sci_biology Мейтленд Иди Недостающее звено

Вторая книга из серии "Возникновение человека" рассказывает о поисках фактов, относящихся к недостающему звену преемственной эволюции человека. Она посвящена австралопитековым — по убеждению подавляющего большинства антропологов, непосредственным предшественникам человека. Автор пытается реконструировать не только внешний облик австралопитековых, но и ландшафты, в которых они обитали, экологические условия их существования образ жизни, орудийную деятельность и взаимоотношения в группах. Книга, бесспорно, заинтересует широкий круг читателей любителей научно-популярной литературы.

ru en Ирина Гавриловна Гурова
Эдуард Петров FictionBook Editor Release 2.6 13 July 2013 http://paleontologylib.ru/books/item/f00/s00/z0000011/index.shtml CEE4D353-98D1-4410-98C0-050C053202E1 1.0

1.0 — создание файла — Петров Эдуард (14.07.2013)

Недостающее звено Мир М. 1977

Мейтленд Иди

Недостающее звено

(Возникновение человека — 2)

Вторая книга из серии "Возникновение человека" рассказывает о поисках фактов, относящихся к недостающему звену преемственной эволюции человека. Она посвящена австралопитековым — по убеждению подавляющего большинства антропологов, непосредственным предшественникам человека. Автор пытается реконструировать не только внешний облик австралопитековых, но и ландшафты, в которых они обитали, экологические условия их существования образ жизни, орудийную деятельность и взаимоотношения в группах. Книга, бесспорно, заинтересует широкий круг читателей любителей научно-популярной литературы.

О книге

The Emergence of Man The Missing Link by Maitland A. Edey and the Editors of TIME-LIFE Books TIME-LIFE INTERNATIONAL (Nederland) B.V. Возникновение человека Недостающее звено Мейтленд Иди Перевод с английского И. Гуровой Редакция и предисловие д-ра биол. наук проф. Ю. Г. Рычкова Издательство "Мир" Москва 1977

Консультанты: Шервуд Уошберн — профессор антропологии Калифорнийского университета в Беркли, и Бернард Кэмпбелл — профессор антропологии Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе.

Рисунок на переплете: Шесть миллионов лет назад австралопитек, ближайший предок человека, рискует осторожно выйти из леса на заросшие травой просторы африканской саванны — решающий шаг на пути превращения в человека, совершенный этим промежуточным звеном между древесными животными и современными людьми.

Автор

Мейтленд Иди был прежде редактором Time-Life Books. Им написана книга "Северо-восточное побережье" в серии "Американская дикая природа", а как редактор серии Nature Library он создал книгу "Ранний человек". Он много путешествовал по Кении, Танзании и Уганде.

Предисловие

Те, кто верует слепо, — пути не найдут.

Тех, кто мыслит, — сомнения вечно гнетут.

Опасаюсь, что голос раздастся однажды;

"О невежды! Дорога не там и не тут!"

Омар Хайям

Мейтленд Иди — журналист, редактор научно-популярных книг, путешественник. Фотографии, привезенные им из путешествий по Восточной Африке — авансцене современных поисков "недостающего звена", — украшают отдельные страницы этой книги.

Среди его научных консультантов ведущие американские антропологи Ш. Л. Уошберн и Б. Кэмпбелл. Кроме того, еще десять ученых с мировыми именами, в том числе Дж. Гудолл, Ф. К. Хоуэлл, М. Лики, Р. Лики и другие, приняли участие в предварительном обсуждении различных частей книги "Недостающее звено".

Таким образом, идеи, которыми руководствовался автор, и материал, поступивший из первоисточников, безусловно, заслуживают внимания, ибо ученые, которые содействовали созданию книги, — прямые участники и герои событий, связанных с поиском "недостающего звена", со штурмом этой ключевой проблемы в истории возникновения человека.

Прибегая к журналистскому приему, автор построил свое изложение как детектив. Но сама книга отнюдь не такова, и мировой авторитет стоящих за ней ученых — лучшая тому гарантия. И если все же для такой аналогии есть какие-то основания, то они глубже и серьезнее, нежели просто "тайна тела", с которой автор начинает свой рассказ. В работе над историческим материалом, как и в любом расследовании событий, необходима руководящая нить — исходная версия, рабочая гипотеза. В ее выборе проявляется творческая индивидуальность автора, равно как и его мировоззренческая позиция и характер взрастившей его культурной и общественной среды. Поэтому история в воспроизведении любого автора, даже ученого, — всегда лишь версия подлинного исторического процесса.

Подобно автору детектива, наш автор почти до конца не раскрывает свою рабочую гипотезу. Выбранная им модель процесса становления человека скрыта от глаз читателя. Каждый наш шаг в глубины человеческого прошлого обставлен прежде всего фактами, система подбора которых известна только автору. Этим достигается эффект естественного хода событий, своего рода эффект присутствия в нашем прошлом. В лабиринте фактов, дат, терминов, мнений автор — наш поводырь.

Только когда путь пройден и мы увидели "недостающее звено" глазами автора, он дает нам возможность оглянуться на пройденное, указав, что в лабиринте есть и другие ходы освещения проблемы, но тупиков мы благополучно избежали. Там, в этом лабиринте путей из прошлого в настоящее, остались лишь ученые. Увы! — им не хватило широты и ясности видения нашего поводыря, и, застряв в лабиринте фактов и мнений, они все еще продолжают свой спор о "недостающем звене". "Удел ученых!" — скажет читатель, теряя интерес к этому спору, ибо сам он уже обладает знанием. Знанием того, что линия происхождения людей начинается от позднетретичных человекообразных обезьян, спустившихся с деревьев, вышедших из поредевших лесов в африканскую саванну и там превратившихся в австралопитеков, которые положили начало выделению человека из мира животных под влиянием трудовой деятельности.

Казалось бы, столь знакомая концепция становления человека и его общества под возрастающим и направляющим воздействием труда. Быть может, именно в выборе философской позиции, близкой к диалектическому и историческому материализму, и заключается успех автора в освещении проблемы эволюционного звена, связующего человека с природой? Возможно, хотя сам автор нигде прямо об этом не говорит. К тому же, философское освещение проблемы не исключает, а, напротив, стимулирует дальнейший поиск фактов и дискуссию вокруг них. Только ли зарубежные, американские и западноевропейские исследователи, возможно не имеющие в руках путеводной нити материалистической философии, вовлечены в вихрь споров вокруг проблемы "недостающего звена", споров, которые отражены на последних страницах книги? Отнюдь нет. Среди советских антропологов, разрабатывающих проблему антропогенеза с единых философских позиций диалектического и исторического материализма, все, относящееся к "недостающему звену"; дискутируется столь же остро и освещается не менее разнообразно.

По каждому из ключевых моментов предложенной в книге реконструкции начального этапа становления человека мы и у советских авторов найдем разительное разнообразие мнений.

Может ли быть общий предок человека и современных человекообразных обезьян человекообразной обезьяной, или, согласно дарвиновскому принципу эволюции, он не должен быть ни тем и ни другим?.. Был ли он существом, ведущим древесный или же наземный образ жизни, — то есть спустился ли он на землю, дав начало линии человека, или, напротив, перешел к жизни на деревьях, положив начало человекообразным обезьянам?.. Годятся ли формы поведения современных человекообразных обезьян в качестве моделей поведения австралопитековых предков людей?.. Начинается ли семейство людей с австралопитеков — героев этой книги, или оно эволюционно моложе минимум на миллион лет?.. Надежны ли морфологические критерии человеческого и нечеловеческого в применении к ископаемым остаткам?.. Можно ли галечную культуру австралопитеков считать культурой орудий и, следовательно, ее творцов — людьми, или же эти оббитые камни — результат случайного употребления их в дело?..

На каждый из этих и других узловых вопросов, встающих при знакомстве с книгой "Недостающее звено", можно найти разносторонне аргументированные, но весьма разные ответы в трудах как советских, так и зарубежных ученых. Конечно, среди них нет ни одного, кто бы на все вопросы дал только положительные или только отрицательные ответы, но разнообразие и вопросов и мнений означает принципиальную возможность построения иных, нежели авторская, версий начальных этапов истории человека.

Пожалуй, лишь одна из тем — молекулярно-генетический подход к проблеме "недостающего звена" — серьезно не дискутировалась в антропологии. Учитывая новизну этой научной темы, считаю нужным отметить, что в отношении молекулярно-генетического аспекта эволюционной истории человека авторская версия не исключает иных, конкурирующих версий. Изучение генетических различий ныне сущих на Земле биологических видов — необходимый путь познания прошлого, из которого до нас дошли именно гены, и только они. Не всякий путь снизу (из прошлого) выведет к вершине — достаточно вспомнить "Жизнь до человека", предыдущую книгу этой же серии. Но путь вниз — молекулярно-генетический путь — единственно надежная трасса спуска с вершины современности в пропасть прошлого, ибо это единственная трасса, проложенная нашими предками. Естественно, что от этого путь не становится легче, он всего лишь вернее.

Об одной из трудностей рассказывает сам автор. Молекулярно-генетические часы указывают на неправдоподобно малое время, прошедшее от разделения линий человека и человекообразных обезьян. "Часы врут!" — сказали бы мы вслед за Ш. Уошберном. Но ведь часы основаны на измерении молекулярных различий между видами, и мы не рискнем сказать, что молекулярная биология неверно определяет молекулярные различия. Следовательно, явные морфологические (а также физиологические и поведенческие) различия, на которых основана систематика, не соответствуют малым генетическим различиям современных высших приматов. Между тем включение любой ископаемой формы в эволюционное древо человека возможно только при условии соответствия внешнего вида генетическому содержанию.

Не столь просты и теоретические предпосылки использования молекулярных часов для отсчета времени эволюции. Казалось бы, не стоит об этом и поминать, коль скоро такой метод позволил построить красивое и стройное эволюционное древо, которое "не удивило бы Дарвина и Гексли…". На самом же деле мы вместе с автором довольны именно тем результатом, который вызывает озабоченность у ученых, разрабатывающих математическую теорию молекулярно-генетической эволюции. В тупик ставит именно реальность и эффективность молекулярных часов: каким образом в одних и тех же единицах астрономического времени они хронометрируют эволюцию биологически и экологически различающихся организмов? В поисках ответа возникли такие математические модели, которые подвергают сомнению сам приспособительный характер эволюции, то есть тот принцип, на котором наш автор строит свою версию истории "недостающего звена".

Таким образом, и в молекулярно-генетическом подходе к проблеме "недостающего звена", как в антропологическом, поведенческом, археологическом и всех других, есть свои противоречия и альтернативы. И мы вновь приходим к тому, что талантливо написанная книга содержит лишь версию остающейся неизвестной цепи событий, которая привела к выделению человека из царства животных.

И если при знакомстве с этой яркой версией мы сумеем избежать как слепого согласия с нею, так и полного в ней сомнения, то путь человеческий из глубин природы предстанет во всем величии, дающем уверенность в величии будущего.

Ю. Г. Рычков

Вступление

Вот уже две с половиной тысячи лет, с тех пор, как на архитраве храма Аполлона в Дельфах появилась надпись "Познай себя", мудрецы знают, что путь человека к совершенству лежит через самопознание. Религия, философия, а в последнее время и психология — все это попытки человека объяснить собственную природу и развитие своей личности. Такие умозрительные построения научили нас многому, но одна область оставалась незатронутой — врожденные свойства человека, его генетическое наследие, все то, что человек получил от самого давнего своего прошлого. Наследие это слагается из биологических корней, как в строении человека, так и в его поведении, на основе которых среда формирует его сущность. Только разобравшись в своем доисторическом прошлом, мы сумеем понять, чем мы были и как стали такими, какие мы есть.

Исследования доисторического прошлого человека как вида начались, как это часто бывало в самых разных областях науки, просто для удовлетворения ненасытной человеческой любознательности. Те, кто с таким терпением и настойчивостью вел поиски и занимался раскопками в далеких краях, не думали о практической пользе, их влекла жажда знаний. Но ведь любое новое знание — вклад в сокровищницу человечества. И добытые ими сведения позволяют нам по-иному взглянуть на себя. За последние пятнадцать лет новые палеоантропологические и археологические данные глубже осветили весь процесс эволюции человека. В наши дни ископаемая летопись рассказывает нам не только о физических особенностях древнего человека и его материальной культуре — орудиях из камня и кости, — но и о многом другом: об окружавшей его среде, о его пище и даже о его социальной жизни и поведении. И пожалуй, важнее всего именно сведения о поведении доисторического человека. Хотя человеческое поведение далеко не все "запрограммировано" генетически, именно эти врожденные свойства нервной системы создают ту основу, которая обеспечивает многообразнейшие возможности поведения. Способностью к обучению и гибкостью поведения человек обязан своему прошлому. И накопление сведений о том, как мы выжили в этом прошлом, несомненно, будет способствовать созиданию нашего будущего.

В этой книге рассматриваются свидетельства древнейшего этапа эволюции человека — решающего периода, когда он стал иным, чем тот его предок, от которого произошли и африканские человекообразные обезьяны. Решающим же этот период оказался потому, что именно тогда сложились наиболее важные особенности строения человека и его поведения. Не исключено, что судьба наших почти беззащитных предков некоторое время висела на волоске и, уступив каким-то другим, более жизнестойким видам, они попросту могли вымереть. Но, как мы знаем, этого не случилось. Наши предки выжили благодаря поразительной приспособляемости к среде, обитания — они покинули лес, служивший надежным приютом их предшественникам, и ушли на открытые равнины, где преобразились в двуногих вегетарианцев, в собирателей и в охотников. Они были не просто общественными животными, у них появились начатки материальной культуры — то, чего мир до них не знал.

Эти особые свойства древнейших из прямых предков человека, так называемого "недостающего звена", воссоздаются здесь по данным раскопок, а также по наблюдениям за поведением ныне живущих приматов, наших родственников. Мы видим, как складывается свойственная только человеку форма приспособления к окружающей среде обитания, как происходит становление человека. Становление это может рассматриваться как процесс, в ходе которого некое исключительное животное стало осознавать себя и свое место в природе. И эта книга — еще один шаг на эволюционном пути к самопознанию.

Бернард Кэмпбелл

Глава первая

Предок

Почти человек, но все еще обезьяноподобный австралопитек выглядывает из чащи африканского леса точно так же, как два миллион лет назад

Мне не стыдно числить среди своих предков обезьяну, но я стыжусь родства с человеком, который использует свои великие дарования для того, чтобы затемнять истину.

Томас Г. Гексли (1825–1895) — в защиту теории Дарвина от нападок англиканского епископа С. Уилберфорса

Пусть это — научная книга, полная зубодробительных специальных терминов, тем не менее она обладает большим сходством с детективным романом. В ее основу положена тайна, которую надо раскрыть, и каждая глава все ближе подводит читателя к разгадке. Подобно лучшим образцам жанра, и наш детектив начинается с тела, с человеческого тела — вашего, моего или чьего-нибудь еще. Самое поразительное в человеческом теле то, что других таких не существует. Нигде в природе. Ведь в нем заключено все, благодаря чему можно мыслить, говорить, постоянно ходить на двух ногах, изготовлять руками различные предметы, использовать преимущества объемного цветового зрения. И лишь одно оно обязано своим существованием не столько физической приспособленности к среде обитания, сколько достижениям материальной культуры. Как человек стал таким? Вот в чем тайна. Откуда взялось это необычайное тело?

"Кто я?" Нет мыслящего, человека, который хоть раз не задал бы себе этот вопрос. Самый глубокий и самый интересный из всех возможных. Ну, а ответ зависит от того, к кому этот вопрос будет обращен. У меня, например, есть фамилия, которая дает незнакомым людям определенное представление обо мне — если они пожелают ее узнать. Однако почтальону нужнее знать мой адрес, чем фамилию. В банке я известен по номеру моего счета, а у себя на работе — по номеру страховой карты.

Каждый из этих номеров что-то сообщает обо мне, но очень мало. Из них следует, что у меня есть счет в банке и что я где-то работаю; нужны же они для того, чтобы меня можно было локализовать, отыскать среди миллионов других перенумерованных людей и вручить мне или взыскать с меня какие-то деньги или доставить предназначенную мне почту. Но где же тут я, я сам? Кое-что можно извлечь из моего паспорта, который сообщает, что я мужчина, что рост мой равен ста восьмидесяти двум сантиметрам и что глаза у меня карие.

Сто восемьдесят два сантиметра. Рост высокий, но не исключительный. Я примерно на 10 сантиметров выше среднего американца мужского пола, чей рост в свою очередь несколько больше среднего человеческого роста. Почему я вымахал таким, хотя мои родители были невысокими, а обе бабушки и дед по матери — просто низкими? Может быть, я пошел в моего второго деда, отца моего отца? Не знаю. Он бросил свою жену, не прожив с ней и нескольких лет, долго скитался по свету и покончил с собой, когда моему отцу еще не исполнилось двадцати. В нашей семье избегали упоминать о нем.

У родителей моей матери и у матери отца глаза были голубые. Так, быть может, мои карие достались мне в наследство от самоубийцы, про которого я почти ничего не знаю? А что еще я от него унаследовал? Эта мысль не раз приходила мне в голову. Не то ли ощущение беспомощности и безнадежности, которое вдруг охватывает меня, когда дела идут особенно плохо?

Не знаю. И могу с уверенностью сказать только, что я — порождение этих людей, новая комбинация различных черт, унаследованных от них всех, оформленная средой, в которой я живу, причем среда эта в чем-то создана мной самим, в чем-то ими, и их родителями, и родителями их родителей. Когда я спрашиваю себя, кто я, мне приходится оглядываться назад, на отца и мать, которых я знал близко, на восьмерых прадедов и прабабок, известных мне разве что по имени, на шестнадцать прапрадедов и прапрабабок, вовсе мне не известных.

Мои мысли уносятся все дальше и дальше в прошлое. Тысячу лет назад мои жившие тогда неисчислимые предки составляли заметный процент населения Земли. Если бы даже самые отдаленные родственники не вступали в брак между собой, этих предков у меня набралось бы около миллиарда. Миллиард предков, живших в одни и те же годы!

Но ведь тысячу лет назад все население Земли исчислялось примерно 280 миллионами. Дело в том, что люди, состоявшие во второй, третьей или четвертой степени родства, постоянно вступали в браки, нередко даже не подозревая о своих родственных отношениях. А потому, вводя соответствующую поправку, я позволю себе разделить число моих гипотетических предков не на два, не на десять, а сразу на тысячу. И все-таки останется миллион современников Вильгельма Завоевателя, самых разных, но объединяемых тем фактом, что все они были моими предками.

В моем роду были преимущественно англичане, шотландцы и голландцы. Но что это, в сущности, значит? Абсолютно ничего, хотя бы потому, что тысячу лет назад многих из них еще называли саксами и пиктами. Поскольку в то время 90 % населения Западной Европы составляли крестьяне, логично предположить, что почти все мои предки также были крестьянами, не умевшими ни читать, ни писать, глубоко невежественными и суеверными, привычно и бессознательно жестокими, замученными непосильным трудом и болезнями — к двадцати пяти годам многие из них уже лишались зубов, а в тридцать пять умирали. Я не ощущаю никакой близости с ними, но ведь я — это они. Я несу в своем теле их гены: моя внешность, мое телосложение, мои желания, мое предрасположение к некоторым болезням, моя манера мыслить — во всем этом есть что-то от каждого из них.

Углубимся в прошлое еще на тысячу лет. Среди моих пращуров я почти наверное нашел бы немало древних римлян и греков, а также ближневосточных семитов и восточных тюрков, египтян и черных африканцев. Однако подавляющее большинство предков тех средневековых крестьян, к которым восходит мой род, составляли члены племен, обитавших в дремучих лесах и по берегам рек тогдашней Европы и занимавшихся примитивным земледелием. Цивилизация той эпохи их почти не затронула. По современным меркам они были дикарями. Возможно, некоторые из них ни разу в жизни не прикасались к металлу. И все-таки это — мои предки.

Дальше, дальше в прошлое — на сто тысяч лет, на пятьсот тысяч лет, на миллион. Я по-прежнему встречаю своих предков, но они уже утратили человеческий облик. Их мозг по сравнению с моим невелик, сознание смутно, мыслительные процессы крайне ограниченны. Если они и обладают речью, то лишь самой примитивной. Если они и одеты, то лишь в необработанные шкуры. Возможно, некоторые даже не умеют пользоваться огнем и всю жизнь питаются ягодами, кореньями и мелкими животными вроде лягушек и ящериц, которых съедают чуть ли не живьем. Мои предки.

Кто я? Я — все они, ибо правильный ответ будет генетическим, эволюционным. И он поможет мне установить мое родство со всем человечеством, более того, со всеми живыми существами. Если это мне удастся, то, возможно, я сумею наконец по-настоящему выяснить, кто я такой и почему я наделен большим мозгом, благодаря которому могу писать книги — и строить города, изобретать машины, управлять ими, летать на Луну. А главное, быть может, я узнаю, почему я способен ходить на двух ногах, говорить и размышлять о себе, вот как сейчас.

Было время, когда мои предки ничего этого не умели. Ведь они еще не стали людьми и жили на деревьях, больше напоминая человекообразных обезьян. Каким-то образом они затем превратились в людей. Где-то в моей родословной, на самом рубеже возникновения человека, существует звено, соединяющее несомненных людей со столь же несомненными не людьми. И задача книги состоит в том, чтобы определить это звено, рассмотреть его в свете новых данных, стремительно накапливавшихся в последние годы, и установить, даст ли это существо, его предшественники и его родственники ключ к удовлетворительному объяснению процесса, благодаря которому древняя, обитавшая на деревьях обезьяна стала человеком — короче говоря, узнать, как я стал тем, что я есть.

Это промежуточное существо и есть "Недостающее звено" заглавия. Называют его так по двум причинам. Речь действительно идет о звене, соединяющем людей с нелюдьми, — а точнее говоря, о нескольких звеньях единой цепи. До недавнего времени оно действительно было "недостающим", поскольку его существование тогда почти ничем не подтверждалось. Да и теперь еще недостает многих важных данных, и это приводит к жарким спорам о том, в каком порядке несколько состоящих в очень близком родстве существ располагаются в цепи, настолько рассыпавшейся, что, казалось, собрать ее звенья вообще невозможно. Однако благодаря последним открытиям и новейшим методам анализа уже можно разложить кое-какие звенья в определенной последовательности перед тем, как скрепить их. Каждая новая находка будет либо надежнее склепывать уже имеющиеся звенья именно в этой последовательности, либо их придется разъединить и изменить последовательность или даже добавить одно-два новых звена.

Наука, собирающая и склепывающая эти звенья, называется палеоантропологией. Для тех, кто ею занимается, настало крайне интересное время. Виднейшие ученые пока расходятся в ряде принципиальных вопросов. За последние двадцать лет в этой области разорвалось несколько бомб, и есть все основания ожидать новых взрывов. Тем, кто недостаточно компетентен, чтобы разбираться в тонкостях, о которых ведут спор специалисты, остается только ждать, пока пыль не уляжется, и, затаив дыхание, наблюдать, как наводится порядок в хаосе, оставленном взрывом.

Эта книга рассказывает о том, как обстоят дела сегодня, и дает предположительное описание недостающего звена.

Все началось в 1859 году, когда Чарлз Дарвин опубликовал "Происхождение видов путем естественного отбора". Сейчас невозможно воссоздать ту атмосферу интеллектуального и нравственного потрясения, которое пережила Англия, когда широкой публике стало ясно, какие выводы подсказывает эта эпохальная книга. Смириться с эволюцией растений или животных было в общем не так уж трудно: ведь сам человек с помощью селекции содействовал изменению многих домашних животных, а также разнообразных зерновых и овощных культур. Да и странные кости динозавров, которые все чаще выкапывали из земли, требовали объяснения, не говоря уж о накапливавшихся доказательствах того, что Земля существует вовсе не 6000 лет, как учила церковь, а сотни тысяч, если не сотни миллионов лет. Нет-нет, все это было вполне приемлемо. Беда заключалась в предположении, что человек произошел от омерзительных, вечно чешущихся волосатых обезьян.

Ах, эти гадкие обезьяны! Как сказала одна викторианская дама: "Будем надеяться, дорогая, что это неправда, но, если все-таки… тогда надо молить бога, чтобы это обстоятельство не стало достоянием гласности". Однако ее молитвы услышаны не были. Обезьяны, как низшие, так и человекообразные, нахально вылезли на авансцену благодаря исчерпывающему исследованию, которое провел Т. Гексли, друг Дарвина и рьяный пропагандист его теории. Гексли пришел к выводу, что из всех животных ближе всего к человеку стоят большие африканские человекообразные обезьяны — шимпанзе и горилла. Отсюда следовало, что окаменевшие остатки предшественников человека, если их удастся найти, позволят воссоздать еще более древние типы, которые окажутся общими предками человека и человекообразных обезьян, и что такие окаменелости, скорее всего, будут найдены в Африке.

Для сторонников эволюционной теории это было трудное время. Несмотря на всю логичность рассуждений Гексли, им сильно вредило отсутствие окаменел остей, которые подкрепляли бы их, как в Африке, так и в других местах. Когда появилась книга Дарвина, во всем мире имелась только одна такая окаменелость, да и то не внушавшая особого доверия. Это был обломок черепа, явно сходного с человеческим. Нашли его в известняковой пещере в долине Неандерталь, неподалеку от немецкого города Дюссельдорфа. Хотя череп, несомненно, принадлежал человеку или очень близкому его родственнику, выглядел он весьма странно, и куда легче было рассматривать его как останки современного человека, страдавшего каким-то уродством, чем смириться с мыслью, что так выглядели наши предки. И многие видные ученые того времени поспешили отмахнуться от "неандертальского человека".

Однако возникала другая проблема, от которой уже нельзя было отделаться простым пожатием плеч. Если неандертальцев не существовало, то кто же изготовлял каменные топоры и другие примитивные каменные орудия, которые теперь находили в руслах рек и пещерах по всей Европе так часто, что они уже перестали быть редкостью?

К тому же успехи геологии позволили вычислить примерный возраст некоторых подобных находок, и ученый мир волей-неволей должен был считаться с тем фактом, что возраст их нередко равнялся 20 тысячам лет, а у иных перевалил и за 100 тысяч. Однако, чтобы "доказать" происхождение этих орудий и установить, кто их изготовлял, необходимо было обнаружить их вместе с человеческими остатками в одних и тех же отложениях в пещере или в одном и том же галечном слое.

Со временем были найдены и другие остатки неандертальцев, а также и человека более позднего типа, которого назвали "кроманьонцем" — по местности во Франции, где впервые были найдены его окаменелости. Теперь уже стало ясно, что люди обитают в Европе по меньшей мере 100 тысяч лет. Палеоантропология обрела статус полноправной науки, опирающейся на вполне весомые данные. Не хватало только ответа на вопрос, откуда эти данные взялись. Кто были предки неандертальского человека? Как выглядели они?

Ответ суждено было найти голландцу Эжену Дюбуа, военному врачу, служившему на Яве. В 1891–1892 годах, занимаясь раскопками в ложе яванской реки, изобиловавшем окаменелостями древних животных, он обнаружил часть черепа, напоминавшего человеческий, и несколько зубов, которые были гораздо примитивнее всех предшествующих находок.

Pithecanthropus erectus — обезьяночеловек прямоходящий (от греческих слов "питекос" — обезьяна и "антропос" — человек), как назвал Дюбуа древнего обитателя Явы, — жил около семисот пятидесяти тысяч лет назад.

Признанный срок существования рода человеческого мгновенно увеличился в семь раз — и только потому, что где-то на краю света была найдена одна-единственная окаменелость! Как и следовало ожидать, в это мало кто поверил. Но затем открытие Дюбуа получило подтверждение благодаря находкам в других странах: окаменевшие остатки схожего типа обнаружили в Германии (так называемый "гейдельбергский человек"). В 20-е и 30-е годы обильные плоды принесли раскопки в пещерах неподалеку от Пекина. Хотя эти многочисленные фрагменты человеческого скелета были менее древними и примитивным, чем остатки человека, найденного Дюбуа, они обладали значительным сходством с ним. На Яве же, неподалеку от тех мест, где прежде работал Дюбуа, Густав фон Кёнигсвальд отыскал кости, не менее древние и примитивные.

С тех пор подобные поиски не раз увенчивались успехом в самых разных странах: в Испании, Франции, Венгрии, в Северной и Восточной Африке. Постепенно стало ясно, что полмиллиона лет назад люди — не человекообразные обезьяны и даже не обезьянолюди, а настоящие люди — обитали в тропических и умеренных зонах Старого Света практически повсюду. Принадлежали они, как считается теперь, к одному биологическому виду, хотя и заметно различались в зависимости от места обитания.

В признание их бесспорно человеческих черт все они получили одно научное название Homo erectus — "человек прямоходящий", что относит их к тому же биологическому роду, к которому принадлежит и Homo sapiens — "человек разумный", как называют современного человека.

Первое человекоподобное существо, названное австралопитеком, эволюционировало в тропических лесах Старого Света (зеленый цвет), а затем перебралось в соседние саванны (коричневый цвет). Местонахождения окаменелостей (обозначены географическими названиями) располагаются в основном по Восточно-Африканскому рифту, но находки в других областях указывают на то, что гоминиды, возможно, развивались и там. Широкому расселению препятствовали горы (темно-коричневый цвет), и пустыни (желтый цвет)

Это удлинение линии человека в прошлое произошло вовсе не так гладко и не так быстро, как тут рассказано. А главное, центральная проблема осталась нерешенной — она просто несколько сдвинулась назад во времени. Теперь необходимо было ответить на вопрос, откуда взялся человек прямоходящий.

И вновь ответ пришел из самого неожиданного и далекого места — на этот раз из Южной Африки. Студенты иоганнесбургского профессора анатомии Реймонда Дарта, интересовавшегося прошлым Земли, по его просьбе присылали ему куски породы, которые могли содержать окаменелости. В 1924 году, услышав от одного из них, что в каменоломне в местечке Таунг как будто найден череп павиана, он договорился, чтобы ему прислали оттуда несколько ящиков камней. Вскрыв второй ящик, он почти сразу обнаружил… нет, не череп, но нечто почти столь же ценное — округлый кусок породы, на котором отпечаталась внутренняя поверхность черепной коробки. А почти на самом дне ящика Дарт обнаружил еще один кусок, в который первый входил, словно отливка в форму. Сам череп.

Достаточно было одного взгляда на этот древний обломок кости, чтобы в уме Дарта мелькнула невероятная догадка. Его мысль лихорадочно заработала. Нет, это не череп древнего павиана. Слишком велик объем черепной полости. Кроме того, отсутствуют наиболее характерные признаки как современных, так и ископаемых павианов — выдающаяся вперед нижняя челюсть и огромные клыки. Эта челюсть гораздо меньше, и лицевая плоскость более вертикальна — совсем как у человекообразных обезьян. Но человекообразные обезьяны обитают в тропических лесах, а в Южной Африке таких лесов нет — и не было уже более ста миллионов лет. Когда же Дарт внимательнее изучил свою находку, он обнаружил, что зубы, скорее, походят на зубы человека, чем на зубы человекообразной обезьяны. К тому же положение большого затылочного отверстия в основании черепа, через которое спинной мозг соединяется с головным, указывало, что существо это имело прямую осанку. Неужели человек? Нет, не может быть. Слишком мал его мозг, слишком оно примитивно. Так значит, предшественник человека, звено между ним и его обезьяньим прошлым? Собравшись с духом, Дарт объявил миру, что он нашел гоминида — предка человека, который еще не был настоящим человеком. Он дал ему название Australopithecus africanus — "южная африканская человекообразная обезьяна".

И вновь первый отклик ученого мира был очень скептическим. Эта постоянная подозрительность может показаться странной. Ведь антропологи посвящают жизнь поискам окаменелостей, все более древних, все более близких к человекообразной обезьяне. Так почему же они с таким недоверием относятся к новым находкам? Причин для этого много. Например, частые ложные тревоги. Если бы здесь перечислить все случаи, когда и любители и специалисты ошибочно определяли окаменелость как кость гоминида, эта книга стала бы намного больше. Известны и случаи сознательной подделки.

Наиболее знаменита история с "пилтдаунским человеком", когда в Англии кто-то — по-видимому, молодой, склонный к мистификациям антрополог — подбросил на место раскопок череп современного человека, которому с помощью красящего состава был придан темный древний вид, и челюсть человекообразной обезьяны с зубами, подпиленными так, что они напоминали человеческие. Эти "окаменелости" обнаружил палеонтолог-любитель Чарлз Доусон, и трудно поверить, насколько они в течение десятков лет препятствовали развитию антропологической мысли. Из пилтдаунской "находки" следовало, что древние люди обладали большим мозгом, хотя лица их еще сохраняли сходство с обезьяньими, — идея эта льстила человеческому тщеславию, так как подчеркивала исключительные качества человеческого интеллекта. Окаменелость же Дарта этому тщеславию не льстила вовсе, так как указывала на нечто совершенно обратное: лицо и зубы были почти совсем человеческими, когда мозг еще оставался очень маленьким.

Австралопитек совсем было завяз в этой трясине научных сомнений. Роберт Брум, друг Дарта, решил вытащить его оттуда: в почтенном английском научном журнале Nature он объявил, что Дарт совершенно прав, и отправился на поиски новых окаменелостей этого типа. Усилия Брума увенчались успехом. И не только его одного — в Южной Африке только в пяти местах были обнаружены буквально сотни костей австралопитеков. Этих фрагментов набралось столько, что даже можно было выдвинуть гипотезу о существовании австралопитеков двух типов: "массивного" — с тяжелой челюстью и очень крупными коренными зубами и более мелкого "изящного" — с коренными зубами поменьше.

Тем не менее ученые других стран еще долго игнорировали эти находки отчасти потому, что Дарта не знали в палеоантропологических сферах, ярчайшие звезды которых сияли в Англии, Франции и Германии, а отчасти потому, что мозг этих ископаемых существ был недостаточно велик. Быть может, австралопитек — всего лишь шимпанзе-урод?

Эти находки ставили еще одну проблему. Они не покоились в определенном пласте, который подсказал бы их возраст, их обнаруживали среди обломков, вырванных взрывчаткой из толщи камней и песка, отвердевшей в настоящий бетон. Точно определить их возраст было невозможно. Даже найденные вместе с ними другие окаменевшие остатки не могли помочь, так как все они принадлежали вымершим животным и Бруму не с чем было их сравнивать. Осмелившись на дерзкую догадку, он объявил, что австралопитек жил, по-видимому, около двух миллионов лет назад.

Новый взрыв насмешек. Чтобы прямоходящий предок человека с мозгом чуть больше, чем у шимпанзе, резвился в Южной Африке два миллиона лет назад?! В это просто было невозможно поверить. Началась и кончилась вторая мировая война, а австралопитек все еще пребывал в безвестности.

Положение изменилось только в 1959 году. Произошло это благодаря усилиям супругов Лики, Луиса и Мэри, антропологов, которые много лет посвятили исследованиям в Восточной Африке — исследованиям, пожалуй, самым упорным и долгое время самым неблагодарным в истории антропологии.

Луис работал в музее в Найроби (Кения), но почти все отпуска проводил в ущелье Олдувай — узкой долине пересохшей реки на севере Танзании. Место это было давно известно как богатый источник окаменевших остатков различных животных. Однако супругов Лики привлекали туда главным образом чрезвычайно примитивные каменные орудия, которые были вкраплены в изъеденные эрозией обрывы, а то и лежали прямо на поверхности земли.

