чем при старом мяснике, да и лучше мясо стало. Они с женами поделились, те кивают. Да, говорят, новый мясник куда лучше. Повезло деревне. А иные из них, из жен, глядя на муженьков через стол, невольно сравнивали и думали о мяснике не только как об источнике свинины да баранины. Улыбка… Плечи! А зубы, зубы!!!

Злоключения начались в конце июня, когда нагрянула жара. Деревня пристроилась к холму, дома каменные, те, что к югу, раскаляются за день, за ночь не остывают. В жилых домах хоть ставни можно закрыть, чтобы спастись от солнца, а что в лавке делать? Витрина как лупа действует, только сгущает жар. Арно пришлось приспосабливаться к климату. Товар с витрины убрал, заменил колбасы да вырезки объявлением, что мясо хранится в прохладном помещении.

Конечно, и самому ему пришлось к жаре приноравливаться. В начале июля Арно сменил парусиновые брюки и хлопчатобумажный свитерок на одежку полегче. Конечно, оставил tablier, длинный белый передник (хотя часто заляпанный кровью), закрывавший его чуть не от шеи и до щиколоток. Спереди. Но под передником ничегошеньки, только черные обтягивающие велосипедки, подчеркивавшие его бедра и задницу, да шлепанцы на резиновой подошве.

Торговля процветала, несмотря на жару, даже наоборот. Особо популярными у клиентуры стали мясные штуковины, подвешенные на крюках сзади. Чтобы их снять, Арно отворачивался, поднимал руки, демонстрируя мускулистую спину и все остальное. Очень многие интересовались также товарами из кладовой-холодильника, где можно было побыть в приятной прохладе рядом с симпатичным молодым человеком, почти голым.

Клиентура Арно тоже преобразилась. Повседневные платья и беглый мазок-другой по физиономии сменились нарядными летними платьями и основательным макияжем, не забывали и о парфюмерии. С полной загрузкой работал местный цирюльник. Приезжие, видя на улицах разряженных женщин, воображали, что попали в деревню в канун местного праздника. Мужья же, из тех, кто заметил, воображали разное, но по большей части объясняли изменения капризами климата. Тем более что жены обращались с ними лучше некуда, смущал-таки их грешок. А кормили они своих благоверных как на убой. На что жаловаться?

Весь июль деревня жарилась, как на плите, день за днем, солнце жжет, дождя ни капли. Кошки и собаки забыли вражду, валялись рядышком в тени, обалдевшие. В полях наливались дыни, виноград чуть не кипел под кожицей. Деревня на макушке холма, как рыба, вытащенная из воды, разевала рот, хватала воздух.

Трудно приходилось и мяснику, несмотря на процветающий бизнес. Он обнаружил, что друзьями обзавестись в закрытом, спаянном мирке деревни не так уж просто. Пришелец — даже из соседней деревни, всего в тридцати километрах, — выдерживается в карантине, испытательный срок затягивается на годы. К нему относятся вежливо, но близко не подпускают. На улице беседуют, но в дом не приглашают. Он остается чужаком. Арно же оставался чужаком одиноким.

А съездить развлечься в Авиньон, где вечерние огни сияют ярче и возможностей немало, дела не позволяют. Рабочий день начинается рано утром, чуть ли не с восходом солнца. Спуститься из жилой квартиры над лавкой, вымести вчерашние опилки, засыпать пол новыми, смести дохлых мух с подоконников, отсортировать товар, наточить ножи, перехватить кусок с чашкой кофе перед приходом первых клиентов — они появлялись около восьми утра. После полудня, с двенадцати до двух, когда весь мир растягивается на отдых, надо ехать за товаром. Оптовики отказываются посылать свои фуры на узкие деревенские улицы. Потом снова понемногу появляются клиенты, наплыв часам к пяти, раньше семи редко удается закрыться. И наваливается бумажный водопад. Баланс дня, счета поставщиков, правительственные формуляры, наскоки санитарной службы с ее code sanitaire[22], придирки Crédit Agricole[23] насчет процентов по банковскому кредиту. Много, слишком много для одного. Арно понимал, что нужен второй. Жена нужна.

Жена нашлась в начале августа, но, к сожалению, чужая. На полтора десятка лет моложе собственного мужа и младше почти всех остальных клиенток. Брак ее, если и не вполне договорной, можно было смело назвать браком по расчету. Обе семьи усиленно способствовали его заключению чуть ли не с рождения невесты. Виноградники-то рядом, на том же склоне! Что может быть благостнее, нежели союз по крови и объединение земель? Семья и почва. Родители скрупулезно планировали, подсчитывали экономию на тракторах, на удобрениях, на трудозатратах и так далее. Суженым нахваливали достоинства, соответственно, жениха и невесты и наконец назначили дату свадьбы.

Новобрачного, спокойного, уравновешенного фермера с весьма скромными запросами, среднего возраста с момента рождения, брак оставил вполне удовлетворенным. Не надо больше слушаться маман. Ему готовят, его одежду чинят, его постель зимой тепла. Однажды он унаследует оба виноградника. Дети, коли Бог даст… Что загадывать, жизнь хороша, и все в порядке. Он всем доволен.

Для новобрачной же сразу после свадьбы наступило похмелье. Она ощутила разочарование, переросшее в недовольство. Росла она единственным ребенком в семье, ее баловали, а теперь на нее свалились заботы о доме, о хозяйстве, о муже, возвращающемся вечером с полей усталым, покрытым коркой спекшейся пыли, с единственным устремлением скинуть обувь и углубиться в газету. Нырнуть в скуку. Видеть в скуке счастье. И вся жизнь ее отныне потечет серо и скучно.

Неудивительно, что она зачастила за мясом, выбирая время сразу после полуденной сиесты, чтобы застать мясника одного. Обходительный, улыбающийся мясник стал лучом света в ее королевстве теней. Не оставила она без внимания и его плотную мускулистую фигуру в полунагом летнем оформлении, его гладкую кожу и темную курчавость между верхом передника и шеей. Явный контраст ее тощему, жилистому мужу.

Произошло это внезапно, в один из ее визитов, поначалу ничем не отличавшийся от предыдущих. Только что они стояли рядом, он заворачивал выбранную ею вырезку… стояли, правда, вплотную, ощущая тепло друг друга… И вдруг оказались наверху, в спальне его маленькой квартиры, потные, скользкие, одежда на полу. Она выбежала из лавки, забыв покупку на прилавке.

Сплетни — любимое хобби жителей крохотных поселений, носители информации, просачивающейся в сознание жителей как будто через мембрану, как солнечные лучи проталкиваются сквозь рассеивающийся туман. Секреты здесь не вечны, а первыми узнают новости женщины. В первые же недели после знаменательного визита юной новобрачной Арно заметил, что посетительницы его ведут себя куда активнее, чем раньше. Они наклонялись к нему, чуть ли не пожимали его руку, касались пальцами, расплачиваясь, принимая пакеты. Юная новобрачная появлялась регулярно после двух часов дня, закрывала за собой дверь и поворачивала табличку наружу надписью «Férme». Закрыто. За нею последовали другие. Арно терял вес, но наращивал популярность.

Неизвестно, по какой причине забеспокоились мужья, кто открыл им глаза. Скорее всего, одна из деревенских старух, которой доставляло удовольствие обличение недосягаемых по причине возраста соблазнов и пороков, отклонений от норм; возможно также, что это была одна из разочарованных женщин, которой не удалось подняться в квартирку над мясной лавкой, в пропахшую говядиной спальню. Так или иначе, поползли сплетни, дошли и до ушей обманутых муженьков. Тишину супружеских спален нарушили гневные упреки, обвинения. Запирательство не помогло, опровержениям не верили. Один муж доверился другому, оба обратились к третьему. Они оказались членами презренного клуба.

Однажды вечером пятеро рогоносцев собрались в кафе: трое фермеров, почтальон и сотрудник страховой компании, по роду деятельности часто не ночевавший дома. Они заняли стол в самом углу, подальше от бара. Колода карт маскировала истинную цель их встречи. Тихими, полными горечи голосами они поведали друг другу почти одинаковые истории. Она изменилась. Она теперь не та женщина, на которой я женился, с которой прожил годы. Этот паршивый salaud[24] разрушил наш брак своей грязной ухмылкой и своими непристойными штанами. Они распалялись, забыли про карты, голоса их звучали все громче, все возмущеннее. На них обращали внимание. Почтальон, наиболее из них осмотрительный, предложил встретиться в более безопасной обстановке, где можно было бы без помех обсудить, что можно предпринять.

Приближался конец сентября, начался охотничий сезон. Они решили встретиться в воскресенье на заре, в холмах. Пятеро товарищей по несчастью с ружьями и собаками отправились травить дикого кабана, регулярно разбойничавшего в виноградниках.

Солнце, лишь только появилось из-за горизонта, принялось нещадно прожаривать все, до чего дотягивались его лучи. Воскресенье в сентябре выдалось июльским. Добравшись до гребня Люберона, они едва тащили ноги, едва волокли ружья, патронташи и иную амуницию. Легкие разрывались от жары и усталости. Они опустились на траву в тени могучего кедра, пустили по кругу бутылку. Собаки, звеня колокольчиками, бросились исследовать кусты, выписывая зигзаги, как будто их сдерживали невидимые поводки. Посторонних звуков, ушей, глаз поблизости не наблюдалось, можно было без помех совещаться, искать решение.

Кого наказывать, жен или мясника?

Обработать ему бока, сломать пару ребер, разорить лавку — хороший урок. Возможно, возразил кто-то. Но он опознает обидчиков, вмешается полиция. Возникнут трения, запахнет тюрьмой. Кому это нужно? Да и остановит ли это негодяя-соблазнителя? Женщины пожалеют пострадавшего и бросятся его утешать. И все пойдет по-прежнему. Мужской организм хорошо переносит побои. Бутылка переходила от одного к другому, они замолчали. Каждый представлял, как он будет куковать в тюрьме, а жены, избавленные от надзора… Если уж они и в присутствии мужей умудряются… Наконец один из них произнес то, что у всех вертелось на языке: требуется окончательное решение вопроса. Мясник должен исчезнуть из деревни так или иначе. Только тогда к ним вернется прежняя жизнь. И жены. Вон этого похотливого козла из деревни!

Почтальон, как наиболее разумный и умеренный, предложил серьезно поговорить с мясником. Мол, убирайся, или… Может, тот тоже окажется разумным. Но остальные четверо решительно возразили. А где же наказание? Где кара, месть, справедливость? Они останутся вечным посмешищем для всей деревни, всю жизнь на них будут пальцами показывать, на слабаков, проворонивших своих жен. На трусливых рогоносцев.

Бутылка опустела. Один из них поднялся на ноги, отошел подальше и установил пустую бутылку на валун. Вернувшись, поднял свое ружье и зарядил его. «Вот что надо сделать». Прицелился, выстрелил. Бутылка разлетелась, сверкнув на солнце осколками. Он взглянул на остальных и пожал плечами. Voilà.

Они решили бросить жребий, кому исполнить вынесенный коллективно приговор. Решив этот важный вопрос, направились по домам, к воскресному ланчу с любимыми женами.

Палач-исполнитель тщательно выбрал время, оставив дом в безлунную ночь. Ружье он зарядил двойной порцией крупной дроби, достаточной, чтобы уложить слона, не говоря уже о человеке, да еще при выстреле в упор. Думалось ему, вероятно, спят ли остальные четверо или думают о нем, пробирающемся по пустынным улицам к мясной лавке. Вечностью показалось ему время, понадобившееся мяснику, чтобы спуститься и открыть дверь.

Он выстрелил из обоих стволов, вжав их в грудь жертвы, и не видел, как тот упал. Когда в соседних домах начали зажигаться огни, он уже вырвался из деревни, по дуге возвращаясь домой.

Первый жандарм, поднятый с постели звонком одного из немногих деревенских телефонов, прибыл уже перед зарей. Перед дверью дома мясника уже стояли люди, с ужасом глазевшие на окровавленный труп, освещенный лампой в прихожей, которую мясник включил, перед тем как отпереть дверь убийце. В течение часа прибыла уголовная полиция из Авиньона, разогнала любопытных по домам, забрала труп и обосновалась в mairie[25], чтобы начать расследование, заключавшееся главным образом, в допросе жителей деревни.

Трудное время пришлось пережить пятерым мужьям, их солидарность и дружба подверглись суровому испытанию. Еще раз встретились они в лесу, напомнили друг другу, что только молчание, полнейшее молчание может обеспечить их безопасность. Держать язык за зубами, и никто ничего не узнает, как выразился один из них. А полиция пусть думает, что враг из соседней деревни прибыл, чтобы отомстить ему за прежнее. Они опустошили еще одну бутылку и поклялись молчать до последнего.

Прошли дни, недели, следствие затянулось, но никто ничего не знал, никто ничего не рассказывал. Деревенские дела неохотно обсуждают с чужаками. Конечно, полиция установила приблизительное время смерти, как и то, что убит мясник из охотничьего ружья. Допросили всех, у кого имелось permis de chase[26]. Проверили каждое ружье. Но дробь не пуля, определить, из какого ружья стреляли, не удалось. Фатальный двойной выстрел мог прогреметь из любой из дюжин сельских двустволок. В конце концов следствие заглохло, дело так и осталось незавершенным. Деревня занялась сбором винограда, в эту осень уродившегося в высшей степени насыщенным вследствие сухой и теплой осени.

Через некоторое время прибыл другой мясник, мужчина из города Ардеш, в солидном возрасте, семейный. Он не мог нарадоваться на прекрасную лавку, полностью оборудованную, вплоть до ножей. Льстила ему также подчеркнутая приветливость к нему мужского населения деревни.

— Вот и все, — сказал Мариус. — А было это лет сорок назад.

Я спросил его, обнаружилось ли впоследствии, кто убил мясника. Ведь знали с самого начала пятеро, это уже немало, а он ведь и сам сказал, что сохранить что-либо в тайне здесь все равно что удержать воздух в руке. Но Мариус улыбнулся и покачал головой.

— Скажу я только, что на похороны мясника столько народу набежало!.. И не без причины. — Он допил вино и откинулся на спинку стула. — Beh oui[27]. Многолюдные выдались похороны.

Поразительное открытие ресторанного обозревателя «Нью-Йорк таймс»: нет на свете никакого Прованса!

Это письмо пришло от мистера Джеральда Симпсона из Нью-Йорка. Моего американского читателя озадачила газетная статья, которую он приложил к своему письму. Заметка подействовала на меня удручающе. Она клеймила Прованс как край хитрых фермеров и никудышной пищи. Эти тяжкие обвинения озадачили и мистера Симпсона. Он побывал в Провансе во время летнего отпуска и возвратился домой с совершенно иными впечатлениями. В моих книгах он нашел подтверждение своих впечатлений. «Как же так? — недоумевал мистер Симпсон. — Неужели за последнее время все так резко изменилось к худшему?»

Я прочел статью еще раз, внимательнее. Действительно, Прованс выглядел в описании автора весьма непривлекательно, а рестораторы и поставщики продуктов стремились испортить жизнь невинным гостям юго-востока Франции. Встречались мне и раньше подобные статейки, сочинители которых стремились утвердить свою особую точку зрения. Эти репортеры старались обнаружить «правду жизни», которая непременно должна была отличаться от лакированной обложки с улыбками и залитыми солнцем лавандовыми полями. Они рыщут по свету в поисках обиженного туриста, мрачного продавца, плохо приготовленного блюда, а найдя, ощущают, что день прожит не зря, материал обнаружен, статья выйдет в свет. С их писаниями я не соглашаюсь, но и не оспариваю их. Все мы видим Прованс по-разному. Моя точка зрения не может не отличаться от точки зрения человека, приехавшего на одну-две недели, да к тому же еще и в августе, в самое напряженное, забитое туристами время года.

Присланная мне заметка называлась «Мой „год в Провансе" в текущем августе». Появилась она 22 августа 1998 года в одной из наиболее заметных и влиятельных газет мира — «Нью-Йорк таймс». Автор статьи — Рут Рейкл, имя которой, вне всякого сомнения, вызывало почтительную frisson[28] у персонала ресторанов Манхэттена — во всяком случае, до апреля того самого года, когда она сложила с себя обязанности ресторанного обозревателя почтенного и авторитетного печатного органа. Светоч гастрономического знания, маяк, освещающий тусклый невежественный мир, создатель и губитель кулинарных репутаций… В общем, дама, которая «свои луковицы знает», как сказал бы один из тех «хитрых фермеров».

К характерным особенностям госпожи Рейкл в качестве кулинарного эксперта и автора относились способности схватить быка за рога и проникнуть в суть вопроса с ходу, без всяких сомнений и не теряя времени на раздумья. Завидная оперативность. За время своего краткого визита в августе она оказалась в состоянии досконально исследовать, обдумать, подытожить впечатления от обширного региона Франции — поразительная работоспособность! — и охаять его. Да еще и нашла время для проведения обманувшего ее ожидания досуга.

Длинный список разочарований начинается с первого же завтрака: ужасные baguettes[29], еще хуже croissants[30], кислый кофе… На рынке ни одного спелого помидора! Персиками можно гвозди забивать! Фасоль какая-то сморщенная, а что может быть огорчительнее для ресторанного критика, чем сморщенная фасоль! Сердце бедной дамы падало и падало в бездну разочарования. Упало на картофель: ни одна из картофелин на рынке не выращена во Франции! В мясном ряду нет баранины. Ад для гурмана. В супермаркетах, где госпожа Рейкл совершала покупки в нерыночные дни, ничто не улучшило ее настроения — выбор тоже ужасный. Мясо и овощи — просто кошмар. Сыры фабричного приготовления. Хлеб в пластике. А самое ужасное в том, что выбор одних только розовых вин в маркете «Д'Агостино» оказался куда как обширнее, нежели весь ассортимент круп, булок, крекеров, печений и кондитерских изделий. Можете себе такое вообразить? Больше вина, чем печенья! Что еще требуется, чтобы удостовериться, как низко пало это общество?

Поток обличений на этом не иссяк. Однако отвлечемся, чтобы разобраться с первой частью этого жалкого брюзжания. Без сомнения, в Провансе, как и повсюду, можно умудриться найти продукты самого разного качества, но утверждать, что вся продукция региона неадекватна, как минимум, верх небрежения и недостаток квалификации. Последнее простительно для рядового туриста, но госпожа Рейкл отнюдь не рядовой турист. Ее профессия подразумевает поиски именно качественной пищи и хорошего обслуживания. Безусловно, есть у нее знакомые и коллеги во Франции, которые могли бы рекомендовать ей, чем следует поинтересоваться в Провансе. Как и во всем мире, нужно знать, куда ступаешь. Неужели от нее утаили достойные внимания адреса? Или же она ими не интересовалась? Не знакома с превосходными книгами Патрисии Уэллс, ее коллеги из «Интернешнл геральд трибьюн», прекрасно разбирающейся в гастрономическом ландшафте Прованса? Получается, что нет.

Сбежавшие спелые помидоры и баранина — мы, правда, за годы, проведенные в Провансе, с такими аномалиями не сталкивались — могли быть полосой невезения. Вероятно, мадам Рейкл явилась на рынок к шапочному разбору, когда лучший товар разошелся. В августе всякое может случиться. Кошмарные супермаркеты — здесь объяснение найти труднее. Конечно, есть супермаркеты, торгующие фабричными сырами и хлебом в пластике, хотя я в этом ничего преступного не вижу. Ведь назначение супермаркетов — торговля продуктами массового спроса, а значительная часть этой продукции должна поставляться в герметичной упаковке. Но и здесь нет железных правил, супермаркеты варьируют ассортимент. Многие из них и в Провансе торгуют свежими сырами, имеют собственные пекарни, а что до выбора выпечки, то тут «Д'Агостино» упрекнуть не в чем.

Большинство известных нам именитых поваров, однако, мало что приобретают в супермаркетах. Мясо, хлеб, масло, вино они покупают в мелких специализированных лавочках, как это делали их матери. А если они живут недалеко от Авиньона, то отовариваются на Лез Аль, одном из лучших рынков Франции и всего мира. Он находится на площади Пи, в самом центре города; недалеко от отеля, в котором останавливалась госпожа Рейкл.

Уже двадцать пять лет местные поставщики выкладывают на прилавки рынка свою продукцию. Сорок палаток и прилавков радуют глаз ошеломляющим выбором мяса, птицы, дичи, мучной выпечки, сыров, charcuterie[31], фруктов, овощей, трав, специй, масел… Рыбный ряд тянется на тридцать ярдов. Рынок торгует в течение всей рабочей недели с шести утра до полудня. Но парковка в Авиньоне в августе — дело сложное, и, должно быть, поэтому рынка Лез Аль госпожа Рейкл не заприметила. А жаль.

Если нет желания или возможности идти на рынок, всегда можно заглянуть в один из местных ресторанов. В Авиньоне несколько ресторанов, не уступающих лучшим нью-йоркским. «Или», «Л'Исл Сонант», «Ля Куизин де Рэн» — лишь три из них. Но госпожа Рейкл и их не обнаружила. Зато нашла какое-то фантастическое меню, ознакомилась с ним, но на вкус не проверила. Меню исключительно томатное — надеюсь, его томаты оказались спелыми. Результатом изучения этого меню стал вывод о посредственном качестве ресторанов в крупных городах. Стало быть, в Провансе нетрудно и ноги протянуть с голоду.

Лишившись иллюзий и пищи, ослабленные недоеданием, мы достигаем главного откровения. Вот оно, черным по белому, утверждаемое незыблемым авторитетом «Нью-Йорк таймс»:

«И казалось мне, что нет и не было на свете никакого Прованса».

Эта фраза ударила меня в лоб с силой незрелого помидора. Где же я, извините, проживал все эти годы? И не один, а в компании множества известных авторов, впавших в заблуждение относительно существования Прованса. Доде, Жионо, Форд Медокс Форд, Лоренс Даррелл, М. Ф. К. Фишер разделяли мою блажь. Не наличествовало Прованса, была лишь вспышка воспаленного воображения неуравновешенных романтиков.

Полагаю, в значительной мере виноват в этом монументальном заблуждении один из многих добившихся мировой известности сынов Прованса, Марсель Паньоль, воистину неуравновешенный автор с воспаленным воображением. Рейкл — его восторженная почитательница, о чем с готовностью сообщает читателю: «Я вижу Прованс великого маэстро киноэкрана Марселя Паньоля — неуютный черно-белый мирок, в котором завсегдатаи уличных кафе развлекаются, накрывая увесистый булыжник шляпой и поджидая, чтобы какой-нибудь незадачливый прохожий эту шляпу пнул».

То же самое, что представлять современную Америку в декорациях Фрэнка Капра. Мне быть очевидцем пинков по затаившимся на мостовой подлым шляпам не довелось, поэтому я обратился к архивам деревенской мэрии. Там подобных случаев не регистрировали. Когда я спросил насчет поддатия шляп самого старого из посетителей деревенского бара, он покосился на меня как на ненормального, прихватил стакан и ретировался подальше. Даже в самых отдаленных деревнях Верхнего Прованса, где можно ожидать сохранения древних обычаев, народ в кафе развлекается беседой, картами и игрой в boules. Пинание шляп во Франции постигла судьба гильотины. Многое привиделось госпоже Рейкл. Отсутствие Прованса. Дурная пища. Булыжники под шляпами. Грезы лопались как мыльные пузыри.

Многие, однако, выносят из Прованса впечатления, несхожие с впечатлениями госпожи Рейкл. Но они не в счет, они всего лишь туристы, их тоже можно признать несуществующими в мире госпожи Рейкл. Мы-то ведь не какие-нибудь заурядные туристы, мы путешественники, просвещенные, утонченные, культурные, благословленные богоизбранностью. Наслаждайтесь общением с нами, коль вам выпала такая редкая возможность. Такой настрой нередок среди нашего брата туриста, но я нахожу его неуместным, оскорбительным, а главное — неверным. Если ты путешествуешь ради своего удовольствия, если ты даже от деловой поездки получаешь удовольствие, ты уже турист, кем бы ты ни рядился. Сам я, к примеру, турист перманентный. Есть у меня и друзья-туристы. Туризм вносит существенную лепту в экономику регионов, дает средства к существованию многим высокоталантливым людям. В том числе и поварам. Если бы не туризм, им пришлось бы искать другое поприще для приложения своих способностей.

Взять, к примеру, два ресторана, которые Рейкл все же удостоила похвалы — два во всем Провансе. «Оберж де Нов» и «Бистро дю Параду» — превосходные заведения, спору нет, оба весьма популярны среди туристов. Смогли бы они существовать, обслуживая лишь местное население? Сильно сомневаюсь.

Но даже описание облагодетельствованного «Бистро дю Параду» завершается минорной нотой. И пища хороша, и обстановка чарует, а все же: «Я ощущала какую-то нереальность всего этого, неестественную попытку воскресить дух Марселя Паньоля». Здрасьте, приехали! Что еще за блажь? Булыжник из-под шляпы попал мадам в башмак под пятку, что ли? Шарль Азнавур прибыл в ресторан к позднему завтраку? Или вдруг узнала, что «Бистро» всего пятнадцать лет как обслуживает недостойных туристов и достойных путешественников, а не пятнадцать поколений? Тема несуществующего Прованса продолжалась.

Прослышали мы, что в следующие каникулы Рейкл вознамерилась удостоить своим присутствием Италию. Надеюсь, там ей будет «казаться» меньше. Официанты разучат ласкающие слух отрывки из Пуччини, резвые селяне разомнут пятки и бросятся на усладу мадам топтать виноград в объемистых кадках, ручной стряпни pasta сама собой заскользит в глотку. Buon appetito, signora!

Однако для моего корреспондента мистера Симпсона и для других храбрецов, которые отважатся посетить несуществующий Прованс, приведу несколько полезных адресов. Не все еще потеряно в Провансе. Адреса эти охватывают довольно обширный ареал, придется провести не один час в машине с картой. Но пейзаж ласкает взор, а то, что вас ожидает в конце пути, стоит поездки. Добавлю, что выбор мой личный, произвольный, сложившийся под влиянием случайных обстоятельств в течение не одного года. Список ни в коем случае не полон и, упаси боже, не систематизирован. И последнее предупреждение: мало ли, адрес изменится. Так что перед поездкой стоит позвонить в местное «Syndicat d'lnitiative» [32], проверить.

Рынки

Понедельник: Бедаррид, Каденет, Кавайон, Форкалькье.

Вторник: Банон, Кюкюрон, Сен-Сатурнен-д'Апт, Вэзон-ля-Ромэн.

Среда: Касси, Ронь, Сен-Реми-де-Прованс, Со.

Четверг: Керан, Нион, Оранж.

Пятница: Карпантра, Шатонеф-дю-Пап, Лурмарен, Пертюи.

Суббота: Апт, Арль, Маноск, Сен-Тропе.

Воскресенье: Кустеле, Лиль-сюр-Сорг, Ман.

Вина

Зыбкая почва под ногами! Как будто по облакам шагаем. За последние годы виноделы Люберона значительно улучшили качество своих petits vins[33]. Мелкие местные виноградники радуют успехами. Их вина, конечно, не столь сложны, как букеты крупных предприятий Шатонеф-дю-Пап, но добротны, легко пьются и недороги. Вин этих дюжины, что и являет собой главную проблему. Не с моей жаждой одолеть такое изобилие, так что наверняка я прозевал не одно сокровище. Упущенное наверстываю ежедневно, а пока что предлагаю крохотную выдержку из моих любимых.

Шато-ля-Канорг, Боньё

Хорошие красные и белые, чудесное бледное, дымчато-розовое — все активно закупаются местными ресторанами. Чтобы наверняка купить ящик-другой, лучше обращаться в шато в марте-апреле.

Домен-Константин-Шевалье, Лурмарин

Каким-то образом двое фермеров да их трактора умудряются обрабатывать полсотни акров лозы. Их вина, особенно красные, собирают все больше медалей и все чаще появляются в винных картах ресторанов. Если так пойдет дело и дальше, есть шанс, что штат сотрудников увеличится еще на одну единицу.

Домен-де-ля-Руайер, Оппед

Единственный из известных мне виноградников, где вино готовит женщина, Анн Юг. Добрая женщина, доброе вино. Разделение труда: муж ее занят изготовлением отличной такс — водки из виноградных выжимок, мощной, однако обманчиво легкой на восприятие. Осторожнее за рулем после дегустации!

Шато-ля-Веррери, Пюже-сюр-Дюранс

Древний виноградник, полностью обновленный, насаженный заново энтузиастом-бизнесменом с помощью Джеки Колла, одного из знатоков лозы, «архитектора винограда». Его вкусу мы обязаны прекрасными сортами красного.

Домен-де-ля-Стадель, Менерб

Одно из крупных поместий с музеем штопоров и обширным выбором Коте-де-Люберон. Дегустации обильны, продолжительны и протекают в весьма непринужденной обстановке, в атмосфере всеобщего оживления.

Ля-Кав-дю-Септье, Апт

Не виноградник, а винная лавка, хозяева которой, Элен и Тьери Риоль, знают о винах Прованса столько, сколько мне, к сожалению, узнать не суждено. Разумеется, как и все серьезные виноторговцы, они предлагают и широкий выбор вин иных краев, в том числе бордо и бургундских. Но, поскольку последние поставляются «из-за границы», мы на них не останавливаемся.

Оливковое масло

Наиболее, пожалуй, знаменитое прованское масло рождается в долине Ле-Бо, и если вы случайно окажетесь под Моссан-лез-Альпиль сразу после сбора оливок, ближе к концу года, то сможете приобрести это масло в разных его ипостасях в крохотном кооперативчике «Моссан». Но эти масла быстро расходятся. Летним посетителям лучше попытать счастья дальше к северу, в Верхнем Провансе.

Здесь, на окраине Мана, вы найдете лавку «Оливье и К°», специализирующуюся на маслах ручной выделки чуть ли не всего Средиземноморского бассейна: Италия, Греция, Сицилия, Корсика, Испания… — и, разумеется, на лучших из местных сортов. Захватите с собой baguette, потому что перед покупкой вам предложат попробовать масло на вкус. В лавке предлагают для этого фарфоровые ложечки, но куда лучше сочетание доброго масла и свежего хлеба. И заодно советую прихватить кусок-другой оливкового мыла, которое, как говорят, сообщает коже средиземноморскую смуглость.

Мед

Нет в Провансе рынка без медового ряда. Если вам повезет, можете встретиться с моим «персональным» медоторговцем мсье Рейно.

«Мои пчелы, чтобы сделать этот мед, прилетели из Италии», — скажет он вам. Мне это высказывание показалось убедительным, и банка меду папаши Рейно почти всегда присутствует в нашем доме.

Но если захотите увидеть местных пчел в работе, добро пожаловать на Ма-дез-Абей, на плато Клапаред над Боньё. Мед лавандовый, розмариновый, мед с белого тимьяна… Медовый уксус, пчелиное маточное молочко, восхитительная медовая горчица… И великолепный вид на вершину Мон-Ванту и на Люберон.

Хлеб

Как и практически все съестное во Франции, хлеб вызывает шумные, порой ожесточенные споры, столкновения непримиримых воззрений относительно степени выпекания, ингредиентов, даже формы, в которую облекается этот необходимый для жизни продукт. Fougasse, boule, pain fondu, restaurant, pain du campagne, pain au levain[34] — у каждого сорта, у каждой формы хлебобулочных изделий имеются массы рьяных приверженцев. Булочные становятся объектами пристального внимания и всякого рода суждений, так что нижеследующие рекомендации — дело чисто моего личного вкуса.

Булочная Жоржион, Ронь

Переступаете через порог — и погружаетесь в соблазнительнейший букет ароматов. Теплый, масленый привет. Естественно, кроме хлеба вам предложат миндальный бисквит, два типа круассанов, разного рода фруктовые пирожные и много чего еще. Все очень вкусное.

Булочная Тестаньер, Люмьер

Здесь хлеб более плотный, чем обычный багет. Булочная пользуется популярностью у местного населения. Если в воскресенье проспите — застанете пустые полки.

Булочная Арнио, Рюстрель

Декор интерьера вряд ли менялся с 1850 года. Как, полагаю, и вкус хлеба: солидный, сытный, каким и должен быть хлеб. Fougass натирают маслом и морской солью и поглощают со свежими томатами. Готовая трапеза.

Озе, Кавайон

Предлагают больше разновидностей хлеба, чем я считал возможным. Владельцы, отец и сыновья — père et fils — Озе, если они не слишком заняты с покупателями, охотно посоветуют, что с каким хлебом лучше съесть.

Сыр

Прованс отнюдь не славен пастбищами с сочной травой, так что корова здесь такая же редкость, как доброжелательный налоговый инспектор — провансальское сравнение. Но коз по холмам прыгает предостаточно, следовательно, изобилуют и козьи сыры. В свежем виде они легки, мягки, жирны. Вызревая, сыры твердеют, их часто пропитывают маринадами или маслом с травами, обваливают в черном перце. Встречались мне головки сыра, petits crottins[35], в форме неуклюжих клиньев, camembert de chèvre[36], но обычно выполняют их в виде кругов толщиной около дюйма и трех дюймов в поперечнике. Часто сырные круги обертывают сухими листьями каштана и перевязывают пальмовым волокном. Наиболее известны сыры из Банона, города Верхнего Прованса, но сыры всего Воклюза следует признать их достойными конкурентами.

Женевьев Молина из Оппеда готовит сыры в обширном ассортименте, твердые и мягкие, с перцем, в маринаде, à la cendre, обжаренные на угольях, и камамбер.

Поблизости, в деревне Сеньон, на ферме Оберж ше Марис можно приобрести сыры Марис Рузьер, а также отведать ее кулинарии.

А в Верхних Куреннах, в Сен-Мартен-де-Кастильон вы, пожалуй, впервые узнаете, что такое сыр кабри.

В более широком спектре вы можете ознакомиться с сырами в превосходной Фромажери-дез-Альп в Кавайоне, где представлены результаты переработки коровьего, овечьего и козьего молока. Сыры здесь содержатся в идеальных условиях, а хозяева рады будут проконсультировать клиента.

Где остановиться

Крупных отелей в сельском Провансе совсем мало, и если существующие ограничения на их строительство останутся в силе, вряд ли число их возрастет. Однако все больше и больше частных домов предоставляют туристам простые и удобные помещения, доброкачественное питание и возможность встретить французов в домашней обстановке. Три примера навскидку: в Боньё семья Марен сдает Ле-Кло-дю-Бюи; под Менербом Мюриель и Дидье Андреи недавно открыли Лез-Пейрель; в Сеньоне Камила Режан и Пьер Жако преобразовали старый дом в центре деревни. Вас не ожидает там доставка напитков в номер или коктейль-бар у входа, но встретят вас приветливо, от голода страдать не придется, а ваши хозяева всегда расскажут вам о местных достопримечательностях, включая виноградники и рестораны.

Рестораны

Их здесь достаточно, чтобы написать о них толстую книгу, что, впрочем, уже и выполнено журналистом-гастрономом Жаком Гантье. «Гид Гантье» описывает семьсот пятьдесят кафешек по всему Провансу. Наслаждайтесь чтением и едой.

Перечень мой, разумеется, полон прорех, за которые я приношу извинения. Не упомянуты короли колбасников, принцы котлет и вырезок, ни слова о торговцах трюфелями… Где искать супердыню или самую смачную Petit Gris de Provence[37]? У кого самый вкусный tapenade[38]? Много в Провансе мастеров-кулинаров, посвятивших свою жизнь улучшению качества нашей жизни. Но Прованс велик, а я его исследую всего с десяток лет. И чем больше узнаю, тем больше неизведанного ждет моего внимания.

Я уверен, что, если вы найдете немного времени, чтобы вглядеться и вслушаться, ваш аппетит не останется невознагражденным. Согласен, ингредиенты и сочетания их в прованской кухне могут кому-то показаться непривычными. Мне они нравятся, за исключением, пожалуй, лишь рубца, к которому я так и не ощутил теплых чувств. Утверждение, что в Провансе негде вкусно поесть, — явная чушь. Но приложить определенные усилия, чтобы найти наилучший вариант, несомненно, необходимо, как и в любом другом месте. И процесс этот, как мне кажется, лишь увеличивает удовольствие, получаемое от поглощения аппетитно приготовленной пищи.

Рецепт деревни

Помню, как-то в разговоре кто-то заметил, что в Провансе в среднем за год осадков выпадает не меньше, чем в Лондоне, просто здесь они сконцентрированы во времени. Я смотрел через затуманившееся окно, и казалось, что полугодовая норма спешит излиться на землю косой серой завесой. Вода барабанила по жестяным столам и по рейкам стульев на террасе, скапливалась в лужах и ручейками переливалась через порог, успокаиваясь на керамике дорожек.

Женщина за стойкой бара закурила следующую сигарету, выдула сизую струю в зеркало, на фоне которого выстроились батареи бутылок, закинула волосы назад, за уши, и принялась репетировать надутую гримасу.

«Радио Монте-Карло» упражнялось в юморе, безуспешно пытаясь поднять настроение слушателям. В кафе, которое в это время, ранним вечером, обычно наполовину заполняли рабочие с окрестных chantiers[39], сейчас оказалось лишь трое промокших клиентов, узников ливня: я и еще двое мужчин. Ожидаем просвета в тучах.

— В моей деревне так никогда не льет, — с обидой в голосе бросил один из них. — Ни в жизнь.

Собеседник фыркнул, отметая нюансы метеорологии и переходя на благоустройство:

— В твоей деревне сплошь канавы да рытвины, там вода не задерживается.

— Bof.. Лучше канавы, чем мэр-пьяница.

Демонстрация микропатриотизма продолжалась, каждый из них превозносил свою деревню и поливал грязью соседнюю: а ваш мясник выдал падшую лошадь за говяжий филей. А у вас памятник жертвам войны в ужасном состоянии. Самые кошмарные во всей Франции уличные фонари. А зато они светятся, не то что у некоторых, где впотьмах о фонарный столб шишку на лбу засветишь. А у вас мусорщики ленивые. А у вас жители мракобесы.

Все эти и более тяжкие обвинения швырялись через стол на удивление вяло, неэмоционально. Обычно спорщики в Провансе горячатся, поднимают голос до крика, призывают в свидетели святых угодников, ссылаются на предков, бухают кулаками по столешницам, в собственную грудь. Но все, что я услышал в их перебранке, включая наиболее зажигательное замечание о жене почтальона, скорее бормоталось, нежели выкликалось. Казалось, два университетских профессора обсуждают некий тонкий философский аспект развития давно почившей цивилизации. Возможно, погода подействовала на них охлаждающим образом.