С некоторыми перерывами Лики вели работу в Олдувае на протяжении 28 лет. У них не было денег. Ущелье днем напоминало раскаленную печь. Вначале поездка из Найроби и обратно по невероятно тяжелой дороге отнимала у них несколько дней. Мало-помалу с помощью других специалистов они во всех подробностях узнали геологическую историю Олдувая, запечатленную в слоях осадочных и вулканических пород, которые обнажила давно исчезнувшая река, разрезав их по вертикали, точно слоеный пирог. За долгие годы Лики собрали в Олдувае огромное количество окаменелостей, определив и классифицировав несколько сотен видов, в том числе ряд вымерших, среди которых оказались неизвестные науке. Но, не считая двух мелких фрагментов черепа и двух зубов, по их мнению принадлежавших гоминиду, никаких следов человека Лики не обнаружили. Только эти дразнящие каменные орудия. Кто их сделал?

Как-то под вечер Луис с высокой температурой лежал в палатке. Его жена, дорожа каждой минутой, которую им оставалось провести в Олдувае, отправилась напоследок еще раз оглядеть ущелье. Солнце клонилось к закату, и его лучи высветили небольшой выступ в самом нижнем слое ущелья. Эта была часть лицевых костей гоминида с большими коричневыми зубами.

Семейство «люди» — от человекообразной обезьяны до человека за 14 миллионов лет

RAMAPITHECUS

Известное нам только по нескольким зубам и фрагментам челюсти, возраст которых определяется в 9-14 миллионов лет, это обезьяноподобное существо считается прямым предком человека. Было ли оно прямоходящим, установить пока невозможно.

AUSTRALOPITHECUS AFRICANUS/ HABILIS

Остатки этого австралопитека обнаружены как в Восточной, так и в Южной Африке, он считается непосредственным предком человека. Он был прямоходящим, пользовался орудиями, и его мозг с течением времени развивался и увеличивался. Австралопитек этого типа, живший менее двух миллионов лет назад, получил название habilis — «умелый», и некоторые специалисты считают, что он уже был настоящим человеком.

AUSTRALOPITHECUS BOISEI

Крупнейший из австралопитековых, австралопитек бойсеи, питался растительной пищей. Остатки его найдены в Восточной Африке. В какой мере его можно считать прямоходящим, неизвестно. Предком человека он не был и вымер около миллиона лет назад.

AUSTRALOPITHECUS ROВUSTUS

Этот австралопитек, остатки которого обнаружены только в Южной Африке, — близкий родственник австралопитека африканского. Он лишь немногим массивнее его, особенно в сравнении с австралопитеком бойсеи. Эта форма тоже была тупиковой и вымерла около миллиона лет назад.

HOMO ERECTUS

Линия австралопитек африканский/умелый приводит к настоящим людям, которые появляются 1–1,5 млн. лет назад. Отлично приспособленный человек прямоходящий, распространившись по Азии, Европе и Африке, около 200 тыс. лет назад развился в современный вид человека разумного.

HOMO SAPIENS NEANDERTHALENSIS

Неандертальский человек, принадлежавший к тому же виду, что и современный, появился около 100 тыс. лет назад. Он был охотником за крупной дичью, и расцвет его приходится на эпоху последнего оледенения. Он намного раздвинул географические границы расселения человека и умел изготовлять разнообразные орудия и оружие. Около 40 тыс. лет назад его сменил современный человек

HOMO SAPIENS SAPIENS

Современный человек начинается с кроманьонца, развившись среди неандертальцев, расселенных почти по всему Старому Свету. Самые древние из найденных его остатков показывают, что он уже существовал 40 тыс. лет назад, а 20 тыс. лет назад он создавал наскальные рисунки и другие культурные памятники на юге Франции и в Испании.

И почти сразу же кое-что прояснилось. "Человек" Лики оказался в некоторых отношениях сходным с более массивным из двух типов австралопитека, которые были обнаружены в Южной Африке. И даже настолько превосходил его массивностью, что Лики сочли свою находку особым видом. Многие антропологи согласились с этим, и вид получил собственное название Zinjanthropus boisei — в честь фонда Бойса, который оказывал Лики финансовую поддержку. Благодаря счастливому стечению обстоятельств австралопитека бойсеи удалось датировать. Череп лежал над слоем вулканического пепла, возраст которого можно было определить. Как оказалось, ему было около 1,75 миллиона лет.

Естественно, южноафриканские ученые обрадовались: ведь это подтверждало возраст и их окаменелостей, а главное, палеоантропологический мир наконец-то заинтересовался Африкой, чего они ждали более тридцати лет. И действительно, с тех пор Африка остается в центре внимания цалеоантропологов.

Годится ли австралопитек на роль недостающего звена? В том смысле, что он, по-видимому, пребывает во мгле, разделяющей человека и обезьяну, — да, годится. Но австралопитек подразделяется на несколько типов, и названия, которые ученые им давали, уже изменялись в прошлом и могут измениться вновь, отражая неясные пути перехода одной формы в другую на протяжении какого-то отрезка времени.

Теперь, когда координаты австралопитека примерно определены и в пространстве (Африка), и во времени (около двух миллионов лет назад), давайте познакомимся с ним поближе, ни на секунду, конечно, не забывая, что описание его будет лишь гипотетическим. Некоторые выводы о его повадках и внешности выглядят убедительнее, чем другие, но ни один из них нельзя назвать бесспорным.

Он не был человекообразной обезьяной. Обитал он либо на границе леса, либо на открытой равнине, но всегда не далее дня пути от воды. Жил он так очень долго — во всяком случае, не меньше двух миллионов лет, а возможно, даже пять или шесть миллионов. Жизнь его проходила среди ему подобных небольшой группе, состоявшей из нескольких взрослых самцов и самок, подростков и малышей, которых матери таскали на себе. Ходил он на двух ногах, как человек, но, возможно, походка его была более неуклюжей, чем у легкошагающего современного человека. Бегать он умел неплохо и ловил ящериц, зайцев, крыс и другую мелкую добычу. Его мир, как и нынешняя Восточная Африка, изобиловал животными — огромными стадами антилоп, зебр и других травоядных, и среди них он высматривал ослабевших и искалеченных, с которыми мог бы справиться, не упуская также возможности утащить новорожденного теленка. При встрече с дейнотерием (вид вымершего слона), носорогом или могучим черным буйволом он благоразумно уступал им дорогу, а они не обращали на него внимания.

Его мир включал также львов, леопардов, гиен и крупную ныне вымершую саблезубую кошку. Вот эти им не брезговали. Но он и его сородичи все время держались вместе, использовали в качестве орудий палки, большие кости, грубо оббитые камни и перед лицом опасности проявляли большую сплоченность. Вот почему он мог спокойно разыскивать съедобные корни, ягоды, насекомых и ту дичь, которая была ему по силам, и не особенно опасался больших кошек, тем более, что они, как и теперь, предпочитали антилоп любой другой добыче. Быть может, он даже был способен отогнать одинокого леопарда или льва от недоеденной туши. И уж конечно, он отгонял гиен — если их было не очень много.

Он был ловким, зорким и энергичным. Сметкой он превосходил павианов, с которыми соседствовал в саванне, и не боялся их, хотя в схватке один на один с самцом павиана он, вероятно, потерпел бы поражение. Австралопитек был легче, не так силен и не обладал ни могучими челюстями, ни огромными клыками павиана.

Самец австралопитека изящного типа имел рост от 1,3 до 1,5 метра и весил 35–45 килограммов; самки были мельче. Цвет его кожи неизвестен, но, вероятно, ее покрывали волосы. Его лицо — смиримся с этой мыслью! — очень напоминало морду человекообразной обезьяны. Челюсти выдавались вперед много больше, чем у современного человека, зато подбородок практически отсутствовал. Широкий плоский нос почти сливался со щеками. Лоб был низким и покатым, костный валик далеко выдавался над глазами. Макушка по современным меркам была очень низкой, а затылок маленьким, особенно в сравнении с большим, выдвинутым вперед лицом.

Судя по малой величине и предполагаемой форме его мозга, речью он не обладал, но, несомненно, был способен издавать разнообразные выразительные звуки, понятные его сородичам. Кроме того, для общения ему служили разнообразные жесты, телодвижения, а также мимика.

Самки, как это свойственно многим приматам, имели месячный менструальный цикл, но в отличие от самок прочих приматов они все более становились способны к зачатию на протяжении почти всего месяца, а не нескольких дней. У нас нет средства узнать, надолго ли образовывались брачные пары — на несколько недель, на год или до конца жизни. А может быть, самый сильный самец в группе обзаводился гаремом. Или же внутри группы разделения на пары вообще не существовало. Однако, скорее всего, у них уже намечалась медленно развивающаяся тенденция к образованию постоянных пар, так как это — основа человеческой семьи, важнейший аспект человеческого общества, и такое положение, несомненно, складывалось на протяжении чрезвычайно долгого времени. Быть может, у них уже появлялись первые неясные начатки разделения труда, которое также характерно для более позднего этапа развития человеческого общества. Самцы больше охотились и защищали группу, самки больше искали корни и ягоды и пестовали малышей. Пища, добытая охотой или собиранием, вероятно, делилась между всеми членами группы.

Где австралопитеки устраивались на ночлег, неизвестно. В саванне у кромки леса они могли спать на деревьях, укрываясь там от хищников, так как хищники наиболее активны по ночам, а спящий" австралопитек был практически беззащитен. Ну, а как они выживали на открытых сухих равнинах, где нет высоких деревьев, мы можем только догадываться. Возможно, они сооружали маленькие укрытия из колючих веток или спали в расселинах и пещерах, баррикадируя вход, а то и просто устраивались на ночлег посреди равнины, поскольку в сухой местности, где мало дичи, относительно немного и хищников, которые при обычных обстоятельствах, вероятно, вообще предпочитали держаться подальше от этой шумной и драчливой оравы.

Но так или иначе, а они выжили — ведь вот же я рассказываю о них. Мои предки.

Это краткое описание австралопитека достаточно выразительно и логично. Но верно ли оно? На подобный кардинальный вопрос нельзя ответить просто описанием, каким бы стройным оно ни было. Нужны подкрепляющие его доказательства, тем более, что многое в нем предлагается уже с оговорками. И возникают всевозможные сомнения. Например:

1. Тут много говорилось о возрасте этих древних людей. Откуда мы знаем, что эти оценки верны, а не содержат ошибки в сотни тысяч или миллионы лет?

2. Признаки, "характерные только для низших обезьян, только для человекообразных обезьян и только для людей". Что это такое? Как мы можем различать низших обезьян, человекообразных обезьян и людей, особенно если в нашем распоряжении имеется лишь горстка зубов?

3. Ученые утверждают, что мы произошли от человекообразных обезьян. Где доказательства этого? Почему не от низших обезьян? Да, кстати, как, собственно, выглядит генеалогическое древо "низшая обезьяна — человекообразная обезьяна — человек"?

4. И наконец, самое главное: как, когда и почему начали возникать различия между человекообразными обезьянами и людьми? Если наши предки были некогда четвероногими существами, обитавшими на деревьях, что превратило их в двуногих, обитающих на земле?

Любая книга о происхождении человека должна так или иначе давать ответы на подобные вопросы. Мы в своей попытке найти эти ответы привлечем материал двоякого рода. Во-первых, окаменелости. Во-вторых, поведение — поведение как современных людей, так и их ближайших родственников среди современных приматов. И то и другое может подсказать нам, каким образом мы стали тем, чем стали.

Повседневная жизнь австралопитека в охотничьем раю

Древовидный молочай на берегу озера Эдуард в Уганде — совсем такой же, как те, которые видел австралопитек два миллиона лет назад

Хотя с эпохи австралопитека африканского — человекообезьяны, которая пользовалась орудиями и, возможно, была предком современного человека, — прошло более двух миллионов лет, мы все же с большой долей вероятности можем представить себе, как он проводил свои дни. Он собирал съедобные растения, а иногда охотился на мелких животных, и местонахождения его окаменевших остатков показывают, что жил он на берегах озер и рек или у кромки леса, окаймлявшего саванну. В Восточной Африке и сейчас существуют схожие местности, а потому монтаж фотографии с рисунком на этой и следующих страницах позволяет не только воссоздать внешность австралопитека африканского и показать, как выглядели пейзажи, среди которых он жил, но и изобразить его за теми занятиями, которые, вероятнее всего, были для него обычными.

Пейзаж вверху — обычный берег озера в Уганде. Вокруг простирается саванна, которая и в наши дни изобилует всевозможными животными — от мелких грызунов до антилоп и слонов, бродящих по ней большими стадами. Подобное сочетание озерного и степного ландшафтов было идеальным для гоминида, жившего охотой и собирательством, и, возможно, оно почти точно воспроизводит условия, некогда существовавшие в таких теперь сухих областях, как ущелье Олдувай, Омо и окрестности озера Рудольф, где, как нам известно, обитали австралопитеки.

Жизнь, тесно связанная с водой и дичью

Два австралопитека заняты изготовлением каменных орудий, третий нагнулся, чтобы напиться. Пасущиеся поблизости зебры и газели не обращают на них внимания

Австралопитек засовывает прут в термитник и слизывает термитов Шимпанзе и теперь применяют тот же способ

Древние гоминиды жили бок о бок с животными, на которых охотились. Те же животные в наши дни спокойно пасутся неподалеку от львов и других хищников и не проявляют ни малейшего беспокойства до тех пор, пока видят их и могут не опасаться внезапного нападения. У них есть все основания для такого спокойствия — благодаря быстроте и выносливости они обычно успевают убежать от любого врага, если только он не захватывает их врасплох. Вероятно, они точно так же игнорировали не столь быстрых гоминидов, которые, охотясь, скорее всего, отбивали от стада молодых или слабых животных или устраивали засады.

Маленькие речки вроде этой, несомненно, притягивали австралопитеков. Здесь они подстерегали приходящих на водопой животных, а от обточенных водой камней было удобно откалывать острые пластины, служившие примитивными орудиями. И потому австралопитеков должны были особенно привлекать места, изобиловавшие вулканическими породами, кварцем и роговиком.

Дубинки как оружие, ветки для танца дождя

Размахивая палками, два гоминида стараются напугать миролюбивого гепарда в надежде завладеть его добычей

Хотя сохранилось достаточно свидетельств того, что австралопитеки изготовляли разнообразные каменные орудия, от огромного количества деревянных приспособлений, которыми они, несомненно, пользовались, не осталось никаких следов. В наше время шимпанзе размахивают палками и ветками. Известны случаи, когда они швыряли ими в павианов, которые подбирались к их пище или новорожденному детенышу. А потому будет логично предположить, что гораздо более развитые австралопитеки, способные превратить камень в примитивное орудие, изготовляли дубинки, копья и всякие заостренные приспособления.

Без оружия они, конечно, обходиться не могли. Австралопитеки обитали на земле и постоянно сталкивались с разными опасными хищниками. Но не исключено, что сучьями они пользовались и для совершенно иной цели — чтобы размахивать ими перед началом дождя, как делают современные шимпанзе.

Надвигающаяся гроза, быть может, действовала на австралопитеков возбуждающе: размахивая сучьями, они бегали взад и вперед в танце дождя

Группа австралопитеков неторопливо бредет по плодородной африканской равнине, собирая семена и коренья, но не упуская случая полакомиться личинкой, зайцем, черепахой, птенцом или страусиными яйцами. Вероятно, собирательство было основным способом добывания пищи.

Праздные дни первобытного хищника

Разомлев от зноя экваториального полудня, самец австралопитеков дремлет в тени деревьев, а две самки возятся с детенышем

Обучаясь в процессе игры, четверо бойких подростков бегают друг за другом вокруг акации в африканской саванне

Хотя это и может показаться странным, но, человек, ведущий первобытный образ жизни, располагает значительным досугом. Так, наверное, обстояло дело и с австралопитеками. Возможности их были ограниченны, потребности невелики, да к тому же в теплых благодатных краях, где они обитали, удовлетворять эти потребности не составляло особого труда. Когда круглый год нет недостатка в пище, остается только лениво посиживать сложа руки. Досуг, естественно, способствовал общению, а тем самым и развитию внутренних отношений между членами одной группы. По мере роста интеллекта система этих взаимоотношений становилась все более сложной и хитросплетенной. Одновременно периоды младенчества, детства и взросления все больше удлинялись, поскольку для того, чтобы существовать в усложняющемся обществе, индивид нуждался в более длительном сроке обучения. Эти тенденции, унаследованные от наших обезьяноподобных предков, сыграли значительную роль в переходе от австралопитека к человеку.

Ночью — безопаснее на деревьях

Одна из загадок жизни австралопитеков — как и где они спали. Начиная приспосабливаться к наземному существованию, они, вероятно, держались неподалеку от лесных опушек или рощ по берегам рек и озер и ночевали на деревьях.

Деревья были надежным убежищем от КРУПНЫХ кошек и гиен, которые, возможно, по ночам нападали на австралопитеков, как нападают и теперь на диких обитателей саванны. Предположительно, австралопитеков устраивало любое дерево, лишь бы его ветви были достаточно крепки. Широкий сук, от которого отходят более тонкие ветки, был уже недурным ложем, но не исключено, что австралопитек делал себе временное гнездо, выстилая его травой и листьями. Так поступают его ближайшие родичи шимпанзе и гориллы, да и нет никаких указаний на то, что у него были седалищные мозоли, которые характерны для многих обезьян, спящих в узких древесных развилках.

Позже — накопив за два-три миллиона лет опыт жизни на земле, когда мозг их развился и у них появились первые начатки материальной культуры — австралопитеки, вероятно, стали сооружать для ночлега укрытия из колючих веток. Такое убежище обеспечивало безопасность от ночных хищников, а спать на земле было удобнее, чем на дереве.

Вечерняя заря угасает, и группа австралопитеков, покинув равнину, тонущую в опасной мгле, забирается на деревья, где им не угрожают ни львы, ни леопарды

Глава вторая

Свидетельства камней и костей

Как я не раз говорил вам, надо исключить невозможное, и то, что останется, пусть самое невероятное, и будет истиной.

Шерлок Холмс

У великолепно сохранившегося черепа самки австралопитека африканского, который Роберт Брум нашел в Южной Африке, не хватает только зубов и нижней челюсти

Само собой разумеется, что изучение доисторического человека в первую очередь означает изучение его окаменевших остатков. Чтобы понять, кто были наши предки и как они выглядели, мы должны научиться истолковывать отдельные сохранившиеся кусочки костей, которые в последнее время обнаруживаются во все больших количествах. Для этого нужно знать их возраст. Своеобразие формы, необычная величина порождают всевозможные интригующие предположения о том, кто от кого произошел. Но эти предположения, строящиеся на соотношении одного обломка кости с другим, могут обрести весомость только при надежном датировании находок.

Когда речь идет о датировании, необходимо, чтобы сходилось все. Постепенное установление хода эволюции человека можно уподобить очистке старого гобелена, заросшего пылью и грязью. Современный человек находится в верхней части гобелена, а наиболее древние его предки вытканы у самого низа. Ткань ветха, особенно в нижней половине. Гобелен следует чистить с величайшей осторожностью, иначе он совсем расползется. И чистка длится очень долго. Приступая к какой-то части, невозможно установить заранее, изображено ли на ней что-нибудь или под грязью скрывается пустой фон, а может быть, и прореха. Да и изображение может оказаться лишь фрагментом фигуры, настолько маленьким и загадочным, что никакого представления о целом он не даст. А то вдруг откроется вся фигура, но совершенно неожиданная, присутствие которой станет понятным, только когда будет очищено еще несколько. И огромную роль играет положение на гобелене каждой детали — ее точное место во времени по отношению ко всем прочим его частям. Верно истолковать те или иные окаменелости и вывести подлинную генеалогию человека возможно, только осмыслив все прочие данные.

Проблема возраста — проблема датирования — решается тремя путями. Во-первых, геологическим, через изучение истории Земли. Тут важны местоположение, толщина и природа разнообразных слоев глины, осадочных пластов, песка, лавы, известняков и прочих пород, из которых слагается поверхность нашей планеты, а также их соотношение. Поскольку некоторые процессы — например, эрозия или накопление отложений на морском дне и их превращение под действием тепла и давления в твердые породы — происходят сейчас с определенной поддающейся измерению скоростью, можно предположить, что и в прошлом они протекали приблизительно с такой же скоростью. Стратиграфия (наука, занимающаяся изучением этих слоев) воссоздает примерную картину прошлого Земли. Это дает возможность расположить окаменелости, найденные в разных породах, в хронологической последовательности.

Второй путь определения возраста заключается в изучении самих окаменелостей. В различных слоях они не одинаковы, а меняются со временем и благодаря этому могут служить хронологическими вехами, особенно если для них установлена точная последовательность. Например, эволюция лошади известна очень хорошо. За 60 миллионов лет лошадь развилась из четырехпалого животного величиной с кошку в то крупное однопалое животное, которое мы знаем сегодня. Многочисленные промежуточные стадии развития лошади, запечатленные в окаменел остях, сохранившихся в различных геологических слоях, позволяют воссоздать эту историю достаточно подробно. Если в одном слое с каким то предком лошади мы обнаружим окаменевшие остатки других животных или растений, можно считать, что они имеют тот же возраст. То есть уже датированная окаменелость помогает датировать другие и т. д.

Постоянно сравнивая и сопоставляя гигантские количества данных, относящихся как к горным породам, так и к окаменелостям, наука сумела воссоздать довольно подробную хронологию далекого прошлого. Однако конкретные даты в ней отсутствуют.

Третий способ восполняет этот пробел. Он опирается на свойство радиоактивных элементов выделять энергию с постоянной скоростью, постепенно превращаясь в другое вещество. Этот процесс называется радиоактивным распадом. Радий, например, медленно переходит в свинец. Стоит определить скорость этого процесса, и можно будет установить возраст данного кусочка радия, измерив, какая его часть уже перешла в свинец, а какая еще остается радием. К числу долгоживущих радиоактивных элементов принадлежит калий-40. Для целей палеонтологии он особенно полезен потому, что встречается в вулканических пеплах и лавах. Возраст окаменелостей, обнаруженных в такой вулканической породе или оказавшихся между двумя ее слоями, может быть установлен с большой точностью.

Получив надежные часы для отсчета времени, мы можем теперь вернуться к окаменелостям приматов и поставить решающий вопрос: как различать низших обезьян, человекообразных обезьян и людей? Когда речь идет о современных видах, никакой трудности не возникает — все они в ходе своего развития настолько обособились, что сходство между ними в значительной степени исчезло. Однако все они происходят от одного предка, и, чем дальше мы углубляемся в прошлое, тем больше их окаменелости начинают походить друг на друга. В какой-то момент они становятся неразличимыми. Вот почему, чтобы установить линию развития гоминидов, необходимо воссоздать по этим окаменелостям генеалогическое древо приматов.

Взявшись за это, мы обнаружим, что внимание надо будет сосредоточить на особенностях челюстей и зубов, поскольку они сохраняются лучше всего и нередко никаких других костей в нашем распоряжении вообще нет. Зубы по твердости и прочности далеко превосходят все прочие части тела. Их всегда можно распознать, хотя бы они пролежали в земле буквально миллионы лет, потемнели и истерлись. Кости более хрупки. Иногда кость сохраняется хорошо и выдерживает процесс очистки от спаявшихся с ней кусков породы. Таким прочным, например, оказался первый таунгский череп: Реймонд Дарт несколько месяцев кропотливо очищал лицевые кости, а на то, чтобы разнять челюсти и осмотреть поверхность зубов, у него ушло четыре года.

Другие окаменевшие кости не столь прочны и рассыпаются в прах, едва их освобождают от каменных наслоений. Нередко прежде, чем извлечь такую кость из земли, ее приходится пропитывать специальными скрепляющими составами.

Но в каком бы состоянии ни была окаменелость, она всегда выглядит не так, как окружающая порода. Специалисты узнают окаменелости с первого взгляда, к тому же они обладают феноменальной способностью различать их. Так, любой профессионал безошибочно определит, принадлежит ли найденный коренной зуб низшей обезьяне, человекообразной обезьяне или человеку. На жевательной поверхности коренного зуба низшей обезьяны обычно имеются четыре бугорка, расположенные попарно. У человекообразной обезьяны и у древнего человека таких бугорков на коренном зубе чаще всего пять. И что еще важнее, располагаются они не парами, а по характерной Y-образной схеме. Эта схема Y-5 очень древняя: она была обнаружена еще у общего предка низших и человекообразных обезьян. Следовательно, пролежавшая в земле 15 миллионов лет челюсть, от которой остался только обломок с парой коренных зубов, имеющих по четыре бугорка, — это челюсть низшей обезьяны, а не человекообразной и не гоминида, поскольку те сохранили более древнюю схему Y-5.

Таким образом, мы получили некоторые данные для первого наброска генеалогического древа приматов, но данные эти носят негативный характер и ничего не сообщают о том, где произошло разделение низших и человекообразных обезьян. Мы пока знаем только, что это случилось раньше чем 15 миллионов лет назад. Но насколько раньше? Увы, одна окаменелость больше ничего сказать не может. Чтобы уточнить это место, нам необходимо отыскать более древние обезьяньи зубы с четырьмя бугорками, а потом — еще более древние.

И возможно, прежде чем задача будет наконец решена, нам придется стереть не одну предварительную пометку. Кроме того, существует проблема, заложенная в самом понятии эволюции. Нижеследующий воображаемый диалог даст о ней необходимое представление.

— Различие в бугорках, о котором вы говорите, очень удобно, если возраст окаменелости не превышает пятнадцати миллионов лет. Но что, если она старше? Ведь рано или поздно вы доберетесь до того периода, когда зубы низших обезьян начнут все больше и больше походить на зубы их предков со схемой Y-пять?

— Несомненно.

— …Когда невозможно будет решить, есть на этом зубе пятый бугорок или нет?

— Да.

— Ну, и какой же обезьяне будет принадлежать подобный зуб — низшей или человекообразной?

— Если вы заглянете в такую древность, вам на помощь придут многие другие различия в величине, форме или числе зубов. Ведь особенности зубов, возникшие в ходе развития приматов, не исчерпываются расположением и числом бугорков. А если вам посчастливится найти и другие кости, задача опознания облегчится еще больше. Плечо низшей обезьяны, например, совершенно не похоже на плечо человекообразной, которая способна размахивать руками гораздо свободнее.

— Ну, хорошо. Но, углубляясь в прошлое, вы ведь неизбежно должны добраться до животного, у которого ни одна из этих особенностей не будет выражена четко.

— Совершенно справедливо.

— Ну, и?..

— Вы, собственно, просите, чтобы я точно указал день, когда у низшей обезьяны родился человекообразный детеныш. Но этого дня не было. В течение очень долгого времени наши предки соединяли в себе черты, характерные теперь только для низших обезьян или только для человекообразных. На протяжении этого периода под воздействием некоторых небольших различий в среде обитания щи в пищевом предпочтении у отдельных популяций складывались свои локальные особенности. Даже если бы мы располагали полным набором окаменел остей, представляющих миллионы лет эволюции, — а таких окаменелостей было бы несколько миллионов! — нам все равно не удалось бы обнаружить ту первую низшую обезьяну и ту первую человекообразную обезьяну, от которых пошли все остальные. Такой вообще не было.

Схема Υ-5 — пять бугорков (зеленые квадраты) на жевательной поверхности коренного зуба, разделенные не всегда отчетливо выраженной Υ-образной бороздкой, — помогает отличать коренные зубы гоминидов и человекообразных обезьян от коренных зубов низших обезьян. Коренные зубы этих последних несут только четыре бугорка, причем их никогда не разделяет бороздка Υ-образного типа

Человек и все его родственники приматы происходят от общего предка, небольшого млекопитающего, походившего на крысу. Сначала ответвились лемуры и другие полуобезьяны, а затем сами обезьяны, причем часть их жила и развивалась в Новом Свете, а часть — в Старом. От этой последней группы отделились человекообразные обезьяны. Первым отделился гиббон, затем орангутан, а третья линия дала гориллу, шимпанзе и человека

— Другими словами, составляя генеалогическое древо, вы располагаете его разветвления очень приблизительно?

— Да. Поскольку то, что мы назвали "разветвлением", в действительности охватывает очень длительный период, и место его на древе всегда будет приблизительным. В лучшем случае можно лишь примерно указать, когда в общей исходной популяции начинают появляться различия, отражающие различия в окружающей среде или в питании. Географические и поведенческие факторы способствуют разделению популяции на отдельные группы, которые в результате такого разделения смешиваются все меньше и меньше. Если же произойдет полное физическое разделение популяции из-за образования горного хребта, вторжения моря или постепенного распространения пустыни, всякое смешение вообще прекращается. Это ускоряет накопление различий, и в конце концов вместо одного вида животных возникают два новых. Результатом подобного процесса явилось, например, появление у одной группы приматов зубов с четырьмя бугорками — в числе многих других важных отличий, отражающих то разнообразие в образе жизни, которое мы находим у современных низших и человекообразных обезьян.

Так выглядит в очень упрощенном изложении процесс видообразования. Именно этот процесс привел к возникновению не только низших обезьян, человекообразных обезьян и человека, но и вообще всех живых существ. Зная его механизм, теоретически мы можем, опираясь на характерное расположение зубных бугорков, рассортировать окаменевшие зубы по степени стирания этого различия вплоть до полного его исчезновения, что и укажет нам с достаточной точностью момент, когда началось разделение обезьян на низших и человекообразных. Так оно и будет, если удастся найти достаточное количество зубов древних приматов. Или же возможность установить искомую дату дадут другие особенности челюстей, черепа и скелета, а также их сочетания. Когда накапливается значительное количество подобных свидетельств, становится возможным с определенной уверенностью нанести искомое разветвление на генеалогическое древо.

Указать на генеалогическом древе место, где произошло разделение низших и человекообразных обезьян, — значит завершить один из важных этапов в прослеживании происхождения человека. Соблазнительно, конечно, считать взаимосвязь людей и человекообразных обезьян даже еще более важной, поскольку родство между ними теснее, а разделились они много позже. Однако на самом деле важен каждый этап этого пути, причем среди них нет ни более, ни менее важных, ибо развитие каждого звена в цепи жизни, ведущей к человеку, оказывалось возможным только благодаря развитию предыдущих звеньев. И, чтобы понять по-настоящему, что такое люди, мы должны рассматривать всю цепь. В частности, нам следует перенестись в прошлое более чем на 75 миллионов лет и повнимательнее разглядеть кое-каких насекомоядных млекопитающих, которые видом и размерами походили на крысу и шныряли по земле во влажном тропическом лесу.

Некоторые из этих древних млекопитающих перебрались затем на деревья — предположительно потому, что конкуренция на земле была крайне ожесточенной, а на деревьях их ждала обильная пища. Кое-где и сейчас еще живут подобные млекопитающие, которые с тех пор изменились относительно мало. Это тупайи. Зато другие изменились. И настолько радикально, что даже трудно поверить в их родство с тупайями. От небольших насекомоядных зверьков произошли все разнообразнейшие полуобезьяны, низшие обезьяны, человекообразные обезьяны и гоминиды. И тут мы оказываемся перед новым коварным вопросом: если все эти животные так преуспели в своем развитии, то почему относительно мало изменившиеся тупайи все еще существуют в современном мире?

Причина проста: им незачем было особенно изменяться. Среда их обитания сохранилась почти в первозданном виде и по-прежнему подходит им во всех отношениях. Следует сразу же уточнить, что биологический вид вовсе не обязательно должен эволюционировать. Дело в том, что против эволюции действует множество мощнейших факторов. Природа консервативна, и популяция, которая в определенных условиях чувствует себя хорошо, меняется мало. Благодаря естественному отбору ее члены в подавляющем большинстве всегда будут очень похожи друг на друга. Почти все они приближаются к своего рода "оптимальной модели" для данного времени, данного места и данного образа жизни. Если они в чем-либо отклоняются от этой оптимальной модели, у них неизбежно возникают какие-то трудности. Возможно, они проживут не так долго, как их более удачливые собратья. Или же дадут меньше потомства, а потому черта, отличающая их, либо полностью исчезнет, либо сохранится в рецессивном состоянии, скрытая в генах, и вновь, да и то не обязательно, проявится только у некоторой части потомства той пары, у которой она была присуща и самцу и самке. Такие потомки, скорее всего, не выживут — в отличие от тех, у которых эта черта останется в рецессиве.

Вот почему все мы носим в своих генах порядочный груз неадаптивных черт. Некоторые из них действуют как сортировщики и бракуют нас, если мы слишком уж отклонимся от оптимальной модели. Иногда такая неприспособленность принимает очевидные формы ("обнаженное" сердце при не сформировавшейся грудной клетке обрекает новорожденного на мгновенную смерть).

Но по большей части генетическая изменчивость гораздо менее опасна и гораздо менее драматична. Она создает бесчисленные, но незначительные отличия у всех нас. Однако если она потенциально опасна, то неизбежен вопрос, почему она сохраняется. Почему ни один вид постепенно не избавился от неадаптивных черт и не состоит исключительно из особей, наиболее соответствующих тому образу жизни, который свойствен данному виду?

Достаточно немного подумать, и станет ясно, что изменчивость — непременное условие всякой жизни. На то существуют две причины. Во-первых, оптимальная модель — еще не значит совершенная модель. Постоянно действующий естественный отбор поддерживает тенденцию вида к улучшению, к развитию и усилению тех черт, благодаря которым он будет еще лучше приспосабливаться к условиям окружающей среды. Во-вторых, никакая среда не остается постоянной. Вид должен обладать генетическим разнообразием, иначе он не сможет измениться в соответствии с изменениями окружающей среды. А потому то, что сегодня у любого вида кажется избыточным генетическим грузом, завтра может преобразиться в средство спасения.

История приматов прекрасно иллюстрирует эти две соперничающие силы эволюции — тенденцию к изменениям и тенденцию к устойчивости. Одни наши древнейшие насекомоядные предки эволюционировали мало и крайне медленно, другие же — гораздо быстрее. Причины, пришпоривавшие эту эволюцию, могли быть едва заметными: например, какой-то самец тупайи оказывался чуть сообразительнее или чуть сильнее остальных — чуть более ловко хватал насекомых или был привлекательнее для самки на соседнем суку. Много времени спустя кое-где появились "улучшенные" тупайи. Под воздействием требований древесного образа жизни они начали изменяться довольно быстро. По ветвям было удобнее и безопаснее передвигаться, прыгая и цепляясь, чем бегать наподобие крыс, как прежде. Задние лапы удлинились. Крысиные когти на передних лапах постепенно преобразились в плоские ногти — отличительный признак всех современных приматов. Все четыре лапы начали превращаться в руки. Пальцы удлинялись, становились гибче и приобрели на концах осязательные подушечки. Все эти новые качества помогали животным "новой модели" ловко передвигаться по деревьям, стремительно хвататься за ветку или молниеносно ловить быстрых насекомых и юрких ящериц.

По мере того как прыжки, цепляние за ветки и ловля добычи лапами становились формой существования, обоняние все больше уступало главенствующее место зрению — ведь эти животные жили теперь не в двумерном мире плоской поверхности земли, а в трехмерном мире деревьев и им чуть ли не каждую минуту требовалось точно определять расстояние до другой ветки или до ящерицы. Это преобладание зрения над обонянием привело к тому, что форма головы древней тупайи тоже начала изменяться. Морда стала короче, череп округлился. Глаза увеличились и мало-помалу сдвинулись вперед, так что поле зрения одного глаза наложилось на поле зрения другого и животное получило объемное, или стереоскопическое, зрение.

Стереоскопическое зрение позволило оценивать расстояние с гораздо большей точностью, чем это доступно, например, кролику, чьи глаза расположены по бокам головы. Кролик должен постоянно следить, не подкрадывается ли к нему враг сбоку или сзади, зато ему не обязательно видеть то, что он ест, — трава не убегает и ее нетрудно находить с помощью обоняния. И вообще питание травой не требует особой сообразительности — во всяком случае, куда меньше, чем охота за ускользающей добычей среди ветвей. И со временем округленный череп обитателей древесных крон стал вместилищем более крупного мозга.

За 10–20 миллионов лет эти изменения продвинулись настолько далеко, что уже можно выделить новую группу животных-приматов. Самые древние из них-полуобезьяны и их потомки, — как и тупайи, дожили до наших дней. Это лемуры, лори, долгопяты и галаго. Некоторые из них, в частности крупные лемуры, и видом и поведением очень напоминают низших обезьян. Если бы низшие обезьяны не появились, вполне вероятно, что места их нынешнего обитания населяли бы лемуры.

Но, к несчастью для лемуров, низшие обезьяны все-таки появились, и генеалогическое древо приматов приобрело еще одно разветвление. Вначале они, вероятно, были, так сказать, сверхлемурами последней модели — то есть различия между ними и лемурами старого образца были незначительными. Однако, постепенно накапливаясь, эти различия обеспечивали имевшим их особям заметные преимущества, и в конце концов кроны деревьев оказались населенными более ловкими, более сообразительными, более подвижными и во всех отношениях более приспособленными к древесному образу жизни потомками лемуров, которые уже могут считаться обезьянами. Лемуры же мало-помалу исчезли почти всюду, где обитали прежде, — они не выдержали конкуренции. А на Мадагаскаре и в некоторых других местах они выжили просто потому, что обезьяны там не водятся и никогда не водились.

Итак, отметьте на генеалогическом древе разветвление, очень древнее, которое знаменует разделение обезьян и полуобезьян. Затем проведите карандашом по ветви обезьян до следующего разветвления, которое (на основании числа зубных бугорков, о чем говорилось выше) показывает, что обезьяны разделились на низших и человекообразных. Следуйте дальше по ветви человекообразных обезьян к новому разветвлению. В этой точке начнут появляться гоминиды. И опять-таки их появление придется прослеживать по особенностям зубов и челюстей.

Если сопоставить челюсть гориллы или шимпанзе с человеческой, в глаза сразу бросаются пять основных различий. Во-первых, по отношению к общему размеру черепа обезьянья челюсть больше и тяжелее, чем у человека. Во-вторых, зубы в ней располагаются как бы по трем сторонам прямоугольника — резцы занимают переднюю сторону, а остальные зубы двумя параллельными рядами уходят в глубь рта. В-третьих, клыки у самца много длиннее остальных зубов, и, когда челюсти сомкнуты, верхние клыки находят на нижние зубы, а нижние клыки торчат вверх. В-четвертых, между верхними зубами есть просветы, в которые входят эти огромные нижние клыки. И наконец, крыша ротовой полости — твердое нёбо — у обезьян почти плоская.

У человека все перечисленные особенности отсутствуют. По отношению к общему размеру черепа его нижняя челюсть много меньше и легче. Твердое нёбо не плоско, а выгнуто сводом. Зубы все имеют примерно равную высоту, в том числе и клыки, а потому просветы между верхними зубами отсутствуют. Располагаются они не по сторонам прямоугольника, а дугой, достигающей наибольшей ширины в глубине рта.

Запомнив эти различия, вернемся теперь к первому черепу австралопитека, найденному в Южной Африке Реймондом Дартом, и посмотрим, имеет ли он какие-либо черты гоминида. То, что череп этот не мог принадлежать ни человекообразной обезьяне, ни павиану, Дарт решил сразу же, едва увидел его зубы. Ни огромных клыков, ни просветов — аккуратная дуга, совсем как у человека. И тех, кто потом осматривал окаменелость или читал о ней, смущала вовсе не челюсть, но общий вид черепа. Эта странная челюсть была частью морды человекообразной обезьяны — ни намека на лоб или подбородок. Черепная коробка была маленькой — она вмещала мозг не больше обезьяньего. Но, поскольку древность этого существа определялась двумя миллионами лет, то есть оно было вдвое древнее всех известных до тех пор гоминидов, ни Дарт, ни его горячий сторонник Роберт Брум не усмотрели ничего странного в такой своеобразной смеси характерных особенностей человекообразной обезьяны и человека. Два миллиона лет, рассуждали они, возможно, почти вплотную подводят нас к общему предку человека и человекообразной обезьяны, а он вполне мог обладать совершенно неожиданным сочетанием черт.

Положение еще больше запуталось, когда дальнейшие находки Брума и других южноафриканских исследователей показали, что в Южной Африке, по-видимому, существовали два типа прямоходящей человекообезьяны. Годы спустя дальнейшие многочисленные находки позволят провести между ними четкое научное различие. Один из уважения к его более крупным размерам и весу — (около 70 кг) получит название Australopithecus robustus — "австралопитек массивный". Более мелкий, весивший 35–45 кг, сохранит название Australopithecus africanus — "австралопитек африканский", которое Дал ему Дарт.

Однако тут Брум столкнулся с одной странностью. Хотя точное датирование в Южной Африке по-прежнему оставалось невозможным, он пришел к заключению, что некоторые из его австралопитеков массивных были на целый миллион лет моложе дартовского австралопитека африканского. Это его не смутило бы, если бы не следующее обстоятельство: более крупная и более поздняя человекообезьяна выглядела более примитивной. Ее челюсти и коренные зубы были массивны и меньше походили на человеческие, чем челюсти и коренные зубы австралопитека африканского.

Неужели предком человека был более поздний и более примитивный тип? Концы с концами тут явно не сходились. Тяжелая челюсть, крупные коренные зубы-жернова указывали на то, что существо это питалось растительной пищей и пережевывало огромное количество всякой зелени, примерно так же, как современные гориллы. Подтверждалось это и тем, что у австралопитека массивного на черепе имелся продольный костный гребень. У гориллы такой гребень служит опорой мощным жевательным мышцам, которых требует характер питания этой крупнейшей из человекообразных обезьян.

Спутать верхнюю челюсть человекообразной обезьяны (вверху) с челюстью гоминида (внизу) невозможно. В челюсти обезьяны (в данном случае — современного карликового шимпанзе) зубы располагаются по трем сторонам прямоугольника, причем ряды коренных зубов почти параллельны. Четыре резца на передней стороне отделены от других зубов промежутками, в которые входят длинные клыки, характерные для самцов всех человекообразных обезьян

Человеческая челюсть не прямоугольна, а подковообразна. Зубы располагаются по дуге, расширяющейся в глубине рта. Поскольку у людей клыки невелики, нужды в просветах нет, и все зубы расположены тесно. У человека коренные зубы крупнее резцов, тогда как у обезьян (вверху) они по величине почти не различаются. Кроме того, человеческая челюсть короче и не выдается далеко вперед

Стоило признать это существо предком человека, и сразу же возникал ряд серьезных недоумений. Таким специализированным жевательным аппаратом не обзаводятся за одну ночь. Отсюда следовало, что австралопитек массивный эволюционировал к специализированному вегетарианскому образу жизни в течение очень долгого времени. И логика подсказывает, что он таким и остался — а не преобразился внезапно во всеядное существо (с небольшой нижней челюстью), каким всего лишь через несколько сотен тысяч лет стал человек.

Противоречия такого рода причиняют палеоантропологам массу забот. Эволюция не протекает ни столь капризно, ни столь быстро. Раз человек, по крайней мере последние три четверти миллиона лет, ел буквально все — а это мы знаем твердо, — то гораздо логичнее предположить, что его всеядность сложилась много раньше. Брум надеялся разрешить это противоречие, обнаружив еще какой-нибудь человеческий признак у одного из двух южноафриканских австралопитеков. Он и его коллеги год за годом отправлялись на поиски каменных орудий, которые можно было бы связать с более массивной или с менее крупной "изящной" человекообезьяной. И год за годом их поиски оставались тщетными.

Внезапно, как гром с ясного неба, пришло известие с севера: супруги Лики нашли в ущелье Олдувай череп и орудия. И словно бы в противовес прежним гипотезам, находка Лики оказалась сверхмассивным австралопитеком" которого Луис назвал Zinjanthropus boisei.

На какое-то время создалось впечатление, будто спор решен: непосредственным предком человека, по-видимому, было существо, имевшее, крайне мало человеческого. Специалистам по эволюции предстояло разгрызть очень горький орешек. Но, как это часто случается в исследованиях древнего человека, горькой оказалась только скорлупа. Стоит разгрызть ее — получив новые данные или по-иному оценив старые, — и горечи как не бывало. В олдувайских исследованиях это произошло с эффектной внезапностью. Всего лишь год спустя после обнаружения первого черепа супруги Лики нашли второй. Он также имел возраст 1,75 миллиона лет, но принадлежал к изящному типу и имел даже больше человеческих черт, чем черепа этого типа, найденные в Южной Африке. Собственно говоря, он выглядел настолько человеческим, что мог и не принадлежать австралопитековым. Луис Лики считал, что это уже не человекообезьяна, но настоящий человек и заслуживает быть отнесенным к роду Homo, А потому дал ему название Homo habilis — "человек умелый", подчеркивающее тот факт, что он пользовался орудиями.

То, что орудиями пользовался именно человек умелый, а не сверхмассивный австралопитек бойсеи, было теперь продемонстрировано достаточно убедительно. Затем Лики отыскали в Олдувае целую серию остатков человека умелого, указывающую, что он обитал там более полумиллиона лет, пользуясь на протяжении этого срока почти не меняющимися каменными орудиями, и медленно эволюционировал, пока не обрел значительного сходства с человеком прямоходящим. Последующая находка там же в Олдувае окаменевших остатков человека прямоходящего, перебрасывающая мост между двумя периодами (миллион с лишним лет назад и без малого полмиллиона лет назад), как будто указывает, что первый развился во второго.

И название, и верительные грамоты дались человеку умелому нелегко. Он был примитивен и обладал небольшим мозгом. Многие антропологи классифицировали его как более развитую разновидность австралопитека африканского и считали, что статуса "человека" он не заслуживает. Многие считают так до сих пор. Его право называться самостоятельным видом подвергается сомнению с того самого дня, как он был окрещен.

На рисунке изображены скелеты трех австралопитеков, реконструированные по горстке окаменевших костей (закрашены зеленым цветом). Самый маленький, австралопитек африканский, был лишен гребня на черепе, что указывает на человекоподобный тип челюстных мышц

Ноги у него прямые, следовательно, он должен был лучше ходить. У австралопитека бойсеи, наоборот, колени широко разведены, что в сочетании с более длинными плечевыми костями указывает на то, что он, возможно, не был прямоходящим.

Отмечает ли человек умелый место еще одного разветвления? Все зависит от того, как на него взглянуть. Если он — боковой отпрыск австралопитека африканского (то есть если австралопитек африканский продолжал существовать и развиваться одновременно с ним), это означает разветвление. Если же он — прямой потомок австралопитека африканского, человекоподобные черты которого со временем становятся все более явными, то разветвления нет и просто один тип медленно переходит в другой.

Подобный взгляд на человека умелого, учитывая новейшие данные, представляется более оправданным. Но и при этом остается неразрешенным вопрос, что же такое человек умелый — человек он или нет. По сравнению с несомненными людьми, которые пришли ему на смену, он мало походит на человека. Стоит, однако, сравнить его с более примитивными предшествующими типами, и его право на статус человека начинает выглядеть обоснованным. Такое обескураживающее смещение перспективы при обозрении серии окаменелостей, воплощающих прямую линию развития, возникает почти обязательно. Различия между ними — это различия количественные, а не качественные и, естественно, становятся все более выраженными по мере продвижения вперед во времени. Для гоминидов наиболее характерные особенности таковы: увеличение объема мозга, уменьшение надглазничного валика, более легкая челюсть, более длинные ноги. Но где провести пограничную черту?

И мы вновь и вновь возвращаемся к этому ядовитому вопросу. Но самая его постановка неверна. Поскольку все живые существа являют собой конгломераты характерных особенностей, многие из которых, возможно, развивались, обгоняя остальные или отставая от них, любая попытка провести пограничную черту на основании этих особенностей чревата неприятностями, о чем свидетельствуют, в частности, следующие примеры.

Английский анатом Артур Кизс взял за предел объем мозга в 750 см3. Существо, у которого объем мозга ниже этого предела, по определению Кизса, не человек, а у которого выше — человек, причем Homo sapiens обладает наиболее крупным мозгом в 1200–1600 см3. Позже другой англичанин, Уилфрид Ле Гро Кларк, взял за минимум 700 см3. В отличие от цифры Кизса цифра Кларка не была произвольной. Она просто отражала тогдашнее состояние палеоантропологической летописи, не включавшей ни одного "человеческого" черепа, полость которого была бы менее 700 см3. Разумеется, такое положение подразумевало, что в любую минуту может быть открыт "человек" с чуть меньшим объемом черепа. И как же его назвать? А если отыщется такой, чей мозг окажется еще меньше, как назвать его?

В связи с человеком умелым эта проблема приобрела особую остроту. Решение вопроса о том, человек он или нет, затруднялось тем фактом, что у типового экземпляра, найденного Лики, черепная полость имела объем около 657 см3 — то есть чуть ниже предела. С тех пор два специалиста, южноафриканский анатом Филлип Тобайас и американец Ральф Холлоуэй (Колумбийский университет), измерили еще три похожих черепа из Олдувая. Результаты их измерений оказались удивительно близкими друг к другу: объем полости черепа колеблется от 600 до 684 см3 и в среднем составляет 642 см3. Мозг, слишком маленький для Человека? Но, бесспорно, слишком большой для типичных южноафриканских изящных австралопитеков, средний объем черепной полости которых составляет всего лишь около 450 см3.

Если объем мозга, форма зубов и длина ног эволюционируют с разной скоростью, то определить вид по этим признакам затруднительно. Тем не менее без классификации и названий обойтись невозможно. Вот почему для разрешения этой проблемы, пожалуй, лучше будет обозначать границу между видами точкой во времени, а не сводом характерных физических признаков. И безусловно, следует учитывать, что классификаторы неизбежно будут сталкиваться с каким-то смешением или стиранием этих признаков в ходе эволюции.

Ну, а если приложить все это к человеку умелому? Он как будто находится на самой границе. Споры о том, куда его поместить, начались сразу после того, как он был открыт в 1960 году, но и десять лет спустя все еще продолжались. С одной стороны, было очень трудно найти ему место по физическим признакам. Не меньшая трудность заключалась и в отсутствии сравнительного материала. Ведь палеоантропологи располагали только единственным черепом загадочного сверхмассивного его современника из Олдувая и кучей недатированных южноафриканских окаменелостей. Заглянуть через плечо человека умелого дальше во тьму времен было невозможно, так как более древних гоминидов найти пока не удалось. Брум, правда, полагал, что южноафриканские окаменелости должны быть старше, но доказать этого он не мог.

Такое отсутствие окаменелостей гоминидов старше двух миллионов лет имело прямое отношение к другой ядовитой проблеме — проблеме сосуществования в Южной Африке двух разновидностей австралопитека. До того как они были открыты, среди ученых господствовало мнение, что в каждый данный период на Земле жил только один прямоходящий предок человека. Поскольку теперь существует только один вид человека, напрашивался вывод, что эволюция и борьба за существование должны были всегда обеспечивать именно такое положение. Однако новые южноафриканские находки все больше и больше подрывали эту уверенность. Кости массивного и изящного типов настолько разнились между собой, что вполне могли принадлежать двум разным видам.

На теоретический вопрос, могли ли два вида прямоходящих гоминидов существовать одновременно, южноафриканские находки четкого ответа не дают. Но, если мы вернемся в Олдувай и рассмотрим два обнаруженных там типа окаменелостей, нас ждет ошеломляющий сюрприз: массивный олдувайский австралопитек бойсеи настолько массивен, что чрезвычайно изящный человек умелый никак не мог принадлежать к одному с ним виду — а они сосуществовали!

С другой стороны, большой олдувайский череп был единственным в своем роде. Не означало ли это, что его величина — случайное уродство? Или он на самом деле принадлежал гоминиду особого, третьего вида?

Таково было положение в середине 60-х годов: предок человека отодвинулся во времени на два миллиона лет назад, в ту эпоху, когда в Восточной Африке обитал "человек", который изготовлял орудия и получил довольно неопределенное наименование "умелый". Хотя открывшие и окрестившие его супруги Лики не считали (ни тогда, ни после), что он произошел от австралопитека африканского, другие палеоантропологи придерживались именно такого мнения. Но как бы то ни было, ясность в этот вопрос могло внести только точное датирование австралопитека африканского. Если бы обнаружились более древние остатки человека умелого или менее древние — австралопитека африканского, это означало бы, что человек умелый вообще не происходит от австралопитека африканского.

В этом случае в Африке набралось бы четыре разных гоминида — большой и маленький в Олдувае, а также большой и маленький на юге, — не состоящие в прямом родстве между собой. Какой наступил бы антропологический хаос!

Упорядочить его можно было только одним способом — продолжая расчищать гобелен, то есть находя новые окаменелости, точнее определяя возраст прежних находок и углубляясь все дальше во тьму времен. И вот с этой целью в 1967 году была организована международная экспедиция, которая отправилась на поиски остатков гоминидов на юг Эфиопии, в отдаленную местность, носящую название Омо.

Такой выбор объяснялся несколькими причинами. Во-первых, один из руководителей экспедиции, французский палеонтолог доктор Камиль Арамбур, уже побывал там за 35 лет до этого и обнаружил много остатков ископаемых животных. Во-вторых, Омо удивительно похоже на Олдувай. Геологически оно тоже принадлежит к Восточно-Африканскому рифту — гигантской трещине в земной коре, которая тянется через Африку с севера на юг и отмечена цепями озер, а по сторонам обрамлена гигантскими обрывами. Значительная часть Восточно-Африканского рифта в настоящее время очень суха — озера заметно уменьшились, обрывы во многих местах сглажены эрозией, скалы растрескались от зноя. Хотя ущелье Олдувай создано рекой, теперь в нем не осталось даже ручья, лишь иногда по нему прокатываются быстро иссякающие потоки. Ничего, кроме скал, горячего воздуха и окаменелостей. Омо даже еще более знойно. Река в нем, правда, сохранилась; она берет начало на нагорьях Эфиопии и впадает в озеро Рудольф у северной границы Кении. Озеро Рудольф за последние четыре миллиона лет дважды увеличивалось и уменьшалось. В настоящее время длина его довольно солидна — 300 километров, но по сравнению с прежними своими размерами оно невелико и продолжает уменьшаться. Его суровые окрестности исследованы очень мало.

Восточно-Африканский рифт — беспокойная область земного шара, где продолжают происходить мощные геологические процессы. Она издавна была центром вулканической активности. Ее усеивают конусы и кратеры вулканов. Им Олдувай и обязан своими бесценными слоями датируемого вулканического пепла. Есть такие слои и в Омо. И наконец, в древности обе эти местности были много гостеприимнее, чем теперь. Тогда их орошали многочисленные реки, куда более богатая растительность обеспечивала существование больших популяций разнообразных животных, и гоминиды находили там то сочетание водоемов с переходящими в саванну лесами, которое, по-видимому, наиболее отвечало их потребностям.

Однако Омо имеет свои особенности, которые и привлекли новую экспедицию. В Олдувае наиболее точные и полезные страницы вулканического календаря втиснуты в пласты толщиной немногим больше 30 метров и охватывают период примерно в 200 тысяч лет, отстоящий от нас чуть менее чем на два миллиона лет. В Омо пласты эти достигают толщины свыше 600 метров и охватывают гораздо более длительный период. К тому же они содержат много слоев вулканического пепла, промежутки между которыми различны: некоторые соответствуют всего 100 тысячам лет, другие — заметно более долгому сроку, и все поддаются датированию при помощи калий-аргонового метода. В результате ученые могут использовать их, словно лестницу, уводящую во тьму времен, все глубже в землю, слой за слоем, причем каждая ступенька помечена своей датой.

Впрочем, в Омо для этого вовсе не нужно углубляться в землю. Там эти слои выпятились и теперь расположены под углом к поверхности: можно просто идти по все более древним пластам, точно по ребрам колоссального засыпанного землей скелета.

И что лучше всего — хроника Омо продолжается там, где олдувайская оборвалась примерно два миллиона лет назад. Насколько дальше уходит она в глубь времен, должны были определить геологи, которым предстояло выполнить чрезвычайно важную задачу: распутать каменную летопись для всей местности так, чтобы любая находка могла быть сразу датирована. Они это сделали. Нижний из слоев, содержащих окаменелости, как оказалось, имеет возраст четыре с лишним миллиону лет, то есть он вдвое старше самых древних слоев Олдувая.

Члены экспедиции 1967 года начали работу в этой многообещающей местности с самыми радужными надеждами. Арамбур выбрал место, которое разведал, когда работал в Омо первый раз. Вторая группа, руководимая американцем Кларком Хоуэллом (Калифорнийский университет), отправилась немного дальше вверх по течению реки Омо, туда, где еще не производились никакие исследования. Третья группа, которую возглавлял Ричард Лики, сын Луиса Лики, облюбовала также неисследованную часть долины Омо на противоположном берегу. В дальнейшем оказалось, что только Ричард Лики ошибся в выборе места. Палеонтологического материала на его берегу имелось много, но пласты там были менее древними, чем те, которые интересовали экспедицию. Он решил оставить Омо и заняться самостоятельными поисками в родной Кении — по своим последствиям это решение явилось одним из самых знаменательных в истории палеоантропологии.

Остальные члены экспедиции продолжали работу на выбранных местах и почти сразу же начали находить окаменелости, по богатству и разнообразию почти не имевшие себе равных. Поскольку многие слои в Омо были датированы, стало возможно проследить эволюционные изменения почти 80 видов млекопитающих, их расцвет и вымирание. В пластах запечатлели свои тайны шесть родов и восемь видов вымерших свиней. Омо хранило останки двадцати двух разновидностей антилоп и нескольких вымерших саблезубых кошек. Добыча палеонтологов была настолько обильной, а истории, которые она рассказывала, настолько полными, что с ее помощью уже можно было датировать окаменелости, собранные в других местах. А вдруг найден ключ к определению возраста тех загадочных животных в Южной Африке, который несколько десятилетий назад определял Брум, а затем с сожалением отложил этих животных, так как ему не с чем было их сравнивать? Стоит повернуть этот ключ — и южноафриканские гоминиды будут датированы достаточно надежно!

Помимо столь полезных окаменелостей свиней и антилоп в Омо начали обнаруживаться и остатки гоминидов. Первыми, кому улыбнулась удача, были французы — они нашли челюсть. Затем обе группы начали находить зубы, которых в конце концов набралось 150. Еще были найдены фрагменты челюстей, части двух черепов, две кости верхних конечностей и две нижних. Добыча как будто бы скромная, но значение ее по некоторым причинам было огромно. Во-первых, возраст пяти зубов оказался равным 3,7 миллиона лет! Четыре из них, несомненно, принадлежали тому же сверхмассивному типу, который Луис Лики назвал австралопитеком бойсеи. Но окаменелости сверхмассивного австралопитека из Омо были вдвое старше находки Лики. Другие окаменелости того же типа продолжали обнаруживаться в слоях, лежащих выше, из которых самый поздний имел возраст 1,8 миллиона лет.

Таким образом, австралопитеки бойсеи, по-видимому, обитали в Омо не меньше двух миллионов лет.

Столь же важны 19 зубов и часть бедренной кости, которые Хоуэлл отыскал в пласте, имеющем возраст три миллиона лет. Они принадлежат не австралопитеку бойсеи, а напоминают остатки изящных южноафриканских гоминидов. Если дальнейшие открытия это подтвердят, то таинственный маленький австралопитек спустя полвека наконец-то получит надежное датирование.

Работы в Омо продолжаются — геологические данные, а также окаменелости животных и гоминидов поступают оттуда непрерывным потоком. Доктор Арамбур скончался в 1969 году, и его заменил давний его сотрудник и соотечественник Ив Коппан.

Как уже говорилось, Ричард Лики решил заняться самостоятельными поисками. Он отправился на вертолете на юг, в Кению, и обследовал с воздуха восточный берег озера Рудольф. И, словно герой приключенческого романа, который, положившись на интуицию, обретает несметные сокровища, он высмотрел сверху подходящее место и посадил свой вертолет прямо на залежь окаменелостей гоминидов, которая обещает стать одной из богатейших в мире.

Поиски, начатые Ричардом Лики на восточном берегу озера Рудольф, вскоре дали поистине сенсационные результаты — три отлично сохранившихся черепа, свыше двух десятков нижних челюстей или их фрагментов, а также фрагменты костей верхних и нижних конечностей и отдельные зубы. Примерно две трети этих находок составляют остатки, принадлежащие сверхмассивному типу австралопитека бойсеи, древностью от одного до двух миллионов лет. В сочетании с находками из Омо они представляют такое число молодых и старых особей, самцов и самок, и такие особенности зубов, что перед нами начинает складываться примерная картина всего разнообразия популяции сверхмассивных австралопитеков бойсеи.

Переход от изучения отдельных окаменелостей к изучению ископаемой популяции чрезвычайно важен. Как нет сегодня двух совершенно одинаковых людей, так не было и двух одинаковых австралопитеков. Вот почему делать выводы на основании единственной окаменелости всегда рискованно. Результаты ее измерения ложатся в основу создаваемых теорий. Ну, а вдруг измеренная кость была нетипичной? Учесть все колебания и вывести норму можно, только когда в распоряжении исследователя есть большое количество материала.

Если бы космический пришелец, изучив скелет невысокого коренастого крупнокостного аборигена Новой Гвинеи, описал бы его как вид и дал бы ему название, а затем, обнаружив в нескольких тысячах километров оттуда, в Центральной Африке, другой скелет — двухметрового тонкокостного ватутси, — сделал бы вывод о существовании второго самостоятельного вида, такая ошибка была бы вполне извинительна.

Вот почему так ценно постепенно складывающееся представление о популяции австралопитеков бойсеи. Уже вырисовываются пределы индивидуальной изменчивости членов этой популяции, и можно считать, что гоминиды, в чем-то за эти пределы выходящие, не были австралопитеками бойсеи. И в любом случае теперь ясно, что изящные австралопитеки к ним никакого отношения не имеют. Это абсолютно бесспорно.

Далее, популяция австралопитеков бойсеи, по-видимому, отличалась от южноафриканских массивных типов, которые также представлены достаточным количеством окаменелостей, позволяющих говорить о них, как о популяции с собственными нормами. Эти нормы не совпадают с нормами австралопитека бойсеи, которого теперь, без всяких сомнений, можно считать сверхмассивным родичем австралопитека массивного. Вдоль его черепа также тянется костный гребень, только еще более выступающий, обеспечивающий опору еще более крупным мышцам, которые обслуживают более массивную челюсть с более крупными коренными зубами. У австралопитеков бойсеи даже малые коренные зубы по виду приближались к большим коренным. Все эти особенности указывают на образ жизни, основой которого было потребление больших количеств грубой растительной пищи. По-видимому, этот образ жизни не способствовал быстрой эволюции — ведь австралопитеки бойсеи существовали в Восточной Африке добрых три миллиона лет, а может быть, и дольше, почти не изменяясь. Заключается ли причина подобной устойчивости в монотонном растительноядном существовании, возможно не требовавшем употребления орудий? Ответить на этот вопрос пока нельзя. Мы можем сказать только, что австралопитек бойсеи, по-видимому, уютно прозябал в своей удобной экологической нише до тех пор, пока не появился другой гоминид, его соперник.

К несчастью для австралопитека бойсеи, такой гоминид появился.

Находки Ричарда Лики на восточном берегу озера Рудольф включали и несколько серий окаменелостей позднего гоминида изящного типа, переходящего в Homo. Около миллиона лет этот гоминид жил бок о бок с австралопитеком бойсеи, это доказано твердо. Вначале их пути — то есть способы добывания пищи — не перекрещивались. Но со временем положение, несомненно, стало меняться. В отличие от устойчивого австралопитека бойсеи изящный гоминид заметно эволюционировал. Его мозг стал больше, что, по-видимому, сыграло роковую роль в судьбе всех австралопитеков массивных как на севере, так и на юге Африки. В Восточной Африке австралопитек бойсеи исчез около миллиона лет назад. Примерно тогда же, по мнению Брума, в Южной Африке исчезает австралопитек массивный. Во всяком случае, нет ни одной надежно датированной окаменелости этого типа моложе миллиона лет. Судя по всему, развивающийся в Homo изящный тип, чья экологическая ниша расширялась по мере увеличения его мозга и развития охотничьих способностей, постепенно вытеснил с лица планеты своих тяжеловесных родичей.

Ну, а этот изящный, развивающийся в Homo тип, обнаруженный на восточном берегу озера Рудольф? Что он такое? Ричард Лики выдвинул предположение, что это тот же олдувайский человек умелый, и с этим согласились многие другие специалисты, в частности палеоантропологи из Йельского университета Элвин Саймоне и Дэвид Пилбим, изучавшие фотографии и гипсовые слепки ряда окаменелостей. Ричард Лики не предложил для своей находки никакого названия. Он чрезвычайно осторожен с ярлычками и просто называет все массивные типы Australopithecus, а все изящные — Homo, предоставляя другим давать точные видовые наименования.

Это в высшей степени разумно. История человека умелого известна далеко не вся. Совершенно очевидно, что по мере того, как исследуются все более древние формы Homo, он неизбежно становится менее и менее Homo, так что рано или поздно ему придется дать другое наименование. В 1971 году Ричард Лики нашел фрагмент челюсти, которая, возможно, имеет возраст 2,6 миллиона лет и которую он предположительно определил как челюсть Homo. А в 1972 году он объявил о находке черепа, возраст которого, возможно, превышает 2,5 миллиона лет, а объем черепной полости превосходит ее объем у всех известных черепов человека умелого. Но в таком случае Homo и 19 зубов изящных австралопитеков, найденных в Эфиопии, отделены друг от друга 400 тысячами лет и этот череп оказывается даже старше других зубов того же типа, найденных в Омо и имеющих возраст 1,8 миллиона лет. Наконец-то мы добрались до такого периода, когда изящный тип и Homo накладываются друг на друга во времени. А поскольку их физические признаки также начинают накладываться один на другой и причудливо смешиваться, не давая возможности определить, кто, собственно, кто, то именно тут мы и можем поместить предположительный рубеж между видами. Франко-американская экспедиция под руководством Мориса Тэба и Дона Джохэнсона занялась геологическими и палеонтологическими исследованиями в Афарском Треугольнике — низменном районе на севере Эфиопии. Работая в 1973–1975 годах в местечке Хадар, они нашли остатки гоминидов древностью около трех миллионов лет — прекрасно сохранившиеся челюсти. А в слое выше был обнаружен тоже хорошо сохранившийся, хотя и не весь, скелет существа ростом не выше 106 сантиметров. Эти находки пока еще подробно не изучены, однако челюсти имеют столь современный вид, что, несмотря на их огромную древность, многие специалисты считают, что они принадлежали представителям рода Homo. Найдена также почти целиком кисть, которая выглядит вполне современно, без каких-либо признаков того, что предки этого существа ходили, опираясь на фаланги пальцев, и, следовательно, в значительной мере опровергает гипотезу Уошберна, изложенную на странице 79. Наоборот, скелет, у которого сохранилось 40 % костей, обладает значительным сходством с окаменевшими остатками австралопитека африканского, найденными в Южной Африке. Он очень мал, и потому считают, что он принадлежал самке. Таз и ноги указывают примерно на ту же степень прямохождения, которую мы обнаруживаем у австралопитека африканского.

Скелет, найденный в 1974 году в Афарском Треугольнике (Эфиопия) американским палеоантропологом Доном Джохэнсоном, обладает большим сходством с окаменелостями австралопитека африканского, найденными в Южной Африке. Скелет этот на редкость хорошо сохранился — до 40 % костей, собранных из ста с лишним фрагментов

Таким образом, в месте раскопок имеются два типа гоминидов — более примитивный африканский тип и более развитый, хотя и ранний, тип Homo, рядом с которым австралопитек африканский выглядит остатком более ранней формы. Оценивая окаменелости африканских гоминидов в целом, мы убеждаемся, что по мере продвижения на север они становятся более древними, но обладают относительно современными признаками. Вполне возможно, что в истории эволюции человека Южная Африка была тихой и застойной заводью.

Восточный берег озера Рудольф преподнес ученому миру еще одну поразительную неожиданность — там обнаружились каменные орудия, оказавшиеся на 100 тысяч лет старше древнейших орудий Олдувая, причем лучше выделанные (предположительно теми изящными гоминидами, которых Ричард Лики называет Homo), Орудия найдены и. в Омо, причем благодаря великолепному календарю из слоев вулканического пепла их возраст удалось установить очень точно — от 2,1 до 1,9 миллиона лет. Но большая часть окаменелостей гоминидов в Омо принадлежит сверхмассивному типу, а потому мы во второй раз сталкиваемся с коварным вопросом, изготовлял ли австралопитек бойсеи орудия или нет. Было бы чрезвычайно желательно, чтобы экспедиции в Омо удалось разрешить эту проблему, как ее разрешили Лики в Олдувае, — то есть отыскать остатки человека умелого вместе с его орудиями. Но до того момента — если он когда-нибудь наступит — вопрос будет оставаться открытым.

Не исключено, что австралопитек бойсеи все-таки пользовался орудиями, но, будучи вегетарианцем, никогда в них особенно не нуждался, и сознание его оставалось смутным.

Возможно, именно по этой причине австралопитек бойсеи не развился в человека. Интенсивность употребления орудий тесно и взаимно связана с увеличением ловкости пальцев рук и с постепенным развитием мозга. Если бы австралопитек бойсеи на каком-то этапе включил в свой рацион мясо, он, вероятно, занялся бы орудиями более серьезно, причем не только ради того, чтобы разрубать сухожилия и суставы своей добычи, но и для того, чтобы удобнее было ее убивать. Однако эта роль, эта экологическая ниша, уже принадлежала другому гоминиду. А потому австралопитек бойсеи, как и австралопитек массивный в Южной Африке, был обречен на вымирание уже два миллиона лет назад, а возможно, и много раньше. В течение нескольких миллионов лет он, несомненно, видел, как его малорослый, проворный, все более сообразительный, все более опасный родич ведет рядом с ним какую-то свою жизнь, но не обращал на него внимания и даже не подозревал, что у него на глазах эволюционирует его будущий убийца.

Хотя такая схема объясняет, куда девались мелкие и крупные австралопитеки (мелкие стали людьми, а крупные вымерли), мы сталкиваемся все с тем же старым вопросом: откуда они взялись?

Для ответа на него данных почти нет. От нижней части гобелена, изображающего историю гоминидов, остались лишь лохмотья, а крохотные расчищенные кусочки расположены настолько далеко друг от друга, что трудно разобрать, в какую картину они слагались, и к тому же нити тут почти вовсе истерлись и изображение едва угадывается. У нас есть часть плеча, которую нашла в 1965 году в Канапои, у южной оконечности озера Рудольф, экспедиция, организованная Гарвардским университетом. Возраст этой кости равен примерно четырем с половиной миллионам лет, и она несомненно принадлежала гоминиду, причем, судя по некоторым особенностям, гоминиду изящного типа. Затем есть еще нижняя челюсть, которую отыскала в 1967 году в Лотегеме, к западу от озера Рудольф, другая экспедиция Гарвардского университета, возглавлявшаяся Брайеном Паттерсоном. Возраст этой челюсти — 5,5 миллиона лет. По-видимому, и она принадлежит изящному типу. И наконец, в Нгорора, в Кении, был найден коренной зуб, сильно истертый, но, скорее всего, принадлежавший гоминиду. Возраст его ошеломителен — девять миллионов лет. А еще дальше за этими разрозненными древними фрагментами — совсем ничего. Линия австралопитеков исчезает, как облачко дыма.