Наконец я пустился галопом к своей машине, оставив их все в том же состоянии единодушного несогласия, обменивающихся взаимными подколками. Обе деревни я посещал, с обеими поверхностно ознакомился. Для чужака вроде меня, незнакомого с отношением мэра к алкоголю и с наклонностями жены почтальона, эти поселения не казались гнездами небрежения, рассадниками порока. С первого взгляда этим деревням вообще не о чем спорить. Однако, побеседовав с несколькими друзьями и знакомыми, я обнаружил, что деревня деревне рознь и все они вызывают у своих и чужих весьма оживленную и пристрастную реакцию по всякому поводу, часто ничтожному либо воображаемому. Пренебрежительное замечание в boulangerie, грузовик, на пять минут заблокировавший проезд, тяжелый взгляд старухи, мимо которой вы прошли, — все это признаки того, что деревня для вас fermé: холодна и неприступна. С другой стороны, если обитатели вам улыбаются, приветствуют, пускаются в разговоры, готовы услужить — будьте начеку! Они всего лишь прикрывают таким образом свое желание сунуть нос с вашу личную жизнь. Не успеете оглянуться, как окажетесь пришпиленным к доске объявлений рядом с mairie.

Уже то, в какой местности деревня расположена, может навлечь на нее проклятие соседей. Слишком высоко — подставлена мистралю, причине дурного самочувствия и разного рода психических расстройств. Слишком низко — мрак и сырость на улицах, как просветят вас эксперты деревенских дел, вызывают эпидемии гриппа и чего еще похуже. Ведь и пятисот лет не прошло, как чуть не все население этой деревни вымерло в эпидемию чумы! Beh oui

Архитектурно-планировочные решения играют не последнюю роль. «Этот их дурацкий salle des fêtes[40] всю деревню изуродовал». Торговых точек, с точки зрения соседей, в деревне всегда либо слишком мало, либо слишком много. Нередко и то и другое одновременно. Негде машину поставить — скверно. Вся деревня — сплошная автостоянка. Тоже ничего хорошего. Парижане одолели — плохо. Пустынные улицы — отвратительно. В общем, во всякой палатке свои неполадки. Нет на свете деревни без недостатков. И недостатки эти лучше всего подмечает ревнивый соседский взгляд.

Одно из утешений, даруемых короткой, но часто весьма резкой провансальской зимой, состоит в том, что уменьшается число отвлекающих факторов. Гости разъехались, выжидая улучшения погоды. Домашние хлопоты сводятся к поддержанию огня в очагах да пополнению разоренного летним разгулом винного погреба. Спящий сад замер, пруд дремлет под вязкой пленкой, контакты в Любероне сводятся к нерегулярным воскресным ланчам. Хватает времени поразмыслить о тайнах бытия, и я обнаружил, что конструирую в воображении воздушный замок в виде идеальной деревни.

Частично она существует, однако фрагменты ее неудобно рассеяны по реальным деревням, так что мне пришлось их экспроприировать и свести воедино. В процессе «трансплантации» я счел целесообразным замаскировать их путем изменения названий и имен, названием же для своего ментального новообразования выбрал Сен-Бонне-ле-Фруа, поскольку святой Бонне — один из самых обиженных в религиозном календаре, его, кажется, даже собственным днем обделили. Я отвел ему день, официально принадлежащий святому Борису, второе мая, как раз перед началом лета.

Сен-Бонне расположился на вершине холма в десяти минутах от нашего дома, достаточно близко, чтобы не остыл утренний хлеб из булочной. И достаточно далеко, ибо даже в идеальной, реально не существующей деревне языки треплются, как белье, вывешенное на просушку на свежем ветерке. Не столько из злого умысла, сколько из невинного любопытства на вас не оставят нетронутой нитки, особенно если вы иностранец. Можно сказать, жизнь под микроскопом. Изменение оттенка кожи наших гостей от нежно-розового до бронзового подвергается столь же пристальному изучению, как и открытки, отправляемые ими домой. Интенсивность потребления вина оценивается по количеству опустошенных бутылок, причем весьма эмоционально, с восхищением либо негодованием. Слабость моей жены к собакам быстро распознается и тут же вознаграждается щенками, от которых надо кому-либо избавиться, или старыми развалинами, уже неспособными взять след на охоте. Ни новый велосипед, ни оттенок штор не ускользнут от бдительного ока соседей. Мы к этой увлекательной теме еще вернемся.

Один из непременных атрибутов экипированной деревни — церковь. Оценив аббатство Сенанк близ Горда, прекрасное, хотя и несколько подавляющее, я нашел его чрезмерно внушительным и крупногабаритным. Хотелось чего-то более интимного, однако исторически значимого, и я украл церковь Святого Панталеона. Крохотная прелестная церквушка одиннадцатого века с выбитыми в скале нишами могил, ныне пустых. Могилы удивляют маломерностью, нынешние гиганты в них явно не поместятся, для них придется устроить более просторное кладбище, по традиции в наиболее живописном месте, ибо у обитателей для любования пейзажем — целая вечность.

Для остальных, еще живущих, тоже видов предостаточно. К западу — закат, к северу — Мон-Ванту. Подножие горы плодородное, покрытое буйствующими виноградниками, оливковыми и миндальными рощами; гребень среди лета смотрится обсыпанным преждевременно выпавшим снегом. Так выглядит выбеленный солнцем известняк, вечерами приобретающий нежно-розовый оттенок и кажущийся мягче подушки. А лучше всего наблюдать за игрой увядающего света и коварно подползающих теней с террасы деревенского кафе. Если француз примется перечислять многочисленные достижения его родины в построении цивилизации (а долго уговаривать его не придется), то кафе он поместит в самый конец внушительного списка. Если вообще вспомнит. Ведь он с этим общепитом вырос, сроднился, считает его столь же естественным, как воздух для дыхания, и, как следствие, его не замечает. Кафе было всегда, считает он. Но спросите приезжих из Британии или Америки, что их больше всего привлекает во Франции после пейзажа, культуры, пищи и иных первостатейных ценностей, и большинство из них, иные с тоскливой ноткой в голосе, ответит: «О, конечно же французам повезло, что у них такие кафе!»

Не спорю, есть у англичан и американцев их бары и пабы, чайные и кофейни, есть половые, выведена даже своя порода «аутентичных французских кафе» с обязательными «аперитивными» плакатами 20-х годов и желтыми рикаровскими сиденьями, с сэндвичами из багетов и газетами на палке. Но лишь во Франции вы найдете подлинное, то есть вкупе со звуковым фоном, традициями обслуживания, веками складывавшейся атмосферой. Именно эта среда, а не декор делают кафе тем, чем оно должно быть. Подлинное существует в бесконечном числе вариантов; разумеется, парижское «Ле До Магот» на первый взгляд очень мало похоже на деревенское кафе в Любероне. Но вы не сможете не обнаружить и сходства, если не начисто лишены наблюдательности.

Перво-наперво: вы здесь сами по себе. Иногда вы одиноки дольше, чем вам бы этого хотелось, скажем, если garçon не в духе. Но как только вы заказали, право аренды вашего места ограничивается лишь вашим желанием. Никто не нависнет над вами, намекая, что пора заказать «еще одну» и удалиться. От вас ожидают присутствия. Читайте газету, пишите деловое или любовное письмо, мечтайте, планируйте бананово-кофейный государственный переворот в какой-нибудь Латиноафро-америке — тоже бывает, — используйте свой столик как офис… Есть у меня знакомый парижанин, каждое утро прибывающий в «Ля Куполь» ровно в девять, он ставит на соседний стул портфель и проводит рабочий день за одним из столиков с видом на бульвар Монпарнас. Я всегда завидовал такому офису, с официантами и пятидесятифутовым баром. Когда мобильные телефоны еще не вошли в быт, кафе принимали телефонные звонки для постоянных клиентов, отвечали звонящим и пришедшим к клиенту в его отсутствие согласно оставленным им указаниям. Иные, полагаю и надеюсь, все еще хранят эту традицию. Отличный автоответчик со столь широким спектром добавочных услуг!

Еще одно удобство любого подобного кафе, независимо от размера, бесплатное развлечение, неэлектронное любительское реалити-шоу. Состав исполнителей, как правило, из местных жителей, иногда замешиваются и приезжие. Эти чинно сидят, дожидаясь обслуживания. Местные часто предпочитают орать заказ, едва войдя в дверь, а если их привычки уже выучены обслугой наизусть, лишь буркнут или кивнут, чтобы получить положенное. Если вам, как и мне, живые люди интереснее телевизионных, здесь для вас, как для мухи на стене, всегда готово место зрителя.

Первыми, когда пол еще не подсох после утренней уборки, прибывают краса и гордость местных строек — каменщики. Голоса их грубы от постоянного курения и забивающей дыхательные пути строительной пыли, одежда и сапоги и утром и вечером одинаково мятые и пыльные. Могучие руки, мускулистые пальцы, кожа что наждак. Каждый день они ворочают двуксотфунтовые каменные плиты. Задубевшие лица их обветрены зимой, обожжены солнцем в летнее время. Несмотря на тяжелый труд, они всегда в хорошем настроении. Они шумно удаляются, и кафе кажется неестественно тихим.

Вскоре после них появляются специалисты в пиджаках и брюках со стрелками, при портфелях, дающих им право занимать письменные столы в конторах Апта или Кавайона. Эти люди разительно отличаются от развеселых каменщиков, сугубо серьезная публика. Озабоченные своими коммерческими и административными проблемами, они то и дело поглядывают на часы, иногда лихорадочно принимаются строчить в линованных или клетчатых блокнотах и постоянно стряхивают с себя крошки, даже если отрясти нечего. Должно быть, в их конторах стерильность как в хирургической операционной.

Появляется первая дама, владелица парикмахерской близлежащей деревни. Волосы ее цвета сезона, что-то среднее между темной хной и спелым баклажаном, подстрижены коротко. Она над ними, конечно, долго колдовала перед выходом из дому. Лицо ее сияет, как на ланкомовском плакате, дышит бодростью, поразительной в столь ранний час. Она заказывает кофе noisette, эспрессо с ложечкой молока. Чашечка замирает в ее баклажанового цвета ногтях, она критическим взором оценивает недостатки прически герцогини Йоркской в журнале «Алло!» и жалеет, что не дано ей исправить халтурную стряпню цирюльников острова дикарей за Ла-Маншем.

Она отбывает, сопровождаемая перестуком изящных каблучков, снова наступает затишье. Для алкоголя час не наступил, исключение представляет лишь водитель, развозящий пиво. Он доставил и разгрузил бочонки, теперь должен снять пробу, проверить качество напитка, а заодно и охладиться. Уезжает и он, а кафе готовится к приему следующих посетителей. Столы очищаются, стаканы блестят, диапазоны радио исследуются в попытке ускользнуть от вездесущего французского рэпа.

Появляются новые посетители. Две фигуры, вежливо кивнув, усаживаются у окна, положив перед собой путеводители. На них униформа среднего разумного туриста: куртки на случай внезапного похолодания, выпуклости на животе, образованные сумочками на поясе, нехитрыми приспособлениями, предназначенными для защиты личных ценностей от хитрых воров. Немного поколебавшись, они заказывают вино, с виноватым видом чокаются друг с другом.

Для туристов, пожалуй, слегка рановато, зато самое время для прибывшего после них квартета старожилов с суммарным возрастом за три сотни лет. Перед ними появляются стаканчики розового и карты для belote. Но прежде чем они приступят к игре белот, четыре головы в плоских кепках, не то беретах поднимут взор и обозреют помещение на предмет наличия чужаков. Эти старожилы принадлежат к дотуристическому поколению, их все еще удивляет популярность Прованса, они еще не привыкли, что за свои полуразвалившиеся амбары и скромные земельные участки могут получить колоссальные, по их разумению, суммы. Развалина стоит четверть миллиона, небольшого размера дом принесет миллион. Putaing[41], как изменился мир…

Четыре мушкетера занялись картами, а нам пора познакомиться с одним из главных аттракционов кафе, с madame la patronne, дамой «определенного возраста» с внушительным декольте. Серьги ее размером напоминают обручи, на которых восседают попугаи. Я украл ее из одного марсельского бара. Там она господствовала над своей территорией в обтягивающих тигровой расцветки лосинах, отпускала напитки, шутки и ругательства в адрес завсегдатаев. Эта женщина родилась за стойкой и срослась с ней, подумал я тогда. По счастливому совпадению звали ее Фанни.

Ее имя неразрывно связано с площадкой для игры в boules под деревьями рядом с террасой кафе — еще одна украденная мною реалия. Оригиналом можете полюбоваться возле кафе «Лу Пастр» в Апте. Каждый день, если позволяет погода, зрители — все до одного знатоки — усаживаются на низкую каменную стену и обмениваются впечатлениями о действиях игроков. Сражаются в pétanque[42]. Этот вариант игры изобретен, возможно случайно, в Ля-Скота около ста лет назад. До той поры шар бросали в движении, но в тот знаменательный день один из игроков бросал шар, стоя в позиции «ноги вместе», то есть pieds tanqués. Уж устал он, лень одолела, мозоль беспокоила, артрит… Кто знает. Но новый стиль вызвал подражание, распространился, прижился.

А за стойкой бара находилась именно Фанни, дама чарующей внешности и доброго нрава. Когда в ходе игры кто-то впадал в отчаяние от неудачного развития событий, он покидал площадку, отправлялся в бар и в порядке утешения получал от Фанни поцелуй. Со временем процедура стала ритуальной, запечатлелась и в терминологии игры. Если в наши дни кто-то из сидящих на стенке проронит: «Té, il а encore baisé Fanny» [43], знайте, что это не амурная подробность, а констатация неумелого хода игры. Недавно я заметил выставленный в витрине набор шаров для игры в boules, по заверению изготовителя настолько совершенный, что его с энтузиазмом нахваливали как «Anti-Fanny».

Влияние Фанни наших дней, хранительницы моего воображаемого кафе, простирается далеко за пределы ее заведения и прилегающей площадки для игры в шары. Она гораздо больше, чем утешительница случайного неудачника, она нечто вроде деревенского психиатра, ей можно излить горести, ощутить моральную поддержку и почерпнуть бодрость в наполненном ею стакане. Она же и неофициальный банкир, может налить и в кредит, может даже и поддержать ссудой особо доверенного клиента. В награду за многочисленные и разнообразные благодеяния она получает щедрые вливания живительного информационного потока: деревенские сплетни. Вражда между кланами, домашние баталии, нелегальные связи, лотерейные выигрыши — все это улавливают ее чуткие уши. Она редактирует информацию, распределяет ее, она оберегает источники. Как журналист, туманно указывающий на «осведомленные круги, близкие к президенту», она никогда не укажет пальцем на поставщика сведений. «On‚ dit…», то есть «говорят…» и не более того. Но этого достаточно, чтобы зародились слухи, невидимые обитатели каждой деревни, чтобы понеслись по улицам, как собака за мячиком.

За редкими исключениями все взрослое население деревни ежедневно отмечается в кафе. Кто забегает на минутку, а кто застревает и надолго. Один из них оттуда почти не вылезает. Всегда припаян к табурету у края стойки, поближе к двери, в выгодной позиции для перехвата входящего, если тот недостаточно проворен. Это Фаригуль, отставной школьный учитель, работающий над книгой (только непонятно когда, учитывая его постоянное присутствие в баре) вот уже в течение восьми лет, с тех пор как он оставил академическую активность. Теперь его классная комната — помещение кафе, а вы его ученик. Если, конечно, вам не повезет.

Он вмещает в себе всю Académie Française, одержим чистотой французского языка и громогласно возмущается тем, что называет англосаксонской заразой, губительно сказывающейся на родном наречии и на многом другом. Основное направление его возмущения в наши дни — я бы назвал это его bête noire[44] — тлетворное и неудержимое влияние Голливуда. Фаригуль убежден, что киноиндустрия — ударный отряд тщательно продуманной антифранцузской культурной агрессии. Он, однако, признает, что на «Титаник» сходил, но исключительно чтобы полюбоваться на полюбившиеся ему скулы Леонардо Ди Каприо, если верить Фанни. Если его спросить о впечатлении, он резюмирует весьма кратко: «Судно затонуло, пассажиры погибли. Очень веселая история».

Слегка отстает от Фаригуля другой завсегдатай, Томми, деревенский мигрант. Родом он из далекой Скандинавии, но по какой-то причине много лет назад решил превратиться во французского фермера, к чему приложил немало усилий. Он, пожалуй, последний в деревне, кто курит «Голуаз» без фильтра. Ему удалось усвоить крестьянскую манеру докурить сигарету до последней четверти дюйма; приклеенный к губе окурок лихо дергается в симбиозе с нижней губой во время разговора. Пьет он pastis, который называет pastaga, а ежедневные полуденные бифштексы, steack frites, кромсает карманным ножом «Опинель» с деревянной рукояткой, которой колотит о стол, чтобы высвободить древнее почерневшее лезвие. Кто бы подумал, что перед нами отпрыск благопристойного семейства среднего класса из Осло?

Томми произвел себя в посредники в длительной вендетте братьев Виаль, владельцев соседствующих участков в долине под деревней. Смуглые жилистые братья Виаль, с узкими, как мордочки гончих, лицами не разговаривают друг с другом более двадцати лет. Причина раздора всеми — возможно, и ими самими — давно забыта. Вероятно, спор из-за наследства, из-за воды, из-за женщины или просто взаимная неприязнь, развившаяся до болезненных пределов сладострастной ненависти. Братья сидят в противоположных концах зала, время от времени поднимаясь с места, чтобы оставить яд взаимных обвинений Томми, который сразу отправляется с дипломатической миссией к адресату, с примиряющим пожиманием плеч передает сообщение и, кивая с видом серьезным и сосредоточенным, принимает ответ. Эта челночная дипломатия получила местное кодовое обозначение — «вальс трех мудрецов».

Легким дивертисментом для завсегдатаев кафе представляется бурный роман Жозетт, дочери пекаря, девушки, эмоциональное состояние которой можно определить по ее гардеробу в момент появления ее в дверях. Если роман ее в разгаре, то она вышагивает страусом на высоченной платформе, бедра ее обтягивает микроскопическая юбчонка, а на руке, как корзинка, болтается мотоциклетный шлем. Она весела, все время хихикает и шепчется с Фанни, отрывая от губ запачканный губной помадой стакан мятного «Перрье». Если же любовь опять в загоне, юбка и каблуки уступают место джинсе и летней обуви — эспадрильям, вместо хихиканья от стойки доносятся тяжкие вздохи, а Фанни сует ей в руку бумажную салфетку, чтобы промакивать слезы.

Сердечные дела совершенно не интересуют Мариуса, за исключением случаев, когда сердце останавливается и следуют очередные похороны. Для этого субъекта я создал в деревенской общественной иерархии позицию entrepreneur de pompes funèbres — похоронного распорядителя. Это назначение в какой-то мере легализует его хобби, хотя ему явно следовало бы выбирать более утонченные формы общения с будущими клиентами, особенно с Жаки, старейшим из игроков в карты.

— Eh, mon vieux, как ты себя сегодня чувствуешь?

Ça va, çа va, неплохо.

— Жаль.

Такой малости для обидчивого достаточно, чтобы сменить деревню, отправиться умирать куда-нибудь в иное место. Однако надеюсь, что небольшой курс перевоспитания поможет Мариусу замаскировать свой гробокопательский энтузиазм, жажду устроить то, что он называет «окончательным торжеством», всему человечеству. И прежде всего ему следует отказаться от идеи принимать ставки на пари, кто раньше умрет. Участниками становятся все, кто старше шестидесяти пяти. Ставки принимаются на выживание, выплата призовых сумм на только что насыпанном могильном холмике. Мариус считает, что эта процедура ничуть не кошмарнее, чем страхование жизни.

Вы могли обнаружить заметный дисбаланс полов посетителей. Мужчины преобладают. Куда девались женщины Сен-Бонне?

Разные поколения держатся вне кафе по разным причинам. Те, что помоложе, ходят на работу, а после трудятся дома: убирают, разбираются со счетами, нянчатся с детьми и готовят ужин для старшего ребенка — мужа, который спасается от всех этих обязанностей в кафе.

У старших дам две проблемы. Первая — Фанни, которая чрезмерно dragueuse[45], чересчур дерзка, на их взгляд, и вся грудь у нее наружу. Вторая причина в том, что функцию общественного наблюдательного комитета деревенские дамы куда более успешно осуществляют с небольшой площади у въезда в деревню. Устроившись на стульчиках перед домом своего главнокомандующего, вдовы Пипон, они держат под обстрелом всю деревню, на экране их радара высвечены почта, boulangerie, кафе, автостоянка, mairie, церковь. Дамы не прикидываются, что вышли свежим воздухом подышать, хотя некоторые маскируются прихваченным с собой вязанием. Цель их собрания — наблюдение и анализ жизни деревни.

Самое незначительное отклонение от нормы вызывает немедленную реакцию. Молодая домохозяйка покупает больше хлеба, чем обычно, — следовательно, ожидает гостей. Что за гости, откуда? Закоренелый еретик вдруг заявился в церковь. Должно быть, есть ему в чем покаяться. Что он такое вытворил? Местный агент по недвижимости подкатил на своем мафиозно-черном «лендкрузере» к мэрии, нырнул внутрь с папкой под мышкой. На чей дом он пытается наложить лапы? И — mon Dieu! — туристы! Туристки! Эти девицы носятся по улицам в нижнем белье, скоро совсем голыми начнут разгуливать. Это в Сен-Бонне-ле-Фруа, респектабельном селении! Когда уж совсем ничего не случается, пожилые дамы возвращаются к питейным привычкам завсегдатаев кафе, к амурным делам Жозетт: «Она плохо кончит, вот увидите!» — или старым неподтвержденным, а значит, вполне вероятным толкам.

Этот наблюдательный комитет представляет собой неотъемлемую часть семьи, в которую вы собираетесь вступить, если намереваетесь жить в маленькой любопытной общине, и в этом один из недостатков деревенской жизни. Мы как-то попытались, много лет назад, и результаты поползновения до сих пор свежи в моей памяти. Едва мы въехали, как на пороге появились с инспекцией две пожилые незамужние сестрицы, жившие по соседству. Они сунули носы повсюду и поинтересовались, что сколько стоит. Заметили, как нам повезло, что у нас телефон, один из немногих в деревне. На следующее утро появился их брат, копивший неосуществленные телефонные разговоры в течение трех месяцев, отзвонился и оставил на столике возле телефона пятьдесят сантимов.

Мы мирились с этим и со всем последующим, потому что мы иностранцы, меньше всего нам хотелось кого-то обидеть. В конце концов, мы их выбрали, этих людей, а не они нас.

Деревенская жизнь быстро научила нас, что, выигрывая в общении, теряешь в уединении. В любое время в окне могла возникнуть чья-то физиономия, и за этим следовал стук в дверь. И никуда от этого не денешься. Можешь прятаться, но сбежать некуда. Они знают, что ты дома. Знают, потому что ставни открыты, никто не уходит из дома, не закрыв ставни. Конечно, можно закрыть их и остаться дома, чтобы одурачить соседей, но что за радость сидеть в темноте! Следят за вашими движениями, за вашей почтой. Ваши привычки обсуждаются и анализируются.

Конечно, все это типично не только для Франции. То же самое происходит на Гебридских островах, в Вермонте, под Мюнхеном. Везде новоприбывшие возбуждают любопытство, а в новоселах вы пребываете добрых пять, а то и десять лет. Многим это нравится, но я к ним не отношусь. Я хотел бы следовать по своим делам, не объясняя каждые полсотни шагов, куда и зачем я направляюсь. Мне кажется, что частная жизнь должна оставаться личным делом. И потому деревней, даже моей идеальной деревней Сен-Бонне-ле-Фруа, лучше наслаждаться с некоторого расстояния. Ее всегда приятно посетить. Но жить лучше подальше.

Почему так полюбился Прованс

Путешествуя по проселкам Воклюза, нельзя не заметить большого процента автомобилей явно не первой молодости, а если точнее — откровенного четырехколесного металлолома. Проржавевшие кузова, двигатели, задыхающиеся в последней стадии чахотки, отваливающиеся выхлопные трубы — кажется, эти автомобили не младше их хозяев, добрых душ, примирившихся с механическим несовершенством своих четырехколесных друзей. Когда мы впервые прибыли в Прованс, я полагал, что эта верность ржавому железу проистекает из, как бы это тактичнее выразиться, экономности владельцев, должно быть, также из свойственного сельским жителям почтения к технике, нежелания расстаться с механизмом, если он еще не окончательно перестал тарахтеть, если его еще можно заставить функционировать. Затем мы сами купили автомобиль, и я понял истинную причину.

Нет, не скупостью объясняется приверженность местных автомобилистов к кашляющим, хромающим, ковыляющим «ситроенам» 1971 года и «пежо» с четырехсоттысячным километровым пробегом. Причина изобилия на дорогах проржавевших консервных банок в том, что процесс приобретения нового автомобиля зачастую превращается в хождение по мукам, требует столько нервов и времени, что вы предпочтете пореже к нему возвращаться. Как обнаружилось, для покупки автомашины недостаточно предъявить права на управление и платежные средства. От покупателя требуют доказательств того, что он действительно существует на свете, официально существует. И не воображайте, что для этого довольно помакать перед носом чиновника своим паспортом. От вас потребуется куча иных документов, причем не вся куча сразу, вас заставят побегать за ними. А вдруг ваши права, ваша чековая книжка, ваш паспорт — всего лишь искусные подделки? По каким-то причинам считается, что счета на телефон и электричество подделать сложнее, чем паспорт. Эти последние, а также стопка адресованных вам старых конвертов — гораздо более авторитетные свидетельства вашего существования на планете. Долгим и трудным окажется ваш путь к новому автомобилю, требующим терпения и выносливости. Так было, во всяком случае, когда мы пошли этим путем семь или восемь лет назад.

Нет, конечно же ситуация изменилась, убеждал я себя, когда пришла пора сменить машину. Родилась и успешно развивается Новая Европа, вовсю трезвонит о своей эффективности, о международном сотрудничестве. Заводы ежегодно штампуют сотни тысяч самоходных тележек, их следует продавать, облегчать их путь к потребителю. На нашей стороне «большой бизнес». И если даже обстоятельства не изменились, я более не желторотый птенец, заматерел, набрался опыта. Я знаю, чего ожидать, что от меня требуется. Поэтому я собрал на свою персону внушительное досье, включая справку о группе крови, старые авиабилеты и поздравительную открытку от моего бухгалтера по случаю Нового года. Что еще требуется для подтверждения моей реальности и благонадежности? Я подготовился ко всему. Но только не к тому, с чем столкнулся.

Решившись поддержать местных предпринимателей, я направился к автодилеру в Апте. Лавочка оказалась размеров весьма скромных, но выглядела достаточно солидно. На столе жужжал и икал компьютер, у стенок на стойках завлекали покупателя яркие пятна брошюр, ноздри щекотал запах новой механики, помещение чистое и уютное. В объем помещения как-то умудрились втиснуть даже два автомобиля, тоже настолько отполированных, что я даже прикоснуться к ним стеснялся. Вот она, Новая Европа, дошедшая до Прованса, сказал я себе. Здесь работают люди, думающие о деле.

Только вот людей, пекущихся о насущном, я не заметил. Прошло несколько минут, я заскучал, но тут из-за стойки появилась женщина, спросила, что мне угодно.

— Вот, хочу машину купить, — ответил я.

— А-а… Attendre[46].

Она исчезла. Прошло еще несколько минут. Я углубился в третью брошюру, увлекся вариантами оформления и перчаточным отделением с дистанционным управлением, так что не сразу заметил плотного господина в клетчатой рубахе и берете, подошедшего ко мне со спины.

— Это вы желаете машину? — осведомился мужчина.

Я заверил его, что желаю. Поскольку уже определился и с моделью, и с цветом, и с обивкой. Оставалось определиться с ценой и сроком поставки.

— Ah bon. — Он поправил берет. — Дело за продавцом.

— Извините, а разве не вы продавец?

— Beh non. Я за двором приглядываю. Сын мой торгует.

— Что ж, пригласите сына.

— Beh non. Сын en vacances. В отпуске.

Джентльмен в берете ничем не мог мне помочь. Однако он заверил меня, что сын его через недельку-другую вернется отдохнувшим и посвежевшим и уладит дело наилучшим образом. Мне же тем временем доверили — бумага нынче подорожала, много не наберешь — буклет производителя, чтобы я более подробно изучил товар на досуге. Вы можете расценить это как угодно, но, по мне, я столкнулся с примером ненавязчивого обслуживания или же вопиющей безалаберности. В моем конкретном случае — с очередным напоминанием, что я попал в Прованс. Странности здесь на каждом шагу, и отсутствующий на рабочем месте продавец — лишь одна из них. Перед тем как покинуть городок, мы столкнулись с еще одной аномалией, посетив городской железнодорожный вокзал.

Он находится несколько в стороне от ведущей в Авиньон дороги. Кремового цвета постройка возникла в суматошные дни промышленной революции XIX века, до возникновения конкуренции со стороны внерельсовых средств передвижения, автомобиля и аэроплана. Двухэтажное сооружение в буржуазном стиле украшено круглым окном, oeil-de-boeuf немигающим взглядом уставившимся на выстроенный напротив отель «Виктор Гюго», готовый предложить усталым путникам номера с ватерклозетом по сто семьдесят пять франков за ночь. Рядом с вокзалом небольшой сквер, перед фасадом оживленная автостоянка, машины то и дело подъезжают и отъезжают — обычная для привокзальной площади картина. Бойкая обстановка, так и подмывает отправиться в путь в какой-нибудь уголок Прованса, а то и подалее.

Я собирался приобрести два билета на скоростной поезд TGV от Авиньона до Парижа. С этой целью я и обратился к господину, восседавшему за своим компьютером в помещении кассы.

— О, разумеется, — ответил он, выводя на экран расписание отправления поездов. — Вы можете приобрести у нас билеты до любой железнодорожной станции на территории Франции, можете также отправиться в Лондон на экспрессе «Евростар», хотя для этого придется сделать пересадку в Лилле. Когда вы хотите отбыть?

Я выбрал время отправления и спросил его, какой поезд из Апта доставит меня в Авиньон для пересадки на TGV. Он взглянул на меня недоверчиво, как будто опасался, что я шучу.

— Отсюда вы не сможете добраться до Авиньона.

— Как?

Он встал:

— Venez, monsieur[47].

Я последовал за ним к противоположной стене, где он распахнул передо мной дверь, за которой оказался заброшенный перрон и та полоса земли, по которой когда-то тянулись рельсы. Я тщетно искал взглядом две сияющие стальные нитки chemin de fer[48], уходящие к горизонту, дымок, светофоры, стрелки… Увы, никакой самый решительный поезд не смог бы скосить всю буйную сорняковую растительность, скрывшую полотно пути. Апт окончательно выбыл из расписаний французских железных дорог. Однако меня успокоили, сообщив, что, если проявить достаточную расторопность, легко можно заказать такси.

Думайте что хотите о железнодорожном вокзале, оторванном от железной дороги, но он, по крайней мере, функционирует в своем усеченном ассортименте услуг в течение всего рабочего дня. Это выделяет его на фоне бесчисленного множества заведений Прованса, открывающихся и закрывающихся для клиентов по графику, способному озадачить непосвященного. Гастрономические лавки, épiceries[49], парфюмерные, посудные, газетные киоски, салоны антиквариата, бутики — несть числа пунктам перечня — следуют неписаному правилу: открываются ли они в восемь утра, в десять ли, но в полдень дружно запираются на ланч, опускают ставни на два, а то и на три часа. В малых деревнях и на четыре, особенно в летнюю жару, когда душа просит, а организм требует продолжительного дневного отдыха.

И как только вам покажется, что вы освоились и отыскали в этом хаосе систему, вас огорошивает нововведение. Вы отправляетесь за сыром в лавку, которая всегда открывалась ровно в три, и обнаруживаете витрины, закрытые ребристым железом жалюзи, и табличку на дверях, информирующую вас о fermeture exceptionelle[50]. Ваша первая мысль, что скончался член семейства владельца лавки, но когда жалюзи не поднимаются и через три недели, вы понимаете, что произошло событие примерно равнозначное: владелец отправился в ежегодный отпуск. Ваше смелое предположение оказывается верным, его подтверждает и мадам, вернувшаяся на рабочее место после отпуска. Почему она не сообщила заблаговременно о своих планах? Ох, знаете, такого рода объявление могло бы привлечь внимание грабителей. В эти опасные времена на сыр развелось столько охотников…

Капризы коммерции становятся еще более необъяснимыми в августе, когда миллионы французов оставляют конторы и конвейеры, ищут приключений в дороге или покоя на природе. Прованс среди отпускников весьма популярен, поэтому местные предприятия в большинстве своем работают не покладая рук, обслуживают туристов и пополняют банковские счета. В это время вы без проблем найдете в торговых заведениях как хлеб насущный, так и почтовые открытки, керамику, сувениры из оливковой деревесины, крем для — или от — загара. Но в случае, если понадобится нечто слегка неординарное, возникающее в конторах и на сборочных конвейерах далекого севера, в округе Парижа, вам, возможно, придется запастись терпением.

Мои парижские друзья, проводившие отпуск в своем сельском домике на юге, обнаружили, что их электрический чайник приказал долго жить. Будучи верными клиентами, они направились в ту же лавку, в которой когда-то приобрели старый чайник, чтобы купить ему замену. С улицы они заметили в витрине несколько запылившийся, но, очевидно, новый чайник, точно такой, какой они и хотели. Входя в магазин, они уже приготовили чековую книжку. Хозяин весьма сожалел, но ничем помочь не мог. Запас чайников на полках кладовой, к его величайшему сожалению, исчерпался, а фабрика под Парижем в полном составе отдыхает, так что новых поступлений можно ждать лишь в середине сентября. DésoIé[51].

Но, мсье, воззвали к нему мои друзья, нам несказанно повезло, у вас в витрине точная копия нашего старого доброго чайника. Мы берем его.

Хозяин лишь развел руками. Тот чайник никак не может покинуть витрину по соображениям рекламного характера. Как иначе народ узнает, что заведение торгует данной marque[52]?

Никакие аргументы не смогли поколебать хозяина. Он отверг предложение поместить в витрине их старый чайник, не внял также мольбам заплатить наличными, обычно принимаемым во внимание продавцами. Чайник остался в витрине, где, насколько я в курсе, до сих пор аккумулирует пыль и служит символом августовских хождений по мукам.

Август во многих отношениях труднейшее время в Провансе. И не только потому, что местность наводняют туристы. От толпы можно сбежать, но от погоды никуда не денешься. А погода в августе, как выражаются фермеры, весьма excessif[53], ее подготовили долгие жаркие июльские дни. Неделю за неделей солнце, кажется, не слезает с небосвода, жар пропитывает холмы, каменные дома, плавит асфальт, покрывает землю сетью трещин, сушит траву, превращая ее в бурое сено, бьет вас по макушке, волосы обжигают пальцы. Наконец, обычно к середине августа, воздух уплотняется чуть ли не до густоты сиропа. В кустах все замирает, смолкают цикады, и вы ощущаете, что природа затаила дыхание, чего-то ждет.

Это затишье перед грозой — ваш последний шанс пройтись по дому и вытащить из розеток вилки факса, компьютера, автоответчика, телевизора, аудиосистемы. Как только засверкают молнии и гром ударит вас по ушам, домашнее электроснабжение почти наверняка отключится. Но прежде чем это произойдет, природа вполне может успеть нанести последний мстительный удар по современной технологии, безвозвратно повредить мозг чувствительной электроники. Таким образом мы потеряли два факса, а автоответчик стал страдать неизлечимым заиканием.

Наше утешение — место в первом ряду партера на захватывающем представлении, организованном матерью-природой. Пространство долины представляет собой неподражаемый усилитель для раскатов грома, от которых, кажется, вот-вот рассыплется черепичная кровля. Молнии долбят гребень горного кряжа, на мгновение высвечивая каждую скалу, каждый валун, обрисовывая их силуэты на фоне вечернего неба. Собаки жмутся к нам, прижав уши к головам. Редкий случай, когда они охотно бегут в дом. Ужинаем при свечах, радуемся защите толстых каменных стен, наблюдаем за движением грозового фронта, за мельканием молний, постепенно удаляющихся к холмам Верхнего Прованса.

Воздух охлаждается, в нем чувствуется влага, падают первые увесистые капли дождя, иссохшая земля как будто вздыхает в предвкушении. В течение нескольких секунд капли превращаются в поток. С крыши вода стекает сплошной пеленой, прорывает в гравии русла, смывает растения, затопляет цветочные рабатки, тарабанит по столу перед домом. Двухмесячная норма осадков изливается на землю в течение получаса. Прекращается потоп так же внезапно, как и начался. Шлепая по лужам, мы выходим на террасу, спасаем изгаженный зонт, опрокинутый потоком.

На следующее утро небо снова безмятежно синеет, солнце снова палит, вымытые поля исходят паром. К вечеру уже ничто не напоминает о вчерашнем потопе, все сухо, растительность томится и вянет. Дом, однако, еще не забыл о случившемся. Трубопроводы, цистерны, баки, сифоны булькают, чихают, вчерашний потоп замаскировался, спрятался, но дает о себе знать. Краны плюются рыжей жижей, кухонные остатки — луковая шелуха, чаинки — всплывают в унитазе. Гости удивляются этим явлениям, поскольку пользуются беспроблемной городской канализацией.

Много-много сюрпризов готовит жизнь в Провансе. Прошлым летом в одно из воскресений моя жена вернулась с рынка в Кустеле, все еще удивленно покачивая головой. На одном из лотков ее внимание привлекли цветки courgette[54], которые можно фаршировать или обжаривать, обмакнув в жидкое тесто, прекрасный летний рецепт. Она попросила полкило.

Не так все просто. Продавец с готовностью оторвал полиэтиленовый пакет от рулона:

— Прекрасно, мадам. Вам мужских или женских?

Недавно один из наших гостей, склонный к оживленной жестикуляции во время беседы, опрокинул себе на брюки стакан красного вина. На следующий день он отправился с брюками в химчистку. Мадам распластала его штаны по прилавку, профессиональным взглядом оценила загрязнение и озабоченно покачала головой. Не исключено, сказала она, что пятно можно удалить, но это зависит от сорта вина. Что именно он опрокинул на штаны, «Шатонеф» или одно из легких люберонских красных? Удивленная тем, что он не смог вспомнить, она прочитала ему краткую лекцию о красящих возможностях разных вин, в зависимости от содержания танина, и, казалось, была готова приступить к разбору сортов и марок, когда ее внимание отвлек следующий посетитель.

Наш приятель вернулся под сильным впечатлением от услышанного. Он поведал, что опрокидывал на себя бокалы по всей Европе и в нескольких крупных городах Соединенных Штатов, но нигде его так досконально не допрашивали в химчистках. В следующий раз, сказал он, придется захватить вместе со штанами и этикетку, а может, и бутылку с пробой.