На переднем плане — обломок нижней челюсти с одним коренным зубом. Челюсть найдена в Лотегеме. Возраст ее — 5,5 миллиона лет, но она, несомненно, принадлежала гоминиду и гораздо больше походит на помещенную позади нее для сравнения человеческую челюсть, чем на обезьянью

Однако она толще — "массивнее" — человеческой челюсти, которая была распилена, чтобы показать ее более узкое поперечное сечение

Но исчезает ли? Если упрямый изыскатель, заглядывающий еще дальше в прошлое, сделает новый гигантский шаг в глубины времени, он опять обнаружит фрагменты челюстей и зубы. Однако найдены они не в Африке, а на севере Индии, в горах Сивалик. Дж. Э. Пилгрим нашел первую из этих окаменелостей еще в 1910 году, но не распознал, что она принадлежит гоминиду. В 1932 году горы Сивалик посетил аспирант Йельского университета Дж. Э. Льюис, который также нашел небольшой фрагмент. Возраст этих окаменелостей точно не известен. Быть может, десять миллионов лет, а быть может, и двенадцать. В этих горах, к сожалению, нет слоев вулканического пепла, которые позволили бы применить точный калий-аргоновый способ датирования, а потому пришлось прибегнуть к сравнению окаменелостей других животных, найденных в этих пластах, с такими же окаменел остями, обнаруженными в других местах. Однако не так важен точный возраст сиваликских находок, как их форма. Судя по ней, те, от кого они остались, обладали короткими мощными челюстями с подковообразно расположенными ровными зубами — то есть зубы эти гораздо больше походили на зубы австралопитеков изящного типа, чем на зубы существовавших тогда человекообразных обезьян, ныне вымерших дриопитеков. Известно по меньшей мере шесть видов дриопитеков. Обитали они во всех областях Старого Света с жарким климатом, и у некоторых из них уже появились черты, напоминающие горилл и шимпанзе, которыми они в конце концов и стали.

Кость, найденная Льюисом в 1932 году, явно не имела ничего общего с дриопитеками, и он, решив, что она принадлежала существу другого биологического рода, назвал это существо Ramapithecus в честь индийского мифологического героя Рамы. Хотя Льюис не располагал такими обширными сведениями об австралопитеках, как мы, он все-таки распознал в своей находке остатки гоминида и даже положил ее в основу своей диссертации, которую закончил в 1937 году, обосновав в ней этот вывод. Но Льюис был молод, никому не известен, а окаменевший фрагмент челюсти очень мал. И диссертация Льюиса не была напечатана. Только в 60-х годах Элвин Саймоне, роясь в коллекциях окаменелостей Йельского университета, а также других университетов и музеев, наткнулся на несколько фрагментов челюстей, обозначенных по-разному, сравнил их с льюисовским рамапитеком и убедился, что все они принадлежат одному виду. Теперь у рамапитека есть несколько верхних и нижних зубов, а с ними и большее право считаться предком человека. Опираясь только на логику, весьма соблазнительно объявить рамапитека своего рода протоавстралопитеком — ведь должны же австралопитеки от кого-то происходить! Но, несмотря на всю соблазнительность, такая гипотеза была бы преждевременной. Мы ничего не знаем о том, каким было все остальное тело рамапитека. Мы не знаем, какую форму имел его череп, не знаем величины его мозга. У нас нет никаких сведений о строении его кисти и стопы. Нам неизвестно, был ли он прямоходящим. Мы знаем только, что он был широко распространенным, а следовательно, и хорошо приспособленным животным: Луис Лики нашел другую его окаменелость в пяти тысячах километров от первой под слоем датируемого вулканического пепла в Форт-Тернане, в Кении.

Возраст находки Лики равен 14 миллионам лет. Сам он дал ей название Kenyapithecus, но, по мнению большинства современных палеонтологов, это просто еще один несколько более примитивный рамапитек. Переоценка музейных экспонатов недавно привела к обнаружению еще одной челюсти, на этот раз найденной в Европе. Ее нашли в 1944 году в Греции, неподалеку от Афин, и первоначально определили как челюсть обезьяны, однако Саймоне утверждает, что она принадлежала европейскому представителю рода Ramapithecus. Новые находки как будто показывают, что Саймоне прав — у нас теперь есть прекрасно сохранившаяся челюсть из Кандра в Турции и остатки челюстей и другие фрагменты из Рудабаньи в Венгрии — все древностью от семи до девяти миллионов лет. Хотя те, кто нашел эти кости, называли их по-разному, пожалуй, можно не сомневаться, что все они принадлежат рамапитеку — преуспевающему биологическому роду, имевшему широкий ареал. Каждая новая находка, касающаяся рамапитека, только подкрепляет значение отводимой ему роли. Его место в линии предков человека вызывает все меньше сомнений.

На этом пока и обрывается детективный роман об окаменел остях древнего человека и его предков. Можно сказать, на самом интригующем месте — ведь достаточно двух-трех ключевых новых находок, и многие недоумения разъяснятся. Например, присутствие рамапитека в Индии, возможно, указывает на то, что человек появился все-таки не в Африке, а мог эволюционировать в других местах и что некоторые очень древние гоминиды, остатки которых найдены на Яве и недавно были датированы заново с помощью калий-аргонового метода (вместо прежних 500 тысяч лет он показал возраст в 1,9 миллиона лет), могли быть потомками линии рамапитеков, так и не попавших в Африку.

Да, это возможно, но сам я так не думаю. Окаменелость, найденная Лики в Форт-Тернане, указывает на присутствие рамапитеков в Африке по меньшей мере за два миллиона лет до того, как они появились в Индии. Главное же то, что рамапитек найден в местности, где теперь обнаружены очень древние австралопитеки. И представляется наиболее логичным по-прежнему считать Африку местом становления человека. За несколько миллионов лет популяция рамапитеков вполне могла распространиться из Африки в Европу, Индию и во многие другие места. Но из этого вовсе не следует, что их потомки и там стали гоминидами. Пока не будут найдены окаменелости, подтверждающие это, разумнее оставаться при мнении, что эволюция гоминидов началась там, где обнаруживаются их окаменелости — то есть в Африке.

Если удастся найти более поздние, лучше сохранившиеся (или просто более многочисленные) окаменелости рамапитека, мы приблизимся к разрешению этого вопроса. Они, кроме того, могут прояснить, действительно ли у этого вида есть право претендовать на роль нашего предка, и, конечно же, пролить свет на развитие двуногости. Пока у нас нет черепа рамапитека или каких-либо других важных частей скелета, мы не можем решить, был ли он прямоходящим. Нам очень нужно, чтобы в Омо был найден череп изящного гоминида, кости его ног или таза. Они могли бы подсказать, когда возникла там двуногость, с какой быстротой и, главное, каким образом она развивалась, — пока все это покрыто мраком неизвестности. Какая-нибудь ключевая кость, принадлежавшая сверхмассивному типу, помогла бы установить, действительно ли это животное было по-настоящему двуногим. "Находки Ричарда Лики на восточном берегу озера Рудольф впервые дали основание предположить, что этот австралопитек мог быть прямоходящим лишь отчасти. Фрагменты костей верхних конечностей и там и в Омо слишком уж тяжелы и длинны — они явно несли мощные мышцы.

Признав доводы в пользу рамапитека как нашего предка и рассмотрев другие изложенные тут данные, мы можем прийти к следующим выводам.

1. Гоминиды отделились от человекообразных обезьян по меньшей мере 15 миллионов лет назад.

2. Примерно 5 миллионов лет назад они развились в два-три разных типа.

3. Один из этих типов продолжал развиваться, в результате чего приобрел более мощный мозг и создал примитивную материальную культуру.

4. Эти достижения помогли ему около миллиона лет назад вытеснить своих ближайших родичей.

5. С тех пор он живет на Земле в одиноком величии.

Глава третья

С деревьев на землю

Важнейшие события оказываются непреднамеренными; случайность обращает ошибки во благо… Величайшие мировые события не готовятся умышленно, они происходят сами собой.

Георг К. Лихтенберг (1742–1799)

Кошачий лемур, живое напоминание о вымершем предке всех приматов. Его глаза еще несколько обращены в стороны, а мозг невелик

Сколько мыслей вызывает взятый в руки зуб австралопитека! Ведь ты держишь то, что три миллиона лет назад начало образовываться во чреве одной из древних наших прародительниц. То, что росло точно так же, как растут наши современные зубы. То, что обретало форму и затвердевало во рту грудного австралопитека, который, конечно, хныкал, так как у него набухала и чесалась десна. То, чем маленький австралопитек жевал, пока этот молочный зуб не заменился постоянным.

Все это было. Вот оно — доказательство, у меня на ладони. Твердое, несокрушимое доказательство, побуревшее от времени, истертое за годы перемалывания растительной пищи. Этот зуб жевал, разминал пищу для языка, который ощущал ее вкус и проталкивал ее в горло. Я гляжу на зуб. Моя мысль лихорадочно работает, стараясь найти хотя бы намек на индивидуальность того, в чьем рту вырос этот зуб. Как он жил, как умер? Как относились к нему его родичи? Была ли его жизнь по меркам австралопитеков удачной или неудачной? Зуб глядит на меня. Он ничего мне не говорит.

И не может ничего сказать. Окаменелости — прекрасные свидетельства того, в каком направлении шла эволюция, но они почти ничего не сообщают о том, как она происходила и почему. Эти вопросы постоянно ставили в тупик специалистов, и некоторые из них предприняли исследования совсем иного рода, считая, что искомые ответы должно дать изучение ближайших родственников человека среди современных приматов — и в первую очередь шимпанзе, самого близкого из них.

Такая честь выпала на долю шимпанзе не только потому, что он чуть ли не кровный брат человека: по мнению ученых, из всех крупных человекообразных обезьян он наименее специализирован и, вероятно, больше остальных напоминает общего предка человекообразных обезьян и человека. Другими словами, проследив линию гоминидов в прошлое достаточно далеко, мы в конце концов доберемся до предка, который может оказаться похожим на современного шимпанзе.

А потому давайте всмотримся в человекообразных обезьян — и особенно внимательно в шимпанзе, — выискивая в них, если это возможно, не только то, в чем они еще сохраняют сходство с нами, но и стертый, искаженный намек на то, чем мы, возможно, были несколько миллионов лет назад. И, что не менее важно, быть может, нам удастся распознать те или иные пути, которые в конечном счете привели к различию между нами.

Сама идея изучения приматов для лучшего познания человека далеко не нова. Еще в 20-х годах нашего века Роберт Йеркс в Соединенных Штатах Америки наблюдал ручных шимпанзе, а Солли Закермен знакомился с павианами гамадрилами в Лондонском зоопарке. Оба они внесли важный вклад в науку о приматах, но и они сами, и другие исследователи постепенно пришли к выводу, что по-настоящему разобраться в сложностях сообщества приматов можно, только изучая животных в естественных условиях.

Правда, один человек много раньше уже вел такие исследования. Юджин Маре, эксцентричный южноафриканский поэт, наблюдал поведение павианов еще в 1905 году. Однако он жил в постоянной нужде и к тому же из-за тяжелой болезни стал наркоманом. Хотя он собрал много новых и ценных сведений о павианах, его труды не получили известности.

Научные полевые наблюдения за приматами начались в 30-е годы, когда Ч. Карпентер приступил к изучению гиббонов в Таиланде и обезьян ревунов на острове Барро-Колорадо в Панамском канале. Однако по-настоящему они развернулись лишь после второй мировой войны, когда многие молодые специалисты — некоторые из них впоследствии приобрели всемирную известность — покинули университеты и музеи и занялись изучением обезьян в естественных условиях. Они изучали гиббонов и орангутанов в Юго-Восточной Азии, лангуров в Индии, горилл, шимпанзе, павианов и разных лесных обезьян в Африке. В Центральной и Южной Америке началось интенсивное изучение обезьян Нового Света.

Оказалось, что вести наблюдение за приматами гораздо сложнее, чем думали прежде. Многие из них, например горные гориллы, обитают в труднодоступных местах. Другие держатся в верхнем ярусе джунглей, где они практически невидимы. Третьи, такие, как орангутаны, крайне редко встречающиеся животные. И почти все они стараются прятаться от наблюдателей. К тому же далеко не всегда бывает ясно, чему следует придавать значение и как истолковывать результаты наблюдений. Разные виды ведут себя по-разному в разных местностях, под воздействием разных экологических условий и даже в зависимости от плотности популяции.

Пришлось преодолевать давние предрассудки. Более ста лет ученые и путешественники считали гориллу опасным лесным чудовищем и красочно описывали, как она в дикой ярости бьет себя кулаком в грудь и испускает рев, от которого кровь стынет в жилах. А ее огромные зубы и мощная мускулатура не оставляли сомнений, что ей ничего не стоит откусить человеку руку или просто оторвать ее. В 20-х годах нашего века путешественник Карл Экли заподозрил, что гориллы вовсе не так свирепы, как было принято думать. Однако только зоологу Джорджу Шаллеру удалось доказать, что гориллы на самом деле — робкие и кроткие животные.

Шаллеру было очень трудно вести свои исследования, но вовсе не потому, что гориллы могли напасть на него и разорвать в клочья, а потому, что ему редко удавалось подобраться к ним на достаточно близкое расстояние. Он и его жена тринадцать месяцев прожили в маленькой хижине высоко на склоне вулкана Вирунга, на востоке Кении. Шаллер рыскал по сырым туманным лесам, нередко на высоте трех с половиной километров, проходя в день по 15–20 километров по невероятным чащобам, ночуя под открытым небом, — и все для того лишь, чтобы хоть мельком увидеть этих неуловимых животных.

Шаллер узнал о горных гориллах очень много, но считает, что узнать о них можно еще гораздо больше. Ему так и не удалось подружиться с дикой гориллой, и он ни разу не прикоснулся ни к одной из них. Этого сумела добиться Диана Фосси, молодая специалистка по приматам, которая поселилась в тех же горах, где жил Шаллер, работает там сейчас и предполагает работать еще долго. Ей удалось познакомиться с гориллами поближе: в один незабываемый день большой самец подкрался к ней и робко дотронулся до ее руки. А она, чтобы ободрить его и не спугнуть, старательно смотрела в сторону.

Хотя гориллы физиологически и очень близки к людям, в них мы не находим такого сходства с собой, как в бойких и любопытных шимпанзе. Гориллы едят грубую растительную пищу. Они спокойны, флегматичны, консервативны в своих привычках и относительно медлительны.

Шимпанзе, благодаря долгим и самоотверженным полевым наблюдениям, теперь изучены достаточно хорошо. Большая заслуга тут принадлежит Джейн Гудолл. Все началось с того, что она стала секретаршей Луиса Лики. Однажды Лики узнал, что в лесах на западе Танзании неподалеку от реки Гомбе-Стрим, впадающей в озеро Танганьика, обитает группа шимпанзе. Лики интересовало все, что связано с приматами, и он решил поручить кому-нибудь наблюдение за этими шимпанзе — он считал, что лесистые берега Гомбе очень похожи на Олдувай, каким он был два миллиона лет назад.

Джейн Гудолл посвятила изучению шимпанзе многие годы. Как и Шаллеру, труднее всего ей было преодолеть их недоверчивость и осторожность. Она разбила лагерь неподалеку от озера и поселилась там с матерью. День за днем Джейн бродила в поисках шимпанзе по лесу, занимающему площадь около 40 квадратных километров. Она решила вести за ними наблюдение сначала с почтительного расстояния, чтобы исподволь приучить их к своему присутствию, и только потом попытаться свести с ними более тесное знакомство. Но шли месяцы, а ей все еще не удавалось приблизиться к ним и они по-прежнему относились к ней с подозрением. В конце концов долгий испытательный срок, который вряд ли выдержал бы менее преданный своему делу человек, завершился, и многие, хотя и не все, шимпанзе признали Джейн своей. А с некоторыми она даже подружилась. Она провела среди них тысячи часов, иногда вступая в прямой физический контакт: раздавала бананы или играла с детенышами. Но чаще она тихо сидела в стороне и наблюдала жизнь сообщества, которая постепенно раскрывалась перед ней во всей своей сложности.

Когда два года спустя в лагерь Джейн Гудолл приехал фотограф Гуго ван Лавик снимать шимпанзе, ему так же, как прежде ей самой, пришлось выдержать испытательный срок, пока животные присматривались к нему, привыкали и постепенно начинали считать своим, — только после этого они стали вести себя естественно и в его присутствии. Однако — и это свидетельствует о сообразительности шимпанзе — они быстро ассоциировали его с Джейн, своим другом, и процесс привыкания занял всего месяц. Исследования Джейн и фотографии Гуго (теперь они муж и жена) раскрывают перед нами мир человекообразных обезьян, чей физический склад и социальная организация дают обильную пищу для построения гипотез о происхождении человека.

Крупные человекообразные обезьяны предстают перед нами в искаженном виде, так как мы наблюдаем их глазами современного человека в обстановке, настолько очеловеченной, что они кажутся гораздо более беззащитными, менее сообразительными и менее приспособленными, чем в действительности. И причина лежит не в них, а в окружающем мире. Он переменился так быстро, что они не успели перемениться вместе с ним, и им нечего противопоставить вездесущему, стремительному, шумному, вооруженному ружьями, пожирающему дикую природу, сжигающему леса, загрязняющему воздух и реки конкуренту. В наши дни все виды человекообразных обезьян оттеснены в глухие уголки — их среда обитания неумолимо сокращается под натиском лесоруба, рудокопа, охотника и даже землемера: ведь там, где совсем недавно обезьяны качались на ветвях, теперь выросли поселки и города.

В 1968 году мне довелось побывать в угандийском лесу Будонго, и я особенно остро ощутил всю беспощадность этого наступления. Будонго — удивительное место: огромные деревья, сочная тропическая зелень и тишина, такая, что слышен свист ветра в крыльях, когда на ближнюю вершину опускаются птицы-носороги. Впрочем, тишина в лесу стоит только до тех пор, пока какая-нибудь группа обитающих там шимпанзе не примется пронзительно кричать, взвизгивать и ухать, оповещая всех и каждого, что они отыскали фиговое дерево, все в спелых плодах. Но шум быстро стихает, и наблюдателю, притаившемуся внизу в надежде увидеть шимпанзе, начинает казаться, будто безмолвный лес необитаем. Шимпанзе, если только они не перебираются на новое место и не кричат, ведут себя поразительно тихо. Помню, как-то утром я лежал под кустом, рассчитывая, что шимпанзе, которые несколько минут назад поднимали невероятный гам, в конце концов направятся в мою сторону. Кругом царила полная тишина, и просто не верилось, что в какой-нибудь сотне метров от меня за непроницаемой завесой зелени 20–30 крупных животных спокойно занимаются своими обычными делами: едят, лазают по веткам, обыскивают друг друга. До меня доносился только один звук: еле слышное зудение. Это километрах в пяти работала лесопильня. Лес Будонго — государственная собственность, и в нем идет планомерная добыча древесины. Я лежал и думал, различают ли шимпанзе этот звук или, давно свыкшись с ним, обращают на него не больше внимания, чем на жужжание насекомых.

В листве позади меня раздается шорох. Я осторожно поворачиваю голову и прямо перед собой вижу гуттаперчевую морду, всю в тревожных морщинах. Ясные карие глаза заглядывают в мои и вдруг исчезают — словно чеширский кот в "Алисе в стране чудес". Невозможно уловить ни малейшего движения, но передо мной вновь нет ничего, кроме зеленой завесы листьев. По-видимому, остальные шимпанзе оповещаются о моем присутствии: полчаса спустя я слышу их крики гораздо дальше.

Тупайи, которые теперь обитают в Юго-Восточной Азии, очеь похожи на тех мелких насекомоядных зверьков, которые внешне напоминают крыс, о как считается, стали предками всех приматов. Это настоящие четвероногие, и их пользы завершаются когтями, а не плоскими ногтями, как и других эволюционно более развитых приматов

Тревожные морщины? Они есть у всех шимпанзе — то есть морщины. Тревожными они показались мне, человеку XX столетия, который знает, что у шимпанзе есть причины для тревоги. Сами они живут в этом лесу без забот и тревог, как будут жить и дальше, если оставить их в покое. Здесь их родной дом. И они будут по-прежнему процветать здесь… если их оставят в покое. Когда я вспоминаю все это и заставляю себя взглянуть на шимпанзе как на хозяина здешних мест, он перестает казаться беззащитным и жалким. Отодвиньте человека в прошлое на несколько миллионов лет, отберите у него все то, что сейчас стало угрозой для шимпанзе, и пропасть между ним и человекообразными обезьянами заметно уменьшится. Возможности человека сокращаются, обезьян — увеличиваются. Особенно ясно это стало теперь, когда исследования таких ученых, как Гудолл, Фосси и Шаллер, открыли нам, насколько сложны и тонки законы, управляющие сообществами приматов.

Держа все это в уме, мы теперь можем вернуться в те времена, когда людей еще не было вовсе, и рассмотреть приматов в целом, чтобы попытаться понять, почему не полуобезьяна и не низшая обезьяна, а человекообразная обезьяна — причем только одна — пошла путем, на который не вступил никакой другой примат. Для начала нам следует разобраться в способах передвижения приматов, когда они еще все обитали на деревьях. Именно в различии этих способов, возможно, и скрыт первый ключ к разгадке эволюции гоминидов. Маленькие крысоподобные насекомоядные зверьки, которые взобрались на деревья 75 миллионов лет назад, передвигались по ним примерно так же, как современные белки. Но те, кто затем развился в подлинных приматов, претерпели довольно быструю эволюцию. Лапы у них превратились в руки с цепкими пальцами, способными крепко хвататься за ветку. У некоторых групп выработался медленный, но надежный способ передвижения "на четырех руках", для которого характерна сильная хватка, несоразмерная с величиной тела. Потто, как и медленные лори, до сих пор передвигаются таким способом — эти животные имеют очень сильные руки.

Другой способ передвижения развивался в направлении прыжков и цепляния. Некоторые древние полуобезьяны были замечательными прыгунами.

Долгопят принадлежит к полуобезьянам, это один из древнейших приматов, произошедших от животных, сходных с тупайями. Долгопяты, обитающие теперь только в Юго-Восточной Азии, — крохотные ночные плотоядные зверьки, которые едят насекомых и ящериц. Их задние конечности непропорционально длинны, как у кенгуру, но, как и передние, завершаются цепкими кистями. Передвигаются они, прыгая и хватаясь за ветки

Они обладали длинными нижними конечностями — по отношению к остальному телу такими же длинными, как у кенгуру, — и очень короткими передними конечностями. Почти все они были маленькими, как и некоторые из ныне живущих видов: филиппинский долгопят, например, размерами не превосходит котенка.

Но с течением времени многие полуобезьяны стали крупнее. Почему именно, пока еще не установлено, хотя ясно, что естественный отбор, как правило, благоприятствует появлению более крупных особей, за исключением тех случаев, когда малые размеры обеспечивают явные преимущества. Так, более крупные, более агрессивные самцы в борьбе за самку находятся в более выгодном положении, чем их соперники помельче. Кроме того, становясь крупнее, полуобезьяны уже могли не опасаться небольших змей и хищных птиц. Собственно говоря, подобные враги содействуют увеличению размера особей в популяции, поскольку истребляют в основном мелкие экземпляры.

Однако увеличившийся рост несет в себе свои проблемы. Крупное тело труднее укрыть. Оно требует больше пищи. Если такое животное питается плодами или молодыми побегами и листьями, растущими на тонких ветках, в его эволюции обязательно наступает состояние равновесия, когда дальнейшее увеличение роста утрачивает свои преимущества, поскольку животное уже не может добираться до самой лучшей пищи. Короче говоря, для каждого образа жизни есть свой оптимальный размер тела. Тем не менее, если влияние естественного отбора в направлении увеличения роста сохраняется, это может привести к изменению образа жизни и прыгун преображается в "доставалу" с гораздо более длинными передними конечностями.

Более длинные руки позволяют примату не держаться только за одну ветку, а распределять свой вес между двумя-тремя. Особую важность приобретают цепкие пальцы с плоскими ногтями — когти годятся для маленьких лазающих животных, но не для крупных.

И вот в олигоцене, около 40 миллионов лет назад, появляются более крупные, более тяжелые, но более проворные приматы с более длинными руками. Их пищевые предпочтения расходятся, и они расселяются по разным участкам леса, по разным деревьям и даже по разным ярусам одного и того же дерева. Некоторые из этих длинноруких приматов превратились в четвероногих и свободно бегали по веткам на всех четырех лапах. Это были низшие обезьяны. Другие, чьи руки удлинились еще больше, предпочитали тянуться, карабкаться и перебираться с ветки на ветку, повисая на руках. Это были человекообразные обезьяны.

Различие между передвижением на четырех конечностях и брахиацией (так называется способ передвижения на руках, свойственный человекообразным обезьянам) может показаться не столь уж принципиально важным. На самом же деле значение его огромно. Хотя низшие обезьяны способны сидеть довольно прямо, а некоторые иногда стоят на задних конечностях, настоящая прямая осанка им не свойственна. Для передвижения они опускаются на все четыре конечности. Они обладают отлично развитыми пальцами на руках и ногах, но по веткам ходят, опираясь на ладони, и, хотя предметы они хватают очень ловко, им приходится все бросать, едва они опускаются на ноги, когда им надо бежать.

Человекообразные обезьяны, которые лазают, раскачиваются на ветках и хватаются за них, обладают заметно более прямой осанкой, чем низшие обезьяны, и движения рук у них много свободнее.

Чем прямее осанка и многообразнее движения рук, тем легче животному сидеть, стоять и хвататься за что-нибудь, тем чаще оно использует руки. Руки обретают все больше возможностей брать, срывать, держать, ощупывать, носить. Чем чаще рука производит эти действия, тем лучше она их выполняет. Шимпанзе, как обнаружила Джейн Гудолл, способен пальцами ободрать листья с веточки — то есть сделать приспособление для ловли термитов. Он ловко засовывает изготовленный таким способом тонкий прут в термитник через узкий ход и затем слизывает вцепившихся в прут термитов. Эта поразительная операция требует не только точных и умелых действий довольно высокого порядка, но и сообразительности. Другими словами, возрастающая роль руки оказывает эволюционирующее воздействие на мозг — он становится больше.

Это доказывается тем, что человекообразные обезьяны, чьи руки освобождены благодаря почти прямой осанке, которую они способны принимать, заметно сообразительнее низших обезьян — ведь у этих последних руки хотя и достаточно ловки, но используются относительно мало из-за способа передвижения на четырех конечностях и в результате не столь активно стимулируют деятельность мозга.

Потто — ночная африканская полуобезьяна с шерстистым мехом. Он лазает по веткам очень медленно, не по росту силен, и его большой палец противопоставлен остальным, что обеспечивает мощную хватку. На каждой из лап сохранилось по одному "туалетному коготку" для расчесывания шерсти, остальные же когти преобразились в плоские ногти

Обезьяны вроде этой верветки обладают высокой приспособляемостью, мозг их заметно крупнее, чем у полуобезьян, они гораздо многочисленнее, а также шире распространены, чем эти последние, хотя и произошли от них. Верветка — обычная африканская древесная обезьяна. Пальцы у нее очень ловкие, и все они имеют ногти

Гиббон отстоит от человека дальше всех остальных человекообразных обезьян. Он, кроме того, наиболее специализирован: его мощные длинные руки и крюкообразные кисти приспособлены для стремительного полета с ветки на ветку. Гиббоны живут в густых лесах Юго-Восточной Азии, но и в этом тесном мирке каждая семья держится на своем участке. Они уступают в сообразительности остальным человекообразным обезьянам, возможно потому, что редко спускаются на землю и лишены стимулирующего общения с большим числом себе подобных

Так-то оно так. Человекообразные обезьяны обладают начатками прямохождения. Они сообразительнее низших обезьян и чаще пользуются руками. Почему же не все они стали людьми? Вопрос этот крайне сложен. Пожалуй, найти на него ответ будет проще всего, если мы перенесемся в экваториальный лес Будонго, каким он был 20–30 миллионов лет назад, и попробуем воссоздать ситуацию с точки зрения живших в то время человекообразных обезьян. Между ними уже появились различия — мы это знаем, в этом нас убеждают окаменелости. Но различия эти еще не столь велики, как в наши дни. Все четыре сохранившихся вида человекообразных обезьян — гиббоны, орангутаны, шимпанзе и гориллы — стали крупнее, чем были когда-то, причем, если не считать гиббонов, гораздо крупнее. И у всех у них руки стали длиннее, особенно у гиббонов и орангутанов.

Гиббоны и орангутаны обитают в Азии. Наблюдения и экспериментальные, в том числе генетические, исследования выявляют у них поразительные отличия от шимпанзе и горилл. Собственно говоря, они гораздо меньше похожи на шимпанзе, чем человек. Это указывает на очень давнее разделение, которое произошло задолго до того, как разветвились линии человека, гориллы и шимпанзе, и даже может считаться еще одним доводом в пользу общего африканского происхождения этих трех видов, состоящих в более тесном родстве.

Для гиббона и орангутана в наши дни характерно то, что они ведут почти исключительно древесный образ жизни. Миллионы лет лазанья, раскачивания на ветках и питания исключительно плодами лесных деревьев выработали у них крайне выраженную древесную специализацию. Оказываясь на земле, они передвигаются медленно и неуверенно. На деревьях же они великолепны, причем каждый по-своему. Гиббон — прирожденный воздушный гимнаст: он повисает то на одной, то на другой ветке, раскачиваясь, как сорвавшийся со стопора маятник, и, внезапно описывая в воздухе головокружительную дугу, хватается за следующую ветку только для того, чтобы тут же перелететь на третью. Любой гиббон способен за две секунды пролететь по всей длине вагона метро, перехватившись не больше трех-четырех раз. Для гиббона руки и кисти — это все. Пальцы у него удлинены и служат мощными крючьями, чтобы хвататься за ветки. В результате такой специализации пальцев гиббон по сравнению с остальными человекообразными обезьянами обладает наименее ловкими руками и самым маленьким мозгом.

Орангутан совершенно не похож на гиббона. Он гораздо крупнее: взрослый самец-оранг весит 100–150 килограммов, в то время как гиббон — каких-нибудь 5–7 килограммов. Совершенно очевидно, что животное таких размеров не приспособлено к тому, чтобы стремительно летать по ветвям. Однако благодаря на редкость цепким пальцам не только передних, но и задних конечностей, которые он способен протягивать в любых направлениях (собственно, его с полным правом можно назвать четвероруким), орангутану, как он ни крупен, доступна практически любая часть дерева. Уверенно хватаясь за ветки и перебирая лапами, он передвигается неторопливо, но успешно, хотя и принимает при этом самые невероятные позы. Например, орангутан способен, ухватившись ногами за две вертикальные ветки, "сидеть" в воздухе так, что его голова находится на уровне пальцев, а рука тем временем тянется к какому-нибудь плоду. В подобной позе он удивительно напоминает огромного волосатого оранжево-коричневого паука.

Если сравнить этих специализированных животных с универсальной моделью низшая обезьяна — человекообразная обезьяна (то есть с вероятным общим предком всех обезьян), то становится ясно, что гиббон и орангутан эволюционировали совершенно не в том направлении, которое могло бы привести к очеловечиванию их потомков. Оба они настолько приспособлены для жизни на деревьях, что любые дальнейшие изменения могут привести только к еще большей специализации.

Гориллы и шимпанзе, с другой стороны, не пошли чисто древесным путем. Специализация горилл, если это можно назвать специализацией, проявлялась в увеличении размеров и в переходе от питания плодами и листьями к более широкому ассортименту, включающему молодую кору, старые листья, корни, побеги бамбука и разные травянистые растения.

Эти два направления специализации гориллы идут параллельно друг другу. Спускаясь на землю за кормом, горилла может ничего не опасаться, потому что она — крупное и сильное животное и хищник предпочитает обходить ее стороной. А оттого что она крупна, ей требуется много грубой растительной пищи, которой изобилуют места ее обитания. Современную гориллу можно назвать "бывшим брахиатором". Она сохраняет весь аппарат, необходимый для лазанья и хватания — у нее остались ловкие пальцы, сметливый мозг и длинные руки обезьяны-брахиатора, — но она слишком громоздка, чтобы передвигаться по ветвям с помощью рук. Молодые гориллы смело резвятся на деревьях, но их родители на это не способны. Они, в сущности, почти наземные животные. Гориллы обрели на земле очень удобную экологическую нишу, и необходимость в дальнейшей эволюции для них исчезла. Они, так сказать, слоны мира приматов и, подобно слонам, могут никого не опасаться, кроме человека.

Из всех крупных человекообразных обезьян наименее специализированы шимпанзе. В смысле величины шимпанзе представляют собой удачный компромисс — они не так крупны, чтобы это мешало передвижению по деревьям, и достаточно крупны, чтобы противостоять наземным хищникам, тем более, что живут они группами. Поэтому шимпанзе чувствуют себя дома как на деревьях, так и на земле. Хотя они все еще питаются плодами, главным образом спелыми фигами, но способны есть самую разнообразную пищу, которую находят на земле, включая и животную — птичьи яйца, птенцов, насекомых, ящериц и небольших змей, а иногда даже лакомятся молодыми павианами, диким, поросенком или бушбоком.

Обладает ли шимпанзе большей врожденной сообразительностью, чем горилла, сказать трудно, так как гориллы пока изучены очень мало, но, судя по имеющимся сведениям, пальма первенства тут принадлежит шимпанзе. И безусловно, он кажется гораздо смышленее благодаря своему характеру. Шимпанзе общительны, любопытны, дружелюбны. Они любят нравиться. Эта черта, вероятно, связана с системой группового поведения, которая у них выработалась. Групповой образ жизни чреват опасными внутренними столкновениями, и шимпанзе должны были выработать способы их предотвращения. Они достигают этого умиротворяющими позами, жестами и прикосновениями. "Я очень хороший, — словно бы заявляют они. — Вот посмотрите, и сами увидите".

Кроме того, шимпанзе — отличные и очень наблюдательные имитаторы. Динамичный и свободный характер их сообщества содействует развитию этой черты. В качестве орудий шимпанзе применяют не только прутья, но и камни. Когда им угрожают, они бросают в сторону врага ветки и камни, размахивают толстыми сучьями. Они используют разжеванную траву или листья в качестве губки, чтобы собирать воду, бьют ладонями по выступающим досковидным корням тропических деревьев, словно в барабаны.

Гориллы по сравнению с ними кажутся медлительными, замкнутыми животными и всему предпочитают простоту и пассивность. Они редко вступают в драки. Их огромная физическая сила как бы сбалансирована характером, главные черты которого составляют сосредоточенность в себе, терпимость и своего рода хмурая отчужденность — все эти свойства препятствуют им калечить друг друга.

Насколько известно, гориллы орудиями не пользуются — в возбужденном состоянии они кидают листья и ветки. Детеныши играют различными предметами, что свойственно молодым особям многих млекопитающих, но взрослые не играют так никогда. Они слишком флегматичны и угрюмы.

Формирование поведения шимпанзе и горилл, вероятно, шло параллельно с их физической эволюцией, не опережая ее, а потому мы можем предположить; что сообщества горилл и шимпанзе, какими мы их знаем, существуют уже миллионы лет. Почему медлительная горилла пошла иным путем и стала флегматичным вегетарианцем, понять нетрудно. Сложнее на первый взгляд разобраться в том, почему не стал человеком шимпанзе, чьи особенности как будто совпадают с теми, которые у другой спустившейся с дерева человекообразной обезьяны преобразились в человеческие свойства.

Но стоит вдуматься — и тот факт, что шимпанзе не поднялся выше по эволюционной лестнице, утратит таинственность. Современный шимпанзе воплощает в себе результат действия уже знакомого нам процесса видообразования, то есть постепенного разделения единой популяции на подпопуляции, развивающиеся в чуть разных направлениях и в конце концов получающие возможность занять разные экологические ниши. Предположим, что процесс этот начался с неспециализированной человекообразной обезьяны, несколько напоминающей шимпанзе. Она, возможно, чуть меньше шимпанзе, руки у нее чуть короче, и она заметно более всеядна, а потому более склонна кочевать в поисках корма. Иначе говоря, перед ней открыт мир, и она может двинуться в любом из нескольких направлений.

Если в местах ее обитания много лесов, изобилующих фиговыми деревьями, соблазн не спускаться на землю, а специализироваться на поедании плодов и передвижении с помощью рук будет очень велик. Я написал "соблазн", но это вовсе не значит, что эти обезьяны станут сознательно что-то выбирать. Они просто будут жить поколение за поколением, делая то, что легче.