Провансальцев хлебом не корми, дай посоветовать, поучить, наставить на путь истинный и спасти несведущего от неминуемой погибели. В качестве иностранца, отваживающегося возводить напраслину на бедный Прованс, меня часто зажимали в угол, и обвиняющий указующий перст маячил перед моим любопытным носом. Я этим обменом мнениями обычно наслаждался, шла ли речь о лучшем способе поглощения дыни либо о брачных привычках диких кабанов. Нередко случалось, что правда-матка в таких спорах оказывалась на моей стороне. Но в подобном случае истина отметалась в сторону, как нечто несущественное. Мой оппонент интересовался не фактами, а тем, за кем останется последнее слово.

Одним из моих самых тяжких преступлений остается accent aigu[55] на «э» в слове «Люберон», преступление, с моей точки зрения, не самое тяжкое, но в глазах прованских пуристов непростительное. Возмущенные письма клеймили меня, авторы их цитировали таких авторитетных классиков, как Жан Жионо, Анри Боско, призывали строго следовать классикам Прованса, учиться их превосходному языку. А однажды меня припер к стенке самозваный профессор французского языкознания мсье Фаригуль. Кто дал мне право коверкать чужой язык? Такой категорический вопрос поставил он передо мной.

Я пустился на поиски тех, кто дал мне это право. Казалось, нашел могучих союзников. В словаре Ларусса, на картах Национального географического института, в «Этимологическом словаре названий рек и гор Франции» и на мишленовских картах Воклюза Люберон появляется с ударениями. А это ведь не какие-нибудь бульварные листки. Серьезные официальные источники, составленные квалифицированными специалистами. Наконец-то, обрадовался я, последнее слово останется за мной.

Ничуть не бывало. Перечислив своих авторитетных союзников Фаригулю, я увидел, что ничуть не поколебал его убежденности. Он презрительно скривил губы и издал несколько сообразных его гримасе звуков.

— Но ведь «Ларусс», «Мишлен»… — лопотал я.

— Bof, — изрек он. — Они же из Парижа. Что они понимают там, в Париже…

Бедные парижане. Будучи французами, они все же остаются иностранцами, а потому и относятся к ним здесь как к чему-то чужому, с подозрением. Над ними издеваются, но в то же время возмущаются их заносчивостью, снисходительным ко всему отношением, модной одеждой, новыми автомобилями, тем, что они покупают хлеб в булочных, тем, что они парижане. В языке провансальцев появилось ругательное слово parisianisme, означающее ползучее тлетворное влияние на разные аспекты жизни Прованса. Парижан даже обвиняют в попытках вмешаться в жизнь местной природы. В прошлом году по округе циркулировал слух о том, как парижане — владельцы летних домов в одной из шикарных отпускных деревень, называемой Сен-Жермен-Сю, пожаловались мэру на шум. Их сиесту, видишь ли, отравляли cigales[56]. Как уснуть, если эти нахальные существа с таким шумом трут свои конечности?

Можно себе представить, как мэр отнесся к этому crise municipale[57]. Отложив остальные дела, он организовал бригаду охотников за шумными насекомыми, вооружил их сачками и аэрозольными баллончиками и бросил в атаку на кусты и кочки. Хотя, скорее всего, мэр среагировал на жалобы зарвавшихся парижан, если таковые имели место в действительности, привычным местным ответом на такого рода запросы — полномасштабным пожатием плеч, каковое выполняется местными экспертами этого жеста следующим образом.

Перед тем как основные части вашего тела придут в движение, следует произвести определенную… как бы разминку. Ваши первые действия сводятся к нахмуриванию бровей и легкому наклону головы набок. Этим вы показываете, что не можете поверить в глупость, нелепость, наглость, тупое невежество того, что услышали только что от этого, извините за выражение, парижанина. Затем следует напряженная пауза, позволяющая парижанину повторить свое требование, на этот раз уже несколько раздраженно. Возможно, он сочтет вас глухим или же примет за бельгийца, смутившегося сложностью его парижской акцентуации. Что бы он там себе ни воображал, теперь вы можете быть уверены, что полностью завладели его вниманием. Стало быть, наступил момент уничтожить его и высказанную им ахинею серией плавно переходящих одно в другое движений, составляющих полномасштабное пожатие плеч.

ШАГ ПЕРВЫЙ

Нижняя челюсть выпячивается вперед, уголки губ опускаются как можно ниже.

ШАГ ВТОРОЙ

Брови поднимаются и выгибаются, подбородок несколько возносится ввысь.

ШАГ ТРЕТИЙ

Плечи поднимаются до уровня мочек ушей, локти прижимаются к бокам туловища, предплечья поднимаются до уровня пояса ладонями вверх, пальцы разводятся веером.

ШАГ ЧЕТВЕРТЫЙ (на ваше усмотрение)

Вы издаете губами краткий, исполненный глубочайшего презрения звук, несколько напоминающий испускание газов из кишечника.

После этого можете вернуться в исходное положение.

Процедура несколько напоминает упражнение йогов. Я наблюдал ее сотни раз. Она может использоваться для выражения несогласия, неодобрения, возмущения, презрения, она эффективно завершает любую дискуссию. Насколько я знаю, контрпожатие плеч или иной парирующий жест на эту процедуру не разработан. Особенно удобна она для человека, французским языком владеющего отнюдь не в совершенстве. Скажем, для меня. Очень выразительная и многозначительная процедура.

Недавно мне пришлось оказаться реципиентом полномасштабного пожатия плеч. Заинтригованный сообщениями о преобразившихся в результате реновации toilettes publiques[58], я отправился в Кавайон. По прежним посещениям я запомнил нечто непримечательное, подземное, промозглое зимой и душное летом. Без сомнения, отвечающее назначению, функциональное, но не слишком эстетичное. Чего ожидать от подобного заведения!

Изменения бросились в глаза сразу. Особенно разительными казались преобразования издалека, до приближения. Сангигиеническое заведение увенчала круглая клумба с множеством ярких цветов. Среди них, отвернув голову от солнца, расположилась отдыхающая обнаженная особа женского пола юного возраста и без всяких дефектов сложения, выполненная из светлого камня. Несомненно, она что-то символизировала, какие-то потоки воды или радости гигиены. Ценное дополнение получил городской ландшафт. Обнаженная красавица служила прелюдией к посещению подземелья, обещая клиентам заведения благословенное облегчение и дальнейшие эстетические изыски.

Одним из внутренних нововведений заведения оказался представитель рода человеческого, исполняющий роль как бы гида. Он с готовностью направлял messieurs и mesdames, соответственно, в мужские и женские кабинки, получая за услугу скромное вознаграждение. Вторым оказался выбор оборудования. Франция известна своим стремлением шагать в ногу с прогрессом. Любое технологическое достижение здесь осваивается без промедлений, начиная от сверхзвуковых «конкордов» и кончая электроникой для изничтожения кротов. Естественно, я ожидал каких-то немыслимых достижений в области санитарии, автоматически стерилизующихся кабинок по меньшей мере, возможно, сидений с подогревом для холодного времени года.

Однако я как будто попал в музей истории сангигиены. В полу каждой кабинки оказалась чаша из сантехнической керамики площадью примерно в три квадратных фута, с дырой в середине и прямоугольными рифлеными подставками для ног с обеих сторон от дыры. Приспособление это использовалось еще на заре эпохи канализации и известно во Франции как модель à la turque. Я воображал, что ее давно сняли с производства, что она уцелела лишь в отдаленных уголках Франции, до которых не дотянулся прогресс. Но вот оно, передо мной, новое, недавно с завода, странно анахроничное в конце ХХ века.

На выходе я спросил смотрителя заведения, по какой причине для современного туалета выбрали такое древнее оборудование. Чтобы не поощрять вандалов? Чтобы отбить охоту эгоистически засиживаться, забыв о нуждах современников, у посетителей с журналами? Руководствуясь странными эстетическими критериями? Из ностальгии по добрым старым временам, когда все было лучше? С таким же успехом я мог добиваться у него раскрытия секретов философского камня. Он ответил полномасштабным пожатием плеч.

— С'est comme çа, — сказал он. — Вот так.

Не нравится — не ходи.

Что может радовать в длинном перечне провансальских странных вывихов, большинство из которых, кажется, специально придумано для вящего неудобства, для того, чтобы угробить как можно больше времени? Задача, рассчитанная на полчаса в «нормальной» местности, занимает здесь все утро и остается невыполненной. Назначенные встречи переносятся, забываются и отменяются. Простейшие домашние проблемы приобретают глобальный характер и требуют сложнейших решений. Ничего в простоте. Климат неумеренный, часто откровенно разрушительный. А иностранец, будь то парижанин, голландец, немец, британец, сколько бы он в Провансе ни прожил, никогда не будет считаться никем, кроме как задержавшимся туристом. Кажется, ничего естественного.

Но мне нравится, многое нравится, почти все и почти всегда. Эти странности — составляющие характера края и населяющего этот край народа. Приезжим во многом идут навстречу. Для них устраиваются фестивали, для них открываются мелкие отели, рестораны, ради них готовы и всякие модные нововведения перенять. То и дело можно увидеть, как тракторист в винограднике одной рукой прижимает к запыленному уху мобильный телефон. Мне иногда кажется, что Прованс пытается разорваться, одной ногой увязнув в прошлом, другой пробуя почву будущего. Однако не сказал бы, что за двадцать с лишним лет, прошедших с момента моего первого приезда в Прованс, многое здесь изменилось. Жизнь не ускорилась, ее ритм определяется сезонными изменениями. Рынки по-прежнему торгуют продукцией, избежавшей современной мании стерилизации, герметизации и целлофанизации. Природа по-прежнему дикая, не изуродованная гольф-гектарами, Диснейлендами, уродинами кондоминиумов. Иной раз и тишину услышишь. В отличие от многих других прелестных уголков земли, которых легкодоступность и прогресс сделали шумными, предсказуемыми, стандартизованными, Прованс сохранил свое лицо, неповторимый индивидуальный аромат. Он может восхищать, может и вызывать досаду, как старый друг с трудным, неуживчивым характером. Таков уж он, Прованс. Не нравится — не ходи.

Путеводитель по Марселю для начинающих туристов

Кроме Парижа во Франции я смог бы назвать лишь один город с неповторимым лицом, пользующийся международной известностью. Лилль и Лион, Сент-Этьен и Клермон-Ферран не могут похвастать сравнимой степенью узнаваемости за рубежами страны. Если же упомянуть Марсель, практически каждый представит себе — порой, правда, неверно, — о чем идет речь, почти у каждого сложился в сознании фасад этого города. Увы, это воображаемое лицо вряд ли лишено изъянов. Пьяные матросы, буянящие на Ла-Канбьер, дурной репутации портовые бары, мрачная тюрьма в замке Иф, узкие улочки, куда лучше не соваться после наступления темноты, и благодаря фильму «Французский связной» возникшее подозрение, что не только рыба меняет хозяев на ежедневном рынке на Ке де Бельж. Марсель считают экзотическим, грубым и достаточно опасным. И если бы только иностранцы! Помню, как меня предупреждал много лет назад мой сосед Фостен. Он побывал в Марселе только раз в жизни и больше туда не стремился. Я пытался разузнать, что с ним там стряслось, но он только качал головой и повторял, что если еще раз обстоятельства вынудят его туда направиться, то пистолет прихватить он ни за что не забудет.

А ведь не найдешь на земле города, история которого началась бы столь романтично. Согласно легенде, без сомнения, лелеемой и украшаемой марсельцами, любителями истории, город основала любовь. За пятьсот девяносто девять лет до Рождества Христова фокейский навигатор по имени Протис прибыл к этому берегу как раз к брачному пиру местного короля Нанна. В ходе торжественного мероприятия дочь короля Гиптис взглянула на Протиса и решила, что он создан для нее. Любовь с первого взгляда, удар молнии — coup de foudre. Король благословил брак и подарил новобрачным сто пятьдесят акров прибрежной территории, на которой они и обосновались. Так родился Марсель. С тех пор здесь постоянно жили люди. За двадцать шесть веков население существенно увеличилось, вместо двоих влюбленных здесь сейчас проживает примерно миллион самых разных представителей рода человеческого.

Как и город, жители его получили репутацию несколько странных — un peu special, причем чудинка здесь подразумевается отнюдь не положительного свойства. Марсельцы славятся как любители несколько модифицировать истину, в чем-то преувеличить, что-то исказить — попросту говоря, соврет — недорого возьмет. Подозреваю, что объясняется это тем, что Марсель — город портовый и эта «специфичность» вызвана общеизвестной рыбацкой склонностью к рассказам о «во-о-от такой рыбине». Только возле Марселя, сообщает молва, сардины иной раз вырастают до размеров молодой акулы. Если вы захотите увидеть такую сардину, вас разочаруют, скажут, что приехали вы неудачно, крупная рыба подходит к берегу только при полной луне. Если вы приедете в полнолуние, вас отошлют к новолунию. Советы эти, правда, редко даются с серьезными физиономиями, чаще с улыбкой и смешком. Но репутацию марсельцев эти смешки не спасают. Мне говорили, что в Марсель всегда надо брать с собой несколько кристалликов соли и почаще использовать эту соль в беседе.

То есть если вы поймете, о чем речь. Марсель никогда не славился стремлением выполнять то, что велит французское правительство, история трений с Парижем давняя, касается она и стиля речи. Как следствие, Марсель избегает языка официального Парижа. Вносит свою лепту акцент. Произношение настолько шероховатое, что самые знакомые слова кажутся вымоченными в каком-то густом соусе. Что же касается местных слов и оборотов, то вы ощущаете себя брошенным в водоворот совершенно нового языка.

Вот одна из многих фраз, поставивших меня в тупик. Разобраться с ней я смог, лишь когда мне ее предъявили написанной на бумаге.

«L'avillon, с'est plus rapide que le camillon, mme si y a pas de peuneus». — «Самолет быстрее грузовика, хоть и без шин».

Относительно простая французская фраза становится непонятной, поданная под марсельским маринадом. Ситуация осложняется, если произносимая фраза — местное изобретение. К примеру: «Il est un vrai cul cousu». Этой фразой обозначают того, кто лишен чувства юмора, от кого улыбки не дождешься. В буквальном же переводе она означает, что у этого человека зашита задница. Если же бедняга не только мрачен, но и считается несколько умственно ненормальным, о нем говорят: «Il est bon pour le cinquante-quatre» — ссылка на трамвай маршрута 54, на котором можно доехать до психлечебницы.

Имена, любовно выбранные родителями для своих отпрысков, тоже не избегают марсельской обработки. Андре, хочет он того или нет, называют здесь Деду, Франсис становится Сису, Луиз — Зиз. Подрастая, дети употребляют слова, которых нигде более во Франции не услышишь: momo и mafalou, toti, scoumougne и cafoutchi. Этот особый язык внутри языка иногда очень близок к прованским диалектам, но в нем встречаются заимствования из языков иммигрантов, осевших в Марселе на протяжении столетий и прибывших из Италии, Алжира, Греции, Армении и бог весть откуда еще. Получившийся языковый компот, сочный и богатый, ошеломляюще действует на вновь прибывшего.

Но попасть в Марсель тоже не всегда просто. Попробуйте-ка найти центр этого города. Лучше всего, конечно, прибыть в него морем. Тогда вы согласитесь с мадам де Севинье, ошеломленной «его магической красой». С моря вы увидите Марсель целиком: аккуратный прямоугольник старого порта, раскинувшийся за ним город, уловите золотое сияние базилики Нотр-Дам де ла Гард. Но если приедете по шоссе, как и мы, то ваши первые впечатления утонут в виадуках, туннелях, в путанице многоуровневых развязок. Мадам де Севинье этого автодорожного кошмара избежала. Это суматошное движение и эта архитектура машинного муравейника пробудили во мне жажду разрушения.

К старому порту мы нашли дорогу исключительно в силу везения, и настроение вмиг улучшилось. В этом волшебство приморских городов: вдруг после скученности внутреннего города перед тобой открывается морская даль, вместо вони из выхлопных труб ноздри овевает соленый ветерок с моря. А в Марселе добавляется своеобразная нагрузка на барабанные перепонки: торговки рыбой наперебой расхваливают свой товар.

Рыбный рынок начинает работу в восточной части порта около восьми часов утра. Торговки с обветренными лицами, в резиновых сапогах стоят за низкими ящиками размером с малый обеденный стол. Улов дня еще трепещет перед ними, рыбьи глаза провожают проходящих укоризненным взглядом. Задержитесь на миг, и мадам — похоже, что мужья ловят рыбу, а жены ее продают, — схватит рыбину с лотка и сунет вам под нос.

— Нюхните, как пахнет море! — Она шлепнет рыбину ладонью, и та начнет извиваться. — Дура я, — причитает торговка, — продаю живую рыбу по цене мертвой. Рыба полезна для головы, для любви, venez, la mamie, venez![59]

Клиенты выбирают, нюхают, покупают. Они уносят покупки в синих полиэтиленовых мешках, осторожно держа их подальше от себя, потому что рыба все еще трепыхается.

За торговыми местами рыбного рынка начинается пестрое разноцветие как будто сросшихся бортами маломерных судов. По ним можно удалиться на несколько сотен ярдов от берега, не замочив ног. Плавучие распивочные, гоночные, прогулочные; роскошные посудины, сияющие десятком слоев лака; толстопузые паромы, которые могут переправить вас на маленький остров с мрачной репутацией.

Замок Иф, старший брат тюрьмы Алькатрас в бухте Сан-Франциско, был построен в шестнадцатом столетии и использовался для удержания нежелательных лиц вне границ города. Слабым утешением для заключенных служил чистый морской воздух, а вид Марселя, живописно раскинувшегося всего в миле, усугублял их душевные мучения. Драматическая ситуация подсказывала сюжет, и таким образом появился никогда не существовавший в реальности узник замка Иф, знаменитый граф Монтекристо. Его изобрел Александр Дюма-отец, которому довелось стать свидетелем административной легализации своего детища. Власти, не желая разочаровывать читателей, еще при жизни автора санкционировали оформление камеры графа Монтекристо. На одного фиктивного заключенного пришлось, однако, множество подлинных. Здесь содержались тысячи протестантов перед отправлением гребцами на галеры. Примером абсурдности законодательства, свойственной отнюдь не только нашему времени, может служить мсье де Ниозель, преступление которого состояло в том, что он не снял шляпу в присутствии короля. Кошмарное преступление стоило ему шести лет одиночного заключения на острове. Неудивительно, что точку королевскому правлению во Франции поставила гильотина.

Мы подумали, что непродолжительная морская прогулка станет добрым началом насыщенного дня, и направились к билетной будке паромной переправы. Молодой человек за окошечком нас разочаровал.

— Не сегодня. Погода.

Погода нам казалась идеальной. Солнце, ясно, чуть ветрено. Паром, отдыхавший тут же, рядом, казался достаточно капитальным, чтобы пересечь Атлантику, и уж конечно без труда одолел бы зеркальную лужицу, отделявшую причал от замка Иф. Мы спросили, чем нехороша погода.

— Мистраль.

Легкий бриз действительно наблюдался, но не более. Шторм не предвиделся.

— Какой мистраль?

— Ожидается.

— А зачем же вы здесь сидите?

На этот вопрос он ответил первым на нашем счету за тот день пожатием плеч. Мы поплелись обратно, но тут нас остановил смуглый коротышка, ткнувший пальцем в фотоаппарат, болтавшийся на плече жены.

— Спрячьте. Вы в Марселе.

Мы огляделись, ища глазами карманников и грабителей, пьяных матросов-дебоширов, джипов с боссами преступного мира, прячущимися за тонированными стеклами. Никого не обнаружили. Солнышко припекало, кафе жужжали разноголосицей посетителей, на тротуарах неторопливое многолюдье средиземноморского города. Мы заметили, что марсельские улицы предлагают взору более упитанный вариант прохожего, нежели улицы сельских городков; за полчаса нам встретилось больше индивидов выше средней упитанности, чем обычно мы видели за неделю. Цветовая гамма населения радует глаз многообразием, спектр простирается от смуглого и кофе со сливками до глянцево-черного сенегальского.

Мы свернули на Ла-Канбьер, широкую улицу, ведущую к востоку от порта. Когда-то южные Елисейские Поля, она претерпела изменения по шаблону многих центральных городских магистралей мира, и если вас не интересуют банки, представительства авиалиний, туристические агентства, то мало что вас здесь привлечет. Однако не отчаивайтесь, сверните влево на бульвар Дюгомье, и вас с лихвой вознаградит вокзал Сен-Шарль. Точнее, лестница, ведущая туда. Безудержная фантазия девятнадцатого века, грандиозная кинолестница, украшенная статуями Азии и Африки, прекрасный парадный вход в Марсель — если вы не отягощены объемистыми чемоданами. А если ноги у вас уже гудят от передвижения пешком, здесь вы можете нырнуть под землю и воспользоваться услугами марсельского metro.

Мой опыт передвижения подземным городским транспортом сводится к длинному перечню провалов. Я блистательно блуждал в недрах Лондона, Нью-Йорка, Парижа, потеряться мне не дольше, чем другому билет купить. Но марсельская схема подземки настолько проста, что в ней способен сориентироваться даже человек с топографическим кретинизмом. Через четверть часа мы уже вышли к югу от Старой гавани, Vieux Port, направляясь куда-то на ланч.

Давно прогулки по городам не доставляли мне такого удовольствия. Над современными постройками, как бы благословляя их, возносилась золотая базилика Нотр-Дам де ла Гард. Под нами море, в отдалении острова Фриуль, прекрасный вид, ласкающий воздух. Фигуры, распростертые на склонах и уступах между дорогой и морем, впитывают загар мягкого бабьего лета. Некто, кажется совершенно голый, если не считать резиновой шапочки на голове, плывет брассом, выделяясь светлым пятном на темно-голубом фоне воды. Больше похоже на июнь, чем на октябрь. Береговая линия изрезана чередой мелких бухточек, называемых anses. Названия некоторых носят зловещий оттенок. Анс-де-Мальдорме, к примеру, вызывает в воображении колонию страдающих бессонницей, неподалеку, подле Анс-де-ля-Фос-Моне, конечно же, обосновались фальшивомонетчики. Наша цель — бухта вполне почтенных и законопослушных изготовителей веревок, Анс-дез-Офф, где находится известный ресторан со звучным именем «Ше Фонфон». Там, сказали нам, можно пообедать рыбой, которая тебе подмигнет, настолько она свежа.

Спустившись с набережной Корниш к Анс-дез-Офф, мы как будто покинули город и оказались в крохотной рыбацкой деревушке. На берегу дремали вытащенные из воды лодки. Двое мальчишек гоняли мяч прямо на террасе ресторана, между столами и стульями. Какой-то оптимист, установив свой атташе-кейс возле ног, стоял с удочкой над отливающим радужной соляровой пленкой мелководьем. День в округе выдался постирушный, повсюду фасады украшали веревки, увешанные нижним бельем всех мыслимых цветов. Красное, зеленое, лиловое иногда перемежалось более трезвым персиковым. На юге почему-то предпочитают яркое разноцветие в отличие от северных белых и бледных пастельных. Неужели климат влияет и на выбор нижнего белья? Вряд ли такую вызывающую выставку встретишь в Манчестере или Скардейле.

После подштанниковой цветовой лихорадки интерьер «Ше Фонфон» кажется блеклым и непримечательным. Зал трезвый, без каких-либо бросающихся в глаза попыток стилизации. Посетители слишком заняты меню, чтобы обращать внимание на декор. Они здесь ради рыбы.

Если вы на юге Франции на одном дыхании заговорите о Марселе и рыбе, будьте осторожны. Рядом непременно окажется знаток bouillabaisse[60], и он — или она — не успокоится, пока не убедит вас в достоинствах и неоспоримом превосходстве предлагаемого им — или ею — рецепта над всеми остальными. Существует, правда, и официальная версия, определяющая составляющие, вывешенная при входе в каждый серьезный ресторан Марселя, «Шарт-де-ля-Буйабес». Но стоит удалиться на несколько миль по берегу, доехать до Тулона, и ваша марсельская грамота вызовет не больше почтения, чем продырявленный парковочный талон. Весь вопрос в картошке.

В Тулоне bouillabaisse не bouillabaisse, если в нем не плавают фрагменты картофельного клубня. В Марселе же картофель — табу, святотатство. Подобные же разночтения относятся к омару. Вынуть или оставить? Ответ зависит от того, где вы зададите вопрос. Как-нибудь решением проблемы займется комиссия по правам человека в Брюсселе, или редакторы гида «Мишлен», или министр внутренних дел в Париже — в конце концов, желудок ведь внутренний орган. До тех пор у нас сложилось впечатление о рецепте bouillabaisse примерно в следующем виде.

Прежде всего, рыба должна быть свежей и исключительно средиземноморской. Рестораны в Токио, Нью-Йорке и Лондоне, включающие в меню bouillabaisse, нагло обманывают посетителей. Морская живность может быть разной, но одна из рыбин непременно должна присутствовать: rascasse[61], существо с кошмарной физиономией, приготавливаемое и подаваемое вместе с головой не из желания вызвать у вас приступ паники, а для того, чтобы дать вам возможность насладиться плотью его щек, как говорят, особенно вкусной. В остальном rascasse рыба заурядная, но считается, что именно она придает особенный вкусовой оттенок своим собратьям по котлу при варке на медленном огне в бульоне, сдобренном шафраном и чесноком.

Бульон и его содержимое поступают на стол разделенными и подлежат поглощению, соответственно, с хлебными тостами и с rouille, острой ржавого цвета пастой, приготовленной из оливкового масла, жгучего перца и неимоверного количества чеснока. Мгновенно вы окунаетесь в сдобренное жгучими пряностями море. Более долгосрочные последствия сводятся к тому, что, встреться мы под вечер с уличным грабителем, одного прицельного выдоха хватило бы, чтобы он потерял сознание либо пустился наутек.

Грабителей мы пустились искать в Ле-Панье, старейший квартал Марселя. Значительную его часть, вмещавшую около двадцати тысяч народу, взорвали германские оккупационные власти во время Второй мировой войны, когда они поняли, что там обосновались еврейские беженцы и члены движения Сопротивления. То, что осталось, представляет собой путаницу узких, кривых и крутых улочек, вымощенных весьма безалаберно, часто переходящих в лестницы. Дома в живописно запущенном состоянии, автомобилей почти нет, мы заметили лишь два. Один из них выползал из бокового проезда. Водитель, убедившись, что далее пути нет, не в состоянии свернуть ни вправо, ни влево, вынужден был пятиться задним ходом. Второй автомобиль остался в памяти в высшей степени оригинальным выбором места парковки.

Мы проходили мимо дома с фасадом лишь в одну комнату и заглянули в распахнутую дверь. За дверью совершенно непримечательная комната с ковром, столом, стульями. Трое членов семьи сидели на диване, уставившись в телевизор. Но половину комнаты занимал ухоженный «ситроен», не из самых больших, но на фоне комнаты внушительный. Как он туда вполз, как он там устроился, ничего не поломав, осталось для меня загадкой. Не получил я ответа и на вопрос, покидает ли он когда-либо свое жилище. Возможно, его втащили в дом, чтобы обезопасить от злоумышленников. Район ведь, как нам говорили, неспокойный. Но снова отмечу, что мы так и не заметили оснований для проявления повышенной осторожности. Дети и старухи передвигались по улицам без всякого страха, никто не жался к стенам и не оглядывался по сторонам, опасаясь за жизнь. Тут и там распахнутые двери и окна, кое-где крохотные ресторанчики и épiceries[62]. Картина скорее чарующая, нежели угрожающая. Единственную опасность мог представлять отклонившийся от заданной траектории футбольный мяч.

Пройдя всю рю дю Пти-Пюи, мы вышли к одной из старинных марсельских достопримечательностей, бледно-розовой громаде «Вьей Шарите». Выстроенная на стыке семнадцатого и восемнадцатого веков по проекту Пьера Пюже богадельня когда-то служила приютом марсельским бездомным, настолько удрученным своими житейскими проблемами, что вряд ли у них обнаруживалось желание восторгаться архитектурными изысками именитого зодчего: прямоугольник размером примерно в сто на пятьдесят ярдов окружает трехъярусная аркада; эффектную капеллу венчает яйцевидный купол.

Фактически в ранний период своего существования это богоугодное заведение служило скорее тюрьмой. Благопристойных обитателей Марселя семнадцатого столетия, обеспеченных крышей над головой и деньгами в кошельке, беспокоили нищие и бродяги, которыми изобиловали улицы города и от которых проистекали всяческие неприятности, действительные и мнимые. Решено было, что город нуждается в тогдашнем варианте полицейских сил, в аналоге современных отрядов SWAT или ОМОН. Такой отряд создали, и десять лучников в красной форме во главе с сержантом принялись патрулировать улицы и хватать всяких бродяг «без определенного места жительства». Операция протекала весьма успешно, в 1695 году в «Шарите» как сельди в бочке ютились тысяча двести бедолаг всякого возраста и пола. Их гоняли на работы под наблюдением надсмотрщиков, иногда, также под охраной, водили развлекаться — создавать кворум, изображать горюющий народ на похоронах почтенных горожан.

Революция изменила положение. Функция богадельни менялась, печальный перечень включает престарелых, сирот, неимущих, семьи, выселенные при сносе развалин, наконец, изгнанных динамитом во время нацистской оккупации. Закончилась война, сооружение оставили фактически без присмотра.

Однако после двадцати лет кропотливых реставрационных работ «Шарите» восстановили в прежнем блеске. Возможно, по контрасту с тесными улочками, которые мы оставили позади, ансамбль показался особенно впечатляющим. Мы замерли, молча обозревая постройку. Архитектурные шедевры вообще склоняют к молчаливому созерцанию. Десятка три туристов, бродивших в аркадах, тоже скорее перешептывались, чем переговаривались между собой. Не то чтобы благоговейное молчание, но близко к тому. Затем нам, правда, сказали, что такое случается лишь в межсезонье, в затишье между тематическими программами и выставками. Но и в межсезонье посещение музея археологии Средиземноморья и прекрасный книжный магазин могут занять у вас целый день.

Мы вернулись к порту и посетили еще одну местную достопримечательность новейшего времени, большой ресторан быстрого питания «Нью-Йорк» на обращенной к западу террасе, полюбовались закатом. День завершался, а мы так много не увидели! Не посетили замок Иф из-за мистраля, который так и не удосужился наброситься на город, обошли вниманием множество музеев, не обозрели несколько дюжин спрятанных за современными постройками старинных церквей и жилых домов (один из соборов окружает колоннада из четырехсот сорока четырех мраморных колонн); не побывали в «Бар де ля Марин», где персонажи фильма «Мариус» Паньоля играли в карты, в Шато-дю-Фаро, построенном Наполеоном III для своей жены, игнорировали «чрево Марселя» рынок Марше де Капусен.

Но если день в городе можно сравнить с глотком из бочки, этого дня оказалось достаточно, чтобы нам захотелось вернуться. Марсель может считаться грубым парнем с подмоченной репутацией, но есть в нем привлекательные черты, древняя прелесть прорывается сквозь наносное современное безобразие. Понравилась мне и несколько вызывающая независимость этого города, некоторое нахальство, с которым, к примеру, он присвоил французский национальный гимн и самый популярный прованский аперитив.

«Марсельеза», волнующий призыв к «сынам отчизны», сочиненная в Страсбурге, на германской границе, мыслилась как боевая песнь Рейнской армии. Никто не запрещал петь ее и пяти сотням волонтеров батальона из Марселя, вошедшим в Париж. С их легкой руки — из их легких и глоток — песня стала «La chanson marseillaise». Сказать по правде, «Марсельеза» в качестве мелодии номер один столь прекрасной страны звучит все же неизмеримо лучше, чем «Страсбуржуаза».

Прошло много лет, и Поль Рикар, ставший наиболее известным, можно сказать, прославленным магнатом Марселя — однажды он захватил с собою в Рим полторы тысячи своих работников, чтобы их благословил папа римский, — еще в молодости решил разработать свой собственный рецепт пастис. Не он один и не он первый. Перегонные заводы Перно под Авиньоном перешли на пастис, когда начались гонения на вызывающий быстрое привыкание абсент, запрещенный в 1915 году. Но и Перно не изобрел этот напиток. Согласно легенде, придумал его некий отшельник. Отшельник оказался предприимчивым, открыл — разумеется, в Марселе, где же еще — бар, прославился в местном масштабе. Но именно Рикар с его размахом придал напитку символическое звучание. Именно он автор настоящего, le vrai pastis de Marseille. Именно так напиток теперь и называют. Лиха беда начало — сейчас в год продают свыше пятидесяти миллионов бутылок.

Наконец, венчает характеристику независимого духа Марселя история с Людовиком XIV. Ему надоело своеволие марсельцев, и он решил преподать городу урок. Крепостные стены Марселя он приказал снести, а пушки, защищавшие Марсель от нападения с моря, развернулись на город, с точки зрения короля более опасный, чем любой внешний враг.

Не знаю почему, но мне приятно сознавать, что марсельцы все еще здесь, столь же заносчивые и самоуверенные, а короли отошли в область преданий.

Как стать носом

Отправившись из Апта к северу, вы в течение часа доберетесь до Верхнего Прованса. В этих декорациях разворачивается действия романов Жана Жионо, эти края он порой бичевал, глядел на них мрачно, с неприязнью. Вот пример его описания: «Домишки вросли в землю. В заполонивших улицы зарослях крапивы гуляет ветер, гудит, завывает, распевает в дырах лишенных ставен окон, в дверных проемах».

Литератору свойственно утрировать, но природа этого края и вправду дикая, своенравная. Здесь преобладают пустоши. После ухоженного Люберона с декоративными деревеньками, холеными домами, вишневыми садами и аккуратными рядами виноградной лозы Верхний Прованс выглядит иным миром, заброшенным или же и вовсе нетронутым. Между деревнями обширные участки невзрачной, как будто бесхозной земли, рельеф неровный, пересеченный, иногда вдруг переходящий в живописные луга. Небо подавляюще огромно. Если остановите автомобиль и прислушаетесь, то наверняка услышите далекий перезвон козьих колокольчиков. И ветер.

Далее минуете Обсерваторию Верхнего Прованса, где, как говорят, самый чистый воздух во всей Франции, и доберетесь до предгорий Монтань-де-Люр. Здесь, в котловине лавандовых полей, находится Лардье, деревня, в которой наберется, может быть, с сотню обитателей. Дома их столпились вокруг мэрии и «Кафе де Лаванд» — как раз такой ресторации, которую желал бы обнаружить усталый странник в конце пути: хорошая пища, доброе вино, приятное настроение, все в равных дозах.

Не такое это место, где ожидаешь встретить репортера, не говоря уже о целой ораве их. Но в один из солнечных июньских дней, когда лаванда как раз меняет свой серо-зеленый наряд на голубо-синий, журналисты оккупировали деревню по случаю открытия учебного заведения, насколько мне известно, уникального в своем роде.

Идея зародилась в Маноске, городе, в котором родился Жионо и в котором находится штаб-квартира одной из немногих фирм Прованса, добившихся международной известности. «Л'Окситан» сделала себе имя запахами, молва о ней распространялась из уст в уста. Отсюда расходятся по торговым точкам мира мыло, масла, эссенции, шампуни, кремы «made in Provence». Сырье для продукции фирмы произрастает и на полях Прованса. Естественно, лаванда, но также и шалфей, розмарин, другие травы. Идут в дело и местные мед, персики, миндаль.

Вы можете принять ванну в воде с запахом персика, можете натереться маслом тимьяна или побриться с розмариновой мыльной пеной. Недавно фирма освоила еще одно нововведение, в ретроспективе простое и очевидное, как и многие хорошие идеи: этикетки печатаются на двух языках, второй — язык слепых, алфавит Брайля. Такую этикетку на бутылочке, стоящей на полке в ванной комнате, можно прочитать не только глазами, но и пальцами. Отсюда оставался лишь шаг до реализации еще одной идеи, базирующейся на компенсаторном развитии органов чувств человека. Так, у слепых развивается острый слух, улучшается обоняние, и это помогает им ориентироваться в окружающей обстановке. Компания, деятельность которой основана на запахах, заинтересована в нахождении носов-чемпионов. Парфюмерные ароматы не случайны, это всегда букеты, составленные по весьма сложным рецептам, на основе сочетаний запахов как близких, так и контрастных. Выбор, смешивание, оценка — высокое искусство, а великие артисты в парфюмерии столь же редки, как и повсюду. Прежде всего человек должен родиться с редким обонянием, он должен от рождения обладать чутким носом, одним на миллион. Тренировка помогает развить обоняние, и обученный эксперт различает даже фантом запахов, способен определить ту критическую каплю, которая делает аромат духов незабываемым. Найти гениальный нос — сложнейшая проблема.

Где искать? Гораздо легче определить дарование в футболе или в математике, музыкальные или лингвистические способности. Сверхчувствительный нос — дарование скрытое, личное, в нормальных условиях никто на него не обращает внимания. Попробуйте, скажем, представить себе, как одна мать жалуется на своего сорванца другой:

— Мой Жан-Поль, конечно, негодяй, вчера он укусил сестренку за ногу, но я все ему прощу, потому что у него экстраординарное обоняние.

Не может такого случиться. Юные носы пребывают в небрежении.

Именно это и хотели изменить люди из «Л'Окситан». Именно с этой целью они пригласили в тот солнечный июньский день на первый необычный урок нескольких не вполне обычных учеников. Возраст детей от десяти до семнадцати лет, все они слепые.

Официально «академия носа» называлась «L’Ecole d'Initiation aux Arts et aux Métiers du Parfum destine aux Enfants Aveugles» — Школа посвящения в искусство и навыки парфюмерии для слепых детей. Классная комната находилась в небольшом каменном доме на краю деревни, которая до того дня, разумеется, не видела такого количества посетителей со всего света. Журналисты прибыли из Северной Америки, Европы, Гонконга, Австралии, Японии. Навострив носы и карандаши, они сконцентрировали внимание на детях, занявших места возле длинного стола в центре помещения.

Оборудование для занятий не отличалось чрезмерной сложностью. Перед каждым из учеников стояли пузырьки с ароматическими составами и лежали бумажные полоски. Первый урок посвящался технике втягивания воздуха, и я быстро понял, в чем заблуждался все эти годы. Когда нужно было что-то унюхать, я автоматически нацеливался носом в нужном направлении и вдыхал им так, как утопающий, в третий раз вынырнувший на поверхность. Этот метод, как мне тактично объяснили, подходил для ингаляции пазух при насморке, но недопустим для дегустатора ароматов. Сильный вдох нокаутирует обоняние, и дальнейшее исследование становится невозможным.

Поскольку я провалился на первой же проверке, меня отвели в сторонку и показали, как надо нюхать, а точнее, «зондировать носом». Демонстрация выглядела весьма грациозно, походила на действия дирижера оркестра, поигрывающего палочкой, перед тем как атаковать группу деревянных духовых инструментов. Конец пробной полоски слегка обмакивается в исследуемую жидкость, проносится под носом, и тут же ладонь легким взмахом посылает ароматизированный воздух в ноздри. Нос регистрирует запах, посылает сигнал мозгу для дальнейшего анализа. Et voilà. Ни к чему сопеть, подражая взволнованному бабуину.

Наблюдая за учениками, я убедился, что они справляются с техникой вдоха намного лучше меня. Их сосредоточенные лица выражали радость узнавания. Наставлял их крупный авторитет, один из самых опытных и знающих парфюмеров Франции Люсьен Ферреро, создатель двух тысяч парфюмерных ароматов. Он прибыл из Грасса, чтобы научить молодых людей профессионально пользоваться носом и, если повезет, обнаружить талант, который можно развить.

Ферреро — прирожденный учитель. Он не только знает и любит свое дело, но и, в отличие от многих специалистов, может доступно и с юмором объяснить другим. Дети понимали его — даже я его понял. Он втолковал, как аромат действует на двух уровнях, как происходит восприятие запаха носом и как интерпретирует его мозг; описал пять общих типов запахов духов — от алкогольного до couverture des mauvaises odeurs[63]. Последнее вызвало улыбки слушателей и красноречивое движение носа профессора.

Первый урок продолжался не дольше часа, частично из-за того, что занятие сопряжено с проявлением fatigue nasal, носовой усталости. Чувствительность даже самого профессионального носа притупляется со временем. Действовал и еще один фактор. Мы находились во Франции, время подходило к полудню. Наступило время ланча. На террасе школьного дома установили длинные столы, «Кафе де Лаванд» обеспечило меню, я уселся вместе с толпой журналистов невиданной еще мною численности.

И ощутил некоторое неудобство, еще помня о предыдущих массированных атаках пресс-корпуса несколько лет назад, когда мы проживали в Менербе. Казалось, каждая британская газета захотела открыть своим читателям Прованс. Репортеры возникали на пороге с вопросами, на которые я не находил удовлетворительных ответов, диктофоны регистрировали каждый изданный мною звук. Неудовлетворенные контактами со мной, посетители набрасывались на моего соседа Фостена, отважно атакуя его трактор в виноградниках. Фотографы прятались в кустах. Один редактор отдела мелких сплетен прислал моей жене факс с соболезнованием по поводу нашего якобы предстоявшего развода (к счастью, она все еще терпит меня) и предложил поделиться своими оскорбленными чувствами с двумя миллионами читателей. Другая газета поместила в одном из выпусков карту местности с указаниями, как добраться до моего дома, третья напечатала мой телефон. В обоих последних случаях информация оказалась перевранной, так что не повезло кому-то другому, принимавшему звонки и визиты любопытных британцев. Апофеозом послужило предложение от одного таблоида купить мой дом, чтобы разыграть его среди читателей с целью повышения тиража. Горячие выдались тогда денечки.

В этот раз я с облегчением констатировал, что репортеры больше интересовались школой, чем моими домашними делами. Прибыли в основном редакторы отделов здоровья, красоты, эксперты по уходу за кожей, специалисты в нанесении косметики и выщипывании бровей, исследователи целлюлита и апологеты правильной диеты. Как перенесут эти эфирные создания то, что в Провансе почитается легкой летней закуской? Закуска состояла из трех блюд, солидные порции включали густой aioli[64] с треской и картофелем. Вина подали столько, что в нем можно было утопить весь оставшийся день.

Из опыта общения с прессой я усвоил, что на выручку придет профессиональная журналистская подготовка. Газетчики отличаются сферами интереса, стилем изложения материала, отношением и способностями к исследованию и развитию тем. У некоторых хорошая память, другие полагаются на диктофоны и стенографические заметки. Но в одном отношении все они одинаковы — все они способные едоки. И присутствующие пишущие дамы оказались на высоте положения. Оглядев стол к моменту сервировки кофе, я заметил, что влага осталась лишь в бутылках с минеральной водой.

Тут проявились национальные особенности. Англо-саксы проявили наклонность к отдыху и беседе здесь же, за столом, в то время как их дальневосточные коллеги расчехлили свои «никоны» и пустились увековечивать местный пейзаж. Мне с сожалением подумалось, что камера не может зафиксировать того, что улавливает нос, такого, как ароматический букет жаркого дня в Верхнем Провансе, среди растворяющихся в дымке полей лаванды и шалфея. Запеченная земля, раскаленные скалы, торопливый ветерок, сладкая пряность трав — дистиллированная возгонка ландшафта. Вне всякого сомнения, скоро в парфюмерном отделе можно будет приобрести по сходной цене пузырек со всем этим.

Тем временем программа предусматривала знакомство с еще одной, весьма своеобразной кухней. Нас переместили на несколько миль, в Роше-д'Онгль, где из растений извлекали масло. Я предвкушал прогулку по прохладным помещениям высокотехнологической лаборатории, где люди в белых халатах касаются перстами разноцветных кнопок. Однако нас завели в громадный открытый сарай-навес, жаркий, как аравийская пустыня. Над сараем возносилась капитальная кирпичная труба, извергающая клубы душистого дыма. Казалось, сооружение это возникло с легкой руки Руба Голдберга, а главный алхимик оказался облаченным в ненаучного вида футболку и штаны из парусины. Однако дело у него ладилось.

Рецепт предусматривает использование самых обычных субстанций: растения, огонь, вода. С одной стороны путаницы труб и трубок, котлов и чанов вода нагревается до кипения, пар пропускается сквозь растительную массу — в данном случае около полутонны розмарина. Пар извлекает из растений летучие элементы и поступает в систему охлаждения и конденсации, состоящую из змеевиков и емкостей с водой, на поверхность которой всплывает извлеченная эссенция. Остается собрать ее, закупорить в бутылку, и вот у вас в руках розмариновая эссенция «V.S.О.Р. пять звездочек». Тот же процесс используется с розой, лимоном, мятой, геранью, тимьяном, сосной, эвкалиптом и множеством других растений и их цветов.

Оглядевшись, я поразился контрасту между местом получения продукта и локализацией его использования. Мы потели, как посетители сауны, в примитивном сарае, наблюдая, как душистое сено варится в каком-то средневековом алхимическом оборудовании. И куда это должно попасть? На туалетный столик или на полочку в ванной, чтобы использоваться каплями, как в аптеке.

Взмокшие, но усвоившие много нового, мы покинули горячий цех парфюмерной фирмы и направились в монастырь Салагон, выстроенный бенедиктинцами в XII веке, закрытый в годы Революции и не так давно отреставрированный для фонда сохранения культурно-исторического наследия Верхнего Прованса.

Меня всегда поражали монументальные древние постройки, похожие на этот монастырь. Я все время поражался, как предки умудрялись стыковать массивные каменные блоки, воздвигать арки и своды без помощи нашей современной техники. Без кранов, гидравлических лебедок, электрических резаков для камня… Лишь руки, острый глазомер и упорный, настойчивый труд. Мне сразу вспоминаются месяцы, ушедшие на ремонт нашего скромного домика, и я снимаю шляпу перед усердием и терпением монахов далекого прошлого.

Конечно, они одобрили бы недавнее добавление к ансамблю монастыря, ради которого мы сюда и прибыли. На прилегающей территории разбит большой ботанический сад, спланированный по французской садово-парковой системе, ясно дающий понять природе, кто на земле хозяин. Ни малейшего нарушения регулярности, все по линеечке, никаких недисциплинированных веточек, при корнях ни сорной травинки. Все систематизировано по ароматам, видам, при каждом растении табличка с латинским наименованием. Сюда, должно быть, и ящерка не забежит, подумал я. Экскурсия тоже прошла в высшей степени организованно, мы шагали, останавливались, слушали гида, нюхали, нюхали, нюхали…

Солнце уже склонялось к горизонту, многих из нас тоже тянуло прилечь прямо тут, на дорожке сада. Усталость давала о себе знать, и не только обонятельная. Невольно думалось об отдыхе перед заключительным событием дня.

Ужин сервировали на воздухе, за дюжиной длинных столов в саду старой фермы в холмах над деревней Ман. Аперитивы подействовали оживляюще и омолаживающе. Пища дня оказалась, как заверила меня одна дама, редактор отдела красоты, намного существеннее, нежели в последнее ее посещение одного из курортов, где ее потчевали грязевыми ваннами и луковой диетой с лимонным соком. Она посетовала на свой аппетит, не дающий ей возможности выдать ни строчки на голодный желудок. Поэтому ей нравились гастрономические маршруты. Франция, по ее мнению, синоним слова «пища».

Беседа с этой дамой побудила меня поинтересоваться впечатлениями от Прованса и других участников презентации. Обнаружился существенный диссонанс мнений. Японки качали головами, восхищаясь просторами незастроенной и необработанной земли, размерами частных домов, отсутствием толп и шума, небоскребов. Пищу они нашли «интересной», вино крепким, но самое сильное впечатление оставило пространство — по контрасту со скученностью токийского мегаполиса.

Американок просторами не удивишь, им сельская глубинка Верхнего Прованса даже показалась знакомой. Совсем как Напа-Велли без машин, решила одна из заокеанских дам. На нее произвела впечатление «красота увядания» сельских построек. «Они такие старые!» Неудивительно, что представителям санитарно-гигиенического лидера планеты показались странными некоторые особенности французской гигиены. «Как они только моются? Ведь одной рукой приходится держать душ, другой мыло… Или здесь принято мыться попарно?»

Британки, сохранившие впечатление от типичного для родины раннего лета с моросью, перерастающей в дождь и ливень, радовались солнцу и теплу, возможности поужинать под открытым небом. Одна из женщин, оценив мою физиономию профессиональным взглядом и стараясь подавить неодобрительную гримасу, сообщила мне, что избыток солнца старит кожу. В целом же природа и погода Прованса получили оценку положительную. Особо отметили они, что люди здесь очень милы, «не то что парижские зазнайки». Бедные парижане, подумал я, все к ним придираются.

Отличный день завершился отличным вечером. Пожалуй, ни одна новая школа не открывалась при таком стечении прессы, причем никто из приехавших ни к чему не придирался, никто не брюзжал. Все мы от души желали успеха интересному начинанию.

Частично интересуясь судьбой школы запахов и для продолжения образования собственного носа, я с женой отправился к Люсьену Ферреро через несколько месяцев, на этот раз в его офис под Грассом. В Грассе я никогда до этого не бывал, но, разумеется, слышал, что это центр парфюмерной промышленности Франции с начала XIX века. Я представлял себе неспешно передвигающихся по улицам города пожилых крестьян в соломенных шляпах, толкающих перед собой тачки с лепестками роз; шаткие перегонные сарайчики под жестяной крышей — уменьшенные копии того, что мы видели в Роше-д'Онгль, — и народ, нюхающий мимозу или «Шанель № 5». Фантазии поблекли, когда мы застряли в пробке на въезде в город, и совершенно развеялись, когда мы в Грасс въехали. Мы оказались в многолюдном деловом городишке.

В парфюмерный бизнес город вломился не без благосклонности фортуны; помогли также овцы, быки и Екатерина Медичи. В Средние века Грасс славился кожевенными изделиями, здесь обрабатывали овечьи шкуры со всего Прованса и коровьи из Италии. Процесс этот требует применения ароматических трав (если вам случалось проходить мимо кожевенной мастерской, вы поймете почему). А затем мода помогла городу переориентироваться в новом направлении.

Итальянский Ренессанс размножил модников, желавших щеголять надушенными перчатками. Екатерина Медичи, слывшая законодательницей мод, заказывала перчатки в Грассе, кожевники которого без труда сообразили, как подать товар и самим в грязь лицом не ударить. Из скромных ремесленников, обрабатывавших вонючие шкуры, они превратились в искусных gantiers parfumeurs — перчаточников-парфюмеров.

Так и продолжалось до самой Революции, частично уничтожившей, а большей частью изгнавшей из страны главных потребителей душистых перчаток. Король, его герцоги и графы, их личные повара и лакеи отправились на алтарь Республики. Некому стало носить фривольные, в высшей степени недемократичные парфюмированные перчатки. Ремесленники Грасса, однако, не растерялись. Они обнаружили, что гибкость, универсальность их самоназвания позволяет сократить его на одно слово, и стали просто parfumeurs. Духи пережили Революцию. Слуги народа не желали пахнуть народом.

В наши дни некоторые из компаний Грасса сочиняют свои парфюмерные композиции сами, но многие пользуются услугами независимых «носов». Дело мсье Ферреро, такого независимого «носа», поставлено на широкую ногу. Занимает он современное здание, выглядящее снаружи и изнутри так, как будто кто-то только что прошелся по нему с пуховкой, удаляя случайные пылинки. Воздух в офисе слегка ароматный, пахнущий каким-то «eau de bureau», смесью запахов парфюмированных вод всех обитателей конторы. Единственный звук, воспринятый нашим слухом, — наши собственные шаги по мраморным плитам пола. Мы проследовали за Ферреро в его лабораторию со множеством бутылочек и компьютеров.

— Создание аромата начинается либо с письма клиента, либо с собственной идеи, — сказал он нам. — В обоих случаях я начинаю с tableau olfactif, с обонятельного образа в голове.

Он развивал мысль, опираясь на аналогии из живописи, в роли холста у него выступал нос, а место красок заняли запахи.

— Сколько существует различимых оттенков розового или голубого? Сотни. Сколько оттенков цитрусовых, вербены, жасмина? Тысячи.

Похоже, что именно тысячи всяческих оттенков мы увидели… то есть перенюхали этим утром. Мне казалось, что нос мой стал размером с тыкву и перевешивает голову, которая шла кругом. Но явным лидером по запоминаемости впечатления стал не тонкий травный аромат, а запах… точнее, вонь, чтобы избежать ее, не грех и на другую сторону улицы перейти, вонь, вышибающая слезы из глаз.

Ферреро обмакнул пробную бумажку в сосуд, махнул ею у меня под носом и склонил голову.

— Это наше достижение. Узнаете?

Гнусь страшная. Едкая вонь, сильная, выворачивающая ноздри и душу. Как бы ни был я туп в смысле обоняния, не узнать ее я не мог. И все же с ответом помедлил. Как-то не укладывалось в голове, что могу в этом храме благовоний встретить такую мерзость. Нет-нет, мне что-то почудилось, подумал я.

— Ну как?

— М-м-м… Знакомый запах.

— Еще желаете?

— Нет-нет! — Я еще и от первого-то раза не опомнился. — В высшей степени странно…

Он назидательно поднял указательный палец.

— Pipidechat. Полностью синтезирована искусственно, из химикалий. Интересно, n’est-ce-pas? Не отличить от настоящей.

Я бы не стал применять слово «интересно» для описания кошачьей мочи и не понимал, почему эта моча затесалась в tableau olfactif мсье Ферреро. Но ведь хорошо известно, что все художники не без странностей. Тем же утром я узнал, что рвотные массы китов и вонь сексуально возбужденного козла — желанные ингредиенты в иных парфюмерных букетах. В умеренных дозах, разумеется. Вопрос в том, как разные ингредиенты взаимодействуют друг с другом. На этой аппетитной ноте мы прервались на ланч.

Мсье Ферреро — прекрасный собеседник, интересный рассказчик. Даже официанты прислушивались к тому, что он говорил, стремясь приобщиться к парфюмерной премудрости. Когда я задал очевидный вопрос, почему крохотная бутылочка, наполненная на девяносто девять процентов водой, стоит больше, чем бутылка «Шато Латур», он покачал головой.

— Это несложно объяснить. Люди думают, что цена высока из-за дорогой упаковки. Отчасти это так. Но подумайте об ингредиентах. — Я подумал, и, стыдно признаться, на ум пришли pipi de chat и половая вонь козла, а не эфирное масло роз. — Эссенция ириса, к примеру, стоит сто десять тысяч франков за килограмм. А лепестки! Для производства килограмма эссенции требуется от девяноста до ста тысяч лепестков.

Он пожал плечами и развел руками, как будто расстроенный непомерными издержками бедных парфюмеров. Второй вопрос — как он понимает, что добился успеха.

Здесь микропробы и компьютерные технологии уступили пальму первенства женской интуиции. Ферреро сослался на свою жену.

— Я беру домой небольшой флакончик нового запаха и оставляю там, где жена не сможет его не заметить. Ничего не говоря. Rien. Как будто флакон появился сам по себе. Я жду. И если флакон к концу недели опустеет, я понимаю, что это пойдет. Если он все еще полный, я должен еще подумать. У нее очень неплохой нос, у моей жены.

Во время ланча я наблюдал за носом Ферреро, интересуясь, как он реагирует на запахи вина, супа из лесных грибов и капусты, фаршированной колбасой и ветчиной; иногда замечал, что он поводит ноздрями. Но затрепетали его ноздри лишь в момент, когда к столу приблизился официант с сырами, хотя поднос находился еще в трех футах от него.

— Если вы любите сильные сыры, — сказал он, указывая на кремовый клин с темно-синими прожилками, — то это истинный fromage détonateur[65].

И верно, принесенный сыр оказался ударным инструментом в сырном оркестре и рефлекторно заслужил еще один стакан вина.

Странная судьба — быть носом. В каком-то смысле неблагодарная доля. Как это ни объясняй — игрой судьбы, природой, генетическим набором, годами тренировки, своевременной встречей на дорогах жизни с pipi de chat и рвотными массами кита, — вы обладаете уникальным, великим дарованием. Ваш нос — один из миллиона, ваши инстинкты, ваш талант позволяют подбирать ингредиенты жидкостей, которые щедро, чуть ли не горстями, швыряют на щеки, легкими касаниями наносят на грудь, которые привычным движением день за днем смачивают кожу за сотнями тысяч ушей. Но под вашими усилиями подписывается кто-то другой: Ив Сен-Лоран, Кельвин Кляйн, Лагерфельд, Мияке, Шанель… но только не вы, не творец. Вы одинокая душа, успешный, но безымянный дух.

Я вообразил встречу с незнакомцем или незнакомкой где-нибудь на приеме или в офисе. Узнав созданный вами аромат, вы приложите определенные усилия, чтобы не прошептать: «А ведь это я создал принятый вами аромат». Хотя, сказав это во Франции, вы мало чем рискуете. Другое дело в Америке. Там привыкли привлекать к ответственности за любую ерунду.

День изобиловал удовольствиями, и особенное доставило мне показанное под занавес письмо главе Версальского университета духов и ароматов. В нем содержалась просьба зарезервировать место для одного из слепых учеников школы запахов, семнадцатилетнего Давида Мори, проявившего неординарное дарование. Ферреро писал, что он «stupefait par l'acuité et la pertinence olfactives» [66], проявленным этим молодым человеком. Учитывая столь лестную характеристику профессионала высокой пробы, я предположил, что юный «нос» наверняка отправится на обучение в Версаль.

В поисках идеального штопора

В прошлое Рождество один из моих друзей, человек экстравагантный и весьма доброжелательный, подарил мне штопор, который определил как в высшей степени технологичный. Очень серьезный агрегат, скажу я вам. Прекрасно сконструированный, с системой рычагов-усилителей, как кажется, гидравлического действия. С гарантией, что перед ним не устоит ни одна самая упрямая и своевольная пробка. Мой друг заверил, что это мечта знатока. Он продемонстрировал конструкцию в действии — и, само собой, пробка вышла неимоверно гладко, штопор оказался шедевром современной алкогольно-инженерной мысли. И все же ни разу после успешной демонстрации действия не беспокоили мы это чудо техники, так и покоится оно в своей коробке, не вытянув более ни одной пробки, забытое и заброшенное, нелюбимое.

Для объяснения этой черной неблагодарности следует обратиться мыслями к летнему ланчу в небольшом деревенском доме близ Авиньона. Я зашел в гости к Режи, доброму другу, любезно взвалившему на себя обязанность моего наставника в застольных удовольствиях. Режи никогда не упускал возможности отметить, что, по его мнению, гастрономические познания англичан сводятся к яичнице с беконом и зрелому сыру стилтон, в остальном же дикие островитяне совершенно не разбираются. Режи не повар, но считает себя gourmet, гурманом, тонким гастрономом, ценителем и исследователем стола и застолья, чутким к нюансам меню и бутылки. Он уверяет, что большую часть своей взрослой жизни провел за едой и питьем, что подтверждают объемы его живота и опыта. Режи также махровый шовинист, он считает, что Франция впереди планеты всей во всем, что заслуживает внимания.

Прежде чем мы приступили к ланчу, Режи решил, что нужно поупражнять вкус — единственное, что он охотно тренирует, — сравнением достоинств двух сортов белого вина из Кот-дю-Рон: молодое «Кондрие» и более зрелое, насыщенное «Эрмитаж». Бутылки предстали перед нами на столе в ведерках-близнецах, поблескивая капельками конденсата. Режи глядел на них, потирая руки, затем принялся поворачивать их в ледяной воде и поиграл пальцами, как пианист, собравшийся ринуться в битву с Бетховеном. Засунув руку в карман, Режи вытащил оттуда штопор и осторожно его открыл.

Изящным заученным движением кисти руки Режи обвел кривое лезвие вокруг горлышка бутылки «Кондрие». Верх капсулы отскочил, отделенный хирургически чистым срезом без затяжек и разрывов. Вытянув из горлышка пробку, Режи поднес ее к носу, понюхал, кивнул. Повторил процесс с «Эрмитаж» и хотел уже сунуть штопор в карман, но я попросил дозволения познакомиться с этим инструментом поближе.

Такого штопора я еще никогда не видел. Выполнен был он по обычной схеме, известной как «спутник официанта»: с одного конца нож, с другого рычаг, а винт штопора в середине. Но на этом сходство заканчивалось. В сравнении с обычным штопором он был все равно что «Кондрие» рядом с виноградным соком. Инструмент приятно тяжелил руку; его полированная роговая рукоятка с обоих концов завершалась металлическими накладками. Роговые половинки рукояти сжимали темную стальную пластину, покрытую узором, заканчивающуюся плоским стилизованным изображением пчелы. На поверхности рычага читалась гравировка: «Лагиоль».

— Этот штопор — лучший в мире, — заявил мне Режи. Он налил вино себе и мне, улыбнулся. — Разумеется, французский.

Мы принялись за вино, а Режи попутно заполнял пробелы в моем штопорном образовании.

Лагиоль, близ Авиньона на юге Франции, знаменит ножами. Предок сегодняшних штопоров из Лагиоля увидел свет примерно в 1880 году, вслед за изобретением пробки. Собственно говоря, пробки вошли в употребление намного раньше, еще в XVIII столетии, но сногсшибательный темп нетипичен для Южной Франции. С годами вошла в употребление нержавеющая сталь, но в конструкции мало что изменилось, во всяком случае в полноценной продукции.

К великому сожалению Режи, в этом несовершенном мире всё стремятся подделать. Ножи, похожие на настоящие, из Лагиоля, изготавливают где-то на станках в течение часа и продают намного дешевле. Изготовление настоящего ножа, véritable Laguiole[67], требует около пятидесяти операций, многие из них выполняются вручную. Каждый из настоящих ножей собирается вручную, каждое лезвие отмаркировано буквой L — один из признаков аутентичности. Применяются и другие эмблемы: вода представлена волнистой насечкой на тыльной стороне клинка, воздух — стилизованной пчелой, огонь — узором, напоминающим языки пламени и бегущим вдоль средней металлической части рукоятки, а земля — внедренными в рукоять крошечными латунными гвоздиками, символизирующими зерна пшеницы. Без этой символики нож, конечно, может быть неплохо сделан, но все равно он ненастоящий.

В этот момент Режи решил, что пришло время для еще одной демонстрации, и потянулся за бутылкой «Шатонеф-дю-Пап», предназначенной для подкрепления сыра.

— Видишь зазубрины на кромке? — спросил он, указывая на короткое лезвие ножа-штопора. — Зазубренное лезвие срезает колпачок чище, чем прямое, и не тупится. — Он разрезал капсулу-колпачок, вытащил пробку. — И вот что еще, — сказал он, задумчиво принюхиваясь к пробке. — Штопор сделан в виде queue de cochon, свиного хвостика, полый, с промежутком, так что он не расколет пробку. Une merveille. Чудо. Вы должны таким обзавестись.

Это дало ему повод предложить экспедицию. Один из рожденных во время ланча легкомысленных планов, как это часто бывает, воплотился в жизнь. Режи собирался поехать вместе со мной в Лагиоль и помочь мне купить… нет, сделать вложение в штопор, вложение, о котором я никогда не пожалею. И раз уж мы туда попадем, то совершенно немыслимо упустить шанс посетить ресторан Мишеля Бра, последний штрих в славном портрете Лагиоля. Ресторан Бра отмечен четырьмя поварскими колпаками и оценкой девятнадцать из двадцати возможных в гиде «Го Мийо». Более того, это духовная родина «Голуаз Блонд», особо изысканного деликатесного цыпленка, в сравнении с которым все остальные курчата всего лишь жилистые вороны. Король курятины! Французский, разумеется.

Я к тому времени уже размяк, растаял в вине, и мне показалось, что давно приспела пора для такого путешествия. Удивляюсь, как мы не отправились туда на следующий же день. Не то работа помешала, не то Режи в очередной раз отправился в Эвиан лечить печень — его регулярное занятие. Но идея засела у меня в мозгу, а жена моя — в штопорах не специалист, но живо интересующаяся курятиной — с удовольствием вызвалась меня сопровождать. С большим наслаждением, нежели отпустила бы меня с Режи, которого считала социально безответственным. А все потому, что однажды я опоздал к ужину из-за затянувшегося на семь часов ланча. Столь мелкий, казалось бы, инцидент… но у жен хорошая память.

И вот однажды солнечным сентябрьским утром мы оставили Люберон и отправились по дороге, извивавшейся сквозь леса на склонах гор Севенны. Здесь же путешествовал со своим осликом фантаст Роберт Луис Стивенсон, и мало что с его времени вдоль этой дороги изменилось. Миля за милей тянется дикий необжитой пейзаж, прекрасный и пустынный. Численность населения во Франции и Британии примерно одинакова, но площадь Франции почти втрое больше, и к тому же плотность населения здесь весьма низка. По дороге нам лишь иногда попадались грузовики с бревнами, направляющимися на переработку в балки и доски. Движение очень редкое, а поселений мы вообще почти не заметили.

Дорога все время виляла, не поощряя обгонов, и около полудня мы уже не предпринимали попыток опередить громыхавший перед нами лесовоз с сосновыми стволами. Нас интересовал вопрос, где в этой зеленой пустыне водитель остановится на ланч. В какой-нибудь другой стране шофер мог бы удовольствоваться сэндвичем, но не во Франции, и тем более не французский routier[68]. Он должен питаться за столом, как подобает члену цивилизованного общества, и соответствующим образом спланирует свою поездку. Если, путешествуя по Франции, проголодаетесь, ориентируйтесь по водителю грузовика. Так мы и сделали. И не ошиблись. Через некоторое время лесовоз свернул с дороги и остановился на площадке, забитой автомобилями. Столь высокая посещаемость — неплохая рекомендация.

В приземистом сооружении с низким потолком оказалось немало народу, почти все мужчины. Меню, нацарапанное мелом на черной доске, обещало каракатицу в шафрановом бульоне, на десерт сыр. В шестьдесят пять франков за обед входила бутылка вина. Мы уселись снаружи, где можно было наблюдать за стоянкой. Мадам la patronne, на удивление проворная для своих габаритов (на жаргоне дальнобойщиков ее можно было сравнить с восемнадцатиколесным автопоездом), как-то умудрилась обслужить более четырех десятков человек, не заставив никого ждать дольше нескольких минут. За столом мы дивились эффективности, добротности и относительно невысокой стоимости пищи в сети relais routier[69]. Странным нам казалось, что тем же вечером нам предстоит посетить заведение, относящееся к противоположному концу ресторанной иерархии.

Но сначала предстояло сменить климат. Дорога постепенно выпрямлялась и поднималась, ближе к вечеру мы уже следовали среди альпийских лугов, в низких облаках, опустившихся наземь в виде тумана. Лес сменился пастбищами, по которым разгуливали блестящие от влаги карамельного цвета коровы. Миновали несколько деревенек с закрытыми оконными ставнями, с пустынными улицами. Здесь оказалось больше скота, чем народу. Такова France profonde[70], тихая и несколько жутковатая.

Отель Мишеля Бра выскочил на дорогу перед нами внезапно, поразил, чуть ли не испугал. Мы ожидали увидеть увеличенную копию сельских домов, мимо которых мы проезжали, что-то темное, традиционное, толстостенное. Но из тумана возник угловатый конгломерат из стекла и бетона, как будто парящий над вершиной холма, еще более сюрреалистичный из-за плохой видимости. Как будто мы обнаружили вдалеке от земли, в тумане, застывшее на якоре судно. Следующий сюрприз — на судне этом мы заняли последнюю оставшуюся каюту. Вне сезона, среди недели, в глухой провинции отель оказался переполненным. Народ приезжает отдохнуть, погулять, с извиняющейся улыбкой объяснила молодая женщина за стойкой, покосившись за оконное стекло, в густой туман. И, конечно, ради кухни.

Но до ужина оставался еще не один час, и мы вернулись на несколько миль, в Лагиоль, чтобы купить штопор.

Лагиоль — городок маленький, приятный, не оставляющий у посетителя сомнений в своей профессии. Только на главной улице дюжина витрин сверкает клинками ножей разных типов и размеров. Здесь классический карманный нож, «спутник пастуха» со зловещим шипом на конце, изящные ножички для дамских сумок и сумочек. Интересно, для какой надобности даме нож в сумочке? Экстренно срезать сломавшийся ноготь? Вскрыть конверт амурного письма? Проткнуть репутацию джентльмена? Поражало разнообразие рукоятей: рог, розовое дерево, самшит, черное дерево, олива, какие-то породы, о которых я и представления не имел: amourette, bois de serpent[71], кокоболо… Рай для любителя ножей.

Основал это колюще-режущее царство Пьер-Жан Кальмель, выпустивший первый нож Лагиоля в 1829 году. Лавка на главной улице, украшенная его именем, показалась мне тем самым местом, где пристойно приобрести мой штопор. Однако в витринах я обнаружил ножи, и только ножи. Я обратился к женщине за прилавком, спросил, не водятся ли у них и штопоры. Это вызвало чисто французскую реакцию, с которой рано или поздно сталкивается каждый приезжий, обнаруживающий невежество в вопросах местных традиций и правил поведения. Недоуменное презрение выражается сначала поднятием бровей, затем вздохом, потом тоном.

— Штопоры?.. Нет, мы делаем ножи.

И она отвернулась к следующему клиенту. Пожилая женщина проверяла пальцем остроту бифштексных ножей. Проверка затянулась, но наконец дама решилась купить и изрекла, как бы оправдывая покупку:

— Теперь я смогу подавать им говядину подешевле.

Пристыженный, но решимости не утративший, я зашагал по улице далее и все же обнаружил не только штопор, но и нечто, о существовании чего не подозревал: нож с собственным оригинальным ароматом. Запахом обладает рукоять, сделанная из тонковолокнистой древесины дикого прованского можжевельника темного медового цвета. Стоит согреть рукоять в руке, как ощущаешь сильный чистый запах можжевельника. Закрой глаза, вдохни и окажешься в горах, сказал продавец. Больше того, добавил он, нож этот обладает защитными свойствами. Поскольку запах можжевельника отпугивает насекомых, в кармане, в котором лежит нож, никогда не заведется моль, не заберутся туда скорпионы, не устроят гнездо муравьи. С таким ножом можно не опасаться термитов в штанах. Мы доползли сквозь туман из Лагиоля до отеля, теперь полностью освещенного и еще больше похожего на лайнер в темном море, причастились перед ужином в главном салоне. Вокруг гранит и стекло, необъятные кресла белой кожи, на почетном месте внушительный камин с горящими бревнами, аромат которых напоминал запах рукояти моего только что приобретенного ножа. В уголке шикарная японская пара с отливающими глянцем прическами. Японцы под руководством сомелье вникали в радости длинного перечня вин. Сзади слышалась немецкая речь. Французы молча изучали меню.

Согласно ритуалу любого restaurant de luxe, вино смаковалось под аккомпанемент подготавливающих к застолью amuse-gueules, развлекающих кричалок, шалостей фантазии шеф-повара. В тот вечер нам предложили крохотные пирожочки с белыми грибами в виде не-весомых, похрустывающих горшочков, заполненных нежной маслянистой пастой. Я так и не смог понять, направлены ли эти подготовительные упражнения на поддержание сил во время борьбы с внушительным меню или просто демонстрируют тонкость кухни, мастерство шефа, представляя собой как бы легкий фейерверк, перед тем как ударит тяжелая артиллерия. Во мне эта закуска пробудила хищного зверя, я уже забыл о плотном ланче в шоферской столовой и с нетерпением ожидал новой трапезы.

Разочаровало отсутствие в меню знаменитого цыпленка, очевидно взявшего выходной, однако его отлучку компенсировало изобилие рыбы, дичи, баранины и говядины. Наименование каждого блюда сопровождалось в меню кратким, но толковым и достаточно подробным описанием. Меня всегда радует понятно составленное меню, информативное, но без выспренней ерунды. Вот как, к примеру, один из лондонских ресторанов пытался оправдать вздутую до абсурдности цену на снетки: «В течение нескольких быстролетных мгновений наш шеф-повар гоняет эту крохотную свежую рыбку в бассейне кипящего масла и извлекает ее, прежде чем она успеет удивиться». Полностью присоединяюсь к любому, предложившему погонять в бассейне кипящего масла автора столь высокохудожественного бреда.

Ничего подобного в солидном меню Мишеля Бра не наблюдалось, бросалась в глаза сжатость и четкость изложения. Составить меню — тоже искусство, и я подумал, не состоит ли при кухне профессионал-текстовик, пристроившийся где-нибудь в уголке со стаканчиком вина, ожидая волны вдохновения со стороны раскаленных плит и духовых шкафов. В кухнях больших ресторанов столь многолюдно, что еще одна штатная единица погоды не сделает. Большинство шеф-поваров отличаются щедростью натуры, так что подобного рода сочинитель может даже пользоваться кредитом в какой-нибудь части меню, где-нибудь между десертами и digestifs[72]. Встречаются в жизни ситуации и постраннее.

Приглашенные к столам группы и пары посетителей образовали торжественную процессию, одного из участников коей несли в объемистом мешке, из которого торчал влажный черный нос, с волнением принюхивающийся к происходящему. Нам понравилось, что Бра соблюдает равноправие, трактует собак наравне с их собственниками. Я попытался представить, что бы произошло, если бы кто-то попытался контрабандой протащить собаку в ресторан высшей категории в какой-нибудь другой стране. Не обошлось бы без суматохи и вызова санитарного инспектора. Но здесь мешок и его косматый обитатель спокойно устроились у ног владельца, не вызвав ни замечаний, ни косых взглядов в их сторону.

Зал ресторана удлиненный, элегантный, стулья серой кожи, скатерти туго натянуты и подобраны снизу, так что круглые столы казались громадными роскошными грибами. Ножи, вилки, ложки, разумеется, изготовлены в Лагиоле, по спецзаказу ресторана, как и лампы на столах. Быстро и бесшумно сновали по залу многочисленные официанты, какое-то время обстановка напоминала храмовую перед началом богослужения. Эта атмосфера священнодействия вообще характерна для солидных ресторанов, и не по их инициативе. Посетитель порой сам склонен воспринимать каждое блюдо как нечто исключительное, достойное поклонения и забывает, что пришел сюда не только ради пищи, но и с целью весело провести вечер. Смех — лучшая музыка для застолья.

Смеха мы наконец дождались, когда прибыла запоздавшая компания шумных французских бизнесменов. Они на ходу стаскивали пиджаки, перешучивались, переругивались, причмокивали в предвкушении — в общем, принесли с собой непринужденную, неформальную атмосферу. Хорошая кухня действует на французов в основном двумя способами, и в зале мы наблюдали как проявления неудержимого громкого энтузиазма с расхваливанием того или другого блюда, того или иного вкусового аспекта, так и погруженность в процесс, осмысливание результатов творчества шефа; при этом обмен информацией сводился к многозначительному подниманию бровей да кивкам, вызванным вкусовыми нюансами, умело внесенным в рецепт семенам тмина или каплям сока трюфелей.

Я ничего не имею против шумных восторгов, да и шеф-повару наверняка приятно, когда его работу принимают с восторгом. Однако гастрономические традиции ресторанов высокого класса требуют почтения и прилагают усилия к тому, чтобы вызвать проявления такового со стороны посетителей. Помню ужин в одном из парижских ресторанов, где каждая тарелка подносилась к столу накрытой фарфоровым колпаком. Нас за столом оказалось четверо, и двое официантов занимались сбрасыванием куполов. По какому-то безмолвному сигналу четыре фарфоровых купола синхронно возносились над тарелками; впечатляющая процедура, ничего не скажешь. Иной раз чреватая неожиданностями, как и в тот вечер. Бараньи котлеты, которые я заказал, заблудились по дороге, и передо мной возникла чья-то семга. Так что купола — штука обманчивая.

У Мишеля Бра такого можно было не опасаться. Один официант скользил между столами с гигантским серебряным подносом на уровне плеча, опускал его перед столом. Второй тут же принимался за тарелки, содержимое которых, не прикрытое никакими колпаками, ласкало взор. Официант описывал содержимое формулой, слово в слово повторяющей приведенную в меню — любезность для рассеянных, забывших, что они заказывали. Все совершенно безукоризненно, но не обошлось и без сюрприза. На том же подносе находился глазурованный керамический горшок, из которого струился ароматный дымок. Официант запустил в горшок ложку, поднял ее. Широкая белая лента объединила горшок с ложкой. Вращением ложки вокруг оси официант разорвал эту связь и переместил содержимое ложки в тарелку.

— Характерная приправа нашего региона, — пояснил он. — Мы называем это aligot.

Aligot нуждается в пояснениях, к нему следует относиться с осторожностью. Вкус чудесный, продукт сам проскальзывает в глотку, хочется попросить добавки. Пастообразная консистенция, по густоте почти ириска. Лишь несколько позже ощущаешь, что изнутри что-то прилипло к ребрам и не желает от них отставать.

Как и многое, достойное того, чтобы его съесть или выпить, aligot появился на свет в монастырской кухне. Давно, не позднее XII века. Замерзшие и изголодавшиеся паломники стучались зимой в монастырские ворота и спрашивали, нет ли чего-нибудь aliquid — поесть. Латинское aliquid превратилось со временем во французское aligot, изменился и первоначальный рецепт — смесь хлебного крошева и расплавленного сыра. В наши дни, чтобы приготовить aligot на четверых, требуется два фута картофеля, фунт свежего местного сыра том д'Обрак, полфунта сметаны, зубок-другой чеснока, соль и перец по вкусу. Картошку сварите и разомните в пюре, вмешайте в нее сыр и сметану, перемешайте тщательно, как если бы ваша жизнь от того зависела. Если ложка из месива выдирается с трудом, вы перестарались. Примите стаканчик винца и начните снова.