Но в другой области или в другую эпоху среда обитания может оказаться несколько иной — меньше плодов на фиговых деревьях, зато на земле много семян, ягод, клубней, насекомых и другой пищи. Такая среда могла дать толчок развитию животного с несколько иным обликом и повадками. Обитающие на деревьях брахиаторы передвигаются главным образом с помощью рук. Тем, кто живет на земле, требуются более сильные ноги, чтобы ходить. Если, живя на деревьях, они давно уже научились сидеть, стоять выпрямившись и висеть, то, скорее всего, и на земле они часто вставали, выпрямившись во весь рост, например, чтобы осмотреться среди высокой травы (как это делают и сейчас некоторые низшие и человекообразные обезьяны), а может быть, и просто для того, чтобы перейти на другое место.

Поскольку эти человекообразные обезьяны уже обладали руками, хорошо приспособленными для держания, у них имелась дополнительная причина ходить на задних конечностях, так как это обеспечивало наилучший способ переноски пищи. А если они, как современные шимпанзе, уже начинали пользоваться камнями, прутьями и ветками, то, возможно, носили эти простейшие орудия с собой, что также заставляло их все больше времени оставаться на задних конечностях. Могло ли все это в конечном счете привести к появлению прямоходящего, сметливого шимпанзе с большим мозгом и начатками материальной культуры?

Теоретически да, могло бы, если бы мы и прямоходящих потомков прямого предшественника шимпанзе также называли бы шимпанзе. Но мы так не делаем; этого прямоходящего потомка мы называем австралопитеком, а оставшегося на деревьях пожирателя фиг — шимпанзе.

Протошимпанзе и протоавстралопитек, возможно, даже некоторое время делили одну среду обитания, но, претерпевая медленный процесс эволюционных изменений, постепенно оказались разделенными прежде всего поведенческими особенностями, а потом уж и географическими барьерами. Мы никогда не узнаем, что именно послужило толчком к тому, что эволюция их пошла в разных направлениях. Объяснение может быть самым простым: среди любителей фиг наиболее сильные и ловкие пожирали плоды настолько жадно, что, сами того не подозревая, способствовали появлению линии человекообразных обезьян, которым легче было жить на земле, чем выдерживать конкуренцию с этими здоровяками на деревьях.

Как уже не раз говорилось, все эти процессы шли невообразимо медленно, и те, кто претерпевал изменения, ничего о них не знали и никак им сознательно не содействовали. Не было человекообразной обезьяны, которая в один прекрасный день "решила" бы, что ради своего будущего ей лучше спуститься на землю и порвать отношения с собратьями, которые остаются на деревьях. На самом же деле на протяжении неимоверно долгого времени развивалась линия человекообразных обезьян, которые постоянно искали пищу на земле и мало-помалу приобрели физические и поведенческие особенности, наиболее подходящие именно для такого образа жизни. Шимпанзе же остался — как остается и теперь — длинноруким пожирателем фиг. Он так по-настоящему и не расстался с деревьями. Ему и на них было хорошо.

Подведем итоги: решающим, по-видимому, был выбор момента. Нельзя спуститься с деревьев слишком рано, еще четвероногой обезьяной, — иначе так и останешься четвероногой, что, например; произошло с павианами. Надо выждать, пока ты не научишься хватать и лазать, пока у тебя не разовьются начатки прямой осанки и умение пользоваться руками. Но и ждать слишком долго тоже не стоит, или ты станешь брахиатором (вспомни, что произошло с гиббонами и орангутанами: из-за своих непомерно длинных рук они теперь навеки прикованы к деревьям). Надо выбрать правильный момент до того, как ты прочно обоснуешься в конкретной экологической нише, и оказаться первой обезьяной, которая сумеет заняться на земле чем-то новым. Вот так ты найдешь для себя законное место. Вот так ты станешь человеком. Другие, у кого была такая возможность, слишком замешкались, а потом пошли в несколько ином направлении — и стали шимпанзе и гориллами.

Знаменитые места в Восточной Африке, где обнаруживаются остатки гоминидов

Разыскивая ключ к прошлому человека, экспедиция Ричарда Лики преодолевает солончаки в пустыне Чолби на пути к озеру Рудольф

Гоминидные предки человека развивались в узкой полосе обрамленных лесами рек и озер, протянувшейся на 8000 километров с севера на юг от Ближнего Востока до Южной Африки (см. карту). Это знаменитая система Восточно-Африканского рифта, геологически активная область, которая уже более 20 миллионов лет представляет собой гигантский разлом, расширяющийся и углубляющийся по мере перемещения больших участков земной коры.

Эти смещения вместе с переменами климата периодически приводили то к повышению, то к понижению уровня рек и озер в районе Восточно-Африканского рифта. Избыточные воды не стекали в море, как повсюду, но собирались во внутренней материковой впадине, напоминающей Большой Бассейн на западе Северной Америки.

Такая задержка воды приводила к троякому результату. Во-первых, в этом районе очень долго сохранялись условия, благоприятные для эволюции человека. Во-вторых, такая ситуация способствовала сохранению окаменелостей — отсутствие стока в море вызывало медленное заболачивание озер, кости чаще оставались на месте, и постепенно их покрывал ил или вулканический пепел. В-третьих, позднейшая эрозия обнажила затем в ряде мест древние осадочные породы, и охотникам за окаменелостями есть где применить свое умение.

Бесплодные окрестности озера Рудольф

Песчаники Туркана, имеющие возраст около 20 миллионов лет, не могут содержать окаменелостей гоминидов, которые появились не более 15 миллионов лет назад

Сделанные с воздуха фотографии берегов озера Рудольф лучше всяких слов объясняют, почему ни одно селение не помечено на карте этих мест. В наши дни эта земля настолько бесплодна, что не может поддерживать жизнь и, по мнению опытных охотников за окаменел остями, далеко не всегда годилась и для древних гоминидов.

Важно не только уметь распознавать богатые местонахождения окаменелостей, но и знать заранее, где искать их не имеет смысла. Палеонтологу требуется не только закалка бывалого путешественника, но и проницательный взгляд геолога. Если он видит, что такие обнаженные пласты, как запечатленные слева, сформировались до появления гоминидов, искать не имеет смысла; если пласты, наоборот, столь молоды, как на нижнем снимке, то земля, на которой некогда обитали австралопитеки, погребена так глубоко, что вести раскопки не стоит.

Для более быстрого обследования подобных областей в поисках выхода пород многообещающего возраста Ричард Лики обычно пользовался вертолетом. По иронии судьбы во время первой разведки этого района с воздуха он заметил на редкость богатое место, но вторично найти его не сумел.

Эти оставленные эфиопскими реками осадочные породы покрыли слои, современные австралопитеку. Если он и обитал тут, его окаменелости упрятаны слишком глубоко

Редкая роза пустыни расцвела после дождя на богатом окаменелостями слое осадочных пород неподалеку от озера Рудольф

Обследуя (нередко со спины верблюда) восточный берег озера Рудольф, Ричард Лики убедился, что многие обширные участки там сулят волнующие находки. Поверхностные слои имели самый подходящий возраст — от четырех с половиной миллионов лет до неполного миллиона, то есть соответствовали периоду, в течение которого в этой части Африки из человекообезьяны развивался человек. И можно было надеяться, что кости обитавших возле озер гоминидов и животных, со стадами которых они жили бок о бок, укрыты лишь тонким слоем ила и глины.

Неподалеку от озера, в месте, носящем название Кооби-Фора, предположения превратились в реальность: Ричард Лики нашел там череп гоминида древностью два миллиона лет, который открыто лежал на каменистом выступе (словно ожидая, когда его подберут). И это было только начало. На север к эфиопской границе веером разворачивается обширная местность площадью около двух с половиной тысяч квадратных километров, где с тех пор было найдено большое число окаменелостей и орудий гоминидов.

Верхом на верблюдах Ричард Лики (в середине) и его помощники пересекают труднодоступную равнину близ озера Рудольф. С верблюдов им удалось заметить окаменелости гоминидов, которые с вертолета они не разглядели бы

Лотегем — место, где найдены самые древние остатки

Эта плоская песчаная дорога — ложе пересохшей реки, прорезавшей Лотегемский холм. Ручей, собирающий дождевую воду, вспоил тут две-три пальмы. Лотегемская челюсть, древнейшая из найденных окаменелостей гоминидов, была обнаружена неподалеку в осадочном слое, лежащем над бурыми слоями, которые видны на обрывах справа и слева

Лотегем — это небольшое ущелье у южной оконечности озера Рудольф, прорезанное речкой в древних озерных отложениях. В результате движений земной коры отложения эти выпятились, образуя заметную возвышенность — Лотегемский холм. Слои озерных отложений, из которых слагается холм, расположены теперь наклонно и выступают над окружающей равниной, благодаря чему обнажились пласты с окаменелостями более древними, чем в других местах, где найдены остатки австралопитеков. В Лотегеме содержащие окаменелости осадочные породы с возрастом в 5–6 миллионов лет подняты над поверхностью. Поздняя эрозия обнажила края приподнятых слоев, и в одном из них в 1967 году экспедиция Брайена Паттерсона нашла древнейшую из известных до настоящего времени окаменелостей австралопитека — лотегемскую челюсть, возраст которой равен 5,5 миллиона лет.

Она сохранилась настолько плохо, что ее трудно определить с достаточной точностью, но по строению она, по-видимому, принадлежит австралопитеку изящного типа, что вполне согласуется с предполагаемым происхождением его от рамапитека.

Омо — край зеленый, как и в стародавние времена

Берега реки Омо покрыты густым лесом, как и в дни австралопитеков. Но окаменелости последних обнаружены не тут, а в бесплодных окрестностях, где обнажились древние осадочные породы

Единственное место, где обитали австралопитеки, которое и теперь остается почти таким же, как было при них, — это берега реки Омо, впадающей в озеро Рудольф с севера. Омо собирает дождевую воду с высокого горного хребта, расположенного дальше к северу, в Эфиопии, и за последние тысячелетия — в этом районе чрезвычайно сухие — озеро не исчезло совсем, в частности, благодаря ей.

В наши дни Омо неторопливо петляет по плоской равнине, которая в древности была дном озера Рудольф. Она, как показывает ее цвет, несет много ила и глины, которые лягут на дно озера, образуя новый слой осадочных пород. Уровень воды в Омо остается достаточно высоким круглый год, а потому по ее берегам тянутся полосы густого леса, переходящего в саванну. Австралопитек, воскресший в наши дни, наверное, нашел бы на берегах Омо привычную обстановку, но охотникам за окаменелостями приходится вести поиски в изъеденной эрозией бесплодной пустыне, в которую там переходит саванна.

Богатая окаменелостями шунгурская формация близ Омо глубоко изъедена эрозией

Ущелье Олдувай — место, где было найдено недостающее звено

Ущелье Олдувай разветвляется. Одна ветвь видна на переднем плане, вторая проходит за останцом, в котором хорошо видны слагающие его слои. Первый череп гоминида Лики нашли почти у самого дна ущелья. Слои, образующие верхний край ущелья, более молоды — им около полумиллиона лет

Ущелье Олдувай, расположенное в 650 километрах южнее озера Рудольф, некогда само было озером, и два миллиона лет назад дно этого озера находилось там, где сейчас пролегает наиболее глубокая часть ущелья. Затем озеро постепенно, слой за слоем, заполнили осадочные породы, смытые с окрестных гор, и дно его поднялось на сто метров, образовав равнину, видимую на фотографии на горизонте. Около 50 тысяч лет назад потоки воды в сезоны дождей начали размывать равнину и, углубляясь в отложения, мало-помалу образовали ущелье.

В этом ущелье вели раскопки Луис и Мэри Лики, обнадеженные находками каменных орудий. Они обследовали его километров на десять в обоих направлениях от показанного здесь места, обнаружив не только первые окаменелости человека умелого — существовавшего 1,75 миллиона лет назад звена, прямо ведущего к человеку, — но и разведав около 70 мест, где в земле скрыты орудия, останки гоминидов и окаменелости животных, иногда порознь, а иногда и все вместе.

Глава четвертая

Ниша в саванне

Определение грейпфрута: лимон, которому представился случай, и он его не упустил.

Оскар Уайльд (1856–1900)

Подобно пользовавшемуся орудиями предшественнику человека, шимпанзе готовится слизнуть термитов с соломинки, на которую их подцепил

В хорошем детективном романе ключи к разгадке тайны должны предлагаться читателю таким образом, чтобы они последовательно подготавливали его к развязке. Пусть она будет неожиданной и ошеломляющей (как в лучших детективных романах), но ей должна быть присуща логика — в противном случае она вызовет одно недоумение. У детективного романа об эволюции человека есть, к сожалению, один недостаток: представляя себе в общих чертах развитие сюжета и развязку (человекообразная обезьяна становится человеком), мы пока еще очень мало осведомлены о тех сюжетных ходах и поворотах, которые подводят к этой развязке. Ключи к разгадке, которые мало-помалу становятся нам известны, несомненно, объединены общей логикой, но какова конкретная суть этой логики, нам еще не ясно.

Да, конечно, мы уже установили ряд важнейших фактов. Мы знаем, что австралопитеки существовали и что один их тип развился в человека. Мы знаем, сколько примерно времени занял этот процесс, и нам кое-что известно о том, почему статус человека в конце концов достался данному примату, а не какому-нибудь другому. Чтобы установить все это, нам пришлось поближе познакомиться с некоторыми приматами, разобраться в истории их эволюции, в различиях между низшими и человекообразными обезьянами и выяснить, в чем же заключаются те особенности человекообразных обезьян, которые позволили одной из них стать человеком.

Теперь нам следует рассмотреть некоторые другие данные, чтобы получить представление о том, как, собственно, протекал процесс превращения человекообразной обезьяны в человека. И в поисках разгадки мы вновь обращаемся, с одной стороны, к окаменелостям, а с другой — к поведению приматов.

"Заняться на земле чем-то новым" — написал я в заключении предыдущей главы. Что это означает? Что первая предприимчивая обезьяна, соскользнув с дерева, прямо пошла гулять по саванне? Конечно же, нет. В течение очень долгого времени она, вне всяких сомнений, вела, скорее, древесный, чем наземный, образ жизни, пока она сама и ее потомки мало-помалу убеждались, что можно неплохо прожить и на опушке леса, и даже на открытой равнине.

Если она и ходила гулять, то недалеко. А как именно она ходила, еще неизвестно. Шервуд Уошберн (Калифорнийский университет в Беркли) после наблюдений за человекообразными обезьянами пришел к выводу, что первые гоминиды при ходьбе опирались на согнутые пальцы рук. Так ходят, напоминает он, две современные человекообразные обезьяны — шимпанзе и горилла. Благодаря очень длинным рукам и коротким ногам они способны стоять, наклонившись и слегка касаясь земли фалангами согнутых пальцев, — таким образом, часть их веса приходится на руки и они без труда удерживают равновесие. Как указывает Уошберн, примерно такую же позу принимает вратарь, готовясь взять мяч, или человек, перегибающийся через стол. Такая поза легко позволяет выпрямиться, что шимпанзе постоянно и проделывают.

Поскольку гоминиды, когда они спустились с деревьев, были не четвероногими, а своего рода брахиаторами (как и гориллу, их можно назвать "бывшими брахиаторами"), то логика подсказывает, что они начали ходить так же, как прочие брахиаторы, в свою очередь спустившиеся на землю, — на задних конечностях, опираясь на полусогнутые пальцы передних. Подобный способ передвижения нередко считается переходной стадией между четвероногостью и двуногостью.

Но не все разделяют это мнение. Антрополог Чарлз Окснард обращает внимание на то, что человеческая лопатка похожа на лопатку орангутана, который при ходьбе, как правило, не опирается на пальцы. Это позволяет предположить, что древнейший гоминид имел крупное туловище, как у орангутана, по деревьям передвигался, повисая и раскачиваясь на руках, а спустившись на землю, сразу начал передвигаться на двух ногах (как нынешние гиббоны), обойдясь без стадии опирания на пальцы.

Дэвид Пилбим (Йельский университет) указывает на интересную особенность, связанную с позвоночником. Судя по найденным до сих пор экземплярам, позвоночник австралопитека имел шесть поясничных позвонков. У шимпанзе и гориллы их всего три-четыре, и представляется вероятным, что два-три поясничных позвонка они утратили в процессе эволюции, определившей их нынешнюю походку. Следовательно, гоминид, по-прежнему обладающий пятью-шестью поясничными позвонками, возможно, стадии опирания на полусогнутые пальцы не проходил вовсе. Когда скелет, найденный Доном Джохэнсоном, будет изучен подробно, возможно, нам удастся более точно определить время утраты этих позвонков.

Но как бы то ни было, выпрямлялись ли наши предки, отталкиваясь пальцами от земли, или с самого начала кое-как ковыляли на двух ногах, хорошо ходить они научились не сразу. Куда легче представить себе, что истинная двуногость вырабатывалась постепенно, в течение долгого начального периода наземного существования, поскольку силы естественного отбора благоприятствовали прямохождению, чем поверить, будто это произошло мгновенно. Вспомним хотя бы, что успешное передвижение на двух ногах требует особого строения стопы и таза, а также мощных ножных и ягодичных мышц и что у человекообразных обезьян, ведущих древесный образ жизни, нет ни того, ни другого.

Какие же силы тут действуют? У Уошберна есть ответ и на это. Он напоминает нам, что человекообразные обезьяны — брахиаторы, а потому обладают зачатками прямой осанки, которой низшие обезьяны лишены вовсе, и что некоторые из них пользуются орудиями. Уошберн помещает человекообразную обезьяну, которой суждено стать человеком, в новую среду обитания — она живет уже не на деревьях, а на земле, где все время надо что-то поднимать, где валяются камни, которые можно бросать, ветки и сучья, которыми можно размахивать, угрожая или защищаясь. Он предполагает постепенное изменение пищевого рациона — если прежде она питалась главным образом сочными плодами, то теперь ест практически все, что можно найти на земле. Эту новую пищу приходится разбивать, разминать, убивать, из-за нее надо драться, вступать в конкуренцию с другими животными. Уошберн считает, что такая ведущая наземный образ жизни человекообразная обезьяна неизбежно должна все больше и больше пользоваться руками — чтобы носить предметы, чтобы орудовать предметами, чтобы драться предметами. Вот такое использование разных предметов в различных целях и стало, по мнению Уошберна, той движущей силой, которая выработала у предка человека постоянное прямохождение.

Короче говоря, человек стал двуногим потому, что начал пользоваться орудиями. Доказательство использования орудий на очень ранней стадии Уошберн видит в том, что клыки у самца австралопитека, как свидетельствуют их окаменевшие остатки, были удивительно невелики. У прочих крупных приматов, ведущих наземный образ жизни, — у шимпанзе, гориллы и особенно у павиана — клыки самцов огромны. Это подлинные клыки, которые, в частности, могут, по-видимому, служить для защиты от крупных наземных хищников. Самцы-гоминиды обитали на земле, но не имели такого средства обороны, из чего следует, что у них для защиты имелось нечто другое. Орудия и оружие — утверждает Уошберн.

Итак, использование орудий содействовало развитию двуногости. Но само собой разумеется, связь могла быть прямо обратной, как считают некоторые специалисты, в частности английский антрополог Бернард Кэмпбелл и южноафриканский зоолог Дж. Т. Робинсон. Такая гипотеза подразумевает, что человек был уже двуногим тогда, когда впервые покинул деревья, и именно эта особенность позволила ему пользоваться орудиями, так как освободила руки для того, чтобы носить предметы. Если гоминид ходил на двух ногах с самого начала, естественный отбор неизбежно должен был совершенствовать и далее кости таза и ног гоминида, а также их мышцы в направлении, наиболее благоприятном для такого способа передвижения.

Но если можно спорить о том, употребление ли орудий стимулировало прямохождение или прямохождение позволило пользоваться орудиями, то роль использования орудий в развитии мозга гоминидов и в становлении их человеческих качеств признается всеми с полным единодушием.

Следует заметить, что шимпанзе, хотя они пользуются орудиями и изготовляют их, в сущности, по-настоящему в орудиях не нуждаются и могут прекрасно обходиться без них. Тем не менее у шимпанзе есть эта удивительная способность — пусть малоразвитая и ненужная для выживания, но она существует. И пример шимпанзе доказывает, что у человекообразной обезьяны с достаточно ловкими руками и пальцами может возникнуть привычка пользоваться простейшими орудиями просто потому, что она проводит много времени на земле, где в изобилии валяются камни, палки и всякие другие предметы, которые легко подобрать.

Мы никогда не узнаем, какой шимпанзе первым научился выуживать термитов с помощью соломинки и сколько времени потребовалось, чтобы это стало общей повадкой. Джейн Гудолл пока еще не выяснила, откуда такая форма поведения берется у современных шимпанзе: открывает ли каждый из них этот способ для себя заново благодаря врожденной сметке или же молодые обезьяны перенимают его у старшего поколения. По наблюдениям Джейн Гудолл, у детенышей есть полная возможность учиться у взрослых: молодые шимпанзе внимательно следят за действиями старших и часто подражают им.

Она открыла у своих шимпанзе еще один талант — умение бросать различные предметы. Это крайне интересно по нескольким причинам. Как следует из ее наблюдений, умение это, во-первых, приобретено давно: многие особи пускали его в ход при самых различных обстоятельствах. Во-вторых, оно несомненно приносит пользу, хотя меткость шимпанзе оставляет желать много лучшего. В их жизни большую роль играют запугивание и агрессивные демонстрации. Они прыгают на месте, размахивают руками, ухают, визжат, кидаются вперед. Такие действия выглядят еще более внушительными, когда животное вдобавок швыряется палками, камнями и всем, что ему под руку попадется. Разумеется, это умение вошло в систему видового поведения именно потому, что оно полезно.

В настоящее время шимпанзе никак нельзя причислить к чемпионам по метанию. Бросает он палки и камни очень недалеко и редко попадает в цель, если до нее больше чем полтора метра, — такие результаты вряд ли произвели бы впечатление на тренера по легкой атлетике. Но не надо забывать, что шимпанзе бросает свои метательные снаряды для того, чтобы производить впечатление не на тренеров, а на других шимпанзе, на павианов, леопардов и прочих врагов. А для такой публики этого более чем достаточно. Совершенно очевидно, что умение бросать способствует выживанию, и можно предположить, что шимпанзе, если оставить их в покое на достаточно долгий срок, научатся бросать много лучше, чем теперь.

Да и в настоящее время отдельные особи способны приобретать заметно большую сноровку. В Гомбе-Стрим таким был, например, Мистер Уорзл (чтобы легче распознавать своих шимпанзе, Джейн Гудолл давала им клички). Оказавшись в необычных условиях, Мистер Уорзл научился бросать камни гораздо лучше, чем он делал это прежде, — достижение поистине замечательное. Чтобы облегчить наблюдения, Джейн Гудолл старалась привлечь шимпанзе в свой лагерь и для этого выкладывала там бананы. Однако столь неестественное обилие пищи привлекало не только шимпанзе, но и обитавших по соседству павианов, что приводило к стычкам. Павианы быстро разобрались, какие шимпанзе (главным образом самки и детеныши) отойдут от бананов, если ринуться на них всем скопом. Но отогнать Мистера Уорзла им не удавалось: он упрямо оставался на месте, поднимал с земли все, что подвертывалось под руку, и швырял в павианов. Иногда это были просто листья, а как-то раз, к большому удовольствию своих врагов, он бросил в них гроздь бананов. Но постепенно Мистер Уорзл осознал, что лучше всего для его намерений подходят камни, и со временем он начал всему предпочитать их, выбирая какие побольше.

Одним из наиболее поразительных событий в Гомбе-Стрим было стремительное восхождение по иерархической лестнице самца Майка, вначале находившегося на очень низкой ее ступени. Майк добился доминирующего положения среди самцов группы, проявив редкостную сообразительность — он нашел совершенно новое устрашающее оружие и с его помощью терроризировал остальных самцов, которые до той поры безнаказанно пинали и гоняли его.

Положительная обратная связь, ведущий механизм эволюции человека; заключается в усиливающем воздействии, которое одна сторона развития оказывает на другие: так, прямохождение (верхний ряд) само по себе не создало умения хорошо бросать (второй ряд), но способствовало его улучшению, а это благоприятно сказывалось на развитии прямохождения. Все шесть эволюционных изменений, прослеженные горизонтально (стрелы), взаимодействовали между собой подобным образом, хотя связать отдельные этапы по вертикали невозможно

Майк обнаружил, что в палатке Джейн Гудолл лежат пустые канистры из-под керосина. Он заходил туда, брал две-три пятнадцатилитровые канистры и кидался в нежданную атаку на компанию доминирующих самцов, которые безмятежно обыскивали друг друга.

Такие атаки у шимпанзе — результат нарастающей ярости или возбуждения, которые находят выход в стремительной пробежке вперед (часто в вертикальной позе.) При этом нападающий ухает, размахивает руками, швыряется ветками и вообще ведет себя агрессивно. Обычно доминирующий самец просто не обращает внимания на подобные угрозы подчиненного самца и спокойно позволяет ему пробежать мимо. Но атаки Майка были настолько эффектными, что игнорировать их было невозможно. Он бежал, толкая перед собой канистры и поднимая оглушительный грохот, так что остальные самцы бросались врассыпную, устрашенные этим грохотом не меньше, чем катящимися к ним огромными канистрами. Поле битвы оставалось за Майком — волосы у него вздыбились, глаза свирепо сверкали, и он пыхтел от ярости. Разбежавшиеся самцы постепенно возвращались и проделывали обычные для шимпанзе умиротворяющие действия: осторожно дотрагивались до него, робко обыскивали, приближались к нему, опустив голову, — словом, выражали ему ту же покорность, какую прежде выражал им он.

После того как Майк проделал свой номер с канистрами несколько раз, Джейн и Гуго решили, что такие демонстрации слишком опасны и надо положить им конец. Они спрятали канистры. Но Майк уже добился своего: остальные самцы боялись его и уважали, а вскоре ему удалось подчинить даже высшего по рангу Голиафа с помощью обычной демонстрации — прыжков и размахивания ветками. С этого момента Майк прочно занял положение на вершине иерархической лестницы и удерживал его несколько лет. Наибольшее впечатление на Джейн Гудолл (и на меня после некоторого размышления) произвело то обстоятельство, что Майк, по ее наблюдениям, кидался в атаку преднамеренно. Он не впадал в непроизвольное возбуждение, которое обычно завершается у шимпанзе атакой, а хладнокровно выбирал подходящий момент. Он сначала хватал канистры, а уж потом принимался доводить себя до исступления.

Опять-таки ситуация была необычной — металлические канистры на деревьях не растут. И реакция Майка, как и реакция Мистера Уорзла, быстро научившегося бросать камни, указывает на пластичность психики, на способность к импровизации, которая присуща смышленому и физически ловкому животному и проявляется, когда оно попадает в непривычное положение или перед ним открывается возможность найти новый выход из уже известной ситуации.

Итак, дано: способность шимпанзе (и предположительно их предшественников) пользоваться орудиями и действовать по-новому, сообразно с обстоятельствами, а также спокойное однообразие лесного существования, которое шимпанзе вели миллионы лет и которое не стимулировало их эволюцию так, как могла бы стимулировать другая среда обитания. Спрашивается: в каких условиях и в какой среде животное, наделенное такой же способностью, могло бы эволюционировать быстрее?

Многие антропологи считают, что все свелось просто к переходу на землю — на открытое пространство у опушки тропического леса и дальше в саванну. Столь новая среда с новыми источниками пищи, новыми возможностями и новыми опасностями, естественно, требовала от животного, потенциально к этому готового, новых путей приспособления. Считается, что именно здесь у наших предков-гоминидов выработались особые качества, которые в конце концов привели к возникновению человека. Но даже предложить теорию, которая объяснила бы эту эволюцию, нелегко. Пусть павиан не стал человеком, потому что был четвероногой обезьяной и поэтому не мог обрести ни способности пользоваться орудиями, ни двуногости, и пусть горилла с шимпанзе тоже не достигли статуса человека из-за того, что уютно устроились в своих лесных нишах и у них не было никакого эволюционного стимула переселяться в саванну и вырабатывать образ жизни, связанный с прямохождением, но чем объясняется успех третьей большой человекообразной обезьяны, как давным-давно назвал нашего предка Чарлз Дарвин? Для убедительного разрешения этой проблемы необходимо найти какое-то логичное объяснение, почему наши предки гоминиды оказались на земле у кромки леса иди в открытой саванне, а также логично объяснить, каким образом взаимодействие такой среды с особыми качествами гоминидов создало человека.

Оба этих объяснения требуют в конечном счете исследования вопроса о положительной обратной связи, то есть о взаимном усиливающем воздействии, которое предположительно оказывали особые качества проточеловека, стимулируя друг друга к дальнейшему и быстрейшему взаиморазвитию. Положительная обратная связь — явление широко известное. Она отчетливо проявляется, например, в образовании при соответствующих условиях необычно больших океанских волн или в нарастании вибрации, которая порой возникает в машинах, когда сами волны способствуют возникновению значительно больших волн, а вибрация — значительно более сильной вибрации. Есть все основания предположить наличие положительной обратной связи и в эволюционных процессах. Но тут возникает еще одна проблема, которая становится очевидной, если выразить элементы, составляющие модель обратной связи, в вопросах и ответах.

Вопрос. Значит, древнейшие гоминиды пользовались орудиями?

Ответ. Мы предполагаем, что да. У них, как у шимпанзе, была такая потенциальная способность, и они сохранили ее, покинув лес.

Вопрос. Но что стимулировало ее развитие?

Ответ. На открытой местности им требовались орудия, чтобы защищаться от врагов.

Вопрос. А почему?

Ответ. Потому что клыки у них были небольшими.

Вопрос. А почему клыки у ник были небольшими?

Ответ. Потому что большие клыки им уже не были нужны. Они овладевали прямохождением, а это давало им все больше возможностей пользоваться оружием. Оружие позволяло им успешнее защищаться, и большие клыки утратили свое значение как средство защиты.

Это — классическая модель положительной обратной связи. Стоит привести ее в действие, и уже нетрудно увидеть, как каждый элемент в ней содействует развитию всех остальных, включая и беспредельно важный побочный продукт — развитие мозга. Беда, однако, в том, что возникает замкнутый круг: клыки ведь не становятся маленькими оттого, что вам нужны орудия и прямая осанка для защиты, поскольку у вас маленькие клыки.

На это логическое хождение по кругу указал английский антрополог Клиффорд Джолли, который замечает, что, чем совершеннее модель положительной обратной связи, тем труднее привести ее в действие. Если все связано такой точной зависимостью со всем остальным, утверждает он, то ничего вообще происходить не будет.

Размышляя над этой дилеммой, Джолли пытался найти элемент, который не зависел бы от остальных и получил бы первоначальный толчок извне. Его, как и многих других антропологов, поразило различие между зубами древнейших гоминидов и остальных человекообразных обезьян. Эти маленькие клыки и резцы — и непомерно крупные коренные зубы — требовали какого-то объяснения.

Поскольку зубы и строение челюсти явно связаны со способом питания, Джолли решил, что объяснение особенностей строения зубов древнейшего гоминида по логике вещей следует искать в переходе от одного типа пищи к другому — плоды уступили главное место иной пище. Полностью развившийся современный Homo sapiens все еще в больших количествах потребляет зерна различных злаков (то есть семена травянистых растений), и Джолли предположил, что в незапамятные времена древнейший гоминид начал есть большие количества семян.

Анализ этой гипотезы, который дает Джолли, очень сложен, а аргументы, опирающиеся на особенности зубов, слишком специальны, чтобы приводить их здесь, но она достаточно стройна, и доводы в ее пользу очень любопытны.

Начнем с характеристики самой экологической ниши: открытая местность (вернее, огромные просторы) и резко выраженные сезонные изменения погоды. Для нормальной жизни травянистой степи необходимо чередование сезонов дождей и сухих сезонов. В тропиках вода — главное препятствие на пути неумолимо наступающих лесов: излишек воды в определенные сезоны, когда она разливается по равнине, и нехватка ее в остальное время года. И то и другое мешает росту деревьев. Степные пожары, время от времени вспыхивающие от молний в сухие сезоны, также уничтожают неокрепшие ростки деревьев. И наконец, древесную поросль объедают и вытаптывают стада пасущихся травоядных животных, которые немедленно заселяют степь, едва она возникает.

Как бы то ни было, в открытой местности с ее злаками человекообразную обезьяну, чьи пальцы способны быстро подбирать, вылущивать или обдирать мелкие семена, ждет новый и обильный источник пищи. В наши дни так питаются павианы да некоторые шимпанзе, приспособившиеся к периодическому пребыванию в открытой местности, куда они перебираются на сухой сезон, когда находить привычную пищу в лесу становится труднее. И нет никаких причин считать, что наш гоминидный предок не делал того же.

Что требуется для полноценного питания семенами? Крупные коренные зубы для постоянного перетирания большого количества мелких твердых предметов, а также толстый слой эмали на этих зубах, который выдерживал бы подобную нагрузку. И еще — такое сочленение нижней челюсти, которое обеспечивало бы как мощность, потребную для дробления, так и достаточную свободу движения из стороны в сторону, необходимого для перетирания.

Однако что толку от подобной подвижности, если огромные клыки, цепляясь друг за друга, препятствуют вращательному движению нижней челюсти?

Если вы возьмете в рот горстку семян подсолнуха или мака и начнете их пережевывать, то заметите две вещи. Во-первых, когда ваша нижняя челюсть, перетирая семена, ходит из стороны в сторону, передние зубы движутся так же, как задние, если не больше. Попробуйте ограничить движение передних зубов, как ограничили бы его длинные клыки, и вы убедитесь, что это заметно сковывает боковое движение задних зубов. Во-вторых, сводчатое твердое нёбо и толстый подвижный язык обеспечивают постоянное поступление семян под коренные зубы, пока первые измельчаются настолько, что их можно будет проглотить. Как уже говорилось, сочетание очень больших коренных зубов, небольших клыков как у самок, так и у самцов, относительно небольших резцов и сводчатого твердого нёба характерно для австралопитеков, но не для человекообразных обезьян.

В этом-то, по мнению Джолли, и заключается причина своеобразной эволюции зубов древнейших гоминидов, тот первоначальный толчок, который привел в действие механизм положительной обратной связи. Если новая среда обитания изобилует мелкой твердой пищей вроде семян и эволюционное преимущество получают самцы с относительно небольшими клыками, позволяющими полнее использовать эти пищевые ресурсы, естественный отбор приведет к уменьшению клыков у всего вида.

— Позвольте! — воскликнет бдительный скептик. — А как же павианы? Ведь павианы обладают огромными клыками, обеспечивающими им защиту на земле, не так ли? Так почему же они сохранили такие зубы, хотя и стали питаться семенами?

Для ответа на этот вопрос необходимо вернуться к принципиальному различию между гоминидами и низшими обезьянами, которое заключается в том, что первые в отличие от вторых обладают жизненно важной наследственной способностью к прямохождению, а также зачаточным умением пользоваться орудиями. Если гоминид научится защищаться или хотя бы отпугивать врагов с помощью оружия, большие клыки перестанут быть ему нужны. А павианам они нужны — и павианы сохраняют их по сей день.

Во всяком случае, некоторые павианы. Одно время существовали павианы ныне вымершего вида Simopithecus. Они, по-видимому, вели наземный образ жизни, питаясь корнями, листьями и семенами травянистых растений. Четыре миллиона лет они были довольно широко распространены в Африке, но около двухсот тысяч лет назад вымерли, предположительно не выдержав конкуренции с человеком. Симопитеки интересны тем, что они имели очень большие коренные зубы, а клыки у самцов были довольно маленькими для павианов.

Размышляя об этих особенностях симопитеков, Джолли воссоздал картину того, как на протяжении долгого наземного существования в связи с новым способом питания зубы у них постепенно утрачивали сходство с зубами других павианов, как в такой же среде обитания и под воздействием предположительно такого же способа питания зубы гоминидов стали отличаться от зубов их предков.