Aligot прекрасно подкрепит вас после напряженного восьмичасового дня полевых работ, после продолжительной лыжной прогулки, после пятнадцатимильного пешего похода. К несчастью, он столь же привлекателен и тогда, когда ваши физические упражнения свелись к переодеванию перед обедом. Несколько необычно выглядело это крестьянское блюдо в столь утонченном меню. Странно, но привлекательно. Оно напоминало, что пища, чтобы нравиться, не обязательно должна состоять из изысков кулинарии.

На следующее утро туман не уступал по густоте aligot, различить что-то с трудом можно было лишь на расстоянии в несколько ярдов. Мы так и не познакомились со знаменитым цыпленком, но зато обнаружили рядом с домом иную страну. Традиции, кухня, пейзаж, говор, даже внешность людей Севенны сильно отличались от привычных прованских. Прованс казался далеким и экзотическим. Не верилось, что через несколько часов мы увидим ясное небо, яркое солнце, смуглые лица жителей Средиземноморья.

Застолье склоняет к сравнениям не только гастрономического свойства, но и общежитейским. Чем запоминается ресторан? Что заставляет вас вернуться в него еще раз, другой, третий? Почему вы рекомендуете его знакомым? А как он добивается желанных звездочек в путеводителе? На обратном пути мы пришли к заключению, что не годимся в инспекторы для гида «Мишлен». С оценкой мебели мы бы не справились. У нас сложилось впечатление, что «Мишлен» присваивает звезды не столько за кухню, сколько за мягкость сидений. Большое внимание уделяется декору, атмосфере haut resto[73] в интерьере, в облике обслуживающего персонала. Мебель предпочитается специального изготовления. Официанты должны быть облачены в фирменную форму ресторана, сомелье непременно при галстуке. Изрядные вложения в такие детали, как столовые приборы, скатерти, свежие цветы, оформление меню, дизайн освещения, должны бросаться в глаза сразу же, как только клиент — или, во всяком случае, инспектор «Мишлена» — вступит в зал.

Уверен, что все это предпринимается с добрыми намерениями и отвечает французскому благоговению перед apparence de richess[74]. Но это способствует развитию атмосферы священнодействия и, я бы сказал, гасит то, что мой друг Режи метко определяет как joie de manger[75]. Слишком часто киты ресторанного бизнеса убивают вкус к еде. Ведь подмечено, что атмосферой сыт не будешь. Мне не столь важно, на чем я сижу, ибо никакой ресторан на гвоздь меня не усадит. Главное то, что передо мной на столе, а помещение лучше пусть будет простым и веселым, чем храмовым, и катись к дьяволу все прикрасы.

И сразу с удовольствием вспоминаю «Оберж де ля Моль», ресторан, которому я с ходу присвою не меньше трех своих персональных звезд. В большинстве главных путеводителей его не встретишь, возможно, именно из-за отношения его администрации к декору. Когда-то здесь была заправочная станция, и на террасе напоминанием о прошлом осталась последняя колонка бензонасоса, выкрашенная белым и голубым. Сразу при входе оцинкованная стойка бара, отполированная тысячами локтей и оснащенная всеми необходимыми марками пастиса, а также батареями таинственных аперитивов, вне Франции неизвестных. Чтобы попасть в обеденный зал, посетитель минует кухню, наслаждаясь прелюдией обеда, ароматами соусов и подливок, запахами жаренного на решетках и на сковородах мяса и картофеля, а зимой и черных трюфелей.

Обеденный зал прост, обстановка почти спартанская. В конце зала каменный камин. Никаких изысков, никаких стильных потуг, все лишь самое необходимое. Сточившиеся от времени ножи и вилки, застиранные скатерти, посуда без претензий, мягкие выцветшие салфетки. Из кухни доносится многообещающее бряканье крышек кастрюль и сковородок, аккомпанирующее изучению меню.

На это много времени не требуется. Первое блюдо и два последних даются на выбор, выбор щедрый, вам не надо ломать голову. Все, что от вас требуется, это выбрать главное блюдо из полудюжины вариантов и постараться сдержать аппетит в выборе вин. Рестораном уже сорок лет управляет семья Рейналь, и все Рейнали, один за другим, заботятся о расширении винного погреба. Предлагаются прекрасные местные вина из Вара по сорок — пятьдесят франков за бутылку, а также привозные произведения мэтров из Бургундии и Бордо по две-три тысячи, так что руководствуйтесь толщиной бумажника.

Перед нашим первым визитом в «Оберж» опытные друзья предостерегали от чрезмерного энтузиазма в начальной стадии трапезы. Они советовали умерять рвение, не зарываться. Однако в тот вечер мы замерзли и проголодались. Подгоняло и желание познакомиться с искусством нового для нас шеф-повара. А для этого абсолютно необходимо отведать того и этого. Кто-то может назвать подобный подход обжорством, я же считаю, что таков путь серьезного исследования. Мы засунули салфетки под подбородки и приготовились. Даже дымок камина казался аппетитным.

Вначале были тосты. Но не тонкие полупрозрачные англосаксонские дохлятики, а толстые ломти сельского хлеба, слегка подрумяненные снаружи, мягкие и теплые внутри. Съедобное средство транспортировки в рот содержимого установленных перед нами четырех прямоугольных керамических посудин с содержимым от бледного пастообразного до темного и крупноструктурного, от свинины до зайчатины. Из каждой емкости почти вертикально торчал нож. Прямоугольную геометрию дополняла цилиндрическая банка с корнишонами, крохотными французскими родственниками американских пикулей.

Обслуживавшая нас девушка кротко предупредила, что готовится экстренное блюдо из лесных грибов, собранных утром того же дня. Шеф запекает их в тесте. То есть нам рекомендовали зарезервировать местечко. Легко сказать! Паштеты домашнего приготовления и теплый хлеб не дают возможности воздержаться от основательного сравнительного анализа. Что лучше, свинина или зайчатина? Мнения меняются, требуется перепроверка, перемежаемая корнишончиками, чтобы подчеркнуть вкусовые нюансы. Лишь прибытие грибов помешало нам до отказа загрузить желудки в процессе научно-аналитической деятельности.

Друзья рассказали нам об одном приверженце кухни «Оберж де ля Моль», пожилом господине, еженедельно приезжающем на такси из Тулона, примерно за сорок миль, чтобы в одиночестве насладиться воскресным ланчем. Такси ждет, пока он отдаст должное меню и часа через два появится удовлетворенный, чтобы проследовать обратно. В других частях света такая гастрономическая преданность покажется чем-то необычным. Но не во Франции. Здесь люди готовы на подвиги, чтобы поддержать свой желудок и любимого шеф-повара. Возможно, именно поэтому во Франции можно в самых отдаленных уголках обнаружить превосходную кухню.

Интересно обстоит дело с голодом — проверено на себе. Известно, что любая пища, принятая внутрь в определенном количестве, насыщает. Но предложите сытому пищу, отличающуюся характеристиками от только что съеденной, пищу иного запаха, консистенции, иного способа приготовления, и аппетит волшебным образом возвращается. Так произошло и со следующим блюдом, уткой с жаренным в утином же жире картофелем. Тонкие золотистые диски картофеля шеф «взбодрил», по его собственному выражению, чесноком и мелко нарезанным трюфелем. Все вместе вызвало бы в меню ресторана, озабоченного здоровьем посетителей, примечание типа «МИНЗДРАВ ПРЕДУПРЕЖДАЕТ», ибо блюдо представляло собой кошмарный сон кардиолога, концентрированный холестерин, аккорды похоронного марша, преддверие досрочной могилы. Мы, однако, подъев все до крошки и подтерев тарелки хлебом, успокаивали себя тем, что на нашей стороне статистика. Сухие цифры отчетов как будто ожили в этом ресторане. За столиками сидели весьма продвинутого возраста леди и джентльмены, блиставшие юношеским аппетитом, иллюстрировавшие тот факт, что Франция сильно отстает от всех стран западного мира по фатальным исходам коронарной болезни сердца. И мы в очередной раз подняли стаканы за французский парадокс.

Мы бодрились, но все же одолевала усталость. Силы человеческие не безграничны, а нам подали блюдо размером с крышку уличного технологического колодца, заполненное сырами, начиная с твердых и не кончая мягкими, ибо присутствовали и вовсе расплывающиеся. В большинстве своем сыры поступили прямо с ферм, так что не проходили милого сердцу брюссельских бюрократов процесса стерилизации (вот о ком можно сказать, что слепцы ведут зрячих). Сыры оказались настолько вкусными, что можно было подозревать их в незаконности происхождения. Возможно, не без оснований.

Затем наступила небольшая пауза. Мы получили возможность перевести дыхание, поправить салфетки, собраться с силами для прощального дара шефа, десерта. То есть не одного десерта, и даже не двух, но трех: горячего яблочного десерта-пирожного, глубокой посудинки крем-брюле и миски груш, прогретых в красном вине. После этого кофе и глоточек кальвадоса.

Я заикнулся насчет сигары, и мне предъявили корзину с коробками самых разных: «Партагас» и «Коибас», толстые сосиски «Монтекристо № 2», кубинские торпеды «Габанос» возлежали передо мной, одну из последних я и подобрал… Сигара, кальвадос, должным образом отдающий яблоком, мир и покой. Спору нет, такого ресторана, как «Оберж де ля Моль», не найдешь во всем мире. Он сочетает высшую степень профессионализма и интимный характер, здесь чувствуешь себя как у друга на кухне: легко, спокойно, удобно. Рестораны с рядами звезд, превосходные заведения, прилизанные, безупречные, разбросаны по всему свету. «Оберж де ля Моль» можно найти лишь во Франции.

Расположенный в неполных двух десятках миль от Сен-Тропе, «Оберж» не страдает от невнимания знаменитостей. В летний сезон на террасе возле бензонасоса восседали на пластиковых стульях принцесса Уэльская, Жак Ширак и Джек Николсон, Джоан Коллинз и россыпь полузнаменитых и почти знаменитых блондинок, les mimis de St.-Tropez, прожаренных средиземноморским солнцем и непременно сопровождаемых своими солидными «дядюшками». В августе стоянка перед рестораном выглядит так, будто здесь салон по продаже «порше» и тяжелых «мерседесов». Сверкают мобильные телефоны, солнечные очки в титановой оправе, на столиках и рядом валяются вюттоновские пляжные мешки. Внутри, у бара, спиной к этому шику-блеску, местные фермеры и рабочие спорят о футболе или гонке Тур-де-Франс. А потом идут домой ужинать.

Восемь способов провести летний ветер

Из множества вопросов, от которых я предпочитаю увиливать, один настигает меня наиболее часто. Задают его путешественники, озабоченные успехом своего странствия. Эти люди — почти всегда мужчины — из тех, кто серьезно относится к своим развлечениям. Они отправляются в отпуск как в командировку, разве что оставив дома костюм, галстук и секретаря. Каждый шаг у них должен быть запланирован, любой непредусмотренный момент вызывает головную боль. Это потомки тех пионеров развлекательного туризма, которые гордились как выдающимся достижением знакомством «со всей Европой» за пять дней. Обдумывая визит в Прованс, первый вопрос, которым задается такой путешественник — и задает его по телефону, подтверждая факсом, — когда лучше всего приехать?

Я всякий раз на этот вопрос отвечаю серией контр-вопросов. Желает ли он насладиться весенним цветением маков и вишневых деревьев? Или он предпочитает поджариться в разгар пляжного сезона в июле-августе? Принять участие в Авиньонском фестивале музыки и драмы? Покорить Мон-Ванту на велосипеде? Бродить голышом по Люберону? Собственноручно — то есть собственнопяточно — выжимать сок из винограда во время осеннего vendange[76], видеть, как золотятся гроздья? Преобладают в его планах намерения ознакомиться с древнеримскими руинами или с трехзвездными ресторанами?

— Да, разумеется, да, — отвечает он. — Все это и еще многое. Но у меня лишь неделя свободна. Так что, когда лучше всего приехать?

Я силюсь найти ответ, точнее, заменитель ответа, который бы его удовлетворил. Каждый раз позорно проваливаюсь. Стремясь максимально приблизиться к чему-то определенному, я выработал обтекаемую отговорку, уклончивую в том смысле, что она не конкретизирует какую-то последовательность, цепочку календарных дней, но зато точно определяет настрой сознания. Фразу эту интересующиеся встречают озадаченным молчанием. Я отвечаю, что Прованс лучше всего после ланча.

Предпочтительно после летнего ланча, потому что два первейших требования для максимума удовольствия — солнце и полное отсутствие всяческих фиксированных планов. Только в этом случае вы можете полностью и без помех насладиться оставшимся временем дня.

Оплачен счет, проглочен остаток rosé из бокала, опустевшая бутылка прощальным приветом официанту опрокинута в ведерко со льдом. Можно взвесить открывающиеся возможности, исходя из температуры воздуха, запаса личной энергии, ваших наклонностей — спортивных, интеллектуальных, культурных, физических. Принять верное решение легче при помощи стаканчика вина — голова работает быстрее. Несмотря на отсутствие тематических парков, многоэкраннык кинотеатров, супермаркетов, Прованс предлагает множество возможностей развеяться. И хотя предписываемая мною подборка вариантов носит чисто личный характер, она, надеюсь, подтвердит верность моего убеждения, что Прованс — лучшее в мире место, где можно развлечься, почти не прилагая к тому усилий.

Созерцание игры в шары

Почти в каждой деревне можно найти некую скромную версию спортивной арены. Чаще всего это славное ристалище представляет собой пыльную, утрамбованную башмаками поколений площадку длиной метров в двадцать — тридцать. Если этот сельский стадион может похвастаться «многовековой историей» — иные такие площадки и вправду существуют уже до двух сотен лет, — то зачастую их дополняют столь приятные удобства, как тень от широколиственных деревьев, высаженных военными садовниками Наполеона, и освежительные напитки, поставляемые прилегающим к площадке кафе. Кафе как-то неоригинально называется «Ле Спортинг» и гордится коллекцией сияющих громоздких boules — трофеев, призов и вымпелов, выставленных на видном месте над стойкой.

В разных вариантах игра в шары существует с тех пор, как человек испытал удовольствие от возможности швырнуть шар в цель, которая не в состоянии ничего швырнуть в отместку. Древние образцы шаров для игры стали антикварными редкостями, подобно деревянным теннисным ракеткам и клюшкам для гольфа с рукоятками из орешника. Весьма интересны эти шары по конструкции. Представляют они собой множество гвоздей, забитых в самшитовое ядро и поверхностью плоских шляпок образующих сферу. Шляпки гвоздей настолько плотно прилегают одна к другой, что похожи на рыбью чешую. Своеобразные на вид и приятные на ощупь, такие шары, поскольку сделаны вручную и сферичность их не идеальна, склонны отскакивать от земли в направлении, несколько отклоняющемся от линии прицела. Когда миллиметры решают судьбу игры, столь своевольный снаряд служит причиной многих горьких переживаний и жарких споров. Поэтому старый boule сменился более совершенным сплошным, выполненным из стали, который мы и наблюдаем сегодня на площадке.

Горячие дискуссии, однако, пережили старый снаряд, они составляют самую суть игры, наряду, разумеется, с верностью прицела и отточенностью движений. Переживания игроков и зрителей добавляют драматический элемент к игре, которая иначе являла бы собой лишь скучный набор отработанных движений.

Цель игры состоит в том, чтобы ваши шары, выбив, если необходимо, шары чужие, оказались как можно ближе к деревянному шарику-цели, называемому cochonnet — поросенок. Выполнив броски, игроки направляются к сгруппировавшимся шарам и оценивают результат. Непосвященный может подумать, что процедура проста. Замерь и сравни. И пусть победит мсье Острый Глаз, Твердая Рука. Не тут-то было. Игроки склоняются над шарами, и разгорается спор. В ход идут оживленные жесты, повышаются голоса, вытаскиваются из карманов рулетки. Победит мсье Луженая Глотка.

Не исключено, что всплески эмоций и несогласия вызываются не только спортивным желанием победить, но и некоторыми привнесенными факторами. Boules, насколько мне известно, отличается уникальностью не только правил игры. Пожалуй, это единственная из игр на воздухе, игроки которой могут на поле не отрываться от живительного источника. Даже бросать шар можно, не выпуская из рук стакана. Пожалуйста, если рука тверда и движения четко координируются. Мне часто казалось, что алкоголь вносит существенный вклад в ход игры, ее правила и их применение на практике.

Сам бросок выполняется «из-под руки» по крутой навесной или пологой касательной траектории, высокой или низкой; он требует концентрации, координации, дисциплины движений. Ноги в коленях чуть согнуты, глаза на цели. Любой бросок каждого игрока неповторим, иной раз он расцвечивается любопытными балетно-акробатическими телодвижениями, ибо бросающий не должен переступать ограничительную линию, за которой он и остается после удачного броска, часто на одной ноге, часто на цыпочках, наклонившись вперед, назад, вбок — в зависимости от выбранной траектории полета снаряда, — и изображает руками ветряную мельницу, пытаясь мысленно ускорить или затормозить летящий шар. Поза может напомнить цаплю, взлетающую с болота и с усилием вырывающую ногу, увязшую в трясине. У вас вызывают улыбку и игроки, и облачка пыли, вздымаемые шарами при ударах о землю, и бряцание стали о сталь — вы лениво вспоминаете клацанье зубов доисторического динозавра из кинотриллера. Вспыхивают и затихают споры, нерадиво тренькает радио в кафе, лениво ползут игроки от линии броска к шарам и обратно. Застыл горячий воздух. Время остановилось.

Одно из преимуществ игры в boules — играть может любой индивид почти какого угодно возраста, пусть плохо, но все равно с немалым удовольствием. Грубая сила здесь значит много меньше, чем глазомер и расчет. Удивляло меня, что в игре участвуют исключительно мужчины. За все годы праздного наблюдения за игрой я ни разу не увидел женщину ни в группе играющих, ни даже среди болельщиков. Любопытство заставило меня однажды справиться у парочки знатоков, почему их жены не присоединятся к ним на площадке. Один просто пожал плечами, не удостоив меня ответом. Другой, не колеблясь, отрезал:

— Смехотворная идея. А кто ужин готовить будет?

Мокрый садовник

Столь необходимое для успешного садовода качество, как терпение, у меня отсутствует начисто. Я не в состоянии приспособить свои биоритмы к неспешному течению сезонов, ждать годы, пока росток приобретет узнаваемые индивидуальные черты взрослого растения. Я и физически не приспособлен к садоводству. Мой большой палец не зеленый, как у нормального садовника, а скорее мрачно-бурый. Иной коснется ласковой рукой заболевшего куста, и растение оживет, благодарно расцветет и осыплет его урожаем ягод. Мое повышенное внимание даже к здоровому кусту непременно подействует на него губительно, он завянет. Растения содрогаются при моем приближении.

Отчасти поэтому я чувствую, что сад в Провансе — мой сад. Климат жестокий, температура то падает ниже нуля, то взлетает за пятьдесят пять градусов. Почва… да какая тут почва… камень, скала, гравий. Воду Господь жалует всю сразу, потопом, а затем не вьдает даже по каплям, а мистраль оголяет деревья, сдирает верхний слой почвы вместе с дерном и сокрушает все на своем пути. Опыт учит, что растения, выжившие в таких условиях, выдержат и мои садоводческие потуги. Среди моих знакомых встречаются и рьяные садоводы. Поднаторевшие в специальной терминологии, они обращаются к своим зеленым питомцам на ученой латыни. Лютики да маргаритки у них Ranunculus acris да Leucanthemum vulgare, скромный одуванчик произведен в Taraxacum officinale. Мои попытки перестоять их глубокомысленные излияния кроткими кивками успеха не имеют, тему в беседах с ними мне сменить не удается, и они принимаются наставлять меня в путях преображения моего скудного участка Прованса в образцовый английский палисадничек.

Цветочков посадить не мешает, решают они, оглядываясь возле моего дома с мягким упреком. Оживить, расцветить… И лужайка, газон непременно. Ничто так успокоительно не действует на психику, как лужайка перед домом. Странно, но для газона они применяют не латинский термин, а слово, перепрыгнувшее на материк с острова за Ла-Маншем. К воображаемому газону тут же пристраиваются шпалеры из фруктовых деревьев и ягодных кустов, появляется розарий, живые изгороди и милые английской сентиментальности цветочные бордюрчики. Чует мое сердце, скоро фантазия доведет их до узорных французских буленгринов, китайских игрушечных заборчиков, дорожек и канавок.

Я терпеливо киваю, как китайский болванчик, а после ухода друзей-доброжелателей с облегчением осматриваю свой сад. Лаванда, хлопковая лаванда, кипарис, шалфей, розмарин, лавр, олеандр, самшит, тимьян… Оттенки от почти синего до почти белого, зелень от почти черного, глянцевого, до пыльно-блеклого, летние вспышки контрастных цветов, капризы ландшафта. Победители погоды, побеги, избегающие моего внимания, выносящие мое присутствие и вносящие мир в мое сердце. И единственное, чего они требуют от меня, — скорее удовольствие, нежели труд. Срезать лаванду в июле.

Лучше всего срезать ее в мокром виде. Лаванду увлажнять не следует, смачиваюсь я сам. Основательно вымачиваюсь в пруду, хватаюсь за серп… или за секатор и приступаю к первому ряду. Стебли сухие, почти хрупкие, срез чистый. Руки быстро начинают пахнуть свежей лавандой. Резкий, проникающий запах. В пять минут солнце сгоняет с меня последние капли влаги, через десять минут начинаю потеть. Полчаса — и снова в пруд, нырок в райское блаженство…

К полудню передо мной гора свежесрезанной лаванды. Наслаждайся ею, как сообразишь. Маленький мешочек, в июле брошенный в ящик с бельем, сохранит различимый запах до декабря, а то и дольше. Можно ароматизировать лавандой оливковое масло или уксус. Лавандовой эссенцией в Провансе что только не лечат! Средство общедезинфицирующее, успокаивающее зуд после укусов насекомых, средство для полоскания горла при простуде, для ингаляции от головной боли, отпугивающее скорпионов при уборке кухни. И непременно сохраните несколько пучков, чтобы зимой добавлять в огонь. Дом наполнится летним ароматом. Попробуйте-ка получить все это с цветочного бордюрчика.

Рандеву с ремесленником

Дом старый, построен еще до наступления эпохи стандартизованных окон и дверей, изготовленных где-то за сотню миль, модульных кухонь и иных сомнительных прелестей цивилизации. Даже мебель в те благословенные времена порой изготовляли на месте. Старый дом — источник многих радостей и одновременно постоянная гонка с препятствиями. Яркая индивидуальность и архитектурное совершенство несовместимы. Полы с разным углом наклона в зимнее время таинственным образом меняют рельеф. Стены тоже с уклоном, но в них, по крайней мере, нет щелей, как в дверях, которые, опять же, с уклоном. Ступени лестниц на разной высоте. Вообще понятие «прямой угол» строителям дома известно не было, его, видимо, выдумали позже. Очень скоро выясняется, что следует заменить проеденную древоточцами дверь, прогнившие перила, фигурно выгнувшуюся ставню или еще что-то, чему нельзя найти замену в магазине строительных товаров. Для этого необходимо войти в контакт с дружелюбным и талантливым земляком-провансальцем, мастером на все руки, кудесником прикладных ремесел. Он сделает для вас все, что душа пожелает.

Богат умелыми руками Воклюз, множество ремесленников разных специальностей готовы услужить клиентам. Но при всем разнообразии выходящих из их мастерских изделий из дерева, керамики, гранита, мрамора, кованого железа, стали их объединяет и нечто общее. Это общее выявляется в ходе работы, по мере возрастания числа визитов в лабораторию кудесника. И летний день ничуть не хуже любого другого, чтобы приступить к этому в высшей степени увлекательному виду досуга — почему бы не рассмотреть это времяпрепровождение под таким углом зрения?

Ваше первое посещение почти наверняка начнется с экскурсии по мастерской с демонстрацией последних достижений маэстро, работ, уже заказанных другими клиентами. Прекрасные полузавершенные изделия можно видеть на верстаках, на полу. Вы счастливы, что попали к маэстро, который сможет создать именно то, что вам требуется. Более того, он готов тут же, бросив всю остальную работу, направиться к вам домой, чтобы на месте произвести все необходимые замеры. У вас на глазах данные заносятся в тетрадку с обтрепанными краями. Неизбежно обнаруживаются осложнения, о которых вы по наивности не имели представления. Что-то проржавело, что-то подгнила, каждый выявленный огрех приветствуется озабоченным покачиванием головы. Здесь все не так просто, но вас заверяют, что вы нашли именно того, кто вам нужен, кто уверенно преодолеет все препятствия. Pas de probléme[77]. Называется стоимость, заказчик соглашается, сделка заключена. После этого вы ныряете в бездны неизвестности, спрашиваете, когда он завершит работу. В ответ он спрашивает вас, когда бы вы желали получить продукт его труда. Вы прикидываете, добавляете месяц и сообщаете ему дату.

Дальнейшее как под копирку повторяют все ремесленники всех специальностей, как будто их учат этой реакции при принятии какой-то гильдейской торжественной присяги. Ваше предположение даты сопровождается незатяжной паузой, неглубоким вдохом, вдумчивым кивком. С'est possible[78], скажет он. Заметьте, он не сказал, что свято запомнит эту дату в качестве конечной в ваших отношениях, он просто подтвердил, что срок в пределах допустимого. Как вы впоследствии обнаружите, это тонкое различие весьма существенно. Но прозрение придет позже.

Не желая показаться занудой и придирой, вы долгое время о себе не напоминаете, затем звоните в мастерскую. Беседа не удается. Телефон у ремесленника всегда находится в самом шумном месте. Уверен, что это делается с умыслом, чтобы заглушить нежелательные вопросы и сбить с толку клиента. Возможно, при снятии трубки автоматически включается аудиозапись фонового шума. Действует безотказно. Какая может быть беседа под визг циркулярной пилы или камнерезки, под треск электросварки и сопровождающие бодрые вопли подмастерьев. Таким образом, клиенту приходится посетить мастерскую лично.

В ателье художника мало что изменилось. Те же чудесные объекты труда пылятся на тех же местах по-прежнему незавершенные. Если вам повезло, к ним добавился еще один — ваш. Этот вам демонстрируют с чувством гордости и нежности, как любимую дочь на выданье. Прекрасно выглядит. В самом деле, вам очень нравится. Есть ли возможность получить его на следующей неделе? — спрашиваете вы.

Небольшая пауза, поверхностный вдох, вдумчивый кивок. С'est possible.

Конечно же, вы не получите его ни на следующей неделе, ни на позаследующей. Да и ладно. Дом же без него не рухнет.

Шопинг

Интересно бы узнать, вникало ли какое-нибудь ушлое агентство в вопрос зависимости приобретательского зуда от сытого желудка, заполненного пищей и вином. Не сказал бы, что я по натуре злостный потребитель, что я хватаю с прилавков все, не разбираясь, нужен мне товар или нет. И все же после доброго ланча я превращаюсь в профессионального покупателя. Тогда, в часы сиесты и после нее, я щедр и добродушен, восприимчив ко всему новому, неизведанному, прекрасному… В общем, типичный потребитель, готовый расходовать во имя потребления. В городах это зачастую приводило к суровой реакции со стороны «Американ экспресс»; в Провансе с его ностальгической склонностью к наличным я чувствую себя в большей безопасности.

Многие из наших соседей активно игнорируют сетевые супермаркеты и поддерживают petits fournisseurs — мелких торговцев, не оповещающих о себе плакатами на обочинах, выращивающих или производящих свою продукцию и продающих ее чуть ли не с грядки или с верстака. Их штаб-квартиры, les bonnes adresses[79], обычно находятся в сельской местности или ютятся на задворках мелких улочек городов, простые, незаметные. Без указаний добрых знакомых их не обнаружишь. Продавать они могут все что угодно, от белых анчоусов до изготовленных по мерке сандалий, но любой товар они выдают с бонусом. В цену входит образовательный экскурс: фрагменты истории, интересные технологические подробности, добрая доля саморекламы и мимоходом небрежное «фи!» в адрес продавцов массовой продукции. Другими словами, их торговля рассчитана на клиента, которому некуда торопиться. Такой торговли я и ожидаю в жаркий день, поближе к вечеру, когда общаюсь с подобного рода продавцами.

Однажды дали нам адрес в Кавайоне, по которому можно приобрести дыню из дынь, ароматом и сочностью уступающую только склочности продавца. Мне сочетание качеств товара и торговца приглянулось, и мы после рыскания по проулкам оказались в тупике на краю города возле главного продуктового рынка.

Кроме нас в тупике не оказалось никого, тишину нарушало лишь жужжащее облако, колыхавшееся возле входа в какой-то не то хлев, не то сарай. Сильно пахло спелыми фруктами. Напротив открытой двери в тени скучал роскошный белый «мерседес». Должно быть, в лавке уже находится какой-то богатый клиент, подумал я. Торгуется с прижимистым стариком крестьянином, пыльным, корявым тружеником полей и баштанов.

Мы раздвинули завесу мух и остановились на пороге ароматного помещения, почти целиком забитого желтыми и желто-зелеными дынями, уложенными на толстую соломенную подстилку. Рядом со входом за исцарапанным металлическим столом сидел человек, отпускавший в прижатый к щеке мобильник ругательства в чей-то адрес столь же сочные, как и его дыни. Смуглый, подтянутый, загорелый брюнет в панорамных солнечных очках на остром носу, упиравшемся в аккуратно подстриженные усы. Полосатая рубашка с отложным воротничком, переливчатые темно-синие брюки, пижонские черные туфли с золочеными лошадиными уздечками на подъемах — король дынь, что ли, перед нами?

Хрюкнув в трубку, он завершил беседу, выудил сигарету и повернул свои очки в нашу сторону.

— Мы хотели бы купить дыньку-другую, — сообщил я. — Говорят, что лучше ваших не найти.

Не то ему понравился комплимент, не то еще не прошло благодушие от ланча, но своей легендарной сварливости он отнюдь не проявил. Вежливо поднявшись и используя сигарету в качестве указки, широким жестом обвел помещение.

— Совершенно верно, здесь лучшее из лучшего. Charentais sublimes[80], как всем известно, любимые дыни Александра Дюма.

Он поднял с пола наконечник шланга и обрызгал водой дыни, сложенные у дальней стены. У меня сложилось впечатление, что это орошение — прием номер один в репертуаре каждого продавца дынь, поскольку усиливает их аромат, влажный, густой, тяжелый. Он поднял одну из дынь, нажал большим пальцем на место плодоножки, понюхал противоположный конец и протянул дыню мне, а сам нагнулся, потянувшись к чему-то за своим металлическим столиком.

Дыня для своего размера оказалась на удивление тяжелой. На боку ее поблескивали капельки воды, корочка слегка размягчилась. Мы вдохнули аромат и восхищенно заохали. Дынный король улыбнулся. Улыбка его плохо сочеталась с тусклым блеском восемнадцатидюймового мачете, вынутого из-за столика.

— А теперь заглянем внутрь, — сказал он, снова принимая от меня дыню.

Взмах клинка — и дыня развалилась на половинки, оранжевая, сочная, способная, как он выразился, «очаровать язык и чрево охладить». Позже я выяснил, что эта фраза заимствована у любителя дынь, которому довелось оказаться еще и поэтом. Очень уместной она показалась мне в той обстановке.

Окончив демонстрацию, он выжидательно на нас уставился и сообщил, что может назначить благоразумную цену за пуд со скидкой за партию больше тонны. Транспорт, разумеется, наш. Брови его слегка приподнялись над очками в ожидании ответа. Оказалось, что наши друзья послали нас к grossiste, к оптовику, каждое лето отправлявшему дыни тоннами, в том числе и в Париж. Надо отдать ему должное, своей репутации склочника он снова не оправдал, спокойно продав нам всего дюжину прекрасных дынь, собственноручно бросив охапку сена на дно плоского деревянного ящика, в котором мы забрали товар.

Прежде чем вернуться к машине, мы зашли в кафе и встретили еще одного дынных дел эксперта в лице официанта. Он научил нас, как следует поступить с дыней приличному человеку. Следует срезать верхушку, вычерпать ложкой семена, залить в образовавшуюся полость бутылку водки и на сутки отправить дыню дозревать в холодильник. Водка пропитает мякоть дыни и превратит ее в неподражаемый десерт.

Нечто, способное «очаровать язык и чрево охладить»?

— Voilà, — согласился он. — Exactement[81].

Музей, посвященный откупориванию

Найдется ли другая страна на свете, в которой устраиваются ярмарки лягушек и фестивали улиток? Официальные колбасные торжества? Где один из дней календаря отводится чесноку? В какой еще стране гремят фанфары местных праздников в честь сыров, морских ежей, устриц, каштанов, слив и омлетов, так же как в иных местах славят победоносных футболистов или победителей лотерей?

Не удивило меня и известие о существовании музея, посвященного благородному инструменту первой необходимости, без которого нельзя представить себе существование современной цивилизации, — штопору. В конце концов, в стране, где производство и потребление вина рассматривается как религиозное священно-действие, должно уделяться достойное внимание и атрибуту, без которого доступ к содержимому бутылки кажется несколько осложненным. Но целый музей? Должно быть, крохотный, полагал я. Карлик среди музеев. Дюжина обнаруженных на чердаках и в старых сундуках древних штопоров… Никак не ожидал я оказаться в мини-Лувре.

Музей возник в процессе преобразования участка на дороге D188, сразу за Менербом. Дорога как дорога, пейзаж-антураж, как везде в долине. Старая крестьянская ферма в виноградниках с одной стороны, гараж мсье Пардигана, бдительно охраняемый двумя гусями, — с другой. Несколько сотен метров сельского ландшафта, симпатичного, но не стоящего остановки, даже скорости не сбросишь, чтобы получше рассмотреть. Нечем любоваться.

Но гараж и гуси в прошлом, а ферма обросла пристройками, выполненными настолько тактично, что не разобрать, где кончается старое и где начинается новое. Виноградник ухожен, по границе обсажен розами, к зданию от дороги ведет аллея вековых олив. Во всем заметно тщание и щедрое финансирование.

Инициатор этих преобразований — нынешний мэр Менерба Ив Руссе-Руар. Интерес к вину привел его однажды на аукцион Друо в Париже, где выставили на продажу коллекцию штопоров. Очарованный их разнообразием и историей, он купил коллекцию, но на этом не остановился. Его интерес привлек других коллекционеров и торговцев. Руссе-Руар приобретает штопоры и по сей день, сейчас в его коллекции сотни всевозможных экземпляров. Проблемы хранения коллекции помогла решить ферма мэра, упомянутое владение с виноградником и погребом.

Знакомясь с экспозицией, вы как бы готовитесь к дегустации. Встречает вас водруженный на массивный деревянный стол трехфутовый гигант, который и двумя руками едва поднимешь, таким разве что бочки откупоривать, да и то с помощником, одному не справиться. Остальные, намного меньших габаритов, помещаются в витринах, заглубленных в стенные ниши полутемного помещения. Обстановка торжественная, как в церкви, освещается зал лишь светом витрин. А в них более тысячи штопоров, снабженнык краткими описаниями особенностей, происхождения и исторического значения. Перед вами история любовной связи человека и бутылки. Привязанность пьющего выливалась в изъявления высокого чувства во всевозможных художественных формах, иногда приобретая причудливый, фантастический, юмористический, даже скабрезный характер. Штопор в виде фаллоса, рычажный штопор с рукоятками в виде смыкающихся женских ног, штопор, вмонтированный в рукоять пистолета, в рукоятку большого охотничьего ножа, штопор в набалдашнике трости, штопор как составная часть кастета… Штопоры, выполненные с ювелирным изяществом, — экспозиция, собственно, напоминает выставку ювелирного салона, а среди прочих представлен и штопор работы Булгари. Рукояти из рога, древесины оливы, пластмассы бакелит, из копыта оленя, рукоять-статуэтка американского сенатора Волстеда, врага штопоров и отца «сухого закона», действовавшего в США в 1919–1933 годах. Складные штопоры, штопоры для жилетных карманов, один из трех известных древнейших штопоров и последние достижения штопорной мысли современности. Еще одна уникальная особенность: в каком еще музее вам предложат выпить? Более того, здесь вам даже рекомендуют отведать продукции собственного виноградника. Вернувшись к столу со штопором-гигантом, вы можете выпить за здоровье энтузиаста, создавшего музей. И на прощанье приобрести штопор-сувенир.

Мы и наши воздушные замки

Наше любимое занятие — рыться в старом хламе на чердаках, рыскать по рынкам-барахолкам, где можно купить все, начиная с ночного или цветочного горшка и кончая бабкиным комодом. Таких блошиных рынков в Провансе не счесть. Но занятие это сопряжено с определенным риском. В него незаметно для себя втягиваешься, становишься одержимым, заболеваешь «острым прибарахлитом», как выразился один мой американский приятель, и набираешь столько всякой дряни, что требуется грузовик, чтобы ее вывезти. Но к чему заботиться о заполнении дома, если можно приобрести дом целиком? Или крупные его составляющие. Официально это называется сохранением архитектурного наследия, и на окраинах Апта вам предоставляется возможность провести часок-другой, конструируя свой воздушный замок.

Братья Анри и Жан Шабо занимают несколько акров территории, на которой, по всей видимости, размещался когда-то древний город. Я иной раз отправляюсь туда с весьма скромными намерениями практического плана: найти чугунную заслонку для дымовой трубы или каменное садовое корыто, прихватить несколько керамических плиток. Прибыв на место, я, однако, всякий раз забываю, зачем приехал, и погружаюсь в мечты, реализация которых не по силам обладателю моего бумажника, а размах соответствует непрактичности.

В это посещение я ощущаю пароксизм патрицианства, как только взгляд мой падает на косо лежащий на боку сосуд типа широкогорлой амфоры. Объем сосуда достаточен, чтобы внутри поместился рослый мужчина, длиной амфора футов в семь, диаметр горловины вполне позволяет протиснуться внутрь. Отлично она смотрелась бы в саду, в конце кипарисовой аллеи. Но для чего ее приспособить? Набить тремя тоннами земли и посадить сверку гераньку? Засунуть в нее незваного гостя? Я предоставляю решение этой проблемы воображаемому садовнику, перевожу взор дальше.

Там замечаю нечто, способное придать оригинальный характер любому домовладению: каменную въездную арку, декорированную колоннами, с навешенными на нее железными створками, тоже художественно обработанными. Подойдя ближе, замечаю высеченный на арке адрес: Шато-Лашезней — блочными заглавными буквами. Остается пристроить к этим воротам шато.

Материала кругом предостаточно, только разбираться в этой свалке — жизни не хватит. Россыпи свалившейся с крыши черепицы, плоские плиты для мощения пола и двора, монументальные каменные камины, дубовые балки, фронтоны, палладиумы, обилие лестниц всякого вида: прямые, с загибом вправо и влево. Все какое-то масштабное, страдающее гигантоманией. Как будто обитали здесь современные баскетболисты, а не низкорослые собственники XVII–XVIII веков. Ведь люди в те времена были ниже нас. Что за радость чувствовать себя карликом в помещении? Тут карта нужна, чтобы определиться во всяких коридорах да прихожих, слуг не дозовешься.