Подробно и глубоко анализируя особенности симопитеков, Джолли обнаружил данные, которые, как он считает, убедительно подкрепляют главное его положение — что древний человек в основном питался семенами. Он провел подробнейшее физическое сравнение вымершего гоминида, ведшего наземный образ жизни (австралопитека), и его близкого, ныне живущего родича (шимпанзе), с одной стороны, и вымершего, ведшего чисто наземный образ жизни павиана (симопитека) и современных павианов — с другой. Это сравнение показало, что различия между австралопитеком и шимпанзе очень часто совпадают с различиями между симопитеком и другими павианами. Иными словами, вымерший гоминид и вымерший павиан похожи в том, что отличает их от ближайших родичей. Взглянем на это любопытное положение по-другому: если у гоминидов вообще есть нечто общее с павианами, то почему у них гораздо больше общего с симопитеками, чем с другими павианами?

Действительно, почему? Сравнения, проведенные Джолли, хотя сами по себе и не составляют неопровержимого доказательства, тем не менее выявляют интересную параллель и, несомненно, дают основания полагать, что "третья обезьяна" появилась в открытой саванне очень рано; вначале она, вероятно, еще не была двуногой, однако обладала способностью ходить, опираясь на полусогнутые пальцы, и умением использовать орудия и оружие, что не только позволило ее коренным зубам и клыкам измениться в соответствии с новой диетой, львиную долю которой составляли семена, но и привело к более интенсивному использованию орудий, к увеличению ловкости рук и пальцев, к двуногости — и все это вместе стимулировало дальнейшее развитие мозга. А уж это (наконец-то!) создает прямоходящую человекообразную обезьяну именно там, где требуется, — в саванне, и именно с теми зубами, которые, как указывают окаменевшие остатки рамапитека и австралопитека, ей и полагаются.

К несчастью, как это нередко бывает в палеоантропологии, далеко не все согласны с Джолли. Так, Шервуд Уошберн не принимает исходной гипотезы о питании семенами. По его мнению, способ питания не объясняет, почему у австралопитеков появились их своеобразные зубы — крупные коренные и маленькие клыки. Уошберн полагает, что эти особенности должны восходить к специфическим видам деятельности — к все более интенсивному использованию орудий и оружия и к развитию охоты.

Насколько я понимаю, Джолли согласился бы с Уошберном в вопросе о важности как использования орудий, так и охоты — но только для объяснения того, каким образом зубы австралопитека изменились в человеческие. Сам же он заглядывает дальше в прошлое: его интересует, каким образом зубы человекообразной обезьяны изменились в зубы австралопитека.

Итак, к чему же мы пришли? Употребление в пищу семян или использование орудий? Быть может, сочетание того и другого, причем вначале важнее была роль семян, а затем — орудий? Бесспорно, Уошберн очень убедителен в своем предположении, что использование орудий на какой-то стадии оказалось решающим фактором во все убыстряющемся процессе становления человека и что охота приобретала в жизни гоминидов все большее и большее значение. Но эти два вопроса очень важны, и их необходимо рассмотреть и обсудить подробнее.

Глава пятая

Жизнь человекообезьян в сообществах

Тот, у кого в роду нет ни глупцов, ни плутов, ни попрошаек, был зачат ударом молнии.

Томас Фуллер (1608–1661)

В Гомбе-Стрим, в Танзании, самец-шимпанзе играет с маленьким братом. Во время игры малыш легко стоит на двух ногах, что указывает на зачатки прямохождения у шимпанзе и подчеркивает их близкое родство с человеком. Поза старшего животного типична для человекообразной обезьяны, опирающейся при ходьбе на полусогнутые пальцы длинных рук

Прямоходящая обезьяна! С зубами гоминида!

Вначале только это и ничего больше — если не считать споров о времени возникновения, причине и даже степени прямохождения. Но ведь все отнюдь не сводится к прямохождению и к тому, как наши предки его обрели: есть и другие важнейшие черты "человечности", которые надо проследить до единственного в своем роде переселения лесной человекообразной обезьяны в открытую саванну.

Рассматривать, как в подобной обстановке шел эволюционный прогресс существа, столь сложного, как проточеловек, чрезвычайно трудно, поскольку прогресс этот слагается из множества взаимосвязанных моментов развития, которые все зависят друг от друга и воздействуют друг на друга. Даже если мы на минуту предположим, что изменение пищевого предпочтения (постепенная замена фруктов в дневном рационе на корни, семена и мясо) послужило катализатором, давшим толчок всему процессу, загадка тем не менее будет напоминать коробочку с секретом — с какой все-таки стороны она открывается?

Приступить к поискам лучше со стороны, помеченной "социальная структура", и рассмотреть, в какого рода группы, скорее всего, объединялись эти первые ступившие на землю человекообразные обезьяны. Но возможно ли установить, какими они были, столько миллионов лет спустя?

Установить — нет, но предложить достаточно правдоподобные догадки, пожалуй, можно. Поскольку древние гоминиды находились в тесном родстве с предками шимпанзе и поскольку они делили среду обитания — саванну — с предками павианов, полезно будет в поисках данных об их социальной структуре обратиться к наблюдениям за ныне живущими потомками этих двух обезьян. Между этими сообществами существует много важных различий, но тем интереснее сходство, которое между ними есть. И наиболее интересно, конечно, то обстоятельство, что их сообщества высокоорганизованны.

Сообщества павианов или шимпанзе — это вовсе не случайное скопление прыгающих, вопящих взбалмошных диких тварей; наоборот, эти сообщества удивительно устойчивы, дисциплинированны, и обычно в них царит полный порядок, поддерживающийся благодаря сложному взаимодействию пяти основных факторов. Первый из них — узы, связывающие мать и детеныша. Второй — возраст животного, регулирующий его переход от одной роли в группе к другой. Третий — непрерывающиеся родственные отношения животного с братом, сестрой или матерью. Четвертый — отношения взрослых самца и самки. Пятый — доминирование, то есть соотношение рангов животных в социальной организации группы.

Нетрудно заметить, что эти же, пять факторов сохраняют свою важность и в человеческом обществе. То есть в течение очень долгого времени у трех разных видов игра велась почти одна и та же — отличался только счет очков и цвет формы. Для человека, для шимпанзе и для павиана основной проблемой в жизни все еще в значительной степени остается проблема уживания с остальными членами своей группы.

Антрополог Шервуд Уошберн и психиатр Дэвид Хэмберг (Стэнфордский университет), рассматривая поведение приматов, признавали важность группового образа жизни. "Группа — это средоточие знаний и опыта, намного превосходящих знание и опыт отдельных ее членов, — писали они. — Именно группа обеспечивает накопление опыта и связь поколений. Адаптивная функция удлиненного биологического детства состоит в том, что животное получает достаточно времени для обучения. В течение этого периода животное учится у других членов группы, а они защищают его и оберегают. Медленное развитие вне группы означало бы гибель для индивида и вымирание для вида".

Детеныш павиана познает жизнь, играя с подростком, который хватает его за хвост

Ласково валит на землю

Притворно кусает. Детеныш узнает, что его могут трепать, не причиняя боли

Подросток в свою очередь позволяет детенышу куснуть себя

Такие игры способствуют дружбе, полезной для будущей взрослой жизни

Присутствие бдительной матери малыша (справа) гарантирует безопасность игры

"Удлиненное биологическое детство". Вдумайтесь в смысл этих слов. Самцу-павиану, чтобы стать взрослым, требуется шесть лет, шимпанзе — десять-пятнадцать. Без такого медленного развития высший примат попросту не успел бы узнать все, что ему необходимо узнать, чтобы приспособиться к сложному обществу, членом которого он стал с рождения. Сравнение с муравьями и пчелами, к которому часто прибегают, правомерно лишь до известной степени. Эти насекомые действительно образуют высокоорганизованные сообщества, но индивидуально они не учатся практически ничему. Им это не нужно: их реакции запрограммированы генетически, их поведение подчинено жесткой схеме.

Но в гибком обществе, где место программирования занимает обучение, где индивиду постоянно приходится делать выбор между разными возможностями и вступать в разнообразные отношения, длительный период детства и обучения абсолютно необходим.

Период обучения подозрительно смахивает на игру, да это и есть игра. Для шимпанзе детские игры равносильны посещению школы. Он наблюдает, как его мать ищет пищу, и начинает искать пищу сам. Он наблюдает, как она устраивает гнездо для ночлега, и сам устраивает маленькое гнездо — не для того, чтобы спать, а для развлечения. Позже в течение долгого подросткового периода он набирается от своих сверстников физических приемов, которые понадобятся ему во взрослом состоянии, а кроме того, постигает более сложные психологические приемы, то есть учится ладить с другими, причем узнает не только, как истолковывать их настроения, но и как выражать свои собственные, чтобы они были поняты. Шимпанзе, который не научится общаться с себе подобными, вряд ли доживет до зрелости.

Таким образом, обучающийся обретает определенное место в среде своих сверстников: сначала в бесцельных играх, позже через более целенаправленные действия, которые помогут установить его ранг несколько лет спустя, когда он станет взрослым. Короче говоря, есть два источника обучения, две системы взаимоотношений, создающие сообщество приматов: во-первых, семейные взаимоотношения (мать, детеныш, подросший детеныш) и, во-вторых, более широкие взаимоотношения каждого животного со всеми остальными членами группы.

Одна из наиболее характерных особенностей стада павианов — это доминирование самцов. Во многих изученных стадах павианов имеется самец номер один, которому остальные самцы во всем уступают. (Нередко в стаде бывают два доминирующих самца — или даже три и больше, — они объединяются, чтобы удержать за собой главенствующее положение, сохранить которое в одиночку им не удалось бы.) Прочие самцы располагаются в нисходящем порядке по остальным ступеням иерархической лестницы. Хотя непрерывно происходят мелкие стычки за более высокое положение, а порой и длительные ожесточенные схватки за место наверху (чего, собственно, и следует ожидать, поскольку именно туда устремляются наиболее сильные, смышленые и решительные животные), иерархия подчинения, раз сложившись, оказывается весьма устойчивой. Животные с высоким положением живут припеваючи — остальные всегда готовы без спора уступить им пищу, самку, удобное место для спанья, обыскивать их или подставлять себя для обыскивания и т. д.

Собственно говоря, именно поведение подчиненных животных обеспечивает постоянный порядок в стаде, а вовсе не свирепость доминирующих самцов. Животные, стоящие на низших ступенях иерархической лестницы, покорны, они знают свое место так же, как мелкий служащий страховой компании знает свое место и не пробует спорить с директором. Страховая компания долго не просуществовала бы, если бы мелкие служащие постоянно возражали директору или если бы директор считал необходимым каждые несколько минут выбегать в коридор, бить себя кулаком в грудь и кричать: "Я здесь хозяин!"

У шимпанзе доминирование проявляется далеко не так четко, как у павианов. Члены группы относятся друг к другу очень терпимо, и точный статус нередко оказывается затушеванным. У павианов же иерархия соблюдается очень строго. Такая разница, как полагают, возникла из-за различия в образе жизни этих двух видов. Стадо павианов обитает на земле, где естественный отбор активно способствует появлению крупных агрессивных самцов, способных защитить стадо от хищника или хотя бы отвлечь его внимание ложными атаками, пока самки и детеныши убегают к спасительным деревьям. В результате у павианов половой диморфизм выражен очень ярко, то есть самцы заметно отличаются от самок. Они крупнее (порой вдвое), гораздо сильнее, их клыки и челюсти много больше, а темперамент воинственнее, и они никому не спускают ни отступлений от правил поведения, ни покушений на их статус. Кроме того, они очень ревниво относятся к "своим" самкам, когда у тех начинается течка. Все эти черты способствуют возникновению авторитарного сообщества, где доминирующий самец, даже не оскаливая зубов, одним взглядом ставит на место забывшегося подчиненного самца.

Эта авторитарность сообщества павианов всегда производила большое впечатление на наблюдателей. Мощная иерархия с ее многообразием нюансов угрожающих сигналов ("Берегись, я очень опасен") и не менее важными ответными знаками умиротворения ("Я знаю, я ничего дурного в виду не имею"), вне всяких сомнений, является той силой, которая скрепляет сообщество и препятствует потенциально опасным и чрезвычайно раздражительным животным разорвать друг друга в клочья. И все-таки было загадкой, почему драки происходят относительно редко, особенно в больших стадах, насчитывающих полсотни, а то и сотню животных, где непрерывное проникновение крепких молодых самцов в группу взрослых, растущие притязания тех, кто уже достиг зрелости, и ослабление влияния стареющих вожаков, казалось бы, должны исключать самую возможность устойчивой многоступенчатой иерархии. И наконец, почему каждое молодое животное не начинает свой путь с нижней ступени, постепенно пролагая себе путь наверх?

Тщательные наблюдения двух специалистов по павианам, Ирвина ДеВора и К.Р.Л. Холла, помогли найти ответы на некоторые из этих вопросов. Когда удалось более точно установить родственные связи внутри стада, выяснилось, что стабильность его социального устройства зависела не столько от самцов, сколько от самок, высоко стоящих на иерархической лестнице. Правда, первоначально эти самки в какой-то мере получили свой статус благодаря близости с доминирующими самцами, но, кроме того, они образовали самостоятельную преемственную аристократическую группу, опирающуюся на родственные связи: мать — дочь и сестра — сестра. Раз возникнув, эта аристократия непрерывно упрочивалась. Привилегированные самки (обычно близкие родственницы) постоянно держались в середине стада — наиболее выгодном месте, относительно безопасном от хищников. Там они дружески обыскивали друг друга, как члены тесного кружка избранных, и выращивали детенышей в обстановке уюта и безопасности, которой были лишены самки, стоявшие на низших ступенях иерархической лестницы. Эти последние были вынуждены держаться на периферии стада в пугливом ожидании укусов или шлепков от животных, занимающих верхние ступени лестницы. Не решаясь силой обосноваться в середине стада, где властвовала тесно сплоченная группа аристократок, они передавали эту робость и неуверенность в себе своим детенышам.

И наоборот, детеныши доминирующих матерей получали заметно больше шансов в свою очередь занять доминирующее положение. С молоком матери они всасывали смелость и решительность. С дней младенчества они играли с другими привилегированными малышами. Они, так сказать, обучались в аристократической школе, заводили полезную дружбу и получали все возможности для успешной павианьей карьеры.

Жизнь сообществ шимпанзе даже еще более сложна, чем у павианов, так как роли в ней распределены не столь строго и остается больше свободы для выражения индивидуальности. Поскольку шимпанзе живут в лесу, где наземные хищники угрожают им гораздо меньше, им незачем быть настолько драчливыми и тесно сплоченными, как павианы, и они такими не стали. По той же причине половой диморфизм у них выражен гораздо слабее. Хотя их сообществам присуща иерархия, она далеко не так четка и строга, как у павианов. Сообщества шимпанзе много более свободны, восприимчивы к новому и терпимы. Сексуальная ревность им чужда, наоборот, для них характерен полный промискуитет. Когда самка находится в состоянии эструса, то самцы в группе, которых она привлекает, добродушно ждут своей очереди, тем более, что ждать приходится недолго, поскольку сам акт занимает лишь несколько секунд и совершается словно мимоходом — иногда самец даже не перестает жевать банан или же спокойно терпит у себя на спине любопытного детеныша.

У животного с интеллектом шимпанзе, чей спектр различных реакций, куда более широкий, чем у павиана, создает возможность для более сложных отношений между отдельными особями, как будто уже брезжит зарождающаяся способность осознавать других. Шимпанзе, вероятно, эгоцентричны на девяносто девять процентов. Но нередко можно наблюдать, как они милостиво делятся пищей (обычно уже насытившись) или совершают еще какие-нибудь действия, позволяющие предположить, что они в определенной мере сознают потребности своих сородичей и считаются с ними. Доминирующий самец, который задал трепку другому самцу или напугал его, тут же прикасается к нему, чтобы успокоить и ободрить. Семейные узы прочны и сохраняются долго. Отчасти это объясняется тем, что шимпанзе взрослеют очень медленно, и детеныш, подрастая, сохраняет тесную связь с матерью, а также со старшими братьями и сестрами. Очень соблазнительно усмотреть в таких оттенках отношений первые намеки на семью, на любовь, умение поступаться собой и другие свойства, которые мы привыкли считать исключительно человеческими. Однако торопиться с подобными выводами опасно. Пока мы можем сказать только, что животное, похожее на то, которое описано выше, мало-помалу переселялось в саванну, где оно столкнулось с необходимостью выработать совсем иной образ жизни, приспособленный к новым условиям, — иначе оно вымерло бы.

Павианы общаются друг с другом при помощи разнообразных сигналов. На фотографии слева доминирующий самец зевает — но это не выражение скуки, а угроза, подкрепленная демонстрацией зубов и светлых век

Павиан выражает покорность, подставляя зад доминирующему самцу

Павиан легким шлепком успокаивает его

Для нас семья — отец, мать, дети — это нечто само собой разумеющееся, что вполне естественно, поскольку семья очень долго играла центральную роль в эволюции человека, и мы попросту забываем, что было время, когда она не существовала в нынешней форме. Если, размышляя о том, как начала складываться семья у гоминидов, мы возьмем за возможный образец семью шимпанзе с ее спокойными привязанностями и длительно сохраняющимися родственными узами между матерью и детенышем, а также между детенышами разных поколений, нам придется объяснить, откуда в такой семье появился новый член — отец. Ведь в сообществах шимпанзе отцов не существует. Дружеский промискуитет исключает само понятие отцовства, да отцы и не нужны. Пищи в лесу достаточно (то есть отец-кормилец не требуется), а опасных животных почти нет (то есть не требуется отец-защитник). Так каким же образом в семье появляется отец?

Появился ли он в результате возникновения длительной сексуальной привязанности между отдельными самцами и самками? Едва ли стоит указывать, что в отличие от шимпанзе для людей характерны прочные узы между мужчиной и женщиной, привязанность, которая сильна и постоянна независимо от физиологического состояния женщины. Но как и когда у людей возникли такие отношения, остается пока полной тайной. Можно предположить, что у добродушных животных вроде шимпанзе, которые получают удовольствие от физического соприкосновения — от обыскивания, поглаживания и даже от того, что они сидят или лежат, прижавшись друг к другу, — всякое изменение в среде обитания или в структуре сообщества, заставляющее самца и самку много времени проводить вместе, способно привести к медленному развитию постоянной взаимной сексуальной привязанности. Согласно другой гипотезе, периоды, во время которых самка сексуально восприимчива, могли под воздействием постоянного общения самца и самки постепенно удлиняться, пока не слились воедино.

Но как возникло такое постоянное общение самца и самки? У шимпанзе ничего подобного нет: самцы у них предпочитают общество самцов. Нет его и у восточноафриканских павианов, обитающих в саванне. Однако его можно наблюдать у павианов других видов, в частности у гелад и гамадрилов. И те и другие живут в открытых местностях, не только более сухих, но и с заметно большими сезонными колебаниями как погоды, так и количества пищи, чем места обитания саванных павианов, которые держатся у кромки леса, где круглый год не бывает недостатка в съестном.

Различия же в среде обитания, как обнаружил видный английский ученый Джон Крук (Бристольский университет), совпадают с различиями в структуре сообществ животных близкородственных видов. Он изучал сообщества многих животных — не только павианов, но и некоторых африканских ткачиков и антилоп. Его поразило, насколько одинаково все эти в других отношениях столь не похожие друг на друга существа реагируют на одни и те же изменения окружающей среды. На основе своих наблюдений он выдвинул следующее положение: "В сходных условиях у общественных животных складываются сходные структуры сообществ".

Выводы Крука о структуре таких сообществ опираются на данные, слишком сложные и специальные для того, чтобы рассматривать их в этой книге. Однако даже беглый обзор сообществ трех видов африканских павианов может дать достаточное представление о сути его аргументов.

Павианы обладают большим адаптационным потенциалом. Они не очень специализированны, а потому могут приспосабливаться к самым разным условиям существования. Это естественно для всякого неспециализированного и достаточно сметливого животного. Лучшим примером того служит сам человек. Благодаря своему мозгу — и культуре, которой он обязан этому мозгу, — он может жить за Северным Полярным кругом, хотя физически ничем не отличается от человека, живущего на экваторе. У павианов нет "культуры", а потому как средство приспособления к тем или иным условиям существования у них вырабатывались определенные изменения в структуре их сообщества.

Из всех африканских павианов в наиболее легких условиях живут восточноафриканские виды, обитающие в саванне, неподалеку от леса, где можно укрыться от врагов и найти безопасный ночлег на дереве и где благодатный климат обеспечивает изобилие пищи круглый год. В такой обстановке стадо представляет собой единственную и исчерпывающую форму сообщества. Семейные узы, за исключением связи матери и детеныша, выражены слабо. Фигура же отца отсутствует вовсе, если только ее в какой-то мере не напоминает доминирующий самец, которому принадлежит "право сеньора" на часть или на всех самок в стаде.

Гелады в отличие от восточноафриканских павианов обитают на склонах гор в Эфиопии. Климат там более суров, сезонные изменения погоды выражены более резко, и в определенные периоды пищи становится заметно меньше. В результате взаимоотношения самцов и самок приобретают другой характер. Днем стадо разбивается на отдельные группы, которые отправляются искать корм, каждая в свою сторону. Такая группа включает одного взрослого самца, одну или несколько самок и детенышей разного возраста. Логика подобного разделения совершенно ясна: когда пищи не хватает, для выживания вида гораздо важнее, чтобы сыты были самки и молодняк, а не избыточные самцы. До тех пор пока один сильный самец охраняет самок и оплодотворяет их во время эструса, остальные самцы могут считаться ненужными — разве что они могут занять место погибшего вожака группы или образовать новую семью с молодыми самками. При такой структуре сообщества взаимоотношения между отдельным самцом и самкой заметно более длительны и прочны, чем у павианов саванны, и в этом смысле подобная группа гелад гораздо больше походит на человеческую семью-ячейку, чем стадо павианов саванны или даже сообщество шимпанзе. Но что характерно, с наступлением сезона дождей, когда сухие склоны гор становятся богаче пищей, группы самец — самка — детеныши начинают распадаться и гелады соединяются в обычные стада с многочисленными самцами.

У гамадрилов социальная структура опять-таки имеет свои особенности. Эти павианы обитают в еще более сухих местностях, чем те, в которых живут гелады, — в скалистых районах Эфиопии и в полупустынях Сомали. В таких условиях группы с одним самцом существуют круглый год. Связь самец — самка еще более прочна, чем у гелад. Каждый самец-гамадрил относится к своему гарему весьма ревниво и не отпускает от себя самок буквально ни на шаг. Если он переходит на другое место, они идут с ним или рискуют быть укушенными. Эта поведенческая черта укоренилась настолько глубоко, что самка, когда самец ей угрожает, бежит не от него, а к нему.

Конечно, гоминиды не павианы и даже не состоят с ними в близком родстве. И тем не менее тезис Крука очень заманчив. Если социальная структура формируется окружающей средой (причем, как подчеркивает Крук, формируется она далеко не мгновенно, а в течение очень долгого времени в результате и под воздействием естественного отбора), то структура сообщества человекообразной обезьяны, переселившейся из леса на открытую равнину, где периодически наступают засушливые сезоны, в процессе приспособления к новой среде должна была претерпеть соответствующие изменения. Процесс этот мог протекать так же, как у других приматов, но сами изменения, конечно, зависели от характера местности. Если разные павианы ведут различный образ жизни, то и с гоминидами могло произойти нечто подобное — в соответствии с тем, где они поселились и какие сезонные затруднения при поисках пищи и воды испытывали. Там, где такие трудности были особенно большими, многие самцы-гоминиды, вероятно, оказывались избыточными, как и самцы-павианы, и в результате могли складываться семейные ячейки с одним самцом.

Вот так мы и нашли путь, каким в социальной структуре нашей мелкозубой прямоходящей обезьяны, обосновавшейся на открытой равнине, могла появиться фигура отца, отсутствовавшая в рыхлых, как у шимпанзе, сообществах, в которые, вероятнее всего, объединялись гоминиды, пока не расстались с лесом. Во всяком случае, к появлению в "доме" отца привела вовсе не чисто человеческая особенность — постоянная способность к половому общению (хотя в дальнейшем этот фактор и мог стать одной их тех сил, которые создали у него потребность возвращаться "домой"). Наоборот, на той стадии, о которой мы ведем речь, пытаясь выявить зачатки человеческой семейной структуры у существа, которое еще не было человеком, определяющим фактором вполне могли служить особенности среды обитания. То есть длительная совместная жизнь одного самца с какими-то самками диктовалась "экономическими" причинами. В определенных условиях образование семейных групп с одним самцом наиболее способствует выживанию.

В поисках "отца" нам пришлось идти окольным путем, и все эти объяснения опираются лишь на косвенные данные. Тем не менее поиски правдоподобного объяснения необходимы. У нас существует понятие главы семьи, которое появилось в незапамятные времена, а не возникло вдруг на пустом месте и потому требует объяснения. К тому же отец — а точнее, глава семьи мужского пола — играет ключевую роль в стольких взаимосвязанных моментах развития уже возникшего человека, что попросту невозможно представить себе его возникновение, если не принять, что эта фигура присутствовала уже очень давно.

Успокаивающие жесты и прикосновения очень важны для шимпанзе. На фотографии слева самка выражает тревогу, оскаливая зубы в "гримасе страха", а самец успокаивающе прикасается к ней

Шимпанзе обыскивают друг друга — любимое занятие, снимающее неприятные эмоции

Внизу несколько шимпанзе уютно устроились в одном гнезде

И вопрос, в сущности, ставится так: насколько давно? Павианья модель Крука словно бы указывает на большую древность связи самец — самка, поскольку она опирается на такой основополагающий фактор, как воздействие среды обитания, и, следовательно, по логике вещей должна была сложиться вскоре после перехода гоминидов к наземному образу жизни, когда они столкнулись с сезонными трудностями в добывании пищи. Это приводит нас к древнейшим из австралопитеков или даже к протоавстралопитекам, но тут уж мы вступаем в область чистых догадок.

Те, кто не согласен с Круком, говорят, что объяснения образования семьи незачем искать у павианов — так далеко в прошлом и так далеко в стороне. Они предпочитают обратиться к нашему ближайшему родичу — шимпанзе и считают, что начало возникновения семьи следует связывать с употреблением в пищу мяса и дележом пищи — обе эти черты присутствуют у шимпанзе, хотя и в слабой степени. Шервуд Уошберн, горячий сторонник такой точки зрения, утверждает, что именно они привели к возникновению постоянной связи самца и самки. Поскольку употребление в пищу мяса требует развития охотничьей сноровки, а систематическая охота приводит к совершенствованию орудий и оружия и к дальнейшему развитию двуногости, модель Уошберна подразумевает несколько более позднее формирование "семьи".

Но в любом случае все согласны, что роль самца как "главы семьи" в эволюции гоминидов очень важна. Она оказала воздействие на развитие новых (и отвечающих требованиям среды обитания) ролей самца и самки в жизни сообщества, на развитие обучения детенышей сложным новым (и отвечающим требованиям среды обитания) приемам, на развитие представления о доме, а также на развитие охоты и дележа добычи. Все это, разумеется, взаимосвязано и слагается в сложную систему положительной обратной связи.

Раз появились роли, значит, те, кто их исполняет, должны были претерпевать соответствующее эволюционное формирование. Например, в наши дни мужчины в среднем крупнее и сильнее женщин, и, несомненно, так было на протяжении миллионов лет. Эти свойства естественны для защитника и охотника: взаимосвязь между ролью и физическим сложением тут достаточно проста и пряма. Однако мужчины, кроме того, бегают быстрее женщин, и тут причинную связь уже никак нельзя назвать простой и прямой. Если бы быстроногость определялась ростом и силой, тогда самый рослый и сильный мужчина обязательно бегал бы быстрее остальных. Поскольку совершенно очевидно, что это не так, значит, должно быть какое-то другое объяснение, почему гибкая ловкая женщина бегает медленнее своего тяжеловесного супруга.

На это есть две причины. Во-первых, женщине незачем бегать столь же быстро: роль, которая возлагается на нее все больше и больше, роль матери, "хранительницы домашнего очага" и собирательницы пищи, не требует способности быстро бегать. А во-вторых, она и не может быть быстрой бегуньей, если ей предстоит рожать детей со все увеличивающимся мозгом, — таз, наилучшим образом приспособленный для этого, не слишком подходит для бега, да и для наиболее эффективной походки тоже.

Обретение истинной двуногости требовало эволюционных изменений в форме и пропорциях костей ног и таза, а также ножных и ягодичных мышц. Шимпанзе способен ходить на задних конечностях без всякого напряжения — но лишь короткое время. Он, кроме того, способен неожиданно быстро бегать. Однако шимпанзе попросту не сложен так, чтобы хорошо ходить и бегать на двух ногах. У него слишком короткие ноги и неподходящая форма ступни: большой палец торчит в сторону, словно на руке, а не обращен вперед, что обеспечивало бы упругость походки. Три главные ягодичные мышцы у него относительно малы и невыгодно размещены: мышцы, которые он может использовать при ходьбе, прикрепляются к костям таким образом, что не обеспечивают рычага, необходимого для энергичного шага. К тому же походка у шимпанзе будет ковыляющей и раскачивающейся, так как его ноги расставлены слишком широко, и, чтобы его вес приходился на ступающую ногу, ему при каждом шаге необходимо поворачивать туловище.

Для настоящего прямохождения требуются более прямые и сближенные ноги — такие, как у человека. Когда нормально сложенный мужчина стоит, сдвинув ступни, у него соприкасаются внутренние поверхности бедер, колени и икры. Это стало возможно благодаря заметным изменениям в форме и пропорциях костей ног и, главное, таза. Две тазовые кости уплощились и развернулись так, что это обеспечивает не только более вертикальную позицию туловища, но и более удобное прикрепление и более выгодный рычаг для трех пар ягодичных мышц, которые работают при ходьбе. Люди постепенно приобрели все эти улучшения, а шимпанзе и гориллы — нет и косолапо ковыляют до сих пор.

Изменения человеческого таза, как ни важны они для прямохождения, не увеличили тазового отверстия. Для этого весь таз должен был бы стать больше, что нарушило бы эволюционный процесс развития компактного таза, обеспечивающего прямохождение. Вот тут-то самка гоминида оказалась перед трудным выбором. Если бы ее таз стал достаточно компактным для наиболее эффективной ходьбы и бега, отверстие его оказалось бы настолько маленьким, что во время родов голова детеныша не могла бы пройти сквозь него. Собственно говоря, когда гоминиды стали более человекоподобными и мозг их увеличился, тазовому отверстию следовало бы увеличиться заметно больше. Но этого не произошло, чем и объясняется трудность родов у современной женщины. Ее таз представляет собой компромисс.

Можно не сомневаться, что у гоминидов, когда они перебрались в саванну, уже существовала четкая дифференциация ролей самца и самки. Поскольку в умственном отношении гоминиды стояли выше павианов, забота о детенышах должна была объединять их семьи еще теснее. Их детеныши не только медленнее взрослели, но и становились все беспомощнее в момент рождения. Ведь дилемма маленького таза и крупного мозга может, в частности, разрешаться и так: детеныш появляется на свет на той стадии своего развития, когда его головка еще не стала слишком большой. В результате мать должна заботиться о нем гораздо дольше.

Когда действуют подобные факторы, а растущее использование орудий требует увеличения мозга и способствует его увеличению, логично предположить дальнейшее углубление различий в ролях самца и самки, особенно если самкам приходится все больше времени пестовать детенышей, в связи с чем растет их зависимость от самцов, в обществе которых они начинают оставаться все дольше. Длительное общение способствует развитию взаимопомощи. Так возникают новые поведенческие моменты — в частности, постепенно развивается готовность делиться пищей.

Павианы и шимпанзе порой делятся пищей. Возможно, и у гоминидов, когда они покидали лес, уже намечалась такая черта. В саванне, где самцы начинали ходить все лучше, что заметно расширяло их возможности, им, конечно, было легче наткнуться на мелкое животное, которое могло послужить добычей, а затем научиться специально охотиться на такую добычу. Соответственно должно было расти и побуждение делиться пищей. Съесть теленка антилопы целиком в один присест гоминиду было явно не под силу. Так почему бы не поделиться добычей тут же на месте с другими охотниками, а остатки не отнести медленно передвигающейся, обремененной детенышем самке, с которой постоянно общаешься? Поскольку охота включает преследование добычи — порой на значительные расстояния, — каких-то членов группы неизбежно приходится оставлять позади, и скорее всего, самок и детенышей. "Позади" в лучшем случае означает место, где эти менее подвижные члены группы находятся в относительной безопасности, а в худшем — всего лишь место, которое охотники без труда отыщут снова: короче говоря, своего рода базовый лагерь, зачатки будущего "дома".

Охотники не всегда бывают удачливы. Сплошь да рядом они возвращаются с пустыми руками. В результате почти во всех охотничье-собирательских сообществах они обеспечивают лишь часть той пищи, которая требуется группе. Поэтому женская половина группы должна заботиться о том, чтобы всегда имелись в достатке фрукты, семена, орехи и другая растительная пища. К тому же орехи и зерна не только восполняют неудачи охотников, не способных обеспечивать группу едой постоянно, но в отличие от быстро портящегося мяса сохраняются очень долго, так что в случае необходимости их можно раздавать небольшими порциями.

Поведение, удивительно сходное с человеческим: мать-шимпанзе в Гомбе-Стрим нянчит недельного детеныша

Вот так, возможно, развивалось обыкновение делиться пищей — параллельно с развитием соответствующих ролей самца и самки в ее добыче. И эти роли сохранялись на протяжении миллионов лет. Собственно говоря, в обществах, основанных на охотничье-собирательском укладе хозяйства, они существуют и в наши дни.

Как далеко такое разделение труда продвинулось в дни австралопитеков, остается спорным. Безусловно, развиваться оно должно было неравномерно. Чтобы собирать про запас орехи, семена и прочую съедобную мелочь, самке нужно было во что-то их класть, в чем-то их носить. Это подразумевает использование корзин, или выдолбленных тыкв, или мешочков, изготовленных из больших листьев и кусков звериных шкур. Никаких доказательств того, что австралопитеки пользовались чем-либо подобным, у нас нет, но отсутствие доказательств еще не означает, что они такими приспособлениями не пользовались, — ведь все эти материалы недолговечны. А корзины должны были когда-нибудь появиться. Те сведения, которые удалось собрать о человеке прямоходящем и его культуре, ясно показывают, что он должен был изготовлять какие-то вместилища для хранения и переноски предметов.

Делали ли это австралопитеки? Пока можно сказать только, что в какой-то период, более миллиона лет назад, самки гоминидов собирали и хранили больше пищи, чем были способны съесть тут же. Начал ли это человек умелый два миллиона лет назад? Или более древние изящные типы три миллиона лет назад? Большинство специалистов считают, что мозг австралопитеков был слишком мал, чтобы осмыслить использование и изготовление вместилищ. И все же наличие довольно сложных приемов изготовления орудий, которое недавно выявила Мэри Лики, должно бы предостеречь антропологов от категорических заявлений касательно того, что могли и чего не могли делать древние гоминиды. Положение тут такое же, как с шимпанзе Джейн Гудолл, — чем больше мы узнаем об австралопитековых, тем поразительнее представляются нам их способности.

Каков же итог всех этих логических построений?

Они рисуют образ общественного гоминида, у которого наличествует и групповая структура, и, возможно, зародыш семьи. Его сообщество организовано очень сложно и на первых стадиях, вероятно, представляло собой иерархию доминирования. Этот гоминид перебрался из леса в саванну, где его пищевой рацион заметно расширился, в частности включив и семена. Короче говоря, он ест все, что попадается ему под руку. Он явился в саванну как человекообразная обезьяна, обладающая начатками двуногости, использования орудий и питания мясом. В условиях саванны развитие этих свойств дает заметные преимущества, и он широко использует их все. К эпохе австралопитеков он уже прекрасно ходит на двух ногах, а возможно, был прямоходящим и раньше. Начинается четкое разделение ролей самца и самки: защитника-охотника и собирательницы, так сказать, "хранительницы домашнего очага". Эти роли — и тут мы вновь оказываемся в замкнутом круге положительной обратной связи — не только обеспечивают защиту и дележ пищи, необходимые для существования матерей и их детенышей, мозг которых увеличивается, а период младенчества удлиняется, но и становятся возможными благодаря увеличению мозга, которому содействует новый образ жизни, опирающийся на дележ пищи, двуногость и применение орудий.

В этом аспекте простая способность хорошо ходить уже приобретает важное значение. Уошберн указывает, что многие приматы всю жизнь остаются в радиусе нескольких километров от места своего рождения, а потому их взгляд на мир неизбежно очень узок. Даже павиан, каким бы дальнозорким он ни был и какие бы павианьи видения не посещали его, когда он завороженно взирает с вершины дерева на таинственные просторы неведомого ему мира, нисколько этими видениями не вдохновляется. Обычно он держится на участке в 25–40 квадратных километров. К. Холл без труда перегонял стадо павианов с места на место в пределах небольшого участка, который оно считало своим, однако все попытки выгнать их за границу этого участка неизменно терпели неудачу: павианы сразу же поворачивали обратно, туда, где им были знакомы каждое дерево, каждая скала и где они чувствовали себя в безопасности. Но, выбрав безопасность, они утратили возможность узнать что-то новое.

У гоминидов же все было иначе: по мере того, как они получали все большую физическую способность осваивать все более обширные участки, возрастала и их возможность видеть что-то новое и приобретать новый опыт. А естественный отбор благоприятствовал дальнейшему увеличению мозга, который мог воспринимать и хранить все больше информации об этом расширяющемся мире. Чем значительнее были расстояния, которые покрывали гоминиды, тем сильнее становился стимул носить с собой необходимые предметы, что в свою очередь служило стимулом к развитию прямохождения и тем самым к расширению осваиваемой территории.

В настоящее время нет никакого средства определить размеры участка группы австралопитеков, но размеры эти, во всяком случае, были разными в разных местностях и менялись в зависимости от того, какой выдавался год — хороший или плохой. И все же можно почти с полной уверенностью утверждать, что такой участок охватывал десятки, если не сотни, квадратных километров. Обширность территории обеспечивала ряд преимуществ обитающей на ней подвижной группе, которая была способна в случае необходимости перекочевать из одного ее конца в другой, например, чтобы избежать местной засухи или наводнения, а также в полной мере использовать сезонное обилие той или иной пищи, и, что самое главное, была способна запомнить, где, когда и как она может использовать свои обширные владения наилучшим способом. Простое расширение выбора, открывающегося перед гоминидами, которые наделены большим мозгом и способны проходить значительные расстояния, уже увеличивает их шансы на выживание.

Этим исчерпывается почти все, что можно сказать о древнейших гоминидах. Остаются только предположения об их росте и о численности их групп.

К середине 70-х годов общее число известных окаменелостей австралопитеков, включая новейшие находки Кларка Хоуэлла, Ива Коппана и Ричарда Лики, значительно увеличилось, но подавляющую их часть составляют зубы и фрагменты челюстей. Длинные кости рук и ног, которые позволили бы точно оценить рост австралопитеков, крайне редки и сохранились практически лишь в виде обломков. Тем не менее они позволяют сделать кое-какие примерные выводы. А именно:

Самец австралопитека бойсеи, который в течение нескольких миллионов лет, по-видимому, становился все крупнее и массивнее, имел рост около 165 сантиметров и весил до 90 килограммов — то есть был внушительным животным. Самка бойсеи, по-видимому, была на 25–40 сантиметров ниже и весила, возможно, вдвое меньше самца.

Все изящные типы австралопитека — от самых мелких южноафриканских до более крупного и позднего человека умелого — имели рост, от 135 до 150 сантиметров и весили от 35 до 45 килограммов. Самки опять-таки были мельче.

Австралопитек массивный, обнаруженный пока только в Южной Африке, стоит где-то посередине между популяциями австралопитека бойсеи и австралопитека африканского. Самцы имели рост около 150 сантиметров и весили почти 70 килограммов, рост самок составлял 135 сантиметров, а вес — около 35 килограммов.

Оценки числа австралопитеков в группе колеблются от десятка до полусотни особей. Оценки эти опираются на численность групп, которыми живут шимпанзе, гориллы и павианы, а также на те практические пределы, которые должны ограничивать (и ограничивают по сей день) размеры групп охотников-собирателей, поскольку очень нелегко каждый день находить достаточное количество пищи и воды для всех членов большой группы.

Можно высказать догадки и о продолжительности жизни австралопитеков. Шимпанзе в лесу живет в среднем около 25 лет, хотя по своим физиологическим данным мог бы прожить до 60 лет. Австралопитеки, близкие к шимпанзе по происхождению и по размерам, обладали, вероятно, таким же потенциальным жизненным сроком, но, как и у шимпанзе, условия их существования резко его снижали. Палеоантрополог Алан Манн исследовал скорость развития зубов у детенышей по окаменевшим остаткам южноафриканского изящного типа и скорость снашивания зубов у взрослых особей той же популяции. Полученные им данные показывают, что никто из них не прожил более 40 лет и что лишь один из семи доживал до 30 лет. Средняя продолжительность их жизни, по его оценке, составляла около 20 лет, что дает достаточное представление о трудностях и опасностях существования австралопитеков.

Пусть переселение в саванну привело в конце концов к появлению человека, но пройдут еще миллионы лет, прежде чем его жизнь станет легче и продолжительнее.

Глава шестая

Оружие и орудия

Что толку овцам выносить резолюции о пользе вегетарианства, если волк остается при особом мнении.

Настоятель Инг (1860–1954)

Пять молодых львов поднимаются из травы. Сейчас они начнут подкрадываться к приближающимся антилопам. Возможно, этот охотничий прием использовали и предшественники человека — австралопитеки

В течение долгих лет, проведенных в Гомбе-Стрим, Джейн и Гуго ван Лавик-Гудолл видели, как дряхлели и умирали некоторые их друзья среди шимпанзе старшего поколения, как недавние подростки прокладывали себе путь к доминирующему положению в группе, как рождались новые детеныши. Тем временем и у них родился сын, которого они прозвали Лакомкой и еще младенцем взяли с собой в Танзанию. С тех пор он не раз подолгу жил с родителями в Гомбе-Стрим. Но как ни привязана была Джейн Гудолл к своим шимпанзе, как ни уверена в привязанности многих из них, она в первые годы никогда не оставляла Лакомку одного, опасаясь, что какой-нибудь шимпанзе мимоходом схватит малыша и съест его.

Она давно уже убедилась, что ее друзья время от времени едят мясо, а порой и охотятся. Впервые она заподозрила это, когда увидела, что шимпанзе возится на дереве с чем-то розовато-красным, а рядом сидят, просительно протянув руки, двое других. Оба они получили по кусочку чего-то, что оказалось, как она установила позже, тушкой поросенка речного кабана. Шимпанзе ели мясо! Для Джейн это было большой неожиданностью. В дальнейшем она не раз видела, как они ели мясо, и даже наблюдала, как они охотятся. Эти ее наблюдения подтвердили японские исследователи, которые начали изучать шимпанзе в Танзании в 1961 году.

Охотящегося шимпанзе, утверждает Джейн Гудолл, можно распознать сразу. Его поведение необычно: чувствуется какая-то целеустремленность, напряженность, сосредоточенность, которые вызывают у остальных шимпанзе определенные реакции. Иногда они только внимательно следят за охотником, иногда же перебираются на соседние деревья, чтобы отрезать жертве — молодому павиану или какой-нибудь мелкой древесной обезьяне — путь к бегству. Несколько раз на вопли молодого павиана прибегали взрослые и кидались защищать его. В суматохе павианенку нередко удавалось спастись. Однако Джейн много раз видела, как шимпанзе ели павианьих детенышей, и пришла к выводу, что окрестные стада павианов платят им хотя и небольшую, но постоянную круглогодичную дань.

Мясо возбуждает шимпанзе и, несомненно, очень им нравится. Они жуют его долго и с наслаждением, обычно засунув в рот еще и горсть листьев. Просящие шимпанзе иногда получают комочки этой жвачки, а иногда удачливый охотник оделяет их кусочками мяса, отщипывая его от тушки. Любопытно, что обычная схема иерархии доминирования тут не действует. Шимпанзе, без колебания отбирающий спелый плод у сородича, стоящего на нижней ступени иерархической лестницы, никогда не покусится на добытое мясо. По-видимому, самый факт умерщвления дичи каким-то образом обеспечивает право на нее.

Открытие, что шимпанзе охотятся и едят мясо — причем делятся им, хотя нередко и без всякого желания, — имеет огромное значение для разработки гипотез о том, как охота и дележ добычи развивались у гоминидов. Теперь есть основание предположить, что эти особенности поведения были перенесены в саванну из леса. Нам больше не нужно ломать голову над тем, откуда у существа, чьи предки питались плодами, вдруг появился вкус к мясу, — просто это животное, подобно многим другим, уже давно предпочитало его. И для дальнейшего достаточно было благоприятных условий в новой среде обитания.

Развитие сельского хозяйства и бурный рост цивилизаций в последние пять-десять тысяч лет несколько завуалировали тот факт, что наши предки почти несомненно жили охотой и собирательством по меньшей мере миллион лет, а может быть, и два-три миллиона, Они настолько преуспели в этом, что многими нашими физическими особенностями и кое-какими наиболее глубинными эмоциональными чертами мы обязаны их долгой и успешной охотничьей карьере. В последние три миллиона лет своей эволюции, когда наши предки уже были двуногими гоминидами, они, вероятно, посвящали охоте 99 % свободного времени. Современный неохотничий образ жизни, который мы самодовольно считаем истинно "человеческим", превращается, таким образом, в этом эволюционном масштабе времени в один-единственный вздох из всех, сделанных за сутки.

Но прежде чем обратиться к оружию и орудиям для того, чтобы представить себе характер этой охоты, рассмотрим вкратце суть вопроса: что такое охота как образ жизни, каким путем и до какой степени могла она развиться в начальный период существования гоминидов.

Попробуем подойти к решению вопроса с позиции Джорджа Шаллера, который советует на время отвлечься от приматов и их поведения, и заняться животными других видов, рыскающими и охотящимися в африканской саванне. Шаллер пишет: "Поскольку экологические условия оказывают сильнейшее влияние на социальные структуры, (мне) представлялось, что имеет смысл сравнить гоминидов с животными, которые походят на них в экологическом отношении и совсем не обязательно в филогенетическом, — такими, как плотоядные общественные животные".

Социальные структуры… на которые воздействуют экологические условия? Ну, конечно же! Мы уже слышали об этом от Джона Крука, хотя и в несколько иной связи.

Но плотоядные общественные животные? Он, что же, имеет в виду львов?

Да, именно их. Пусть древнейшие гоминиды переселились из леса в саванну уже с зачатками прямохождения, использования орудий и употребления в пищу мяса. И все-таки для объяснения медленного развития этих особенностей, после того как гоминиды начали вести групповой образ жизни на открытых равнинах, следует рассмотреть образ жизни других плотоядных обитателей тех же открытых равнин.

Крупнейшие африканские хищники: львы, леопарды, гепарды, пятнистые гиены и гиеновые собаки — все, за исключением леопардов и гепардов, являются общественными животными, выработавшими две жизненно важные черты: они охотятся группами и делятся своей добычей.

Совместная охота дает много выгод — Шаллер насчитывает их целых пять, — которые обеспечивают группе заметное преимущество перед одиноким охотником. Во-первых, группа в среднем гораздо реже остается без добычи. Две и более пятнистых гиен, охотясь вместе, ловят намеченную жертву в три с лишним раза чаще, чем одна гиена. Во-вторых, группа способна справиться с крупной дичью, которую в одиночку не одолеть. Наиболее ярким тому примером служат, пожалуй, гиеновые собаки: стаей они одолевают зебр, весящих свыше 200 килограммов, хотя сами весят в среднем около 18 килограммов. В-третьих, добыча группы, как правило, съедается вся тут же на месте, ничто не пропадает зря. Одинокое животное, наевшись, остальное мясо волей-неволей оставляет до тех пор, пока не проголодается вновь. А к тому времени тушей могут завладеть другие хищники. Вот почему одинокий охотник леопард вынужден втаскивать свою добычу на дерево, подальше от гиен, шакалов и гиеновых собак. В-четвертых, группа может прибегнуть к тому, что Шаллер называет "разделением труда". Тут он приводит в пример гиеновую собаку, которая остается охранять щенят в логове, пока остальные охотятся; насытясь, они возвращаются и, срыгнув часть добытого мяса, кормят щенят, а также взрослого стража. И наоборот, один лев остается возле недоеденной туши в качестве сторожа, пока не подойдут остальные члены прайда. И наконец, так сказать, "право силы". В саванне существует своя иерархия силы, определяющаяся размерами и весом хищника: верхнюю ступень занимает лев, затем леопард, далее следуют гиена и гиеновая собака. Однако численность нередко дает преимущество перед ростом и весом. Фотография на показывает, насколько тщетны отчаянные попытки львицы отогнать от растерзанной туши жирафа десяток голодных гиен.

К этим пяти преимуществам я добавил бы еще одно, которое Шаллер не включил в свой список, хотя прекрасно о нем знает, да, собственно, и подразумевает как одно из условий групповой охоты. Я имею в виду широкий выбор охотничьих приемов, который открывается перед группой. Такова, например, своего рода погоня с подставами, которую применяют гиеновые собаки. Взрослое животное в одиночку или в паре с другим начинает травлю и бежит за намеченной жертвой, не давая ей остановиться. Поскольку зебра или антилопа, убегая, обычно описывает широкий круг, остальные собаки продолжают неторопливо трусить позади, внимательно следя за происходящим, а затем в нужный момент кидаются наперерез добыче и приканчивают ее. Еще пример: львы прекрасно умеют гнать добычу по направлению к прячущимся в засаде партнерам по охоте. С не меньшей сноровкой они ее окружают, так что, куда бы намеченная жертва ни повернула, ее встречает лев. Охотящейся группе иногда удается загнать дичь в тупик — на узкий мыс, в болото, на берег реки или в ущелье, откуда нет выхода. Гоминиды за миллионы лет своей охотничьей карьеры использовали все эти приемы.

Второй важнейший аспект группового поведения хищников состоит в том, что они делят добычу между собой. Правда, львы рычат, дерутся, иногда даже убивают друг друга возле туши (что указывает на неполную эволюцию группового поведения: они научились сотрудничать во время охоты, но не за пиршественным столом), однако гиены и гиеновые собаки ведут себя гораздо пристойнее. Гиеновые собаки в этом отношении чрезвычайно щепетильны. Молодые животные в стае бегут медленнее взрослых и, естественно, поспевают к добыче последними. Взрослые собаки, как правило, ограничиваются двумя-тремя кусочками, затем отходят и ждут, пока не насытятся молодые, и только тогда приступают к еде по-настоящему. Иногда к этому моменту от туши не остается почти ничего, и, оставшись голодными, они вынуждены вновь отправляться на охоту, но забота о молодом поколении очень важна для вида, у которого смертность среди взрослых особей, по-видимому, весьма высока. Пока щенки гиеновой собаки еще настолько малы, что не способны следовать за стаей и вынуждены оставаться в логове, они покусывают и тыкают возвратившихся охотников в уголки пасти, и те отрыгивают мясо. Одна охромевшая собака, которая не могла следовать за стаей, прибегла к тому же способу и тоже получала отрыгнутое мясо, то есть осталась в живых благодаря помощи других членов стаи.

Итак, сотрудничество и дележ добычи приносят плотоядным общественным животным большие выгоды. Те же выгоды мог обрести и гоминид, дерзнувший уйти от леса в открытую саванну. Чем дальше он заходит в саванну, тем больше у него шансов наткнуться на мелкую добычу, такую, как зайцы, неоперившиеся птенцы и новорожденные телята антилоп и других крупных травоядных. И не только стремление ловить и убивать этих существ будет в нем расти и укрепляться, но и — что даже еще важнее — у него появится стимул высматривать их, а также думать о том, где и как их искать. Постепенно он будет дерзать на большее, осознав, что в силах справиться с покалеченными и старыми животными и более крупных видов. Но чем крупнее дичь, тем настоятельнее потребность в сотрудничестве. В результате успешного сотрудничества он добывает больше мяса, а это открывает возможность и создает побуждение делиться добычей.

Тут снова начинает действовать положительная обратная связь. Чем больше пользы приносит данная форма поведения животному с мозгом, достаточно развитым, чтобы запоминать и в каких-то пределах свободно выбирать между теми или иными действиями, тем вероятнее, что оно попробует повторить действия, оказавшиеся удачными в прошлом. Каждая удачная охота усиливает стремление разыскивать новую добычу. Джейн Гудолл наблюдала это явление, изучая то нарастающую, то идущую на убыль зачаточную охотничью деятельность у шимпанзе Гомбе-Стрим. Случайно схваченный павиан вызывает прилив охотничьей энергии. Но шимпанзе плохие охотники — они слишком сильно возбуждаются и без толку суетятся, а потому последующие фиаско вскоре охлаждают их энтузиазм, тем более что вокруг вполне достаточно всякой другой пищи. И охота быстро "выходит из моды" до тех пор, пока новая случайная удача не возродит угасший интерес.

Не исключено, что в саванне, где гоминидов стимулировали более частые успехи, а может быть, и прямая необходимость с помощью охоты и поисков падали возмещать сезонное оскудение других источников пищи, повадка, не игравшая большой роли для выживания шимпанзе, преобразилась для гоминидов в нечто куда более важное.

Дележ добычи должен увеличивать шансы гоминидов на выживание не меньше, чем совместная охота. Всегда тяжело смотреть, как больной или искалеченный павиан старается не отстать от стада. Сородичи не кормят его и никак о нем не заботятся: они питаются главным образом семенами, травой, фруктами, корнями, и почти весь день у них уходит на то, чтобы насытиться самим. Поэтому больной павиан справляется со своей бедой сам, и пусть даже стадо переходит с места на место не торопясь, у него не остается сил на поиски корма, так как вся его энергия расходуется на то, чтобы не отстать. В результате он ослабевает еще больше, поспевает за стадом с еще большим трудом, становится еще слабее…

Но если бы такое заболевшее или раненое животное могло в течение нескольких критических дней отлежаться в каком-то месте, куда остальные члены группы возвращались бы с пищей, не исключено, что это спасло бы ему жизнь — особенно когда речь идет о гоминиде с его долгим периодом взросления и обучения, тем более, что, начиная питаться мясом, он, вероятно, должен был приобрести новых кишечных паразитов, которые на первых порах нередко вызывали у него разные болезни. Павиан, сломавший ногу или истощенный дизентерией, почти неизбежно погибает. Гоминид, оказавшийся в подобном положении, мог выжить.

Соедините особенности, присущие гоминиду, с совместной охотой и дележом добычи, свойственными плотоядным общественным животным, и вы получите (во всяком случае, вначале) существо, подобное австралопитеку: охотника, который охотится по-новому — на двух ногах и при помощи оружия. Под воздействием этого нового образа жизни его сметка непрерывно растет, и со временем охотником он становится на редкость искусным.

Но это "со временем" наступает медленно — так медленно, что, может быть, прошел очень долгий срок, прежде чем гоминид стал настолько сметливым, чтобы другие животные признали его опасным врагом. По мере того как росло его охотничье умение, скрытая опасность, которую он представлял, делалась все более явной, и в поздний период существования австралопитеков — два или более миллиона лет назад — этот ранний человек, почти наверное, уже был настолько ловким охотником, что его боялись все травоядные, кроме самых крупных. Могучие хищники, лев и леопард, еще видели в нем добычу. Быть может, стая гиен могла его одолеть: когда их много, гиены очень агрессивны. Но, возможно, охотник-гоминид сам был агрессивен. Вполне вероятно, что он конкурировал с гиенами и гиеновыми собаками — дрался с ними из-за их добычи, из-за своей добычи и из-за крупной падали. В подобных стычках исход, несомненно, зависел от численности и агрессивности.

Кости, найденные в местах обитания гоминидов в Олдувае, рассказывают, чем питались эти древние охотники. Четыре вида живут в Африке и сейчас — орикс, дикобраз, окапи и водяной козел. Два вымерли — сиватерий, предшественник жирафа с короткой толстой шеей и загнутыми рогами, и дейнотерий, древний слон с более коротким хоботом, чем у современных слонов, своеобразной нижней челюстью и загнутыми вниз бивнями

Подобно гиеновым собакам, древние гоминиды, вероятно, были способны отбить от стада слабое животное — вот как эту газель на рисунке. Гоминиды вряд ли умели бегать быстро, но могли, например, загнать дичь в тупик, или повернуть ее к засаде, или же просто измучить непрерывной погоней

Тем не менее вначале масштабы этой охоты были очень скромными, и она сводилась к случайной поимке мелких животных. Вероятно, не менее важными на первой стадии, а быть может, и много времени спустя были поиски падали — то есть дичи, погибшей от естественных причин или убитой хищниками, которых удавалось напугать и отогнать. Это, так сказать, ловля случая, и в этом отношении гоминиды опять-таки сходны с общественными плотоядными животными, которые великолепно умеют "ловить случай". Хотя лев легко отгоняет гиен от только что убитой антилопы, гиены способны собрать подкрепление и в свою очередь отгоняют льва. Но двух-трех львов достаточно, чтобы гиены остались ни с чем.

Еще один любопытный аспект групповой жизни хищников заключается в разнообразии — и малой степени выраженности — доминирования в их сообществах. Для того чтобы животные могли сотрудничать во время охоты, агрессивность в их взаимоотношениях должна как-то сниматься или подавляться. Но при жестком соподчинении это очень трудно. Попробуйте представить себе сознающих свой статус павианов, которые настолько забыли взаимную враждебность и страх, что способны дружно заняться совместной охотой. Хищники же охотятся так постоянно. У львов самцы доминируют над самками, но только потому, что они сильнее. Самки отнюдь с этим не мирятся и при попытке отобрать у них лакомый кусок нередко вступают в драку. Среди самок — а им принадлежит главная роль в охоте — также не соблюдается никакой иерархии. У гиен доминирующее положение в стае принадлежит самкам, но собственной иерархии ни среди самцов, ни среди самок также не существует. Сообщество гиеновых собак характеризуется терпимостью и дружелюбием; степень доминирования меняется от стаи к стае, но оно никогда не бывает сильно выраженным. Да и вообще, по-видимому, отражает оно в основном взаимоотношения между конкретными животными.

Гиеновые собаки вспугивают зебр, надеясь что какая-нибудь из них отстанет

Им удается отрезать от стада более слабое животное

Остальные зебры убегают, а собаки переходят в нападение

Конец отлично организованной охоты: собаки вцепляются в свою добычу

В группе гоминиды представляли более внушительное зрелище, чем поодиночке. Полагают, что они были способны с помощью угрожающих демонстраций (крича и размахивая дубинками) отогнать хищника от его добычи. На рисунке группа охотников старается прогнать львицу

Эффективность группы явно доказывается этой редчайшей фотографией: львица, свалившая жирафа, бессильна против наступательной тактики стаи голодных гиен

Дележ пищи — еще одно адаптивное преимущество, которым, по мнению специалистов, обитавшие в саванне гоминиды (вверху) походили на таких плотоядных общественных животных, как львы и гиеновые собаки. Возвращение с небольшой тушей к самкам и детенышам, как делают гиеновые собаки, или совместное поедание крупной добычи, как делают львы, колоссально увеличивает эффективность охоты, поскольку в результате съедается все мясо, добытое с таким трудом, и можно не тратить усилий на сохранение добычи

Эти системы заметно отличаются от иерархий доминирования у многих приматов. Выбрав ли в поисках модели сообщества гоминидов генетически близких к ним шимпанзе или же экологически близких к ним павианов, в любом случае мы сталкиваемся с доминированием как определяющим фактором в жизни общества. В какой-то период сообщество гоминидов, несомненно, должно было строиться на доминировании. Но для того, чтобы стать преуспевающим охотничьим сообществом, оно должно было претерпеть изменения. Дэвид Пилбим полагает, что агрессивное поведение самцов-гоминидов по отношению друг к другу начало исчезать в результате становления системы брачных пар. Он, кроме того, считает, что возникновение начатков языка — то есть более сложной формы общения, позволяющей передавать не только эмоции, — должно было способствовать установлению большего доверия, понимания и сотрудничества между индивидами. Развитие языка, говорит Пилбим, "впервые открыло бы приматам выгоду неагрессивных форм поведения и тем их укрепило бы. Доминирование перестало бы означать максимум выгод".

Это довольно спорный момент. Утверждение Пилбима подразумевает очень раннее появление языка — возможно, даже во времена австралопитеков. Другие специалисты не соглашаются с этим. Они не отрицают, что язык может умерять агрессивное поведение — выругаешь кого-нибудь или пожалуешься вместо того, чтобы стукнуть его дубинкой, — но не признают, что язык был необходим для стимулирования развития неагрессивных форм поведения. Такие формы поведения, утверждают они, явились результатом зарождения семьи, разделения на постоянные пары, долгой связи матери и детеныша, а также дележа еды; причем все эти факторы действовали задолго до возникновения языка. Далее, утверждают сторонники этого мнения, мозг австралопитека недостаточно велик для того, чтобы обеспечить способность говорить. По их мнению, речь (исключая звуки, передающие эмоции вроде испуга, ярости, боли или удовольствия) оставалась вне физических возможностей гоминидов вплоть до появления человека прямоходящего миллион с лишним лет назад.

Гиеновые собаки делятся с пищей, отрыгивая ее перед щенками

Три львицы и лев вместе поедают добычу, убитую в ручье

Охотящийся в одиночку леопард оберегает добычу, втаскивая ее на дерево

К тому же умение говорить, возможно, древним гоминидам и не требовалось. Истинная ценность речи (помимо огромного стимулирующего воздействия, которое она оказывает на развитие мозга) заключается в том, что речь позволяет передавать всевозможные оттенки смысла с несравненно большей глубиной и широтой, чем жесты и звуковые сигналы. Впрочем, эти последние по-своему богаты и обеспечивают высокую степень общения у таких животных, как шимпанзе. И хотя мы можем предполагать, что австралопитеки знали больше шимпанзе, а потому потребность в общении у них, возможно, была сильнее, насколько она была больше, сказать трудно. Как и все остальное, начатки языка складывались долго и постепенно, и даже сумей мы точно воссоздать то, что происходило в действительности, — вещь заведомо невозможная, — оказалось бы, что провести грань между серией очень выразительных и несущих четкий смысл звуков и истинной речью мы не в состоянии. Попросту говоря, мы не знаем и никогда не узнаем, как и когда возник язык.

Поскольку проблема эта опирается на одни предположения, обойдем ее, согласившись с разумным замечанием Шаллера, что во время охоты нужды в речи нет никакой. Охотящиеся хищники между собой не общаются. Более того, некоторые из них охотятся ночью и выслеживают добычу, что требует соблюдения полной тишины и затрудняет зрительное общение. Гиеновые собаки охотятся днем, но также не издают никаких звуков, если не считать редкого короткого лая, который помогает стае держаться вместе. Другие сигналы не требуются, так как преследование происходит на виду у всей стаи.

Поскольку низшие и человекообразные обезьяны ведут дневной образ жизни, Шаллер (как, собственно говоря, и все остальные ученые) считает, что древние гоминиды также охотились и разыскивали падаль только в дневные часы. Это абсолютно логично. Начать с того, что ночь полна опасностей: маленький гоминид, разгуливая после наступления темноты, почти наверное стал бы жертвой какого-нибудь ночного хищника — саблезубой кошки, льва, леопарда или гиены. Далее, гоминиды были на редкость зоркими. А если, как мы считаем, они уже стали двуногими, то, выпрямившись во весь рост, видели очень далеко и к тому же были способны покрывать большие расстояния. Отсюда следует, что они внимательно следили за тем, что происходило вокруг, и значительную часть своего времени посвящали поискам падали. Они не умели бегать с такой быстротой, которая требуется, чтобы загнать крупную дичь, и, вероятно, предоставляли это гиенам и гиеновым собакам, а потом, оглушительно крича, подбегали к туше и отгоняли удачливых охотников. Слабых или старых животных они, вероятно, загоняли сами.

Выдвинув свои пять четких пунктов, характеризующих плотоядных общественных животных, Шаллер благоразумно этим и ограничился, указав только, что у них существует много охотничьих приемов и что в настоящее время невозможно установить, какими из них пользовались гоминиды — если они ими вообще пользовались — и даже по-разному ли охотились разные гоминиды в разные периоды своего существования. Тем не менее напрашиваются соблазнительные аналогии. Чрезвычайно соблазнительные — и Шаллер решил на несколько дней превратиться в австралопитека, чтобы поточнее установить, на что они, возможно, были способны, а на что нет.

Выбрав равнину Серенгети и одну из орошающих ее рек, поскольку тамошний климат и огромные стада травоядных животных предположительно напоминают условия, существовавшие два — три миллиона лет назад, Шаллер и Гордон Лоутер поставили два эксперимента, в которых взяли на себя роль гоминидов — охотящихся и разыскивающих падаль.

Они начали с того, что за несколько дней прошли по открытой саванне около 150 километров, держась на расстоянии сотни шагов друг от друга. Главным их объектом были новорожденные телята газелей, которые в первые дни жизни не убегают от врага, а замирают в траве. Они видели восемь таких телят и могли бы схватить их без всякого труда. Великолепный улов! Правда, тут имелось одно маленькое "но". Пятерых телят они увидели на протяжении нескольких минут в местности, где собрались, почувствовав приближение родов, беременные самки. Поскольку отел у всех самок большинства травоядных, обитающих на равнинах, происходит почти одновременно (что обеспечивает выживание, так как хищники внезапно обнаруживают куда больше телят, чем способны съесть), Шаллер пришел к выводу, что газели не могли служить постоянным источником пищи — краткое изобилие, а затем почти ничего.

Однако во время этой прогулки они с Лоутером видели некоторые другие съедобные объекты — зайца, которого могли бы поймать, полусъеденные туши двух взрослых газелей и в полутора километрах гепарда со свежей добычей, отнять которую не составило бы большого труда. Добросовестно подсчитав вес всех этих съедобных объектов — в том числе и кусочков мозга, оставшихся от почти дочиста обглоданной туши, — они получили в итоге около 35 килограммов мяса.

Второй эксперимент они провели в полосе леса, тянущегося по берегам реки Мбалагети. Продолжался он неделю. Тут им повезло больше. Они бродили возле водопоя, где столкнулись с конкурентами: оказалось, что этот водопой облюбовали 60–70 львов. Они отыскали остатки четырех туш, но львы обглодали их дочиста — осталась только часть головного мозга да костный мозг в крупных костях. Костный мозг они, как гоминиды, пользующиеся орудиями, могли бы извлечь, раздробив кости камнями.

Нашли они и полусъеденную тушу буйвола, павшего от болезни: мяса на ней сохранилось более 200 килограммов — большая удача. Далее, они наткнулись на 35-килограммового зебренка, больного и брошенного матерью, на молодого жирафа, который двигался как-то странно. Им даже удалось схватить его за хвост, и тут выяснилось, что он слеп. Весил он около 140 килограммов. Но следует учесть, что количество дичи тогда, как и теперь, не было постоянным и то увеличивалось, то уменьшалось в зависимости от времени года, засух, эпизоотии и миграций. В результате гоминиды, чтобы выйти из положения, должны были под воздействием сил естественного отбора становиться все более искусными охотниками, учиться выслеживать, захватывать врасплох и убивать здоровых животных, когда старые и больные попадались редко. В случае необходимости они могли восполнить недостаток мяса семенами, орехами, фруктами и съедобными корнями, как это делают охотники-собиратели и в наши дни. Однако Шаллер считает, что не следует проводить прямых параллелей между охотничье-собирательским образом жизни австралопитеков и образом жизни таких современных охотников-собирателей как бушмены Калахари. Бушмены были оттеснены в полупустыню, где почти лет дичи, и волей-неволей довольствовались главным образом растительной пищей.

Древнейшие гоминиды, несмотря на небольшой рост и слабый интеллект, по всей вероятности, добывали больше мяса, чем современные бушмены. Но если и нет, это особого значения не имеет. В конечном счете важна была сама деятельность. Трудности охоты несомненно стимулируют мозг. Как постоянно подчеркивает Шервуд Уошберн, одним из основных факторов интеллектуальной эволюции человека была, несомненно, его охотничья деятельность, хотя Уошберн и считает, что плотоядные общественные животные не могут служить моделью охотничьего сообщества гоминидов. Он утверждает, что в поисках объяснения зачатков охотничьего поведения древних гоминидов незачем ходить дальше шимпанзе с его охотничьими повадками. По мнению Шервуда Уошберна, этих зачатков было уже достаточно. Они изменили нашего предка, расширив его горизонты и увеличив умственные способности. Мало-помалу он научился лучше охотиться, лучше думать и планировать, а также пользоваться более усовершенствованными орудиями и лучше их изготовлять.

Ибо гоминиды, не обладающие ни большой быстротой, ни большой силой, ни большими клыками, стали охотниками благодаря орудиям. Ответ на вопрос, как именно в ходе эволюции человека возникло использование орудий, навеки скрыт в тумане, окутывающем долгий процесс проб и ошибок. Нам же нужно только помнить, что было время, когда наши предки в употреблении орудий отставали от современных шимпанзе, и что затем они каким-то образом развили такую же (хотя вовсе не обязательно точно такую же) ограниченную способность приспосабливать какой-либо предмет для той или иной цели — стебель травы, чтобы засовывать в термитник, пережеванные листья, чтобы собирать воду точно губкой, палку или ветку, чтобы угрожающе размахивать, камень, чтобы бросать.

Не слишком крупные человекообразные обезьяны, встав на задние конечности, выглядели внушительнее, потому что казались больше. А если они размахивали палками или ветками, такое впечатление усиливалось, и, возможно, порой его одного было достаточно, чтобы взять верх над гиенами в стычке из-за туши. И предок человека, приспособившийся к наземному существованию, разыскивавший падаль и охотившийся, вначале, возможно, использовал разные приспособления именно для демонстрации угрозы конкурирующим видам.

Вне всяких сомнений, неизмеримо долгое время такие приспособления — палки или камни — просто подбирались с земли, когда в них возникала нужда, а по использовании их тут же бросали. Но затем должен был наступить период, на протяжении которого австралопитеки (или их предки) все яснее и яснее осознавали полезность того или иного предмета и уже не отбрасывали его сразу, а какое-то время спустя стали носить его с собой почти постоянно. Это, как предполагает Уошберн, должно было активно содействовать дальнейшему развитию двуногости. Чем сильнее потребность или необходимость носить что-то, тем больше вы будете ходить на задних конечностях. Чем больше вы будете ходить на задних конечностях, тем легче вам будет что-то носить.

Камни нетрудно отыскивать и нетрудно кидать — вначале, быть может, просто для того, чтобы напугать. Но мало-помалу приходит осознание, что камнем можно ушибить или убить, если швырнуть его сильно и метко. А нанести удар дубинкой, пожалуй, и того проще. Обилие дерева, которое мягче камня и легче поддается обработке (то есть пока не было достигнуто и усовершенствовано умение изготовлять каменные орудия), позволяет предположить, что древнейшие гоминиды широко использовали дерево, а также длинные кости крупных животных. Но величайшим достижением нашего предка как зачинателя материальной культуры были обработанные камни, которые мы получили от него в наследство. И надо заметить, что большая часть этих камней служила орудиями, а не оружием.