Солнце припекает, и я усаживаюсь в тени возле любопытной статуи женщины с необъятным бюстом, ниже которого она чудесным образом превратилась в льва… или львицу. Выглядывая из-за нее, замечаю средних лет современную супружескую пару в сопровождении мужчины помоложе, скорее всего их архитектора. Архитектор замеряет прекрасный средневековый камин.

— Слишком велик, — сообщает архитектор клиентам.

— Ничего, не страшно. Подкромсаем по месту.

Архитектор вздрагивает, однако мысли его лишь читаются на лице, от высказываний он воздерживается. Хорошо сохранившееся изделие высокой художественной ценности, прекрасных пропорций, пережившее невзгоды многих лет, перестоявшее Великую французскую революцию и Вторую мировую войну, обречено в изуродованном виде торчать в чьей-то гостиной.

Еще дальше, за группой у камина, взмывает ввысь широкая лестница, однако обрывается на высоте около пятнадцати футов. На верхней ступеньке дремлет кошка. Руины простираются сколько хватает глаз, я созерцаю и размышляю о повседневности этого дворца в прежние времена. Каково торчать день за днем в этих каменных пещерах? Престижно быть владельцем обеденного зала размером с футбольное поле, но энтузиазм угаснет, если придется в нем обедать каждый день, особенно в зимнее время. Отсутствие центрального отопления, сырость, плесень, гигиена самая спартанская, освещение почти никакое, пища заледенеет, пока нерадивые слуги доставят ее из кухни, облизав по дороге… Удобства почти такие же, как и в дорогих частных школах Англии.

Брр… Не для меня и не в это утро. Замки хороши в воображаемой вечной весне, так что пусть мой воздушный замок там и остается.

Путеводитель по дефициту жилплощади

За одну-две недели в Провансе вы насладитесь солнцем, набродитесь по рынкам, посетите виноградники, отдадите дань уважения церквям, подышите воздухом древней историей, сидя перед сценой амфитеатра. Иными словами, увидите все, что посещает активный любопытный турист. Но вам, возможно, захочется узнать немного больше. А что, если заглянуть внутрь домов?

Жилища других людей вызывают естественный интерес, а если они находятся в другой стране, в них можно найти много необычного. Вас пригласят в дом, и глаз ваш сразу же начнет выхватывать непривычные мелочи: названия на корешках книг направлены «не в ту сторону», марки холодильников и туалетного мыла носят непривычные названия, окна открываются не наружу, а внутрь. За окнами выцветшие деревянные ставни, в комнатах сводчатые потолки, каменные камины. Запах в домах непривычный, все дышит экзотикой. И у вас появляется мысль: а что, если пожить здесь, в Провансе, в доме вне дома. Почему бы не проверить, насколько эта идея осуществима?

Обратитесь к агенту по недвижимости.

Точными цифрами я не интересовался, но навскидку могу уверенно заявить, что agents immobiliers в Любероне, пожалуй, не меньше, чем булочников. В каждой деревне, дотягивающейся до собственного праздника и собственной официальной автостоянки, непременно найдется витрина-другая с соблазнительными фото: крохотные руины, приглашающие их оживить, фермы с вишневыми садами и живописными перспективами на двадцать миль, bastides, maisons de maître, bergeries[82] и целые хутора греются на солнышке, ждут вас, жаждут любящих рук нового хозяина.

Агент счастлив вас видеть, он восхищается вашей мудрой прозорливостью, приведшей вас именно к нему, а не к треклятым конкурентам. Хотя по обилию фотоснимков в его витрине этого не скажешь, он принимается убеждать вас, что в Любероне днем с огнем не сыщешь приличной недвижимости. Но у него, и только у него, по счастливому стечению обстоятельств имеются прелестные образчики, и он лично с удовольствием вам продемонстрирует их.

Здесь на вашей дороге к недвижимости может встретиться первый ухаб. Не желая форсировать ход событий, вы скажете, что сначала хотели бы ознакомиться с местностью, осмотреть окрестности трех-четырех домов из списка, прежде чем беспокоить хозяев. Машина у вас есть, карта местности тоже имеется. Пусть он сообщит вам адреса этих домов, поскольку вы не хотели бы тратить его драгоценное время и без надобности беспокоить владельцев.

Mais non[83]. К сожалению, это невозможно. Это ваш первый урок. Ваше в высшей степени разумное предложение агент непременно отклонит, не столь важно под каким соусом. Суть в том, что в Любероне страшный дефицит недвижимости, но в желающих получить процент от ее продажи недостатка не наблюдается. Скорее наблюдается их переизбыток. Результат — жесткая конкуренция. Если хозяин, как чаще всего и случается, обращается одновременно к трем-четырем агентам, то комиссионные — и немалые, не менее пяти процентов от продажной цены, — получает лишь один из них, приведший покупателя. Самый быстрый снимает пенки. Поэтому важно сопроводить клиента к продавцу. Тем самым агент столбит территорию.

Урок второй. Уровень недоверия и секретности столь высок, что самый, казалось бы, невинный вопрос встречается в штыки, вызывает потоки красноречия, в которых вязнет ваше преступное любопытство. Скажем, вы увидели объявление о продаже дома в глянцевом журнале «Южный берег», рупоре южного берега Франции. Вас дом заинтересовал, вы хотели бы на него взглянуть. Вы звоните агенту, давшему объявление. Ваш диалог можно передать следующим образом:

ВЫ: Не могли бы вы немного рассказать об одном из ваших объектов, объявление номер F2637?

АГЕНТ: Ah, un charme fou![84]

ВЫ: Да, очень неплохо выглядит. Где это?

АГЕНТ: Приезжайте, я вам покажу все фото.

ВЫ: Да-да, конечно. Но где он находится?

АГЕНТ: Между Сен-Реми и Авиньоном. Всего три четверти часа от аэропорта.

ВЫ: А точнее? (Между Сен-Реми и Авиньоном когда-то без толчеи умещались древние и средневековые армии, что уж о доме говорить.)

АГЕНТ: Потрясающий предальпийский пейзаж, прекрасный вид из одного из верхних окон.

ВЫ: От деревни далеко?

АГЕНТ: Открыт с юга, все солнце ваше, уединенный, но не изолированный…

ВЫ: Какая деревня?

АГЕНТ: Если хотите посмотреть, приезжайте ко мне в офис, и я немедленно отвезу вас на осмотр.

И все в том же духе.

Агент споет вам серенады о римской черепице, просторном дворе, двухсотлетних платанах, винном погребе. Он расскажет о микроклимате, подчеркнет, что участок укрыт от мистраля, но продувается ласковыми летними бризами. Он детально опишет дом, но так и не скажет, где он находится. Наконец, если все его усилия вытянуть вас в свой офис не увенчаются успехом, он с отчаянием согласится послать вам досье с фотоснимками и описаниями этой несравненной жемчужины мира недвижимости.

Третий урок. Агенты применяют специфические термины, которым нетрудно подобрать аналоги в нормальном человеческом лексиконе. Прежде всего, цена часто не называется, а маркируется в трех ценовых диапазонах:

1. Prix intéressant, интересная цена. Она отнюдь не окажется столь низкой, как вам покажется по описанию агента, но это минимум, который он может запросить за нечто, покрытое крышей.

2. Prix justifié, обоснованная цена. Солидная куча денег. Однако вас прельщают мраморной ванной, потрясающим донжоном замка двенадцатого века и настоящими кандалами. Подумайте о впечатлении, которые они произведут на ваших гостей.

З. Prix: nous consulter. Договоримся. Сумма настолько астрономическая, что вам стесняются ее назвать. Но если вы придете в офис агента и прочно усядетесь в кресло, ее с опаской прошепчут вам в ухо и повторят, когда вы ошеломленно переспросите.

К базовой цене, конечно, следует добавить стоимость приспособления дома к вашим личным потребностям. Эта сумма зависит не только от вашего желания, но и от состояния дома. Здесь тоже можно выделить три основные категории:

1. Habitable. Жить можно. В принципе вы можете сразу же въезжать с чемоданами и располагаться, даже если электропроводка, водопровод и канализация видали лучшие дни — и дни счетом немалые, даже если крыша просела. Жить-то в доме можно. Хозяева ведь в нем жили.

2. Restauré avec authenticité. Аутентичность реставрации означает отсутствие всякого ремонта, стертые каменные плиты пола, голые балки перекрытий, причудливых очертаний щели и трещины, часто лабиринты мелких закутков — крестьянский интерьер XVIII века. Если вам желательно больше света и простора, придется приглашать бригаду из полудюжины каменщиков с отбойным молотком.

3. Restauré avec goût. Реставрировано «со вкусом». Вкус определить достаточно сложно. Ваше представление о bon goût, хорошем вкусе, даже о goût raffiné, со всевозможными изысками, лепкой и росписью, бра, пилястрами и архитектурными и живописными, обманками trompe l’oeil, вряд ли совпадет с представлением бывших хозяев. С точки зрения агента, однако, любой goût считается bon, поскольку обещает ценовые надбавки.

Шифровальная таблица агента этим не исчерпывается, но перечисленного достаточно, чтобы сориентироваться на первое посещение. Courage![85] И не забудьте чековую книжку.

А почитать не желаете?

Если и есть провансальская традиция, к которой каждый посетитель должен приобщиться, то это, разумеется, сиеста на воздухе.

Кажется странным, что нам обычно трудно было внушить нашим гостям мысль о полезности этого отдыха, о его освежающем, целительном воздействии; представить его наиболее рациональной формой проведения самого жаркого времени дня. Они прибывали в Прованс, не вырвавшись из-под влияния своей рабочей этики, своего англосаксонского недоверия к декадентским средиземноморским манерам. «Мы не для того проделали такой путь, чтобы бездельничать», — фыркали наши гости.

Мои попытки открыть им глаза на благотворность сиесты для ума и сердца, а также для пищеварительного тракта встречались с подозрительностью и недоверием. Сумасшедшую же идею игры в теннис после ланча они считали здравой, неизвестно почему. Возможно, физические нагрузки и опасное перенапряжение организма в пятидесятиградусную жару притягивали их именно вследствие своей гибельности. Когда убеждения не помогали удержать игроков от легкомысленного небрежения к собственному здоровью и самой жизни, я приглашал мсье Контини, нашего местного брата милосердия в роли Флоренс Найтингейл. Я просил его прибыть с машиной «скорой помощи» к теннисному корту и остановиться, не выключая двигателя. Такая мера почти всегда способствовала немедленному завершению игры. Возможно, именно поэтому мы, к счастью, до сих пор не потеряли ни одного игрока. Но она не помогала решить проблему досуга. Следовало изыскать альтернативу, найти для них какое-то полезное занятие, позволяющее заглушить угрызения совести, негативно сказывающиеся на настроении пребывающих в состоянии вынужденного безделья гостей.

Мы нашли прекрасное решение. Какое занятие может быть полезнее чтения, расширяющего кругозор, углубляющего знание о мире и его обитателях!

Весьма важен подбор литературы. Всякое бросовое чтиво типа триллеров, дамских романов и детективов ни в коем случае не подойдет, оно слишком легковесно как в смысле содержания, так и в смысле физического воплощения. Возвышающее и облагораживающее воздействие может произвести на душу читающего лишь увесистый книжный кирпич, обложка которого украшена именем хрестоматийного автора. Книга, которую следует читать. Книга, которую нельзя не прочесть. Таких книг множество, и именно из таких книг состоит наша небольшая «гамачная библиотека», блистающая именами Троллопа, Бронте, Остина Харди, Бальзака, Толстого и Достоевского. Но самым популярным оказался трехтомник Эдварда Гиббона «История упадка и разрушения Великой Римской империи».

Суньте том под мышку и отправляйтесь в тенистый уголок сада с видом на долину. Плавно опуститесь в гамак, устройтесь в нем поудобнее, поправьте подушку, водрузите Гиббона на живот. Прислушайтесь к звуковому фону. В кустах оглушительно стрекочут cigales, где-то вдали гавкает собака, лениво, но достаточно громко и упорно, как будто приглашает вас к диалогу. Под гамаком в траве ящерки с хрустом перемалывают челюстями жуков и подобную мелкую живность. В общем, сельская идиллия, тишина и покой.

Разводя локти до краев гамака, поднимаете Гиббона, придаете ему рабочее положение. Ох и тяжел же он! Поверх страниц вы видите пальцы своих ног, озираете веревки гамака, корявый дубовый сук, к которому гамак привешен, далее простирается панорама Люберона. В лазурном небе лениво парит коршун, едва шевеля крыльями. Гиббон тяжелеет с каждым мгновением, как будто соком наливается. Он претерпевает закат и падение на ваш уважаемый живот — не впервой ему это и не в последний раз. Вы решаетесь слегка вздремнуть, не дольше пяти минут, а потом разобраться с Римской империей времени упадка. Через два часа вы просыпаетесь. Условия освещения изменились, небо над горами уже не ярко-голубое, начинает приобретать фиолетовый оттенок. Гиббон окончательно закатился и упал, покоится под гамаком со смятыми страницами. Вы отряхиваете книгу, расправляете страницы и помещаете закладку на сто тридцать пятой, приличия ради, и отправляетесь к пруду. Погружение в прохладную воду приносит блаженство, и вы осознаете, что сиеста — вовсе не такая уж плохая затея.

Генетические последствия двухтысячелетнего воздействия foie gras

Нельзя сказать, что старость — с нетерпением ожидаемый период жизни, и никакой словесный камуфляж стариковского лобби не сделает привлекательнее эту пору расплаты по счетам. Но старость в Провансе не лишена некоторых утешительных особенностей как морального, так и материального свойства. Некоторые особенности даже можно внести на счет в банке.

Предположим, вы давно на пенсии и ваше главное достояние — ваш дом. Дом вас устраивает, вы намерены прожить в нем до своего последнего появления на публике с оповещением в соответствующем разделе местной газетенки. Но пока вы еще живы, вы тратите деньги, и иной раз немалые. Внук «феррари» захотел, повар тоже жить должен, вина все дорожают… Приходит момент, когда вы чувствуете, что нужно пополнить кошелек. Скажем, посредством продажи дома. Сделать это вы можете, прибегнув к специфически французскому способу en vinger[86].

Это своего рода азартная игра, лотерея. Вы продаете дом дешевле его рыночной стоимости, но с собой в придачу. Договор купли-продажи предусматривает ваше проживание в проданном вами доме до момента вашей кончины. Вы живете в своем доме и тратите полученную кучу денег, покупатель сэкономил на приобретении и надеется, что у вас есть совесть и вы не будете слишком долго отягощать своим присутствием чужую собственность. Не всем эта система нравится, но французы в отношении собственности и денег народ практичный и видят в ней определенные преимущества.

В игре не всегда везет, и не так давно в городке Арль, который и сам молодостью не отличается, известном своими дамами — арлеанками Ван Гога, Доде и Бизе, — приключился курьезный прецедент. В этом городе, основанном еще до Рождества Христова, в 1997 году скончалась мадам Жанна Кальман — символ бодрящей атмосферы Прованса и жупел спекулянтов недвижимостью.

Мадам Кальман родилась в 1875 году, вроде бы в молодости и с Ван Гогом встречалась. В возрасте девяноста лет она продала свое жилище местному адвокату, в свои сорок сущему сосунку, имевшему, впрочем, все основания полагать, что он совершил выгодную сделку.

Но Кальман зажилась на свете. Она обтиралась оливковым маслом, поглощала чуть ли не килограмм шоколада в неделю, до ста лет гоняла на велосипеде и бросила курить в сто семнадцать. Согласно официальной статистике, к моменту смерти — в сто двадцать два года! — она была старейшим жителем планеты. Несчастный юрист года не дожил до вступления в права собственности, умер семидесятисемилетним.

Кальман, конечно, исключение, своеобразная клякса в ведомостях страховой статистики, однако иной раз мне кажется, что некоторые из здешних старичков-бодрячков могут собраться с силами, поднатужиться и побить ее рекорд. То и дело я сталкиваюсь здесь с такими сгустками энергии. Торговец антиквариатом древнее своего товара, старая ведьма, сметающая тебя с дороги у гастрономического прилавка, корявый, но крепкий феномен, обихаживающий в огороде свои томаты и баклажаны… В чем причина их доброго здравия и долголетия?

В течение нескольких лет мы жили неподалеку от семейства, старейший член которого, известный в округе как Пепе, каждый день привлекал мое внимание. Невысокий сухощавый джентльмен, всегда в застиранных синих куртке и брюках, с непременной кепкой-блином на голове, он ежедневно прогуливался по дороге, заходя в наш проезд, чтобы проинспектировать виноградники. Часто он заставал там кого-либо за прополкой, подрезанием лозы, распределением каких-нибудь сульфатов. Старик опирался на палку и наблюдал.

На советы он не скупился, а для придания им большего веса ссылался на свой восьмидесятилетний опыт. Если кто-то имел наглую неосторожность не согласиться с его суждением, он тут же вытаскивал пример из прошлого.

— Конечно, — кивал он, — где уж вам вспомнить лето сорок седьмого. Град в августе с перепелиное яйцо, как сейчас помню. Виноградники выбило начисто.

Такого рода аргументы мгновенно гасили энтузиазм его оппонентов. Природа оптимизмом не отличается, говаривал Пепе. Уделив часок виноградникам, он возвращался домой, на кухню к своей снохе, где, вероятно, тоже не скупился на советы.

Мне кажется, что Пепе был человеком спокойным и уравновешенным. Расположение морщинок на его лице никоим образом не мешало появлению улыбки, которую никак нельзя было назвать белозубой — скорее беззубой, — но тем не менее весьма приятной и заразительной. Ни разу не видел я его возбужденным или сердитым. Некоторые из явлений современности он беззлобно критиковал, к примеру мотоциклы — тарахтят громко, но другие ему даже нравились. Особенно телевизоры с большим экраном, позволявшие наслаждаться старыми американскими мыльными операми. Умер он, когда ему было далеко за девяносто, и хоронила его вся деревня.

Подобных ему множество. Передвигаются они порой весьма бодро, с завидной уверенностью, забегают в кафе, прильнуть к стаканчику вина или пастиса. Как солидные птицы на телеграфных проводах, они восседают на деревянной скамье на деревенской place перед военным мемориалом. Узловатые руки их покоятся на набалдашниках тростей, обладающих не менее выраженной индивидуальностью, чем их хозяева. Из-под густых бровей сверкают зоркие глаза. Жизнь им выпала нелегкая, если судить по нынешним стандартам. Они упорно трудились, и труд приносил им немногим больше, чем необходимо для поддержания жизни. Никаких зимних отпусков в Карибском бассейне или на горно-лыжных курортах, никаких гольфов-теннисов, ни вторых домов, ни новых автомобилей каждые три года — ничего из этой шелухи, которая в наши дни считается непременной принадлежностью достатка. Но вот они перед нами, крепкие, бодрые, несокрушимые.

Их слишком много, чтобы отмахнуться от них как от явления исключительного. Меня всякий раз подмывает спросить, справиться о причинах их долголетия. Но в девяти случаях из десяти спрошенные лишь пожали бы плечами, так что пришлось мне самому трудиться над поисками ответа, полагаясь на свои шаткие предположения.

Кажется, их поколение избежало современной заразы стресса, ибо они боролись с природой, а не с непредсказуемыми капризами босса. Конечно, природа с ее бурями, лесными пожарами и нашествиями вредителей ничуть не надежнее и не милосерднее босса, но она обходится без личной неприязни, и у нее нет любимчиков, она не плетет хитроумных многоходовых карьеристских интриг. Неурожайный год бьет по всей деревне, и все вместе надеются на то, что следующий окажется удачнее. Работая с природой (точнее, борясь с нею), человек становится философом, учится отстраненному взгляду на собственные невзгоды, даже жалуется, как будто смеясь над своими неудачами. Любой, кто общался с фермерами, замечал это упоение неуспехом, даже собственным. В этом отношении они напоминают страховых агентов.

Должно быть, деятельность, сопряженная с природными ритмами, с предсказуемым чередованием сезонов, благотворно влияет на душу и тело. Наперед известно, что весна, начало лета и пора сбора урожая — периоды наиболее напряженные, что зимой наступит затишье. Такой ритм жизни свел бы с ума типичного директора городской корпорации, преждевременно загнал бы его в могилу. Однако не любого. Есть у меня знакомый, как и я, сбежавший от суеты рекламного бизнеса. Несколько лет назад он переехал в Люберон, возделывает виноград и занимается виноделием. Вместо шикарного лимузина с классным шофером он следует к месту приложения трудовых усилий за баранкой колесного трактора. Вместо капризных клиентов он общается с виноградником, борется с погодой да с кочевыми сезонными бригадами сборщиков урожая. Он научился обходиться без «антуража», как говорят французы, без секретарей и помощников. Когда последний раз засовывал голову в удавку галстука, уже не помнит. Работает он от зари до зари, намного больше, чем в Париже, денег зарабатывает меньше. Но чувствует себя лучше, спит спокойнее, поправил здоровье и получает наслаждение от своего труда и от жизни. Еще один довольный бытием человек.

Настанет день, le jour viendra, когда и ему придется присоединиться к тем, кого он сейчас определяет как «ходячий антиквариат», кто коротает время в деревенском кафе. Но пока что он ведет физически активную жизнь, лучший рецепт для полноценной здоровой старости. Человеческое тело, как утверждают люди науки (большую часть жизни проводящие в приклеенном к стулу состоянии), нуждается в движении, это машина, которая должна работать, работать, работать… Простаивая, она ржавеет, зарастает лишним жиром. Неиспользуемые мышцы атрофируются, от них не отстают и иные системы организма. В городе обращаются к бегу трусцой, посещают тренажерные залы. Упрощенная альтернатива — сельская жизнь с постоянным ручным трудом, крестьянская аэробика, необходимая для выживания. Нагибаться к корням, тянуться к ветвям, разгружать мешки с удобрениями, срезать сучья, расчищать канавы, заготавливать топливо — этими прозаическими занятиями чудесным образом упражняешь все группы мышц, все системы организма. День таких упражнений наградит вас волдырями на ладонях и ломотой в теле. Месяц — и вы почувствуете себя лучше и на две дырочки утянете поясной ремень. Постоянная активность такого рода творит чудеса.

Зимнее безделье можно прервать вылазкой из дому. К примеру, на охоту. Дичь в наши дни стала в Любероне редкостью, так что охота сводится к пешей прогулке с ружьем в качестве балласта. Но что за прелесть эта прогулка! Бродить по холмам, вскарабкиваться на валуны, очищать свежим воздухом легкие и прогонять кровь через сердце… Эти вооруженные оптимисты принадлежат к самым разным возрастным группам, иной, кажется, родился раньше, чем порох изобрели. В городе вы помогаете их сверстникам пересечь оживленный перекресток. В Любероне они бодро шагают по тропке, любезно сообщая вам о своих охотничьих подвигах минувших дней, а вы изо всех сил стараетесь от них не отстать.

Средний возраст велосипедистов, которых я по привычке представлял молодыми людьми подросткового возраста и чуть старше, оказался намного выше, хотя по облачению этого и не скажешь. С люрексным блеском быстро двигаются обтягиваемые велосипедками бедра, крутятся педали, проносятся по дороге яркие гигантские жуки… Но вот они останавливаются возле кафе, и вы с удивлением обнаруживаете седые гривы, вздутые вены на икрах персоны глубокого пенсионного возраста. Откуда у них такая прыть? Разве этим дедулям не известно, что должны они ковылять от врача к аптеке, трудясь над своим артритом, а не покрывать сотню километров между завтраком и ланчем. И что их интересует в кафе?

Конечно же, добрая закуска и стакан-другой вина. Знаменитый древний грек, врач Гиппократ, определил, что «Смерть сидит во чреве. Плохое пищеварение — корень всякого зла». Если верить этому определению, то чрево провансальца на диво жизнеспособно, логично предположить, что такое его состояние есть результат ежедневно поставляемой туда пищи.

Существует множество весьма аппетитных версий относительно безотказного функционирования кишечника провансальцев. Тут и регулярное потребление оливкового масла, и добрые дозы чеснока, и обильно заливаемое красное вино — разные исследователи дают различные среднестатистические величины, от одного до пяти (!) стаканов в день. Пять стаканов в день — впечатляющее количество. Но хотелось бы, чтобы кто-то из уважаемых господ диссертантов обратил внимание и на мой любимый статистический показатель. Процент сердечных заболеваний на юго-востоке Франции ниже, чем в среднем по стране, и часто сравнивается с самым низким среди развитых стран мира — японским показателем.

И чем же живут, чем питаются эти счастливые обитатели юго-востока? Бессолевыми протертыми кашками? Макробиотическим соевым творогом? Эрзац-тефтельками-фрикадельками со стаканом шипучего безалкогольного бессахарного вина — одним в неделю? Увы и ах, вопреки вершинам диетологической мудрости, значительную часть юго-восточной диеты составляет жир, в особенности гусиный и утиный. В этом птичьем жиру обжаривается картофель, в нем же томятся бобы для благородного рагу, cassoulet, в нем обжаривают и мясо, а fois gras вообще представляет собой гусиный жир, вознесенный на небеса. Это лакомство изобретено вообще-то в Древнем Риме, но французы, знающие толк в еде, дали ему французское имя и со свойственной им национальной скромностью объявили его национальным изобретением и национальным достоянием. Каким образом могло это вкусное и питательное блюдо стать основой долгой и здоровой жизни? Возможно, мы доживем до дней, когда fois gras заменит тофу и всякие иные соевые премудрости в научно откорректированных меню. Может ли жир и вправду приносить пользу организму?

Вероятно, это зависит от того, что за жир и откуда он взялся. Но диетология не вникает в такие тонкости. Многие годы непререкаемые авторитеты вдалбливали нам неоспоримые истины о вреде любого жира. Говорят, что в Калифорнии, где живут люди, состоящие лишь из кожи, костей, мышц да некоторого количества силикона, необходимого для объединения всех этих тканей в единый организм, законодатели и администрация собираются вообще объявить жир вне закона. Даже здесь, во Франции, изготовитель должен указывать на упаковке товара количество жира, преступно оставленное им в продукции. Репутация жира повсюду хуже некуда. И тем удивительнее найти уголок земли, где население столь безудержно поглощает этот греховный холестериновый кошмар.

В надежде отыскать связь между совершенным здравием и fois gras я перерыл кучу книг по диетологии и кулинарии, но нашел лишь те же старые избитые теории под разными соусами и гарнирами. Все они в один голос объявляли жир убийцей, при регулярном приеме он, несомненно, погубит любой организм во цвете лет. Так считали все авторы.

Пытаясь найти иное мнение, хоть и ненаучное, я счел нужным обратиться к корням французского питания. Сначала хотел проконсультироваться с шеф-поваром, но шеф, которого я знал и ценил, больше заботился о вкусовых характеристиках пищи, считая именно это сферой своей деятельности. Заказывающий пищу должен сам оценивать состояние своей сердечно-сосудистой системы. По поводу fois gras он вызвался лишь посоветовать, какие сорта вина «Сотерн» лучше к нему подходят. Разумеется, мне нужна была несколько иная точка зрения, прежде всего беспристрастная.

Мсье Фаригуля никоим образом нельзя причислить к объективным судьям во всем, что касается меню и винной карты, но я все же к нему обратился, надеясь, что в бытность свою школьным учителем он почерпнул какую-нибудь информацию о здоровом питании. Я обнаружил его болеющим за честь Франции на обычном его месте в баре, как всегда, в состоянии перманентного возмущения.

В этот раз кто-то из его ехидных друзей купил в местном супермаркете и подарил мсье Фаригулю бутылку китайского розового вина. Вне всякого сомнения, чтобы поддразнить великого патриота.

Он подтолкнул ко мне бутылку по стойке бара. Я взял ее в руки и прочитал на этикетке: «Розовое вино „Великая стена", произведено и разлито на винном заводе Шиянь в Хубэе, Китайская Народная Республика».

— Сначала они суют нам свои резиновые трюфели, — ворчал Фаригуль, — потом эту отраву в бутылке.

Отрава или не отрава, а бутылка перед ним стояла уже наполовину опустошенная.

— И каков вкус? — поинтересовался я.

Он приложился к бокалу, брезгливо пожевал, проглотил, сморщившись.

— Dégueulasse! [87] Как будто рисовую водку отфильтровали сквозь носок. Причем носок ношеный и нестираный. Как я уже сказал, отрава. Зачем они только такое в страну впускают. А то у нас нет своих прекрасных розовых! Лучших в мире! «Тавель», «Бандоль», «Домен Отт»… Осталось только китайского кальвадоса дождаться. — Таким образом он оказался на своем любимом коньке и понесся на нем вскачь, обличая свободную торговлю, лишающую честных французских виноделов куска хлеба, позволяющую китайским оккупантам топтать французскую землю и так далее. Я попытался отвлечь его и направить беседу в сторону неоспоримого превосходства исконно французской диеты на базе fois gras, но он не позволил себя увести от темы дня, тлетворного китайского влияния на французский образ жизни. Даже про американцев забыл.

Не намного дальше продвинулся я и с Режи, обычно надежным источником предвзятой информации в защиту всего французского. Конечно, fois gras — пища, полезная для любого. Кто же этого не знает! А если отведать этого блюда, изготовленного сестрами Ривуар из Гаскони… Une merveille! [88] Пальчики оближешь. Но в отношении медицинских аспектов Режи спасовал.

В конце концов меня прибило к Мариусу, похоронных дел эксперту, изловившему меня в кафе однажды утром. Его распирало от каких-то новостей, но прежде чем он успел меня ими загрузить, я парировал вопросом относительно его воззрений по поводу диеты и долголетия.

— Нельзя есть что попало, о чем речь, — ответил он. — Но, впрочем, разница невелика. La vieillesse nuit gravementala santé. Старость вредна для здоровья. Вне всякого сомнения.

Тут он просиял и наклонился ко мне, чтобы рассказать об одной интереснейшей смерти, свеженькой, последней в деревне. Как обычно, об отбытии ближнего в мир иной он повествовал негромко, неспешно, серьезно. Но я видел, что история эта, l'affaire Machin [89], доставила ему большое удовольствие.

Оказалось, что почивший, мсье Машен, всю жизнь свою патриотично жертвовал деньги фонду Национальной лотереи. Каждую неделю, в надежде на неминуемый выигрыш, он покупал билет, который для сохранности засовывал в карман своего единственного костюма. Костюм висел под замком в шкафу и вынимался на свет божий лишь по случаю свадеб родственников да еще однажды, когда через деревню на малой скорости проезжал президент Франции. Раз в неделю шкаф отпирался, старый несчастливый билет удалялся и заменялся новым, до поры счастливым. Тридцать лет Машен следовал этой привычке, ставшей традицией, тридцать лет до самой смерти, и ни разу не выиграл ни сантима.

Конец наступил неожиданно для Машена, в разгар лета, и его похоронили честь по чести, как положено, на деревенском кладбище. Он много лет служил на местной почте. На следующей неделе после погребения, в полном соответствии с несправедливостью судьбы-злодейки, выяснилось, что последний его лотерейный билет выиграл. Не миллионы, отнюдь не главный выигрыш, но существенную сумму в несколько сот тысяч франков.

Мариус выдержал паузу, позволяя улечься впечатлению от жестокости жизни и изображая изумление по поводу пустоты стоявшего перед ним стакана. Перед тем как продолжить, он оглядел кафе, как будто опасаясь, что кто-то его подслушает, и сообщил шепотом, что с выигрышем возникла un petit problème. Машен лежал в земле сырой в своем единственном костюме, что и логично. В нагрудно кармане пиджака остался выигравший билет, метрах в двух под землей. Разрыть могилу, осквернить — невозможно, неслыханно, святотатственно! Оставить — лишиться небольшого состояния.

— С'est drole, n'est-ce-pas? [90] — кивал и ухмылялся Мариус, гигант мысли, обладающий способностью радоваться всякого рода превратностям судьбы, коснувшимся кого-то другого.

— Не так уж и смешно для семьи, — не спешил соглашаться я.

— Нет-нет, это еще не все. — Он дотронулся до кончика носа. — История еще не досказана. Слишком много народу в курсе.

Я представил себе зловещие силуэты гробокопателей во мраке кладбищенской ночи, скрежет лопат о камни, треск срываемой крышки гроба, жадное урчание преступников, дорвавшихся до драгоценной бумажки…

— Но почему семья не может каким-то образом реализовать право на выигрыш без предъявления билета? — спросил я.

Он погрозил мне пальчиком, как ребенку, пожелавшему чего-то невозможного. Правила есть правила, сказал он. Сделай одно исключение, и начнется. Поползут всякие с разными сказками. Собака съела билет, мистраль сдул, в прачечной состирался… Народ на выдумки горазд. Мариус покачал головой и полез в карман своей видавшей виды армейской куртки.

— А вот у меня идейка для дальнейшего развития, — сказал он, вытаскивая скатанный в трубку журнал и пытаясь его распрямить и разгладить. — Вот, гляньте-ка!

На стол шлепнулся увесистый номер журнала «Алло!». Хроника знаменитостей второго плана, непременное чтиво в парикмахерских и приемных зубных врачей, откуда журнал, очевидно, и перекочевал в карман Мариуса. Цветные снимки светской хроники, аристократы крови и кошелька дома, на приемах, на свадьбах, иногда и на похоронах. Идея касалась названного последним типа мероприятий.

— Вы работали в рекламе. Видите возможности?

Он все продумал. Он склонялся к изданию журнала информационно-справочного типа, посвященного кончинам именитых личностей. Название «Adieu» во Франции для англоязычного издания «Good-bye». Содержание в основном по газетным сообщениям и некрологам с добавлением снимков «из прежних счастливых времен», по выражению Мариуса. Он предусмотрел и регулярную тематическую страницу «Похороны месяца». Финансирование за счет объявлений похоронных контор, веночных дел мастеров, флористов, изготовителей гробов и памятников, а также ресторанов, обеспечивающих памятные застолья, без которых не обходятся ни одни сколько-нибудь заметные похороны.

— Ну как? С'est pas con, eh?[91] Золотая жила! Знаменитости мрут как мухи. — Он откинулся назад, и мы секунды три сидели друг против друга, размышляя о смерти и деньгах.

— Да нет, это несерьезно, — отмахнулся я.

— Еще как серьезно! Об этом каждый думает. Вы, к примеру, наверняка задумывались, как умереть покомфортнее.

Мои надежды о «комфортной» смерти сводились к одному слову: внезапно. Но Мариуса это не устраивало. Старый падальщик интересовался деталями, а когда я не смог удовлетворить его любопытство, укоризненно покачал головой. Как же так, одна из немногих бесспорных определенностей в жизни, а я о ней меньше думал, чем о меню предстоящего обеда! Вот он, совсем наоборот, все подробности продумал, разработал полную схему финального триумфа, даже совокупность триумфов, которую ни один из тех, кому посчастливится при этом присутствовать, не сможет забыть. Он с энтузиазмом пустился в описание филигранно обдуманной процедуры, о которой давно мечтал.

Первое непременное условие — прекрасный летний день, солнечный, разумеется. Небо лазурное, середина дня, легкий ветерок, непременные cigales стрекочут в кустах. Дождь, по мнению Мариуса, испортил бы все мероприятие. Второе необходимое условие — хороший аппетит. Мариус выбрал для смерти ланч на террасе ресторана. Ресторан три звезды, естественно, с соответствующим погребом: светлое золотистое бургундское, бордо первого роста, «д'Икем» конца XIX века, древние шампанские. Вина он закажет за несколько дней до ланча, что позволит шеф-повару согласовать меню с выбором вин. Мариус поднес ко рту свой стакан десятифранкового rosé ordinaire[92], хлебнул, поморщился, вздохнул и продолжил.

Компания имеет существенное значение для такого дня, и Мариус выбрал себе партнера: Бернар, старый друг Мариуса, легендарная личность. Бернар славен тем, что опасался опускать руку в карман, чтобы случайно за что-нибудь не заплатить. Чемпион бережливости. Мариус мог припомнить лишь два случая, когда Бернар заплатил в кафе. Тогда оказались занятыми toilettes, и путь к отступлению был отрезан. Однако собутыльник и собеседник он приятный, нашпигован интересными историями, и обоих ветеранов часто можно было видеть в кафе оживленно беседующими.

Меню смерти — menu de mort — Мариус все еще уточнял. К примеру, несколько хорошо прожаренных цветков courgette для возбуждения вкуса. Разумеется, foie gras, как же без этого. Возможно, каре систеронского ягненка с салатом из жареных баклажан, или голубь в пряном меду, или поросенок, приготовленный с шалфеем… В общем, пусть шеф-повар сам поднапряжет фантазию. А после всего этого жареный козий сыр с розмарином и вишневый торт с кремом или свежие персики и verveine[93] суп.

Он замолк, уставившись мимо меня в прекрасное ресторанное видение желанного будущего, а я поджал губы, дивясь, как он найдет время или возможность умереть во время столь сложного, ответственного мероприятия, требующего максимальной сосредоточенности, концентрации внимания и усилий. Он слегка улыбнулся и вернулся к описанию своего прощального банкета.

— Так оно и пойдет дальше. Съели мы все, выпили, честь по чести, по-королевски, смеялись, болтали, врали насчет побед над красотками, осушили последнюю бутылку. Но до вечера еще далеко. Мы никуда не торопимся. Еще стаканчик-другой, чтобы желудку помочь, и что может быть для этого лучше, чем коньяк тридцать четвертого года, года моего рождения? Я поднимаю руку, чтобы подозвать официанта, и тут — паф!

— Паф?

— Crise cardiaque, разрыв сердца, смерть на месте. — Мариус наклонился вперед, ввинчивая в меня взгляд. — Я умираю с улыбкой на лице. — Он подмигнул. — Потому что Бернару придется оплатить ланч.

Он резко откинулся на спинку стула.

— Вот это смерть!

В тот же день, уже вечером, я с собаками вышел на плато Клапаред над Боньё. Трехчетвертная луна взошла на востоке на темнеющем небе, на западе еще не закатилось солнце. Воздух теплый и сухой, пряный от запаха sarriette[94], зацепившегося за землю, нанесенную в скалные расщелины. Шумит ветер, о человеке напоминает лишь остаток старой каменной стены, заросшей кустами. Пейзаж не менялся сотни лет, может, тысячи. Отрезвляющее напоминание о быстротечности человеческой жизни.

Вспомнил я о стадвадцатидвухлетней мадам Кальман с ее пудами съеденного шоколада и несметными кубометрами табачного дыма, о всевозможных панацеях многих местных экспертов в области здоровой и долгой жизни — а кто здесь не эксперт! Чеснок поедать головками, ежедневная столовая ложка жгучего перца и запить стаканом воды, отвар лаванды, оливковое масло «до», «после» и «вместо»… К моему большому разочарованию, ни один из знатоков не упомянул гусиный ливер, foie gras. Но, с другой стороны, ни один из них не указал на необходимость еще более важного ингредиента, joiedevivre, способности радоваться самому факту существования. Вы можете видеть, слышать, ощущать радость где угодно. Удовольствие от игры в карты в кафе, веселая перепалка на рынке, смех на сельском празднике, жужжание голосов в ресторане в преддверии воскресного ланча… Если и есть формула долгой и счастливой жизни до глубокой старости, то формула эта проста и стара как мир: ешь, пей, веселись. Прежде всего — веселись, радуйся жизни.

Открытие масла

Я родился в Англии во время, мрачное для гастрономии. Все вкусное и питательное рационировалось, выдавалось по карточкам, а чаще и вовсе отсутствовало. Сливочное масло и мясо отмерялись унциями, счастье нам выпадало лишь раз в неделю. Свежее яйцо означало праздник. Картофель мы видели лишь в виде порошка. Называли его РОМ, его следовало разводить водой до состояния какой-то сероватой слизи. Когда в возрасте шести лет, уже после войны, я получил в руки свой первый в жизни банан, я не знал, как его «раздеть». О шоколаде мы только слышали. Об оливковом масле даже и не подозревали.

Когда оно впервые прибыло в Англию, на него смотрели как на какую-то экзотическую небывальщину с «неправильного» берега Канала, неприменимую ни с рыбой, ни с картофелем, ни с говядиной. Ни с йоркширским пудингом, прошу заметить. Если какая-нибудь хозяйка решалась испробовать новинку, купить ее она могла лишь в аптеке, в сети «Бутс те Кемист». Здесь, на полках, рядом с микстурами от кашля и кремами от мозолей, зубочистками и зубными эликсирами, притираниями и шампунями от перхоти иной раз пылилась и небольшая бутылочка, немногим крупнее лекарственного пузырька, на этикетке которой значилось: «Оливковое масло». Все дальнейшие подробности опускались. Ни страны происхождения, ни имени изготовителя, ни плантации, на которой выросли оливки, и, уж конечно, без указания о девственной чистоте продукта, указания, вызывающего в воображении англичанина фривольные ассоциации. Спросом оливковое масло не пользовалось.

В наши дни оливковое масло, более двух тысячелетий распространенное лишь на юге Европы, завоевало популярность и на севере, в тех холодных серых странах, где оливковые деревья не приживаются. Оно пересекло и Атлантику, хотя первое применение оказалось курьезным и обескураживающим. Оливки бросали в ледяной джин, заставляли их содрогаться в глубинах «Мартини».

К счастью для нас всех, мир стал более цивилизованным. Все еще можно найти оливки и в баре, но давно уже проникли они на кухни, а затем и на столы модных ресторанов, из тех, что предъявляют своим посетителям отдельную карту минеральных вод. В этих очень уважающих себя заведениях шеф назовет вам выбранное масло по имени, а во многих домашних кухнях «экстра-девственное» давно стало непременной составляющей всевозможных салатов. Рюмашки крепкого спиртного для аппетита уступили место блюдцам оливкового масла, которое вымакивают хлебом. Увы, вскоре неизбежно наступит момент, когда снобы начнут отсылать блюдце с привычным тосканским frantoio[95] и требовать взамен менее известного — стало быть, и более модного — из-под Толедо.

Это широкое распространение оливкового масла должно радовать ваше сердце и ваши артерии, а также ваши вкусовые рецепторы. Доктора в один голос — они ведь всегда обо всем в один голос — уверяют, что без оливкового масла вам крышка. Оно и пищеварение улучшает, и поражает подлый холестерин, оно замедляет старение кожи, связок, даже, говорят, препятствует возникновению некоторых видов рака. Иначе говоря, вреда от него нет, можно поглощать его, не опасаясь косых взглядов широкой общественности, и мировое потребление оливкового масла на подъеме.

Но все эти отрадные тенденции мало радуют производителей оливок и оливкового масла в Провансе. Ведь по-прежнему чаще всего лучшим считают оливковое масло из Италии. Италия производит четверть всего объема оливкового масла Средиземноморского бассейна. Итальянцы — Режи рекомендует их исключительно как «этих тосканских пустозвонов» — весьма широко и остроумно рекламируют свою продукцию. На Прованс же приходится не более трех процентов средиземноморской продукции, и в средствах массовой информации о прованском масле мало что услышишь.

Я откопал эти цифры, потому что несколько лет назад у меня зародилась мечта. Однажды солнечным утром, не в состоянии оторвать глаз от оливковых посадок на склоне холма, я подумал: какое блаженство — любоваться рощицей оливок, пусть даже крохотной, каждый день, возле своего дома. Я наслаждался доисторической вязью стволов, щедрой густотой ветвей, игрой цвета и светотени в листьях. Свежий ветерок гонял по кронам перемежающиеся волны густой зелени и серебристо-серого тумана.

Это зрительное восприятие оказалось прелюдией моей долголетней связи с оливками. С годами я к ним пристрастился. И к натуральным, с дерева, и в виде тапенады, черной маслянистой пасты поверх перепелиных яиц, в пирогах и салатах, в мясных блюдах, со свежим хлебом. На оливковом масле мы готовим первые и вторые, в нем храним козьи сыры, а недавно я приучил себя к столовой ложке масла натощак, перед завтраком. Старейший, древнейший вкус, не менявшийся на протяжении тысячелетий!

Мысль о возможности любоваться собственным оливковым садиком в нескольких шагах от дома настолько овладела моим воображением, что я упустил из виду очевидную проблему. Деревьям, которыми я восхищался, узловатым, морщинистым, вневременным ветеранам, никак не меньше сотни лет. Высади я возле дома тоненькие пятилетки — потребуется еще сотня лет, чтобы насладиться результатом. Конечно, я по натуре оптимист, но природа весьма прохладно относится к исключениям.

Как часто случалось и ранее, помочь моим затруднениям вызвался Режи. У него нашелся знакомый в Бом-де-Вениз, который мог бы вызваться помочь с приобретением деревьев от ста до трехсот лет от роду. Там, подле Бом-де-Вениза, есть участки с благоприятным микроклиматом, и все склоны усеяны оливковыми деревьями. Знакомый Режи с удовольствием пожертвует ради меня двумя-тремя живописными экземплярами. Следовало соблюсти лишь два условия. Режи многозначительно поджал губы и выдержал паузу. Плата наличными и — тут Режи слегка понизил голос — доставка ночью.

— Почему ночью? Что, это… не его деревья?

Режи изобразил руками шаткий баланс.

— Не совсем его. Они станут его. Он наследник.

— То есть сначала должен умереть его отец.

— Именно так. Поэтому ночью. Чтобы соседи не пронюхали и не донесли папаше. А старик уже из дому не выходит, так что сам не узнает.

Меня не привлекала перспектива любоваться ворованными деревьями, и я спросил Режи, не знает ли он более респектабельного торговца деревьями.

— Ну, есть, конечно, такие. Так ведь они свои деревья ввозят. — Режи осуждающе потряс головой. — Не хочешь же ты, чтобы у тебя росли «итальянцы»!

По его тону можно было заключить, что итальянские деревья заражены какой-то страшной неизлечимой болезнью. Конечно, то, что они не были французскими, с точки зрения Режи, уже достаточно серьезная болезнь.

Беседа с Режи несколько меня отрезвила. Я понял, что и сам толком не понимаю, чего хочу, к чему стремлюсь. Да, старые деревья. Прекрасные, живописные, мудрые деревья. Но деревья-то все разные. К тому времени я уже узнал, что в Провансе произрастает с дюжину разновидностей олив, крупных и низкорослых, неженок и выносливых, теплолюбивых и устойчивых к заморозкам, по разному восприимчивых к настырной оливковой мухе, разной урожайности. То есть кое-что я узнал, но совершенно недостаточно для квалифицированного обращения с этой масличной культурой. Непременно нужен совет специалиста, решил я, знающего человека, который бы посоветовал, выращивать ли мне salonenque, picholine или aglandau, когда и как пересаживать деревья, как и чем удобрять и как ухаживать за ними. Мне нужен был масличных дел профессор.

Знатоков в Провансе множество. Каждый бар кишит спецами. Но мне нужен не только эксперт, но и энтузиаст в одном лице. И снова мне повезло. Знакомый одного из моих знакомых владел небольшим, но растущим предприятием, специализирующимся на торговле оливковым маслом, и не только маслом родного Верхнего Прованса. Он поступал с маслом так же, как négociants традиционно поступали с винам: анализировал сотни поступлений от разных производителей, сравнивал характеристики и выявлял особенности масел всего Средиземноморского бассейна. В его палитру входили Андалузия, Каталония, Крит, Галилея, Греция, Сардиния, Тоскана, горы Атлас — все места, где выжимали добротное оливковое масло. Ему и с именем повезло: фамилия его Оливье, а фирма называется «Оливье и К°». Главный офис находится в деревне Ман, недалеко от Форкалькье.

Деревушка крохотная, невелик и офис. Простой каменный дом, старый и прочный. На втором этаже контора, внизу демонстрационный и дегустационный залы. Здесь посетитель может осмотреть и попробовать товар на вкус, прежде чем приобрести. На столе стоят бутылки, приготовлены куцые фарфоровые пробные ложечки. Вы можете сравнить масло Андалузии, Кьянти, долины Ле-Бо — исключительно первый отжим, класса экстра, — каждое масло обладает своим индивидуальным букетом, отличается цветом, от зеленоватого до прозрачно-золотистого. Здесь я узнал, что оливковые масла различаются так же, как и вина. Даже я, в то утро оглушенный неумеренным потреблением крепкого кофе, смог уловить различия.

Аналогия с вином усиливается схожестью языка описания характеристик. Оттенки лайма и почек черной смородины, артишока и перца, свежих трав — слова и фразы, обычные в лексиконе роскошных старцев с сизыми носами, населяющих погреба Шатонеф-дю-Пап. Главное различие в том, что вам не удастся отложить на старость ящик-другой масла. В отличие от большинства вин, масло отнюдь не улучшается с годами, старость губит его. Смазав нёбо и зубы дегустационным маслом, я направился наверх, к Оливье. Невысокий, коротко стриженный, в очках, похожий на профессора. Под стать облику речь и спокойная манера поведения. Это я обнаружил, когда попросил его разъяснить мне обозначение, которое я впервые увидел на бутылке итальянского масла из Лукки: Extra virgen.

У меня как-то не очень укладывалось в голове это понятие «экстрадевственности». Оно вызывало в сознании представление о «сверхбеременной» или «частично беременной» женщине. Я мог представить себе это лишь в качестве броского рекламного лозунга, а не серьезного термина. «Моя девственность девственнее твоей девственности!»

Оливье спокойно посмотрел на меня поверх очков.

— Принято различать три степени девственности, — сказал он, очевидно не видя в своей фразе никакой неестественности. — Все оливковые масла содержат свободные жирные кислоты. Если содержание этих кислот не превышает одного процента, масло «экстрадевственное». Между одним и полутора процентами — масло «vierge fine»[96]. Более полутора процентов, до трех целых и трех десятых — просто девственное. Ординарной девственности, ordinaire. Понимаете?

Чего ж тут не понять…

Он продолжил рассказ о свойствах оливкового масла, о процессе старения, начинающемся с момента выжимки, и я узнал, что «экстрадевственные» сорта более стойки к старению. Он перешел к органолептическим факторам — вкусовым характеристикам, чтобы нам с вами было понятнее, — но тут вдруг глянул на часы и сообщил, что пора выезжать.

Мы поехали в Форкалькье, чтобы продолжить учебный процесс в истинно галльской манере, за весьма существенным ланчем. По дороге мсье Оливье продолжал меня просвещать. Я уже знал в общих чертах, что оливковое масло полезно для организма, пришла пора конкретизировать это знание. К примеру, если взбить в масле яичный желток, то маска из получившейся массы оживит самую сухую кожу лица. Растворенная в масле эссенция розмарина снимет судороги в затекших или перетрудившихся мышцах. Смесь масла и зеленой мяты следует втирать в виски от мигрени — головную боль как рукой снимет. Тем, кому предстоят страдания от переедания, перед трапезой рекомендуется проглотить столовую ложку масла, чтобы предохранить желудок, смазать его перед приемом неумеренного количества пищи и обеспечить гладкий transitintestinal[97]. Масло также обещает облегчение при запоре и при типично французской болезни crise de foie, когда печень бунтует, не в силах справиться с последствиями обжорства владельца и роковой второй — противопоказанной! — бутылки вина. Поддерживая ваши пищеварительные органы в образцовом порядке, оливковое масло представляет собой панацею от всех болезней, кроме разве что переломов конечностей. Такой вывод можно было сделать из рассуждений мсье Оливье.

Возможно, кое в чем из изложенного мой собеседник и проявил излишний энтузиазм, но я с готовностью ему верил во всем, и даже больше. Столько в жизни вещей, которые меня радуют и которые, как все вокруг утверждают, вредны для моего организма, от солнца до сигар, что встретиться со здоровым наслаждением — редкая удача. И я ни в чем не перечил своему наставнику. Мы прибыли в Форкалькье, направились через главную площадь к ресторану со странным названием «Невезучий Кролик». Хотел бы я, чтобы его шеф, Жерар Вив, практиковался в своем искусстве где-нибудь поближе к моему дому! Мсье Вив присоединился к нам за столом, что всегда является добрым предзнаменованием. Присутствовали и двое коллег мсье Оливье. Как повелось, я снова оказался невеждой в обществе экспертов.

Оливье представил собравшимся свое новое открытие, бутылку местного масла из Ле-Мэ. Нам предстояло продегустировать это масло перед приемом пищи. Я бы не удивился, увидев на столе фарфоровые пробные ложечки, но в этот раз дегустаторы применили более древний метод. В роли ложечек выступил хлеб. Прекрасный мягкий хлеб, перед которым устоять невозможно. От каравая оторвали куски, и я внимательно следил, как профессионалы справа и слева от меня с помощью больших пальцев сделали в ломтях небольшие углубления. Бутылка пошла по кругу, углубления заполнились маслом. Сначала в ход пошли носы, определяя букет. Затем, едва прикасаясь губами, эксперты определили вкус. После этого содержимое импровизированных ложек перешло во рты. Перед тем как отправить масло вниз по пищеводу, каждый погонял его по полости рта. Затем заели его хлебом, облизали пальцы и повторили процедуру.

Этот способ тестирования проще, чем остальные. На Корсике, к примеру, несколько капель масла помещают в ладонь и прогревают масло пальцем. Что следует после этого облизать, ладонь или палец, зависит от корсиканца. Существует метод картофельный, когда маслом капают на горячую свежесваренную картофелину. В каждом из случаев рекомендуется несколько глубоких вдохов, чтобы смешать воздух с находящимся во рту маслом и высвободить тем самым пресловутые органолептические характеристики. Звучит достаточно просто, но на практике обнаруживаешь, что требуется определенный навык, чтобы масло не вытекло из полуоткрытого рта на подбородок и далее в большой мир. Среди дегустаторов всегда легко определить новичка — в данном случае меня — по замасленным губам и подбородку.

Но и по тому, что мне удалось удержать во рту, я смог оценить приятный характер нового масла, его пряность, легкую перечную горчинку послевкусия. Оливье сказал мне, что масло выжато из трех сортов: aglandau, picholine и bouteillan, — все три достаточно стойкие к суровой провансальской зиме. Стало быть, именно такие, какие я и собирался высадить на своем участке.

Одна тема влечет другую, как часто случается за ланчем из четырех блюд, и к концу меня пригласили осмотреть те самые деревья, которые дали опробованное нами масло. Время сбора урожая, примерно в день святой Екатерины, в конце ноября, — самое подходящее. Оливье даже снабдил меня гидом, человеком увлеченным и большого достоинства, grande valeur, способным наилучшим образом ввести меня в курс дела.

С Жан-Мари Бальдассари я встретился в его офисе в Орезоне. Этот спокойный дружелюбный человек с первого взгляда мне понравился. Была в его характере какая-то мирная невозмутимость, свойственная людям, по роду деятельности связанным с природой и ее капризами. Он руководит местным масляным синдикатом. Почти сразу я убедился, что жизнь его посвящена оливе. Оливу он назвал деревом разумным, верблюдом среди деревьев. Она способна накопить влагу и использовать ее в течение засушливого сезона, вынести невероятные нагрузки и жить чуть ли не вечно. Под Иерусалимом, сказал он, есть оливы, по оценкам ботаников близкие к возрасту в две тысячи лет.

В Провансе оливе пришлось пережить тяжкие испытания. Страдало дерево как от климата, так и от человека. Небывалый мороз ударил в 1956 году, а среди фермеров живет ползучая тенденция заменять оливковые рощи более выгодными виноградниками. С 1929 года число оливковых деревьев в Провансе уменьшилось с восьми до двух миллионов. Работает фактор общего небрежения. Жертв этого небрежения можно видеть на заросших склонах холмов. Стволы деревьев сдавливают побеги дикого плюща, корни глушит дикий кустарник. И все же они не умирают. Срежьте плющ и кусты, расчистите зону вокруг ствола, проредите крону, и через год-два вы снимете урожай. Живучий верблюд практически неуничтожаем, способен вернуться к жизни после всех злоключений. Я видел, что Жан-Мари восхищается своим любимым деревом.

Но даже если каждое заброшенное дерево вылечить, мощность Прованса как поставщика оливкового масла останется намного меньше, чем Италии или Испании, которую определяют как «Кувейт оливкового масла». Прованс не может состязаться с лидерами в количестве. Значит, следует сделать ставку на качество. Как почти вся высококачественная продукция Франции, которую можно есть и пить, масло должно получить свою классификацию А.О.С. (appellation d'origine contrôlée).

А.О.С., по сути, представляет собой гарантию производителя с той существенной разницей, что производитель не может присвоить себе право этой гарантии сам, оно дается ему официально, его гарантию подтверждает государство. Проводятся испытания, проверки, рассматриваются условия производства, перемещаются бумажно-бюрократические горы, и все это не за здорово живешь. Мне кажется, что народ в инспекции А.О.С. живет не хуже, чем инспектора «Мишлен», проверяющие рестораны. Соблюдаются строгие правила, свои в каждом случае, для вина, сыра, курятины… Продукт возникает в определенной области, качество удовлетворяет конкретным весьма высоким требованиям. Система поощряет производителей высококачественных товаров, защищает против имитаторов, а потребителю дает информацию о том, чего он может ожидать за свои деньги. Два прованских масла, из Неона и Ле Бо, уже имеют статус А.О.С. Масла Верхнего Прованса присоединятся к ним в 1999 году.

— Bon, — сказал Жан-Мари. — Таковы факты и цифры. Но вам, должно быть, хотелось бы не только услышать, но и увидеть.

В Верхнем Провансе семь работающих прессов. Мы направились к «Мулен-де-Пенитан» за Ле-Мэ. Дорога бежала прямо на север, совершенно пустынная, впереди возвышалась накрывшаяся зимней снежной шапкой вершина Монтань-де-Люр. День ясный, холодный, я посочувствовал сборщикам оливок, трудившимся на холмах с раннего утра. Для производства одного литра масла требуется пять килограммов оливок, а машин, способных снимать урожай без вреда для деревьев, пока что не придумали. Конечно же, пальцы мерзнут при такой работе. Как сказал Жан-Мари, ты должен любить дерево, чтобы работать с ним.

После тихой, спокойной жизни на дереве оливки попадают в ад. С ветки их срывают осторожно, но на этом покой кончается. Их швыряют в мешок, мешок бросают в фургон, автомобиль грохочет к месту разгрузки, к механической какофонии пыточных камер. Сначала мытье, затем дробление, после этот отжим и, наконец, центрифуга. Производство настолько шумное, что разговаривать невозможно, приходится орать, пригибаясь к уху собеседника, что, конечно, мешало моему образованию. Однако Жан-Мари провел меня по всему производству от самого начала, где мешки ждали перед моечной машиной, до конца, где текла струя зеленовато-золотистого масла. Воздух заполнял чудесный масляный запах, богатый, многообещающий, солнечный.

Мы понаблюдали за процессом мытья, перешли к следующей операции, которая называется broyage[98] и в результате которой оливки превращаются в густую темную пасту.

— Вас, конечно, интересуют косточки, — подсказал мне Жан-Мари.

Да, конечно, косточки. Оказывается, они куда более полезны и важны, чем можно было бы подумать. Одно время некоторые производители решили выжимать масло из мякоти, лишенной косточек, полагая, что масло получится лучшего качества. Пошли на дополнительные затраты, на усложнение технологии, но выяснилось, что масло, отжатое из мякоти, лишенной косточек, быстро портится, горкнет. В косточках содержится естественный консервант.

— Господь лучше знает, — припечатал Жан-Мари.

Барабанные перепонки наши еще вибрировали от шума машин, когда мы вошли в контору предприятия. Там у барьера беседовали двое фермеров. Один из них, пожилой, отошедший от дел, зашел поинтересоваться, как дела.

— Alors, — обратился он к молодому коллеге, — çа coule?[99]

Насколько я видел в цеху, масло бежало горным потоком, но признавать это, очевидно, не являлось хорошим тоном. Собеседник старика поморщился и вяло шевельнул рукой, как бы показывая, что могло быть и хуже.

— Eh, — проворчал он. — Quelques gouttes. Капли какие-то.

Вот так.

За конторским столом сидела улыбающаяся женщина. Я спросил ее, хорош ли в этом году урожай, и она кивнула, указав на высокую стеклянную бутыль с образцом масла, неразведенного aglandau. Я поднял бутыль, посмотрел на свет. Масло настолько густое, что казалось твердым.

— Это масло мсье Пинателя, — пояснила женщина. — Мы держим образцы раздельно. Я могу различить масло каждого. Не до дерева, конечно, но участок назову. Как вино.

Жан-Мари, пожалуй, единственный француз, работающий в священное время, отведенное для ланча. Его поджидали дела, и мы договорились, что я дождусь его в баре «Модерн» в Дабиссе.

Характер сельских баров в значительной мере определяется их местонахождением. Мне показалось, что голые стены и жесткие углы интерьера бара чем-то напоминают суровую природу и холмистый рельеф Верхнего Прованса. С каждым новым посетителем в помещение врывались порывы холодного ветра, тут же сменявшиеся горячими приветственными восклицаниями. Сельские труженики, всю жизнь проведшие под открытым небом, где часто приходится перекликаться через все поле под грохот тракторного движка, казалось, пользовались мегафонами. Их голоса наполняли зал, гулко отдавались от стен, смех казался раскатом летнего грома.

В тот день внимание мое привлекло разнообразие головных уборов, систематизировать которые можно было бы по возрастному признаку. Наиболее почтенный ветеран, согнувшийся над своим пастисом в уголке, не выпускавший из руки стакана, украсил голову чем-то напоминающим шлем русского танкиста из фильма о Второй мировой войне, каким-то брезентовым сооружением оливкового цвета с длинными ушами-лопухами, свисавшими вдоль его задубевших морщинистых щек. Народ помладше щеголял плоскими кепками, беретами или негритянскими шерстяными шапочками-подшлемниками всевозможной расцветки. Один из посетителей средних лет для верности поверх шерстяного колпака напялил кепку. Уступил современной моде лишь парень за стойкой, единственный представитель молодого поколения в баре. Он увенчал себя бейсболкой. На экране подвешенного на стенном кронштейне телевизора кривлялись под музыку какие-то инопланетяне, представители совершенно иного мира, но ими никто не интересовался. Между столами шныряла бесхозная шавка, клянча куски сахару. Я потягивал прохладное красное вино и поглядывал в окно. Небо на глазах потемнело, солнце съели тяжелые свинцовые тучи, деревья раскачивались на ветру. На холмы надвигалась непогода.

Оливье передал меня мсье Пинателю, встретившему нас у входа в старый каменный амбар. Пинатель оторвался от созерцания помрачневшего неба, протянул мне руку для рукопожатия, шершавостью похожую на грубую наждачную бумагу, и пригласил в свой фургон. Узкая грунтовая дорога вела мимо странно декорированных яблонь. Ряды деревьев, лишенных листьев, укрывала грубая мелкоячеистая сеть. Издали казалось, что кто-то немалых размеров решил завернуть сад в подарочную обертку, но отвлекся, перед тем как обтянуть подарок яркой ленточкой.

— Сетка против града, — пояснил мсье Пинатель. — Без сетки яблок не останется, — хмыкнул он. — Страховка. Слава богу, не надо оливы укрывать.

Я понял его слова, когда яблоневый сад остался позади и перед нами раскинулся океан оливковых деревьев. Тысячи их покрывали склон будто древние изваяния, выставленные на каменистой почве. Большинству деревьев за два века, встречались и более старые. Урожай составлял многие сотни тысяч оливок, каждую из которых следовало снять с дерева вручную.

Мы остановились у края зарослей, где сборщики, мужчины и женщины из близлежащих деревень, выполняли ту же работу, что и их предки на протяжении многих поколений. В прежние времена, когда передвигались пешком или верхом на мулах, сбор оливок был одним из немногих поводов собраться вместе. Парни и девушки знакомились под деревьями, здесь завязывались романтические отношения, завершавшиеся браком. Мешок оливок выполнял функцию букета алых роз, а перворожденного мальчика нередко называли Оливье.

Времена меняются, средства передвижения сельских жителей ныне другие, но техника сбора оливок не претерпела изменений за прошедшие тысячелетия. Под деревом расстилается большого размера полиэтиленовая пленка, на которую падают с дерева плоды. Сборщик сжимает в руке крупнозубый гребень на короткой рукоятке, как будто предназначенный для расчесывания какого-то косматого зверя. Когда оливки «счесаны» с нижних ветвей, сборщик по раскладной стремянке поднимается к верхним. Он почти полностью исчезает в кроне, видны лишь его ноги, чаще всего замотанные грубой парусиной. Шумит ветер, шелестят листья, дробно стучат падающие оливки, да иной раз выругается напоровшийся на сучок трудяга. Медленная работа, нудная, в холоде.

Отогреваясь в машине, нетрудно понять, почему столь многие фермеры предпочитают оливам виноград. Виноградник быстрее дает отдачу. Года через три уже можно снимать урожай, условия работы куда более привлекательные. Самые трудоемкие процедуры падают на теплое время года, кроме подрезки. Намного приятнее жариться на солнышке, чем мерзнуть на ледяном ветру. И доход от вина больше. С оливками сложнее. Недаром здесь говорят: «На оливках не разбогатеешь».

Я понял, что привязанность моя к оливам носит характер эмоциональный, не обоснована практическим интересом. Меня привлекала история деревьев, их упорство в борьбе с природными бедствиями, их цепкость, нежелание погибать. Я часами могу любоваться переливом их листьев, мышцами их стволов, скрученных усилием подняться от земли. Я считал, что это вполне объяснимая увлеченность непосвященного, привлеченного живописностью нового для него явления, и очень удивился, когда понял, что такие же чувства испытывают забурелые фермеры, казалось бы начисто лишенные сентиментальности. Чтобы работать с этим деревом, вы должны его полюбить.

Утро пятницы в Карпантра

Путешествуя по Воклюзу, часто натыкаешься на небольшие участки, усаженные крохотными дубочками и охраняемые черно-желтыми табличками с суровым предупреждением: Défense de pénétrer sous peine des sanctions correctionel graves. Что в приблизительном переводе означает: «За проникновение взыскивается штраф в пять сантимов по распоряжению исправительного суда». Далее читающего отсылают к статьям 388 и 444 французского Уголовного кодекса. Каковы наказания, я поинтересоваться не удосужился. Экскурсия в кандалах на остров Дьявола, сногсшибательные штрафы или заключение в санатории… Что-нибудь кошмарное.

Я к предупреждениям относился уважительно, но понятно, что не все следовали моему примеру. Таблички эти срывают, портят, охотники используют их в качестве мишени. Но предупреждение это вовсе не шутка, ибо охраняемый участок, если на то будет воля Господня в виде сочетания погодных, почвенных факторов и распространения спор, может представлять собой сокровищницу, поле чудес, где в нескольких сантиметрах под поверхностью в почве скрываются драгоценные трюфели.

Не так давно нам посчастливилось провести некоторое время в доме на краю «дедушки» всех трюфельных полей площадью более сотни акров. Самый впечатляющий пример решимости человека искусственно выращивать до жути дорогой и непредсказуемо капризный черный трюфель, «волшебный клубень», вызывающий дрожь в руках гурманов, решительно рвущих из карманов бумажники.

Мы познакомились с владельцами, Матильдой и Бернаром, и они рассказали нам кое-что об истории плантации. Перед тем как отец Бернара купил эту землю, здесь находились не слишком завидные пастбища. Новый владелец оценил возможности поля. Он готов был работать и ждать. Должно быть, он отличался также завидным оптимизмом, ибо черный трюфель склонен расти там, где ему заблагорассудится, а не там, где ему прикажут. Человек может лишь постараться создать для него благоприятные условия, надеяться и ждать. Пять, десять, пятнадцать лет…

Отец Бернара так и сделал. На его земле, на хорошо дренированном склоне, высадили двадцать пять тысяч трюфельных дубков, протянули несколько километров трубопроводов оросительной системы. Вложения внушительные, признавали соседи, но ради чего? Особенно веселила их оросительная система. Где это видано, чтобы трюфельные дубы поливали? Выброшенные на ветер деньги! Но отец Бернара досконально изучил повадки трюфельного дуба и понимал, что дерево нуждается в дополнительной влаге в засушливый летний период. Он хотел учесть как можно больше, чтобы оставить как можно меньше случаю и природе. Водопровод — страховка на случай суши. В особо скудные годы, когда в августе так и не дожидались традиционных ливней, его деревья получали воду. Зимой, когда на других участках хозяева безуспешно ковырялись в земле, отец Бернара снимал урожай. Местные перестали смеяться. Они признали правоту хитроумного хозяина. Признание пришло в форме воровства.

Попробуй-ка сохранить в неприкосновенности поле такого размера! Тем более что браконьеры выходят на промысел ночью. Собакам их не нужно света, они чуют гриб обонянием. А если остановить браконьера, он невинно разведет руками: «Я всего-навсего выгуливаю свою собачку!» Прогулка в два часа ночи. Да и кто его увидит? Иногда, впрочем, видят, но ловят крайне редко.

Предпринимались самые разные попытки охраны собственности. Предупреждающие таблички, разумеется, бесполезны. Сторожа не могли покрыть такую территорию. Гуси в качестве сторожей оказались еще бесполезнее. Браконьеры прихватывали эту вкусную и полезную птицу вместе с добычей. Когда появились ограждения, браконьеры обзавелись ножницами по металлу.

Наконец нашлось эффективное решение: четверка сторожевых собак, крупных зверей размером с немецкую овчарку, очень быстрых и сильных, обученных нападать не на браконьера, а на его собаку. Днем они спят в конурах, а ночью носятся по трюфельным полям. Собака браконьера, почуяв опасность, забывает о работе и спасается бегством, а без собаки промысел обречен, вор может рыться в земле всю ночь, но ничего не обнаружит.

Добрая трюфельная ищейка — ценное вложение. Мы видели, как она работает, пожилая седая дворняга, усатая и коренастая, полностью поглощенная своим занятием. Держа морду у земли и постоянно принюхиваясь, она трусила по полю, виляя хвостом. Время от времени останавливалась и удивительно нежно скребла землю когтями. Ни одной ошибки. Всегда под поверхностью оказывался трюфель, извлекаемый U-образным заступом хозяина. Собака тут же тыкалась в карман, напоминая о положенной награде, кусочке швейцарского сыра грюйер.

Трюфельный сезон длится от первых заморозков до последних, и в это время кухня Матильды и Бернара особенно ароматна, в ней господствует мощный запах этого подземного гриба. Хозяева угощают особым трюфельным маслом: сливочное масло намазывается на хлеб с тонкими ломтиками трюфеля, сверху чуть gros sel, серой морской соли. К этому стаканчик-другой красного вина — и вы готовы к ланчу. Если это не возбудит ваш аппетит, то вам уже ничто не поможет.

В течение всего трюфельного сезона ближе к концу недели на кухне Бернара и Матильды можно видеть пару объемистых корзин, накрытых мокрой тканью. Урожай недели готовится к пятнице, к путешествию на рынок в Карпантра. В этот раз Бернар доверил мне важную функцию: я несу корзины.

Выехали мы в семь утра, пробираясь почти вслепую сквозь зимний туман, оседающий по утрам на холмы. Пока добрались до шоссе на Карпантра, солнце расчистило путь, туман испарился, поднялся в небо, где и застыл несколькими сонными облачками. Небо выглядело не хуже, чем в июле. Наступил один из кристально ясных зимних дней, в которые природа выглядит свежевычищенной.

Кабину заполнял чудесный аромат, чувствовалась влага. Я спросил Бернара, почему необходимо поддерживать трюфели во влажном состоянии. Он объяснил пагубность испарения. Выкопанные из земли, трюфели начинают терять влагу, высыхать, следовательно, становиться легче. Продаются они на вес, так что десять процентов усушки — это десять процентов выручки, растаявшие в воздухе.

В полдесятого мы прибыли в Карпантра. Там, казалось, собрались все энтузиасты трюфелей Воклюза, числом никак не менее сотни. Сливки человечества толпились на площади Аристида Брюана, теснясь к одной из ее сторон. Трюфельный рынок функционирует с ноября по март каждую пятницу. Центром, штаб-квартирой, естественно, является бар. Прибывшие ранее нас уже подкрепились чашечкой кофе и кое-чем покрепче для обогрева изнутри, ибо зимнее утро все же не обеспечивало необходимого для жизнедеятельности комфорта. Народ занимал места за прилавками. Бернар сделал то же самое, а я последовал за ним, пытаясь выглядеть так, будто каждый день таскаю корзины весом в многие тысячи франков.

Приятная черта рынка в Карпантра — его открытость для непрофессионалов. Любой, кому повезло найти трюфель, может попытать счастья с courtiers, брокерами-закупщиками, обеспечивающими клиентов в Париже и Перигоре. Я проследил, как к столу одного из закупщиков подошел старик, очевидно, с серьезными намерениями. Он огляделся по сторонам, как будто опасаясь чего-то, вынул из кармана нечто завернутое в газету. Пошелестев ею, старик извлек из нее изрядных размеров трюфель и протянул его брокеру, держа в сложенных ладонях, то ли чтобы не показать добычу конкурентам, то ли чтобы лучше сохранить аромат.

— Aller, sentez[100], — сказал старик. — Я нашел его на окраине сада.

Courtier пригнулся к ладоням деда, вдохнул.

— Небось когда собачку выгуливал? — с сомнением в голосе произнес он.

Их беседу прервало появление жандарма. Представитель власти уверенным шагом прошествовал сквозь толпу, остановился перед прилавками. Картинным жестом, чтобы все видели, он поднял левую руку на уровень груди и глянул на свои часы. Удовлетворившись моментом, жандарм торжественно вынул из кармана свисток и дважды дунул в него.

— Le marché est ouvert! — возгласил он. — Рынок открыт! Ровно девять утра.

Среди присутствующих легко распознавались продавцы-профессионалы с корзинами, укутанными мокрым тряпьем, с пузатыми мешками, а также брокеры за столами. Но с остальной публикой я не мог определиться настолько же легко. Карпантра — рынок известный, на нем мог появиться, скажем, и шеф трехзвездного ресторана. Следовательно, если к вам подходит некто и интересуется содержимым вашей корзины, позволить ему понюхать — не только хороший тон, но и элемент бизнеса.

Бернар кивает мне, я отдергиваю тряпку и открываю трюфели перед щеголем с парижским акцентом. Голова его ныряет в корзину, видно, что он вдыхает аромат, плечи его поднимаются. Он выныривает, улыбаясь, выбирает гриб, слегка царапает его, чтобы увидеть цвет и крохотные белые прожилки. Чем темнее гриб, тем он ароматнее и, следовательно, дороже. Цена определяется носом.

Джентльмен кивает, возвращает трюфель обратно.

— Мерси, мсье… — с этими словами он исчезает.

Больше мы его не видели. Очевидно, представитель группы трюфельных нюхачей и царапальщиков, а не покупатель. На каждом рынке есть свои болельщики.

Имеются у Бернара и постоянные потребители, с которыми он работает уже не один год, и мы увидим их, как только продавцы и покупатели притрутся друг к другу и установятся цены. В ходу наличные, квитанций покупатели не получают, никакие гарантии не действуют. Случаются шероховатости — некоторые называют их жульничеством. А в этом году в довершение всех бед, подтверждая опасения мсье Фаригуля, до французского рынка дотянулись лапы коварных злодеев-китайцев. Их секретное оружие — Tuber himalayensis, восточный гриб, видом и запахом схожий с подлинным французским Tuber melanosporum. Два существенных различия: китайский гриб намного дешевле и, как я слышал, консистенцией и вкусом напоминает автомобильную покрышку.

По идее, проблема вполне решаемая. Знаток не спутает эти две разновидности. Беда, однако, в том, что, согласно рыночным слухам, иные беззастенчивые господа смешивают оба сорта с явным преобладанием доли китайского выродка и пытаются продать товар по высокой цене. Мне кажется, что для подобных случаев неплохо было бы и гильотину возродить.

В течение первого получаса торговля развивалась слабо. Интенсивно работали языки продавцов и покупателей, вырабатывалась цена дня. Официальной цены не существует, регулируется она исключительно стихийным порядком, в процессе торговли. К тому же, если продавца не устраивает цена трюфелей в Карпантра, он может отправиться на субботний рынок подальше к северу, в Ришеренше. Так что спешка тут ни к чему. После первой крупной трансакции цена установилась на уровне двух тысяч семисот франков за килограмм.

Тут из карманов стали извлекаться мобильники, трюфельный мировой эфир наполнился сообщениями чрезвычайной важности. Все, кого это касается, узнали исходную величину, которой суждено расти по мере распространения от эпицентра. Чем дальше трюфели удаляются от места сбора, тем они дороже. В Париже цена вдвое выше, чем в Провансе.

Бизнес набирал обороты. Я остановился возле одного из брокеров, набрасывая в блокноте впечатления, и вдруг ощутил, что кто-то дышит мне в затылок. Слегка повернув голову, я чуть не уткнулся носом в нос соглядатая, пытавшегося разобрать, что я там корябаю на своем листке. Конечно же, он надеялся вычитать что-то важное, какую-то конфиденциальную информацию, но если бы он смог разобрать мои англоязычные каракули, его все равно не обрадовали бы сведения о том, что каждый мог видеть своими глазами: во что одет народ на рынке.

На торговцах запыленные сапоги на толстой подошве, мешковатые куртки с внутренними карманами на молниях, в карманах конверты из грубой бумаги с пачками наличных. Береты с приделанными к ним наушниками, чтобы защитить уши от холода; фуражки яхтсменов, широкополые фетровые шляпы, длинные шарфы гангстерского типа, закрывающие физиономию чуть ли не по самые глаза, но с готовностью спускающиеся, чтобы дать возможность владельцу сунуть нос в корзину с трюфелями.

Большинство присутствующих — мужчины и женщины среднего возраста, сельского обличья, но я заметил и исключение: двоих парней атлетического сложения в черной коже, с короткими стрижками, в золотых перстнях и серьгах. Наверняка телохранители, подумал я, выискивая взглядом оттопыренности на их кожаных пиджаках. Стерегут пачки пятисотфранковых купюр, которым суждено поменять владельцев в это утро. Однако, понаблюдав за этими грозными явлениями, я выяснил, что это всего лишь два любящих сына, сопровождающих на рынок дряхлую мамулю, рьяно торговавшуюся за полдюжины крохотных грибочков и унесшую их затем в затертой продуктовой сумке.

Бернар решил, что время пришло, и начал переговоры с одним из своих старых знакомых, сидевшим с краю. Рабочее оборудование его, как и у всех остальных, сочетало древность с современностью. Для взвешивания трюфелей он использовал старинные одноплечные аналитические весы, но рядом лежал калькулятор, а в кармане наверняка грелся теплом его тела мобильный телефон. Трюфели, как водится, проверили, обнюхали, обцарапали, затем переместили из корзин в сетчатый мешок, который подвесили на крюк весов. Противовес поехал по коромыслу, стрелка успокоилась — вес взят! Бернар и брокер ознакомились с показаниями весов, кивнули друг другу. Вес согласован. Пришел черед калькулятора. Пощелкав по клавишам, покупатель показал экран Бернару, прикрывая калькулятор рукой, как будто демонстрировал фото непристойного содержания. Снова кивнули. Сумма согласована. В отличие от большинства продавцов, Бернар получил от брокера чек, желая по возможности сохранять легальность в мутном бизнесе. Урок окончен!

— Теперь можно и в кабаре, — усмехнулся Бернар, и мы направились в бар.

Шум там стоял неимоверный, несмотря на то что все разговаривали, соблюдая правила строжайшей секретности, оглядываясь и прикрывая рты ладонями. Они обменивались ценнейшей информацией о погоде и о состоянии печени. Все сказанное так бы и осталось секретом для окружающих, если бы они не орали во все горло за своими ладошками.

Мне, однако, трудно было понять, о чем они говорят, ибо говорили они с местным акцентом, глотая по половине фразы, и я умудрился понять их только дважды. В первом случае это оказалось нетрудно, ибо говоривший обращался ко мне. Бернар познакомил меня с одним из трюфельщиков, шумным гигантом-весельчаком с животом и голосом, соответствующими его росту. Он спросил меня, какого я мнения о рынке, и я ответил, что впечатлен суммами, которые на нем циркулировали. Он одобрительно кивнул, огляделся, придвинулся к моему уху, прикрылся ладонью и оглушительно гукнул туда каким-то модифицированным шепотом:

— Я богат, знаешь! У меня пять домов!

Не дожидаясь моей реакции, он направился вдоль стойки, обнял за плечи какого-то маленького человечка, пригнулся к его уху, готовый поделиться еще одной дозой конфиденциальной информации. Скорее всего такая привычка вырабатывается долгими годами практики. Я представил себе, что так же он ведет себя и дома, с женой, оглядываясь и шепча за кухонным столом:

— Ш-ш-ш… Еще чашечку кофе?

— Тихо! Соседи услышат…

Второе откровение утра касалось замечательного трюфельного приспособления, достойного плода французской изобретательности. О нем рассказывал, отчаянно жестикулируя и расплескивая вино, человек, якобы наблюдавший его в действии.

Прибор изготовили для гражданина преклонных лет, уроженца Карпантра, прожившего здесь всю жизнь. Трюфели — его страсть. Он с нетерпением дожидался заморозков и отправлялся с собакой в предгорья Мон-Ванту. Каждую пятницу он приносил добычу недели на рынок. Продав трюфели, ненадолго задерживался в баре и снова отправлялся на трюфельную охоту. День без трюфелей он считал прожитым зря.

Шли годы, наступила пора, когда ему уже трудно стало искать грибы, карабкаться по холмам на холодном ветру, принесшемся из далекой Сибири. Спина отказала, он больше не мог нагибаться. Приходилось держаться абсолютно прямо, любое отклонение от вертикали причиняло нестерпимую боль, даже ходьба вызвала проблемы. Какая уж тут охота!

Но страсть к трюфелям не исчезла, и каждую пятницу он с добрым другом отправлялся на рынок. Все-таки лучше, чем ничего. Но и тут его поджидали неприятности. Он мог смотреть на трюфели. Мог их царапать. Мог, конечно, и нюхать, но только то, что совали ему в руку или подносили к носу. Блаженство нырка в благоуханную корзину оказалось теперь для него недоступным. Его коллеги в баре посочувствовали ему и обдумали проблему.

Помог ему, как мне сказали, ветеран Второй мировой. Он обратился к военному противогазу. Идея состояла в использовании museau télescopique, хобота, соединительной трубки. От шлем-маски, закрывающей нос и рот и крепящейся к голове при помощи резинки, отходила гофрированная гибкая трубка противогаза, заканчивающаяся искусственной ноздрей-воронкой из алюминия. Используя это нехитрое приспособление, старик мог шествовать от корзины к корзине, вдыхая аромат и совершенно не утруждая больную спину. Триумф здравого практицизма над жестокой повседневностью. Жаль, что я не увидел этого приспособления в действии.

К одиннадцати часам рынок свернул работу. Проданное с утра уже неслось в поездах и автомобилях наперегонки с испарением, спеша в Париж, а то и в Дордонь, где трюфели Воклюза выдадут за уроженцев Перигора. Тамошние трюфели считаются лучшими, как дыни из Кавайона или сливочное масло из Нормандии, и потому стоят дороже. По толкам в кафе, которым я вполне доверяю, до половины продаваемых в Перигоре трюфелей собирают в Воклюзе, где цены на них ниже. Разумеется, официальных источников для подтверждения этой информации не существует. Любой вопрос типа «Откуда это известно?» встретят полномасштабным пожатием плеч. Да это любой знает!

Утро, проведенное на трюфельном рынке, заслуживает лишь одного завершения, и это трюфельный ланч. Конечно, вас отлично обслужат в ресторане «Ше Бруно» в Лорге («храм трюфеля»), но Лорг далеко от Карпантра. Апт ближе, и в Апте находится «Бистро де Франс», ресторан на Пляс-де-ля-Букери, в нем всегда оживленно. Постеры на стенах, бумажные салфетки на столах, для торопливых небольшой уютный бар у самого входа, в воздухе аппетитный аромат — отличное местечко, чтобы согреться после нескольких часов на холоде. Еще лучше то, что во время сезона трюфели постоянно присутствуют в меню.

Мы прибыли около половины первого и застали в ресторане множество зимних клиентов, людей из города и ближайших деревень, разговаривающих на зимнем языке — французском. Летом вы скорее услышите голландский, немецкий или английский. Лицом ко входу восседали два джентльмена, рядом, но питались, друг на друга не обращая ни малейшего внимания. Такое часто можно видеть во Франции, однако редко встречается за ее рубежами, и я удивлялся почему. Возможно, другие нации сильнее ощущают наследие первобытного прошлого, когда люди питались сообща. Или же, если верить Режи, дело в том, что француз больше заинтересован в хорошей еде, чем в плохой беседе, и поэтому никогда не откажется отобедать сам с собой.

Подошел высокий худой официант с низким густым голосом и провел нас к столу. Мы втиснулись рядом с парой, поглощающей скользкие сырые устрицы со льдом. Первый же взгляд в короткое, заполненное от руки меню убедил нас, что с трюфелями все в порядке и ломать голову предстоит лишь по поводу первого блюда. Память о предыдущих посещениях побуждала к осторожности. Шеф здесь приверженец cuisine copieuse, порций обильных и более чем обильных, так что существовала опасность выйти из боя еще до начала главного сражения.

Достаточно безопасными показались артишоки. Они прибыли, полдюжины artichaud à la bangoule[101], с петрушкой, сельдереем, морковью, сопровождаемые ветчиной в душистом, согревающем душу бульоне. Наши соседи приступили к своему главному блюду, говядине под соусом, используя вилки вместо ножей, а хлеб в качестве вилок или ложек. Не спорю, дурной тон, но зато весьма удобно, если не хочешь жертвовать соусом, поглощая daube[102].

Один из признаков хорошего ресторана — четкое соблюдение официантами ритма трапезы. Если обслуживание слишком медленное, возникает опасность переесть хлеба и переусердствовать с вином. Это плохо, но обратное еще хуже. Если сервис слишком резвый, если официант норовит выдернуть у меня из-под носа тарелку, прежде чем я подобрал подливку, если он дышит мне в затылок и нервно барабанит пальцами по спинке стула, пока я выбираю сыр, — конец всему, полный крах. Не успеваешь справиться с одним вкусом, как наваливается другой. Чувствуешь себя лишним, нежеланным. Ланч превращается в гонку с препятствиями.

Паузы между блюдами абсолютно необходимы для возрождения аппетита и некоторого волнующего нетерпеливого ожидания, для наслаждения моментом, для того, чтобы оглядеться и послушать, о чем говорят соседи. До ужаса люблю подслушивать застольные разговоры. Между делом можно узнать много нового. В тот ланч фраза дня прозвучала из уст крупной, но интересной дамы, владелицы местного lingerie[103].

— Beh oui, — заявила она собеседнице, взмахнув для убедительности ложкой, — il faut du temps pour la corsetterie[104].

Я подивился мудрости замечания и решил в следующий раз, когда отправлюсь покупать корсет, избегать спешки. Пока же пришлось обратиться к доставленному официантом главному блюду.

Перед нами поставили глубокий медный соусник с brouillade de truffles[105], классической комбинацией слегка взбитых яиц с кусочками черного трюфеля. Нас за столом двое, а содержимого соусника с лихвой хватило бы и на троих. Вероятно, повар учитывал пресловутую усушку и испарение по пути от плиты до стола. Решительно сжав в руках хлеб и вилки, кивнув святому Антуану, покровителю трюфельного промысла, мы бросились в атаку.

Аромат приготовленного трюфеля продолжает его природный запах, сложный, земной, не гриб, не мясо, но нечто среднее. Это блюдо более, нежели какое-нибудь другое, отдает свежим воздухом, едой на природе, оно построено на сбалансированной контрастности между «хрусткостью» трюфеля и нежностью яйца. Можно обнаружить трюфели в дюжинах более изысканных рецептов, начиная с миллионерских равиолей и до цыпленка «санди-бест», но не думаю, что они сравнятся с безыскусной brouillade. Яичница или омлет — лучший фон для трюфеля.

Постаравшись, мы одолели резервную порцию и откинулись на спинки стульев. Местный эксперт корсетов уминала открытый яблочный пирог со сливками и распространялась о влиянии правильной посадки на forme[106]. Суть ее воззрения сводилась к тому, что есть можно что угодно и в каком душе угодно количестве, нужно лишь сидеть за столом абсолютно прямо и не забывать о прочном сдерживающем и поддерживающем белье. Редакторам «Вог» следовало бы поинтересоваться ее мнением.

Пик ресторанной активности миновал. Голодающие насытились, хотя некоторые из наиболее выносливых еще не утихомирились, воевали с десертом. Мне показалось, что к последнему стакану вина не помешало бы немного сыру, кусочек, самая малость. Понятие «немного», однако, к порциям этого ресторана неприменимо. На стол прибыл увесистый круг банона в обертке из сухих листьев каштана, перевязанный пальмовым волокном. Снаружи сыр твердый, глубже смягчается, в самом центре пастообразный, почти жидкий. Отличный сыр, пряный, маслянистый, солоноватый. Каким-то образом исчез и он.

Чудесный ланч, простой, без вычурностей. Никаких изысков, никаких сложных соусов и приправ. Естественные ингредиенты с натуральными ароматами и безукоризненный вкус шеф-повара. «Не усложняй простого, дай его в достаточном количестве и непременно уважай сезон» — вот девиз настоящего повара. Идет трюфель — готовь трюфель. Созрела земляника — давай землянику. Возможно, принцип этот несовременен. Сейчас все, от спаржи до оленины, попадает на стол с самолета и доступно круглый год. Бог знает, откуда все это берется: теплицы, фабрики, далекие края… Хочешь — получишь, хотя бы и втридорога.

Дороже и не отличается свежестью местного продукта, несмотря на чудеса морозильных технологий и процесс искусственного сдерживания созревания. Хуже всего, что при этом игнорируется календарь, исчезает прелесть ожидания сезонного деликатеса. Жаль расставаться с этим чувством.

Настанет весна, брокеры рынка в Карпантра спрячут до следующей зимы свои весы и калькуляторы, жандарм даст отдых своему свистку, рынок закроется. Браконьеры и их собаки найдут себе другое занятие, наверняка не менее предосудительное. Шеф «Бистро де Франс» изменит меню, свежие трюфели исчезнут из него до конца года. Но я подожду. С удовольствием.

Зеленые таланты и черные томаты

Декоративно-садовое поветрие достигло долин Люберо — на два десятка лет назад. Сбегавшие от своего промозглого климата северяне, без сомнения, полюбили свои вторые дома, солнце и сухое тепло Прованса. Однако, привыкнув к новизне, к постоянно висевшему в небе светилу, оглядываясь вокруг, они заметили, что чего-то им недостает. Пейзаж, несомненно, впечатляющий: серые и зеленые просторы, склоны холмов, кряжи предгорий, низкорослый дубняк… Но… слишком голо.

Да, конечно, лаванда, ракитник, розмарин… Да, виноград, вишня, иной раз и миндальное дерево чахлое, полузасохшее… Но тоскует душа по чему-то более пышному, изобильному. Сезонные беженцы с севера мечтали о более яркой, более декоративной растительности. О садовых беседках и цветочных клумбах. О на травке полежать, на персональной. Воображение рисовало им настоящий сад, изобилие роз, гирлянды глициний, смягчающие весь этот бесконечный камень, деревья, настоящие деревья, а не здешние карлики. Пренебрегая местными условиями, они принялись планировать свои личные оазисы среди каменистых полей и холмов.

Пришлось преодолевать такие существенные препятствия, как неблагоприятный климат, скудная почва и недостаток воды. Не меньшей проблемой оказалось свойственное человеческой природе нетерпение, нежелание томиться долгие годы в ожидании результатов. Сад, заложенный с нуля, требует для своего развития лет десять, а то и четверть века, прежде чем достичь зрелости и, главное, декоративной фотогеничности. Платанам, дубам и оливам требуется еще больше времени. Что уж говорить о классическом рецепте безупречного газона: посеять, а потом поливать, укатывать и подстригать двести лет. Такое возмутительное отсутствие энтузиазма и понимания человеческих потребностей со стороны природы требовало внесения корректив. Кому охота всю жизнь провести среди саженцев?

Нетерпение иностранцев поначалу удивляло местных. К чему эта спешка? Сельскому обществу, привыкшему к неспешному чередованию времен года, к миллиметровым темпам роста, идея насилия над природой, подстегивания ее, казалась дикой. Но заблестели монетки, зазвякали, и население увидело новые возможности. Возникла целая индустрия садов на заказ, поставляемых с поражающей оперативностью, с впечатляющим умением и, следует признать, по ценам, не менее ошеломляющим.

Чаще всего процесс начинается с подпочвенного уровня. Прежде чем что-то сажать, следует выяснить, куда, во что придется высаживать, в благодатную плодородную почву или в истощенную каменистую россыпь. Знакомство с участком размещения предполагаемого сада обескураживало. Лопата вызванного хозяином профессионала-озеленителя скрежетала по щебню, выворачивала нечто серое и невразумительное вместо плодородного слоя, с частыми вкраплениями культурных наслоений. Что может вырасти на обломках битых горшков, на ржавых бидонах из-под керосина, скрученных велосипедных рамах и колесах, битых бутылках, перегнивших сапогах и подштанниках? Да ничего. Для вашего сада, мсье, нужна земля. Многие тонны настоящей плодородной почвы. Нужна, разумеется, и вода, чтобы она не засохла, не развеялась по ветру, а дала жизнь саду вашей уважаемой мечты. Лишь после этого можно здесь что-то посадить.

Откровения очередного экономического кризиса открыли иным мечтателям глаза на окружающую их красоту, на поля лаванды и тимьяна, которые произрастают и даже процветают без привозной почвы и воды. Но другие отважные первопроходцы, более стойкие мечтатели — или просто нажившиеся на кризисе — раскошеливались и продолжали напирать на природу.

Первыми прибывали бульдозеры, выравнивали рельеф, нагребая горы камней, сухих корней да кустов-неудачников, оказавшихся на дороге у мощного железа. Весь этот местный хлам беспощадно удаляли. Затем к участку тянулись цепочки самосвалов, доставлявших плодородную почву из каких-то весьма удаленных мест. За ними следовали фургоны с розами, олеандрами, с мешками удобрений, грузовики со свернутыми в рулоны готовыми газонами, со стрижеными кустами самшита, с падубом с зеленой геометрией — шаровой, кубической да конической. Наконец, тяжелая артиллерия сада, деревья.

Не так уж редко можно наблюдать в Провансе путешествующие деревья. Помахивая ветвями, они проносятся по дорогам и сворачивают к месту назначения. Платаны выстраиваются вдоль ведущих к дому аллей, оливы свешиваются над прудами, липы, кипарисы и каштаны радуют глаз летними вечерами. Грузовики доставляют взрослые деревья, не вчера вступившие в фазу зрелости. Корневая система удерживается в громадной кадке или вместе с кубометрами земли стянута мешковиной. Внушительные рукотворные сады возникают в Провансе — за умопомрачительные суммы, следует отметить.

С течением времени здесь появилось множество садовых питомников, специальность pépiniériste[107] стала весьма популярной. Их даже больше, чем агентов недвижимости, в телефонных «Желтых страницах» Воклюза сотни имен и телефонов занимают одиннадцать колонок убористого шрифта. Их «лесные школы» занимают от нескольких квадратных метров перед покосившейся хижиной до нескольких акров прилизанных посадок со стеклянным офисом. В одно такое заведение я и заглянул однажды в поисках вдохновения и горшка герани.

Садовая империя мсье Аппи находится под Руссильоном, деревни, подставленной лучам солнца, пышущей румянцем — дома ее сложены из охряного камня, добываемого в карьере неподалеку. Вы переваливаете через холм, направляетесь по дороге на Горд, красноватый оттенок земли уступает место бурому, коричневому, по полям и склонам маршируют рядами виноградники, земля выравнивается, и тогда в отдалении над верхушками деревьев вы замечаете округлость стеклянной кровли.

Назвать это оранжереей язык не поворачивается. В этом стеклянном ангаре крошка-«боинг» мог бы вырасти во взрослый самолет, и еще осталось бы место для скромных джунглей. Здесь и пахнет джунглями, воздух жаркий и влажный, отдает плодородной почвой. Не удивился бы, если бы из-за кустов азалии выскочила мартышка, болтающая что-то с провансальским акцентом. Редко где увидишь столько насыщенной зелени, столько оттенков зелени; и каждый листик пышет здоровьем. Юкка, гардения, переплетение фикусов… однолетние и многолетние, опадающие и вечнозеленые. Во всем невероятная безупречность, все доведено до совершенства. Кажется, в полной тишине можно было бы услышать влажный шепот растений, ощутить, как они развиваются. Но до полной тишины далеко, между кустами и деревьями передвигаются люди, толкающие тачки с саженцами, садовые дизайнеры и архитекторы консультируют клиентов, помечают что-то в блокнотах, осторожно поглаживают листья. Идет отгрузка проданного зеленого товара. Удивительное предприятие. Такой дисциплины, такой продуктивности от живой природы, конечно, не дождешься. А ведь это еще не все.

Снаружи, через дорогу, растут деревья, тут находится «лесной» отдел. Здесь можно обнаружить столетние оливы и двадцатифутовые кипарисы, причем в немалом количестве, множество других деревьев, практически все, которые могут прижиться в Провансе. Далее находится участок самшита, подстриженного в форме boules, пирамид и довольно коренастых длинношеих птиц. К птицам присматривалась зеленая змея высотой футов в пять и, по моему непросвещенному мнению, лет шестидесяти от роду. Самшит вырастает примерно на дюйм в течение года. Впрочем, у меня отсутствует «зеленый талант» мсье Аппи, возможно, я ошибаюсь.

Хозяин все время снует по территории, мелькает между стволами и кустами; он знает все, постоянно что-то кому-то разъясняет, советует, от применения костной муки до борьбы с вредителями, он не брезгует и руки запачкать, и показать, как держать в руках садовые ножницы. Глаза его сверкают, да и как им не засверкать, ведь для управления таким хозяйством необходима уйма энергии. Я считаю, мсье Аппи вполне заслужил свой успех. Именно к нему нужно обратиться, если хочешь преобразовать свой скудный участок в цветущий сад, причем размером хоть с Версаль.

У меня к грандиозным садам и паркам смешанное чувство. Я восхищаюсь оптимизмом, активностью озеленителей, фантазией, усердием их, а также конечным результатом их деятельности. Я видел их произведения. Эти сады выглядят так, как будто их заложили в XIX веке, а не в прошлом году. Но хотел бы я владеть садом, требующим постоянной борьбы с природой, постоянного подкармливания пачками пятисотфранковык ассигнаций? Не думаю. Такой сад — огромная ответственность. Природа отступит — временно. Но я уверен в ее конечной победе. Она упорнее, у нее нет перерывов на ланч.

Я давно уже решил, что Версаль не в моем духе, слишком много шика и слишком трудоемкое в управлении предприятие. Мне бы что-нибудь лучше поддающееся контролю. И я нашел человека, способного мне помочь.

Жан-Люк Данейроль специализируется на садах съедобных, на potager[108]. С таким же энтузиазмом, с каким другие садовники и ландшафтники расписывают вам лужайки и скверы, тенистые аллеи и шелестящие кроны, Жан-Люк превознесет вам целебные свойства морковки.

Об этом человеке мне рассказал один из знакомых. В зимний день ему довелось прогуливаться с Жан-Люком по дубовой рощице. Внезапно Жан-Люк шагнул к совершенно обычному дереву, такому же обдутому ветрами, оголенному, как и его соседи. Но у основания его угадывалась полоса как будто опаленной земли. Жан-Люк опустился на колени, принюхался, поцарапал поверхность, снова понюхал и принялся копать обеими руками. Не прошло и минуты, как он осторожно извлек из земли трюфель.

Мне тут же захотелось увидеть это уникальное явление природы. Я представлял себе нечто мифологическое, получеловека-полусобаку, причем собаки мне вспоминались приземистые и косматые. Конечно же, большая черная мочка носа, влажная и блестящая. При встрече выяснилось, что Жан-Люк гораздо симпатичнее. Густая темная шевелюра, проницательный взгляд больших карих глаз, улыбка как будто с рекламы голливудского дантиста-косметолога. Ничего собачьего во внешности. Познакомившись с ним, я, однако, почти сразу заметил в нем нечто отличающее его от других людей, даже от тек, которые по роду деятельности взаимодействуют с природой. С землей он как будто сросся, мне казалось иногда, что он видит сквозь нее. Шагая там, где до него прошли сотни других, он найдет то, чего никто до него не заметил.

Однажды я зашел к нему в контору — обычное рабочее помещение садовода-огородника с сапогами под вешалкой, с пакетами семян в выдвижных ящиках, с резким приятным запахом горящего в чугунной плите эвкалипта. Он предложил показать мне свои, как он назвал их, иконы. Это оказались фрагменты древней истории, обнаруженные Жан-Люком чуть ли не у порога дома. На этом месте находилось то, что он определил как poubelle antique, то есть древняя свалка. За шесть тысяч лет обитания в этих местах люди оставили немало следов своего существования.

Жан-Люк продемонстрировал несколько небольших каменных топоров, некоторые совсем крохотные, не больше спичечного коробка. Камни для их изготовления подбирались в долине реки Дюранс, затачивались, полировались до тусклого блеска. Похожие на игрушечные томагавки, они явно не годились в боевые топоры. Возможно, люди неолита, открыватели сельского хозяйства, использовали их в качестве инструмента для очистки местности от кустарника. Огородники каменного века не отличались воинственным характером.

Последовали находки более позднего периода. Древнеримские монеты, слегка обтертые, с закруглившимися краями, но украшенные узнаваемыми изображениями и надписями. На одной смазанный мужской профиль сопровождался вполне читаемой надписью: AUGUSTUS CAESAR. На другой была изображена женщина, сидящая подле амфоры. Отломившийся от статуи мраморный палец в натуральную величину. Совершенной формы куб, покрытый темно-синей мозаикой. И множество обломков керамических сосудов, некоторые с именами древних гончаров, другие отмечены вдавленным в глину до обжига большим пальцем.

— А об этом что скажете? — Жан-Люк ухмыльнулся и протянул мне почти плоский и почти квадратный керамический прямоугольник размером не более моей ладони. На нем оказался рельеф человеческой пары в ракурсе, скрывающем лица, вероятно, ради сохранения репутации. Мужчина и женщина в пароксизме любовной акробатики, древняя непристойная шутка. Возможно, обломок блюда, подававшегося на стол по соответствующему поводу. А что это за повод? Оргия? Свадьба? Бар-мицва? Может, такого рода декор вовсе не считался в Древнем Риме скабрезным и блюдо можно было подавать на стол в доме среднего класса по случаю посещения соседями?

Передо мной лежали извлеченные из земли плоды трудов древних гончаров, монетчиков, художников, а за окном из той же земли торчали столбы с телефонными проводами, возле дома скучали автомобили, вдаль убегала асфальтовая лента дороги. Странное чувство охватило меня. Люди жили здесь тысячи лет, оставляли после себя разнообразнейшие изделия, сейчас вызывающие любопытство, восхищение, занимающие места в музеях. Не мог я представить, что оставленные нами железяки и куски пластика вызовут такой же интерес потомков.

Я спросил Жан-Люка, как у него получается обнаруживать то, что другим недоступно.

— С'est le regard du jardinière[109], — ответил он. — Взгляд садовника, не просто видящего землю перед собой, но изучающего ее.

Я понимаю, что все не сталь просто, но он настаивает. Для него археология — просто хобби, не более.

Дело его жизни — овощи. Воскресное утро он обычно проводит на рынке в Апте, продает свою продукцию, выращенную исключительно à la façon biologique[110], то есть без сомнительных благодеяний современной химии. Он не применяет ни пестицидов, ни гербицидов, ни сложных коктейлей для ускорения роста и созревания. Никаких ухищрений против матушки-природы. Когда я рассказал ему, что видел в Калифорнии лавку — кажется, она называлась «Овощной бутик», — в которой продавались кубические помидоры, чтобы сэкономить место в холодильнике, он ничего не ответил. Выражение лица говорило за него.

Жан-Люк всегда выращивал свои овощи экологически чистым способом, еще до того, как естественность вошла в моду. Воодушевленные разглагольствования о возвращении в лоно природы его раздражают. Он говорит, что серьезные огородники никогда землю не покидали. Однако оживление интереса к органическому огородничеству сделало его кем-то вроде овощного гуру. Жан-Люк автор небольшой элегантной книжки о луке и чесноке — это первая книга, в которой я нашел советы по отпугиванию летучих мышей-вампиров. Только что он завершил написание второй книги, о томатах. Теперь он стал экспертом-практиком, он создает potagers для обращающихся к нему за помощью, учит, как лучше выращивать овощи. Если вы его как следует попросите, он даже согласится прийти их попробовать вместе с вами.

Наиболее известный из его клиентов — Ален Дюкасс, в настоящее время самый знаменитый шеф-повар Франции, отмеченный шестью мишленовскими звездами. У Дюкасса ресторан в Париже (три звезды), второй в Монте-Карло (три звезды) и недавно открылся третий, в Верхнем Провансе, в Мустье-Сект-Мари. Здесь, в Мустье, Жан-Люк создал огород, достойный короля гастрономии, не тривиальный бобово-горохово-луковый закуток, а современный дом для древних, почти забытых растений.

А собирает Жан-Люк этих почтенных представителей растительного мира по всей стране. Иной раз он обнаруживал их одичавшими, на лугах и в лесах, полузадушенными сорной травой в заброшенных огородах. Жан-Люк поддерживает контакты с ветеранами, годящимися ему в отцы и деды, и те передают ему семена растений, полученных от своих предков. Он роется в литературе, изучает классику, проштудировал книгу Вильморена «Огородные растения», увидевшую свет в 1890 году. Вильморен описывает растения, которые употребляли в пищу наши предки. Таким образом, Жан-Люк обнаружил дальнего родственника пастернака, целый ряд ароматических трав и еще одну диковину, которую, как мне кажется, ожидает блестящая будущность.

С первого взгляда видишь перед собой обычный помидор — только почему-то черный. По гладкости кожицы, по плотности — помидор. Приглядевшись, понимаешь, что он не черный, а скорее темно-лиловый, похож по цвету на баклажан. Вкус нежный, однако чуть порезче, чем у обычного красного томата, но облик совершенно эффектный. Предвижу его популярность у шефов, склонных украшать обширные белые тарелки живописным многоцветием салатов. Если повезет, черный томат, чего доброго, затмит кубический.

Когда мы в последний раз виделись с Жан-Люком, он работал над экспонатом для огородного фестиваля в Шомоне. Спроектированный им образцовый огород я увидел выполненным в масштабе на листе фанеры. У мастера-огородника получилось своего рода наглядное пособие для огородного лицея.

На четырех квадратных участках разместились полтораста видов растений: листовые, луковичные, плодовые овощи, корнеплоды. Каждый из четырех квадратов отграничен низкой живой изгородью из самшита. Гравиевые дорожки, разделяющие квадраты, пересекаясь, образовали крест. В центре, на пересечении дорожек, Жан-Люк разместил мемориал, патетический аккорд: скелет погибшей в холода 1956 года оливы. В дальнем конце огорода облагороженная садовая glorieite[111] с остроконечной крышей.

Модель демонстрировала все элементы огорода. Мелкие клочки тонкой бумаги разных цветов представляли растения, гравий дорожек на модели изображал крупный песок, из которого торчала веточка, символ погибшей оливы. Образцовый пример французского садово-паркового стиля, все аккуратно, чисто, симметрично. Выпусти француза на природу, и он сразу начнет присматриваться, как ее организовать, привести к общему знаменателю. Затем станет выбирать, что бы в ней вкусненького съесть. Огород удовлетворяет оба стремления — к красоте и к гастрономическим радостям.

Мне огород на модели понравился, и я спросил Жан-Люка, не смог бы он спроектировать скромный огородик для нас с женой, небольшой участок, на котором мы смогли бы выращивать черные томаты да репу.

Он пообещал заняться этим, вернувшись из Нью-Йорка. Он с женой собирался туда на неделю, в первый раз в Америку. Что от нее ожидать, от Америки? Я купил для него карту Манхэттена и, пока он ее разглядывал, размышлял, что бы посоветовать.

Но куда послать профессионала-огородника в Нью-Йорке? Сразу в голову приходит Центральный парк. Размер его — почти вдвое больше княжества Монако, — разумеется, произвел бы на Жан-Люка впечатление, но мне казалось, что ему вряд ли понравится произвольное переплетение извилистых дорожек, полное отсутствие прямых, недисциплинированные деревья — во всем полный беспорядок. Кроме того, парк опасен для здоровья своими смертельными сосисками в тесте и хулиганами на роликовых коньках.

Я подумал, что ему понравится зеленое оформление Парк-авеню с весенним цветением на газонах и ниспадающие над улицей висячие сады пентхаусов на крышах.

Овощи там все крупнее, вида более парадного, куда как многочисленнее, чем в Европе. Предложение не зависит от сезона. А представляют их публике торговцы-корейцы, монополизировавшие овощную торговлю на Манхэттене. Обмен опытом с ними, несомненно, затруднит языковый барьер. Я представил себе, как кореец и провансалец попытаются обсудить характеристики кабачков.

В конце концов я придумал, что ему посоветовать. Если хочешь видеть, где в Нью-Йорке культивируют зелень, где ее холят и лелеют, иди на биржу.

Жан-Люк поднял голову, оторвался от карты, зачарованный симметрией сетки улиц центрального Манхэттена.

— Никогда не думал, что все так логично. Так просто.

— И интересно, — поддакнул я. — Очень интересно. Только скорость после Прованса поражает. Там все куда-то несутся.

— Почему?

Самый случай в ответ пожать плечами.

Р. S.

Одиннадцатью годами раньше, скорее случайно, нежели умышленно, я написал «Год в Провансе». Было бы удивительно, если бы за это время ничего не произошло, ничто бы не изменилось. Перемены заметны, и некоторые — прежде всего британская пресса — утверждают, что в иных виноват я. Одно из моих преступлений — я вызвал интерес людей к описанному региону, побудил их посетить Прованс. Причем многих. Слишком многих, если верить их утверждениям. Хуже того, я пригласил туда публику не лучшего сорта. Одна весьма оригинальная газетная заметка сообщала о толпах английских футбольных хулиганов, хлынувших в Люберон. Я, впрочем, сомневаюсь, что эти господа вообще берут книги в руки, мои или любые другие. Мы готовились к нашествию бандитов с пивными бутылками, к разбою и разрушению. Но хулиганов все же никто не проинформировал, и все обошлось.

Другие пророчества о вторжениях и разрушениях прозвучали с расстояния в тысячу миль от Прованса, с другого берега Ла-Манша. Они предвещали конец южной французской природы под подошвами несметных толп туристов. Интересно было оторвать взгляд от статьи и глянуть в окно на пустынную равнину и пустую дорогу. И никаких орд диких туристов.

Нет, все же не так уж много переменилось за прошедшие одиннадцать лет. Вина у соседей-виноделов сильно улучшились, появились новые рестораны и кафе. В некоторых более популярных деревнях, например в Горде и Боньё, действительно наблюдается наплыв отдыхающих в июле-августе. Но кошмарные монументы массового туризма, отели на три сотни номеров, так и не появились в Провансе и не появятся, если действующие ограничения на строительство останутся в силе. Прованс все еще прекрасен. Обширные пространства остаются дикими, неосвоенными. Мир, тишина, столь редкие в современном мире, здесь еще не стали дефицитом. Народ постарше по-прежнему играет в boules. Рынки, как и раньше, колоритны и изобильны. Воздух чист, дышится легко.

Местность определяется людьми, ее населяющими, и я с радостью убеждаюсь, что они совершенно не изменились. Пользуясь случаем, хочу выразить всем им благодарность за доброту и гостеприимство. Нам дали возможность ощутить, что мы здесь у себя дома.


Примечания

1

Погреба (фр.).

2

Булочная (фр.).

3

Мелко рубленная и жаренная в сале свинина (фр.).

4

Паштет (фр.).

5

Гусиная печень (фр.).

6

Шары (фр.).

7

Шляпа (фр.).

8

Кепка-бейсболка (фр.).

9

Возмутительно! (фр.)

10

Изуродованные тыквы! (фр.)

11

Кушанье, посыпанное сыром и обжаренное в сухарях (фр.).

12

Взбитые сливки (фр.).

13

Замечательно (фр.).

14

Мопед (фр.).

15

Здесь: Что же (фр.).

16

довольно коротко (фр.).

17

Писатель (фр.).

18

Неплохо (фр.).

19

Здесь: Сарафанное радио (фр.).

20

Красивый малый (фр.).

21

Естественно (фр.).

22

Санитарный кодекс (фр.).

23

Сельскохозяйственный кредит (фр.).

24

Мерзавец (фр.).

25

Мэрия (фр.).

26

Разрешение на охоту (фр.).

27

Ну да (фр.).

28

Дрожь (фр.).

29

Багеты (фр.).

30

Круассаны (фр.).

31

Колбасные изделия (фр.).

32

Профсоюз законодательных инициатив (фр.).

33

Слабое вино (фр.).

34

Мучная лепешка, калач, лепешки с сыром, ресторанный хлеб, хлеб деревенский и дрожжевой хлеб (фр.).

35

Небольшой овечий сыр (фр.).

36

Камамбер из козьего молока (фр.).

37

Провансальская серая виноградная улитка (фр.).

38

Провансальское блюдо из каперсов, маслин и анчоусов (фр.).

39

Строительные площадки (фр.).

40

Дом культуры (фр.).

41

Бранное слово (фр.).

42

Разновидность игры в шары (фр.).

43

Ах, опять требуется поцелуй Фанни (фр.).

44

Предмет особой ненависти (фр.).

45

Соблазнительный (фр.).

46

Подождите (фр.).

47

Пойдемте, мсье (фр.).

48

Железная дорога (фр.).

49

Бакалея (фр.).

50

Здесь: Технический перерыв (фр.).

51

Печально (фр.).

52

Марка изделия (фр.).

53

Чрезмерный (фр.).

54

Кабачок (фр.).

55

Острое ударение (фр.).

56

цикады (фр.).

57

Муниципальный кризис (фр.).

58

Общественные туалеты (фр.).

59

Прийди, душенька, прийди! (фр.)

60

Буйабес — рыбная похлебка с чесноком и пряностями (фр.).

61

Морской еж (фр.).

62

Бакалейные магазины (фр.).

63

Сокрытие дурных запахов (фр.).

64

Чесночный соус (фр.).

65

Здесь: Сырный детонатор (фр.).

66

Потрясен острым и точным обонянием (фр.).

67

Истинный «Лагиоль» (фр.).

68

Дальнобойщик (фр.).

69

Путевая станция (фр.).

70

Французская глубинка (фр.).

71

Трясунка, змеиное дерево (фр.).

72

Дижестивы — напитки, подаваемые в завершение приема пищи и способствующие пищеварению (фр.).

73

Здесь: Высокая кухня (фр.).

74

Демонстрация богатства (фр.).

75

Радость поесть (фр.).

76

Время сбора винограда (фр.).

77

Без проблем (фр.).

78

Возможно (фр.).

79

Здесь: Нужные адреса (фр.).

80

Божественные шарантские (фр.).

81

Вот именно (фр.).

82

Деревенские дома, господские, овчарни (фр.).

83

Да нет же (фр.).

84

А, ну и прелестно! (фр.)

85

Смелее! (фр.)

86

Пожизненный доход (фр.).

87

Отвратительно! (фр.)

88

Чудо! (фр.)

89

Дело Машен (фр.).

90

Смешно, не правда ли? (фр.)

91

Не глупо, да? (фр.)

92

Ординарное красное (фр.).

93

Вербена (фр.).

94

Чабёр садовый душистый (фр.).

95

Масло из-под пресса (итал.).

96

Высший сорт (фр.).

97

Путешествие по кишкам (фр.).

98

Растирание (фр.).

99

Ну как, течет? (фр.)

100

Время нюхать (фр.).

101

Печеный артишок с грибами и салом (фр.).

102

Тушеное мясо (фр.).

103

Магазин нижнего белья (фр.).

104

На корсеты требуется время (фр.).

105

Омлет с трюфелями (фр.).

106

Внешний вид (фр.).

107

Владелец питомника (фр.).

108

Огород (фр.).

109

Взгляд садовника (фр.).

110

Биологически чистый способ (фр.).

111

Беседка (фр.).