Магнитом, который год за годом притягивал Луиса и Мэри Лики к ущелью Олдувай, были обнаруженные там в больших количествах крайне примитивные каменные орудия. Мэри Лики специально занялась их изучением и посвятила ему много времени и усилий, плодом которых явилась замечательная монография о каменной культуре Олдувая. Эта монография охватывает материалы, полученные из самых нижних пластов Олдувая, обозначенных как Слой I и Слой II — период от неполных двух миллионов до миллиона лет назад.

Просто поразительно, сколько Мэри Лики сумела узнать о жизни тех, кто обитал в Олдувае в столь незапамятные времена. Эти рассеянные по ущелью немые каменные орудия, такие древние и такие загадочные, казалось, должны были навеки сохранить свою тайну. Но Мэри Лики заставила камень заговорить. Она точно установила, где жили гоминиды. Она узнала очень много о том, чем они занимались. Она даже отыскала то, что, возможно, было своего рода укрытием, которое они соорудили. Она знает, что они ели и где ели. За ее открытиями стоит более сорока лет непрерывного труда — сбора, сортировки, опознания, точной зарисовки местоположения, описания и истолкования научного материала: сотен тысяч камней и кусочков костей, иногда очень больших, иногда крохотных, которые, взятые по отдельности, мало что означают. Но, когда все они проанализированы и соотнесены друг с другом, точно части гигантской трехмерной головоломки, выявляются закономерности, и безмолвные камни и кости говорят с нами через темную бездну времени. Эти закономерности превращают группу плоских, картонных фигурок из антропологических книг — фигурок, которые кажутся выдумкой, — в настоящих… я не могу назвать их животными, я не могу назвать их людьми… в настоящие живые существа.

Мэри Лики начинает с классификации этой каменной культуры как таковой и устанавливает, что в Олдувае существовали две разные традиции обработки камня. Для первой — олдованской, более древней и примитивной — характерны главным образом так называемые "галечные орудия", хотя Мэри Лики предпочитает называть их чопперами, то есть ударниками. Слово "галька" подразумевает нечто очень маленькое, и термин, используемый Мэри Лики, более удачен, поскольку многие найденные в Олдувае ударники больше куриного яйца, а есть и такие, поперечник которых равен 7,5-10 сантиметрам.

Олдованский ударник — это поистине праорудие. По форме он обычно представляет собой "булыжник" — камень, обточенный водой, какие можно видеть в руслах горных рек или на скалистом берегу моря. Это чаще всего какая-нибудь мелкозернистая твердая порода или минерал вроде кварца, кремня или роговика. В Олдувае ударники делались из кусков затвердевшей лавы, выброшенной окрестными вулканами.

Итак, сырьем для олдованского ударника служил овальный или грушевидный камень такой величины, что его удобно было сжимать в руке. Чтобы изготовить из него орудие, первым мастерам достаточно было изо всех сил стукнуть им по большому камню или же, положив его на такой камень, ударить по нему другим камнем и отбить порядочный кусок. Еще удар — и отлетает второй осколок. Орудие получает узкий зубчатый край. Если повезет, край этот окажется достаточно острым, чтобы резать мясо, рассекать суставы и хрящи, выскабливать шкуры, заострять палки. Ударники были большие и маленькие. Орудиями служили и осколки, отбитые при изготовлении ударников. Они также были острыми и употреблялись для того, чтобы резать и скрести.

Орудия олдованской традиции были найдены в Слое I, они продолжают встречаться и в следующем слое, в несколько улучшенном варианте. Но Слой II содержит, кроме того, следы более развитой культуры — ашельской. Характерным типом орудия ашельской культуры был так называемый бифас — род рубила, режущий край которого был более тщательно оббит с обеих сторон, так что это орудие получалось прямее и острее примитивного олдованского ударника. Кроме того, ашельское орудие нередко обрабатывалось или подравнивалось со всех сторон так, чтобы оно получило требуемые величину, форму и вес. Так изготовлялось рубило, основное орудие эпохи нижнего палеолита.

Удивительно в каменном инвентаре Олдувая не то, что он вообще возник — это должно было произойти, — но то, что он оказался таким разнообразным. В Слоях I и II Мэри Лики выявила 18 типов орудий. Помимо ударников и рубил там найдены круглые каменные шары, скребла, резцы, шила, камни-наковальни и отбойники. Кроме того, там же обнаружено большое количество отходов — небольших пластин и осколков, которые, естественно, накапливаются в месте, где долгое время изготовляются орудия. И наконец, манупорты — камни без следов обработки, но принесенные откуда-то, о чем свидетельствует то обстоятельство, что в данной местности такие породы не встречаются. Подобранный на пляже красивый камень, который лежит у вас на письменном столе, — это тоже манупорт.

Ударники, остроконечники, резаки, шила, наковальни, шары? О чем мы, собственно, говорим? Неужели это действительно остатки каменной культуры гоминида, жившего два миллиона лет назад, чей мозг, по мнению большинства антропологов, был настолько невелик, что он даже не мог говорить?

Да, это так. Именно такую фантастически неожиданную картину открыли нам труды Мэри Лики. Если сообщества шимпанзе и павианов оказались куда более сложными и развитыми, чем представляли себе ученые лет пятьдесят назад, то же можно сказать и о культуре древнейших двуногих гоминидов. И вывод супругов Лики о том, что существо, создавшее столь разнообразный инструментарий, было человеком, а потому должно называться Homo habilis — "человек умелый", опирается на высокую степень культуры, открытой Мэри Лики, а не на величину его мозга. Ее не интересует, как велик был мозг гоминида, но ее очень интересует то, на что он благодаря этому мозгу был способен. И если он был способен изготовлять орудия — непросто пользоваться ими, но изготовлять их, придерживаясь определенных форм, — значит, он был человеком.

Кстати, Мэри Лики не разделяет взгляда многих антропологов и не считает, что человек умелый происходит от австралопитеков. По ее мнению, он представляет собой самостоятельную линию, и австралопитеки изящных типов — его двоюродные братья, а не предки. Это очень тонкий и трудный вопрос. Возможно, разрешен он будет не столько путем переоценки соотношений окаменевших остатков, сколько благодаря тому, что для них будут подобраны названия, которые удовлетворят всех ученых.

Пожалуй, наиболее ошеломляющим из всего, что Мэри Лики обнаружила в Олдувае, оказались "обитаемые горизонты". Это места, где гоминиды оставались на длительные сроки, зависевшие от окрестной растительности и дичи. Они представляют собой как бы жилища древностью около двух миллионов лет, и опознать их можно по большому скоплению окаменел остей, каменных орудий и осколков на небольшом участке и в очень тонком, порядка нескольких сантиметров, слое земли. Земля эта, на которой некогда сидели гоминиды, сохранилась без изменений, и по ней разбросаны остатки того, что они изготовляли и ели.

Мало-помалу пыль, трава, ил, принесенный разливами, скрыли эти обитаемые горизонты — но постепенно, оставляя все, как было. Другими словами, предметы, которые Лики с таким кропотливым упорством раскапывали и описывали, лежали там, где их бросили те, кто их бросил. Если не считать этих мест, орудия и окаменелости в Олдувае распределяются по слоям песка и глины толщиной в метр-пол тора. Совершенно ясно, что в свое время их смывала река, перемешивала, погребала в песке, так что их взаимное расположение мало о чем свидетельствует. Но по мере расчистки обитаемого горизонта у вас возникает такое ощущение, будто вы спускаетесь в подвал, где мирно пылятся ржавеющие инструменты, груды зимних рам, ряды банок на полках, стопка приключенческих журналов, газонокосилка и сломанный настольный вентилятор. И, рассматривая все эти вещи, вы узнаете много подробностей о жизни их владельца.

На этой и следующих страницах приводятся фотографии восьми разных типов орудий из Олдувая, все в натуральную величину. Назначение их точно неизвестно, но указано наиболее вероятное употребление.

Ударник (Чоппер) режущее орудие. Оббитое с одной стороны

Проторубило (бифас) — режущее орудие, оббитое с двух сторон

Остроконечник, — чтобы прокалывать и копать

Камень — наковальня. На котором оббивались другие орудия

Сфероид — тип отбойника

Ручное рубило — чтобы копать, рубить и резать

Отбойник — для изготовления других орудий

Ну, а что оставил в своем "подвале" человек умелый? Например, множество рыбьих голов и крокодильих костей вместе с окаменевшими корневищами папируса, из чего следует, что, по крайней мере в одном месте, он обитал у водоема и добывал из него какую-то пищу. В других местах обнаружены кости фламинго, из чего следует, что водоемом этим было озеро, причем, подобно многим современным восточноафриканским озерам, мелкое, со слабощелочной водой, поскольку лишь в подобных условиях могут существовать крохотные водные животные, которыми питаются фламинго.

На двадцатикилометровом отрезке ущелья Олдувай из примерно 70 мест, где обнаружены окаменелости и орудия, 10 оказалось обитаемыми горизонтами. Культурные остатки одного из них размещены очень своеобразно. На примерно прямоугольном участке около пяти метров шириной и десяти метров длиной сосредоточено множество пластин и осколков, отбитых при изготовлении орудий; они перемешаны с большим количеством мелких фрагментов раздробленных костей разных животных. Этот прямоугольник окружен полосой земли около метра шириной, на которой почти нет никаких культурных остатков. Однако по ту сторону полосы эти остатки вновь становятся довольно обильными. Как можно объяснить такую странность?

Наиболее правдоподобным кажется следующее предположение: замусоренный внутренний прямоугольник представляет собой "жилое место", окруженное колючей оградой, под защитой которой гоминиды спокойно изготовляли свои орудия и ели свою пищу, а мусор либо роняли тут же, либо швыряли за ограду.

В другом месте обнаружено кольцо из камней с поперечником около четырех с половиной метров. На этом обитаемом горизонте очень мало других камней, и они лежат далеко друг от друга, без всякого порядка. Кольцо же состоит из нескольких сотен камней, тщательно кем-то уложенных — кем-то, кто, кроме того, позаботился сложить более высокие кучи камней через каждые полметра-метр по его периметру.

Мысль о том, что это кольцо было выложено почти два миллиона лет назад, поистине ошеломительна. Оно походит на укрытия, какие и теперь сооружаются племенем окомбамби в Юго-Западной Африке. Окомбамби тоже выкладывают из камней низкое кольцо с более высокими кучами через определенные интервалы для подпорки жердей или сучьев, на которых укрепляют шкуры или пучки травы, чтобы прятаться от ветра.

Хотя внутри кольца найдено достаточное количество осколков, показывающих, что там велась какая-то деятельность, гораздо более интенсивной и разнообразной, насколько мы можем судить, она была за его пределами. Да это и естественно. Площадь этого довольно неправильного круга составляет примерно семь квадратных метров, и обитатели подобного жилища, если их там сидело несколько, несомненно, страдали от тесноты. Среди них явно были очень умелые охотники или собиратели падали: вокруг кольца найдены окаменевшие остатки жирафов, различных антилоп и зуб дейнотерия, вымершего слона. Ела эта компания обильно и, возможно, предпочитала обедать снаружи, а не в укрытии, в котором негде было повернуться.

Резак — чтобы снимать шкуры и резать

Сами ли они убивали таких крупных животных или, загнав их в болото, добивали, когда те теряли силы, приносили ли они на стоянку мясо с найденных туш или отнимали добычу у других хищников — обо всем этом хроника Олдувая молчит. Но одно несомненно — раздобыв каким-то образом крупную добычу, они кромсали ее на куски и съедали тут же на месте. В ущелье Олдувай найдены две такие "разделочные". В одной обнаружен скелет слона, в другой — скелет дейнотерия. Поскольку эти животные весили по нескольку тонн, о том, чтобы перетаскивать их куда-нибудь, явно не могло быть и речи: оставалось только расположиться вокруг туши, отрубать куски и объедаться, пока от нее не останется ничего, кроме костей. Судя по остаткам в "разделочных", так оно и происходило. Обе они содержат почти полные скелеты огромных животных, но кости валяются в беспорядке, словно их отрывали и отсекали друг от друга. И вперемешку с ними лежат брошенные ударники и другие каменные орудия, с помощью которых это проделывалось.

Олдувайские гоминиды были весьма широки в своих пищевых привычках. Некоторые места изобилуют костями антилоп, причем нередко черепа пробиты именно там, где они тоньше всего — в лобной части. В других полно панцирей больших черепах. Одно завалено раковинами улиток, а еще в одном найден череп жирафа, хотя никаких других его костей не обнаружено — голову явно притащили сюда, чтобы съесть "дома". Кости из верхней части Слоя II свидетельствуют, что основной добычей становятся лошади и зебры, — иначе говоря, климат стал более сухим, и это способствовало расширению степных ландшафтов. Кроме того, в Слое II скребла встречаются в заметно больших количествах, что указывает на первые попытки обрабатывать шкуры и кожу.

Данных много — захватывающе интересных данных. Как, например, объяснить небольшие скопления очень мелких костей, в подавляющем большинстве раздробленных на крохотные кусочки? Неужели какой-то чудаковатый гоминид для развлечения собирал горстями раздробленные косточки мышей, землероек, мелких птиц и ящериц и аккуратно укладывал их кучками? Очень маловероятно! И Мэри Лики пришла к выводу, что эти загадочные кучки, скорее всего, когда-то были экскрементами гоминидов. Если она права, наши предки съедали такую мелкую живность целиком — ну, как мы сейчас едим сардины. В процессе жевания кости раздроблялись на очень мелкие фрагменты, проходили через пищеварительный тракт и в конце концов оказывались там, где их обнаруживают теперь.

Тщательность Мэри Лики поистине невероятна. В одном месте она собрала свыше 14 тысяч костных фрагментов, которые все вместе не весят и семи килограммов. Не менее тщательны ее измерения и классификация орудий. Она способна точно указать, в каком соотношении находятся 14 различных типов орудий в любом из важнейших их местонахождений, которые она исследовала. Эти исследования показывают, что во всех олдувайских местонахождениях Слоя I основным орудием, которое явно предпочиталось всем прочим, был ударник. Однако при переходе к Слою II почти всюду чаще всего начинает встречаться сфероид. Но для чего были нужны эти каменные ядра? Они старательно выделаны, и на них затрачено столько времени и труда, что вряд ли они служили просто метательными снарядами — ведь их далеко не всегда удавалось бы подобрать для нового использования. По мнению Мэри Лики, они могли применяться как бола. Бола все еще употребляется в пампасах Южной Америки. Оружие это состоит из двух или более камней, обернутых кожей и привязанных к ремню или веревке. Их раскручивают над головой и бросают в бегущее животное или в большую птицу. С помощью крутящегося бола, длина которого может достигать почти метра, не только легче попасть в цель, чем одним камнем, но оружие это при удачном броске опутывает ноги животного. А при промахе его нетрудно отыскать и вновь использовать.

При таком богатстве поразительных сведений, поступающих из Олдувая, уже нельзя сомневаться, что два миллиона лет назад гоминиды обладали замечательно развитой культурой, достигавшей уровня, о котором несколько десятилетий назад никто и не подозревал. Так как прогресс в начальной стадии каменного века был невообразимо медленным, это означает, что начало изготовления олдованских орудий много старше геологического возраста исследованных местонахождений в Олдувае — но насколько старше, никто пока сказать не может. Однако в 1969 году с восточного берега озера Рудольф и из Омо начали поступать сведения о каменных орудиях, обнаруженных и там. Первое печатное сообщение об этом появилось в 1970 году, когда Мэри Лики опубликовала описание орудий, которые ее сын Ричард откопал в Кооби-Фора. На следующий год в Кооби-Фора к Ричарду Лики приехали Глинн Айзек, специалист по доисторическим культурам (Калифорнийский университет в Беркли), и Кей Беренсмейер, геолог из Гарварда. Их анализ подтвердил еще одно немыслимое открытие — обнаружен обитаемый горизонт с костями животных, олдованскими ударниками и отщепами, который, вероятно, на три четверти миллиона лет древнее Олдувая.

Кооби-Фора и некоторые другие местонахождения окаменелостей на восточном берегу озера Рудольф обещают очень много, и главное, когда геология и датирование всего района будут полностью определены и удастся установить, как соотносятся между собой во времени местонахождения окаменелостей, появится возможность прямо связать исключительно богатые окаменелости гоминидов с найденными орудиями и узнать еще больше об австралопитеке, изготовлявшем и применявшем орудия два миллиона лет назад.

Мы знаем, что изготовление орудий и эволюция гоминидов сопутствовали друг другу — в этом нас убеждает логика. Но самые ранние этапы пока еще нам совершенно не известны. Мы снова обращаемся к покрытому тьмой началу истории гоминидов, к тому времени, когда, возможно, практически еще нельзя было отличить изготовленное орудие от подобранного удобного камня, к тому времени, когда даже такое примитивное существо, как рамапитек, быть может, уже экспериментировало с каменными приспособлениями.

Глава седьмая

Новейшие ключи к происхождению человека

Глубочайшие истины средневековья теперь вызывают у школьников только смех. Пройдет еще два-три века, и над глубочайшими истинами американской демократии будут смеяться даже школьные учителя.

Генри Л. Менкен (1880–1956)

Исследование происхождения человека не исчерпывается одними лишь раскопками. Капля, которая вот-вот упадет в пробирку в микробиологической лаборатории института Карнеги в Вашингтоне, содержит нити генетического вещества человека и шимпанзе. Анализ определит сходство между ними — и степень родства их древних предков

Шервуд Уошберн, рассуждая об эволюции гоминидов, то и дело говорит: "По моему предубеждению…", после чего высказывает какую-нибудь спорную идею. Так он любезно предупреждает собеседника, что собирается высказать какое-нибудь любимое теоретическое положение. У меня нет любимых теоретических положений, за исключением одного, самого главного — убежденности, что своим появлением на Земле человек обязан происхождению видов благодаря естественному и половому отбору, — а потому я счел себя вправе свободно бродить по просторам науки, подхватывая новейшие сведения и прослеживая ход тех рассуждений, которые мне представлялись наиболее логичными. Другими словами, предшествующие главы более или менее отражают "мое предубеждение".

Признавшись в небеспристрастности, я должен признаться, что существуют линии рассуждений, которые приводят к совсем другим выводам, чем некоторые из изложенных в этой книге, и что кое-какие из моих предубеждений обоснованы довольно шатко.

Например, я старался примерно одинаково использовать сведения об окаменелостях и поведении приматов. Это не убедит чистого сторонника палеонтологического подхода, и он будет настаивать, что единственными реальными свидетельствами эволюции остаются геологические данные, кости и предметы материальной культуры. Они неопровержимо доказывают, что произошло то-то и то-то, ибо их можно измерять, датировать и сравнивать с другими конкретными объектами. С этой точки зрения можно, конечно, тратить время на занятные, но недоказуемые фантазии, опирающиеся на поведение современных приматов и даже животных, еще менее родственных человеку, но наука палеоантропология от них мало что выигрывает.

В ответ на это сторонник этологического подхода заявит: "С некоторыми из этих животных мы состоим в близком родстве, и, хотя наше поведение, безусловно, отличается от их поведения, корни его те же, и стремление игнорировать многочисленные факты, выявленные в процессе анализа поведения животных, свидетельствует только об узости взглядов. И еще: многое ли можно узнать по статичным обломкам костей? Палеонтологи постоянно строят выводы на мельчайших особенностях зубов и столь же постоянно спорят между собой".

Чтобы проиллюстрировать, как далеко может завести такое сосредоточение на какой-то одной научной дисциплине при полном игнорировании всех остальных, рассмотрим вопрос о генеалогическом древе приматов — когда и кто с кем разделился.

Недавно за эту проблему взялся финский палеонтолог Бьорн Куртен. Рассматривая только окаменелости, он пришел к выводу, что человек вообще не происходит от человекообразных обезьян. Он строил свои рассуждения на исследовании окаменелостей некоторых приматов с небольшими челюстями, живших 30 миллионов лет назад. Один из них, так называемый Propliopithecus — проплиопитек, не раз привлекал к себе внимание палеоантропологов как возможный предок человека. Сосредоточившись на челюстях и зубах этого животного, Куртен решил, что мы можем провести линию нашего происхождения прямо от проплиопитека через рамапитека к австралопитеку. Довод его прост: для исходной формы характерны маленькие челюсти и зубы, а не большие. На древнейшую обобщенную модель с маленькими челюстями гораздо больше походит человек, чем человекообразные и низшие обезьяны с их более поздними специализированными массивными челюстями и длинными клыками. Если считать проплиопитека предком гоминидов, указывает Куртен, очень трудно создать такой сценарий эволюции, в котором клыки укрупняются (чтобы обеспечить развитие человекообразных обезьян), а затем снова уменьшаются, чтобы- объяснить позднейшее отделение человека. Он предпочитает предков с небольшими челюстями по всей линии, утверждая тем самым, что низшие и человекообразные обезьяны "происходят от человека", а не наоборот. По сценарию Куртена разделение гоминидов и человекообразных обезьян произошло 30–40 миллионов лет назад.

Это, разумеется, полностью перечеркивает изложенные в предыдущих главах доводы в пользу того, что небольшая челюсть и очень развитые коренные зубы могли появиться в результате приспособления к условиям наземного существования, включающим пищевой рацион из твердых семян, охоту, дележ пищи и пр. Если считать, что простейшее объяснение — всегда наилучшее, теория Куртена выглядит убедительнее изложенной здесь.

Но как ни логичен сценарий Куртена, ему не хватает действующих лиц. Это — попытка вывести линию окаменел остей, о которых известно крайне мало, так как они сохранились в недостаточных количествах и в очень фрагментарном состоянии, и строить на них хоть сколько-нибудь обоснованную теорию попросту невозможно.

Но эти окаменелости, пусть редкие, пусть мало что говорящие, тем не менее существуют, и не только Куртен пытается их использовать. Другие сторонники палеонтологического подхода истолковывают их по-своему, относя разделение гоминидов и человекообразных обезьян на 30 миллионов, 20 миллионов и 15 миллионов лет назад. Сторонники поведения приходят к столь же различным результатам, хотя и по другим причинам. А есть специалисты, объединяющие обе точки зрения; они также не могут прийти к согласию.

Поскольку невозможно установить строго научные мерки как для окаменелостей, так и для поведения (ведь они меняются от индивида к индивиду), споры будут продолжаться по-прежнему. В конце-то концов и окаменелости и поведение — мерила весьма скользкие и растяжимые. Многие ученые полагают, что для более точного измерения эволюции требуется нечто столь же стабильное и надежное, как изотопное датирование, нечто слагающееся из маленьких, поддающихся измерению единиц вроде распадающихся атомов калия-40 в вулканическом пепле — единиц, которые не изменяются, присутствуют во всех живых организмах и могут быть сосчитаны в лаборатории.

И такой способ измерения эволюции как будто уже найден. У всех живых существ имеется нечто общее — и притом именно в форме поддающихся измерению единиц. Это гены, таинственные субстанции внутри каждой клейки, определяющие, чем этой клетке быть. Станет ли оплодотворенное яйцо шмелем или буйволом? На этот вопрос отвечают гены, и они же определяют, какие клетки развивающегося яйца станут шерстью буйвола, какие — его ногами, а какие — маленькой бородавкой у него на загривке.

Предположения о роли генов в управлении развитием клетки выдвигались еще в начале века. Но как это осуществляется, оставалось тайной вплоть до 1953 года, когда два будущих лауреата Нобелевской премии Джеймс Уотсон и Фрэнсис Крик занялись ДНК, одной из нуклеиновых кислот клетки. Им удалось установить строение молекулы ДНК и выяснить, что именно ДНК определяет деятельность генов.

ДНК можно уподобить перфокарте, передающей информацию компьютеру. Достоинство перфокарты заключается в том, что ее можно использовать сколько угодно раз в любом числе компьютеров, и результат всегда будет тот же. И еще одно достоинство: в перфокарту можно заложить гигантское количество информации, используя лишь один тип запоминающей ячейки — маленькие дырочки. Сами по себе дырочки абсолютно одинаковы, но место, где они пробиваются на карте, может меняться. В этом-то и суть: каждое изменение их позиций означает, что карта дает компьютеру иное задание.

ДНК действует примерно по тому же принципу; она также сохраняет немыслимое число инструкций, используя простые единицы. Она состоит из двух длинных цепочек химических кирпичиков, напоминающих нитки бус и закрученных спиралью одна вокруг другой. Это знаменитая "двойная спираль", открытая Уотсоном и Криком. Ей также свойственна возможность почти бесконечных сочетаний. В отличие от перфокарты, использующей один тип запоминающей ячейки — дырочку, у двойной спирали имеются четыре типа химических кирпичиков. Различные инструкции, которые она несет, определяются расположением кирпичиков (как и дырочек перфокарты) в двух цепочках спирали. Столь же важны и химические связи, которые прочно удерживают цепочки двойной спирали на их местах.

Раз ДНК осуществляет генетический инструктаж, а гены руководят развитием шмеля или буйвола, то становится ясно, что всякая эволюция должна начинаться с изменений в расположении и связях кирпичиков двойной спирали.

И в ДНК действительно происходят такие изменения. Происходят они в форме мутаций, и для простоты мы можем назвать их "единицами" эволюции. Со временем в ДНК любого биологического вида медленно накапливаются изменения, и в конце концов эти изменения оказываются настолько многочисленными и действенными, что результаты их влияют на весь вид. Это и есть то, что мы называем эволюцией.

Чем больше пройдет времени, тем больше будет число таких эволюционных изменений. Таким образом, если бы удалось найти способ измерять различия в ДНК двух животных разных видов, можно было бы измерить эволюционные различия между ними простым подсчетом. Другими словами, сравнение ДНК человека с ДНК шимпанзе должно показать, насколько они в действительности близкие родственники.

Теоретически это выглядит просто. Но в лаборатории практическая разработка такого способа измерения эволюции оказалась сопряженной с невероятными трудностями. Ведь он требовал создания методов разъятия, наблюдения, анализа и соединения цепочек субмолекулярной величины — объектов настолько малых, что их невозможно увидеть в самые сильные световые микроскопы. Однако специалисты по молекулярной биологии, такие, как Д. Кон (Калифорнийский университет в Сан-Диего) и Б. Хойер (институт Карнеги), умеют это делать. Выяснилось, что можно "отмотать" одну цепочку ДНК человека и сравнить ее с одной цепочкой ДНК шимпанзе.

Эти лабораторные измерения показали, что человек отличается от шимпанзе только на 2,5 % и немногим больше — от гориллы. Но от наших низших обезьян он отличается уже более чем на 10 %. Как сказал Уошберн, внимательно следивший за этой работой: "По ДНК можно составить стройное генеалогическое древо, ни разу не взглянув на самих животных. И древо приматов, которое в 1970 году предложил Кон, нисколько не удивило бы Дарвина и Гексли в 1870 году".

Так зачем же трудиться? Зачем тратить столько усилий, чтобы доказать то, что наукой уже доказано другими способами и признается истиной вот уже целое столетие?

А затем, что мы таким образом получаем прежде не существовавшие доказательства. Теперь у нас есть общая единица измерения. Неважно, где проводился эксперимент и какой человек с каким шимпанзе сравнивался, различие останется постоянным. Теперь, наконец, у нас есть стандартная мера эволюционных расхождений, которая принципиально отличается от колеблющихся различий в величине мозга или зубов, которые никогда не бывают совершенно одинаковыми у двух разных особей. В лабораторных сравнениях ДНК какие бы то ни было индивидуальные колебания отсутствуют.

Молекулярная биология не ограничивается изучением только ДНК. Она использует другие лабораторные методы для исследования эволюционной истории белков крови, таких, как гемоглобин и сывороточный альбумин, у различных животных. Винсент Сарич и Аллан Уилсон (Калифорнийский университет в Беркли) применили один из таких методов — иммунологические реакции — для измерения молекулярных различий в сывороточном альбумине животных. И вновь результаты согласовываются, как показывает левая таблица на (цифры представляют количества иммунологических различий в сравнении со стандартом, за который Сарич и Уилсон приняли сывороточный альбумин сенсибилизированного кролика).

Изучение молекул позволяет распутать эволюционный клубок

Метод гибридизации ДНК

Стараясь установить, насколько тесно родство между отдельными видами, ученые разработали для достижения этой цели три основных метода, опирающихся на измерение степени различий в ДНК исследуемых видов, а также в молекулах их белков. Метод гибридизации ДНК основан на исследовании генетического материала — дезоксирибонуклеиновой кислоты — и использует то счастливое обстоятельство, что ее молекулы состоят из двух цепочек, слагающихся из простых соединений. Цепочки закручены одна вокруг другой двойной спиралью и удерживаются в этом положении прочными связями. Методы лабораторных исследований позволяют разорвать связи между цепочками — разделить их, развернув двойную спираль. Если проделать это с ДНК человека и гориллы, а потом соединить одну цепочку ДНК человека с одной цепочкой ДНК гориллы, все химические связи между ними восстановятся, кроме тех мест, где звенья химически различаются. (На рисунке — два пробела там, где связи направлены в противоположные стороны.) Поскольку эти различия отражают мутации (генетические изменения, которые приводят к эволюции), близость родства между человеком и гориллой определяется по числу невосстанавливающихся химических связей. Именно эти различия в ДНК и делают человека человеком, а гориллу гориллой.

Метод сравнения аминокислотной последовательности белков

Второй способ определения эволюционного "расстояния" между двумя видами строится на сравнении белковых молекул, например молекул белков крови. Все белковые молекулы слагаются из одних и тех же кирпичиков — из 20 разных аминокислот, соединяющихся в длинные цепи в разном порядке. Белки человека, мыши и гориллы состоят из одних и тех же аминокислот, но различно расположенных, что и определяет, кто есть кто.

Сложные лабораторные методы позволяют теперь исследовать белковую молекулу от одного ее конца до другого и определять для каждого белка точное расположение 20 аминокислот, повторяющихся вновь и вновь в различных сочетаниях. Например, гемоглобин — белок красных кровяных телец — состоит из цепи, включающей 287 единиц аминокислот, последовательное расположение которых уже установлено для многих животных. Чем больше похожи эти последовательности, тем ближе родство данных животных, чем менее они похожи, тем родство отдаленнее.

У человека и шимпанзе последовательность расположения аминокислот гемоглобина совпадает полностью. Человек и горилла состоят в близком родстве — их гемоглобин имеет только два различия. А вот между гемоглобином человека и лошади имеются 43 различия. На упрощенном рисунке символами обозначено только шесть аминокислот, а не двадцать. Стрелки указывают на точки, где имеются различия.

Иммунологический метод

Анализ аминокислотной последовательности белков при всей его точности трудоемок, поскольку 20 аминокислот дают в белках сотни различных сочетаний. Иммунологический метод позволяет избежать кропотливого определения всей последовательности аминокислот. Он опирается на способность организма вырабатывать антитела для защиты от чужеродных белков, попадающих в кровь. Антитела, реагирующие с белками одного животного, будут реагировать и с белками близкородственных ему видов.

Если взять у человека альбумин, белок кровяной сыворотки, и впрыснуть его кроликам, в их крови начнут вырабатываться антитела, чтобы защитить организм от чужеродного вещества. На рисунке антитела обозначены оранжевым цветом. Сыворотку, содержащую антитела против альбумина человека, можно теперь использовать для измерения степени родства между человеком и различными животными. Смешанная с человеческим сывороточным альбумином, эта сыворотка (справа вверху) даст бурную реакцию, так как кролик выработал ее специально для борьбы с человеческим альбумином (пробирка доверху закрашена голубым цветом).

Альбумин кровяной сыворотки шимпанзе, лишь чуть-чуть отличающийся от человеческого, вызывает почти столь же бурную реакцию. Но сывороточный альбумин лошади очень отличается от человеческого и оказывает на такую кроличью сыворотку очень слабое воздействие.

Эта таблица выявляет несколько поразительных фактов. Она не только подтверждает результаты, полученные другими методами, показывая, что человек очень близок к горилле (только 8 различий), уже не так близок к гиббону (14 различий) и довольно далек от низших обезьян (32 различия), но и показывает, что низшие обезьяны равно удалены от остальных трех сравниваемых приматов. Эта равноудаленность позволяет сделать вывод, что низшие обезьяны разошлись с предком всех этих человекообразных обезьян одновременно и с тех пор темп эволюции альбумина кровяной сыворотки у них всех оставался удивительно постоянным. Другими словами, все они эволюционировали почти с одинаковой скоростью.

Для проверки этого важнейшего момента — скорости эволюции — Сарич и Уилсон вышли за пределы генеалогического древа приматов и сравнили приматов с хищниками. Результаты приведены в правой таблице. Число изменений альбумина кровяной сыворотки тут много выше, что указывает на гораздо большую древность разделения приматов и хищников, чем разделения самих приматов. Удивительно же в этих новых цифрах следующее: если не считать некоторого отклонения у долгопята, они практически совпадают, вновь доказывая, что все эти животные эволюционировали с одной скоростью.

Теперь нужно определить, какова же эта скорость. Ведь если мы сумеем количественно измерить степень эволюционных изменений и скорость, с которой они происходят, мы вернемся к знакомым задачам на время, расстояние и скорость из наших школьных учебников по арифметике. Зная две величины, мы можем вычислить третью. Наконец-то у нас появилась возможность точно измерять время эволюции тех или иных видов и с достаточной уверенностью отмечать места развилок на генеалогическом древе.

Таблица показывает различия в сывороточном альбумине приматов

Таблица показывает приматов и хищников

Чем меньше различий — как, например, между человеком и человекообразными обезьянами, — тем ближе эволюционное родство.

Для решения этой задачи Сарич и Уилсон собрали огромное количество молекулярно-биологических данных. Постоянно сопоставляя и перепроверяя эти данные, они получили предположительные скорости эволюции не только для ДНК, но и для нескольких белков крови. Затем они выбрали исходную дату для построения своего генеалогического древа — происшедшее 36 миллионов лет назад разделение обезьян Нового и Старого Света (хотя далеко не все палеонтологи согласны с этой датой). От этой вехи они с помощью своих молекулярных часов начали вести отсчет времени, отмечая развилки — сначала низших и человекообразных обезьян, затем, наконец, гоминидов и шимпанзе.

Метод измерения Сарича — Уилсона показал разделение гоминидов и шимпанзе менее чем четыре миллиона лет назад, и антропологический мир пришел в ярость. Все сторонники палеонтологического подхода встретили эту дату в штыки. "А как же Омо? — кричат они. — Вспомните Канапои, Лотегем. Ведь там обнаружены гоминиды, имеющие возраст в три, четыре, пять миллионов лет, и внешне они не похожи на человекообразных обезьян. Вы просите, чтобы мы ради ваших драгоценных молекул полностью отбросили свидетельства окаменелостей. Вы просите нас принять постоянные скорости эволюции, а мы их не принимаем. И вы просите нас начать отсчет с момента во времени, относительно которого мы все еще спорим между собой".

Генеалогическое древо (свидетельство белков)

Генеалогическое древо (свидетельство белков)

Различия в белках двух видов отражают эволюционные изменения этих видов после их отделения от общего предка. Анализ показывает, что между альбуминами кровяных сывороток шимпанзе и гориллы существует шесть различий. Эти данные определяют первую маленькую развилку (верхняя часть диаграммы) генеалогического древа, которое составил Винсент Сарич. У человека обнаружено семь отличий как от шимпанзе, так и от гориллы. Поскольку шимпанзе и горилле уже поставлено по три различия, оставшиеся четыре достаются человеку, и его развилку можно нанести почти в той же точке, что и развилку шимпанзе — горилла.

Сывороточный альбумин макакарезуса имеет в среднем 31 отличие от альбумина первых трех видов. Более высокая цифра отражает заметно большую степень эволюционных изменений, другими словами — более раннее разделение, а потому развилка, отделяющая низших обезьян от человекообразных и от человека, должна быть нанесена ниже. Так как лабораторные исследования показывают непрерывную эволюцию по всем линиям, 31 различие должно быть поделено следующим образом: 16 приходится на долю низших обезьян, а 15–16 — на долю человекообразных и человека (3 + 12 = 15 у шимпанзе и 4 + 12 = 16 у человека).

Подобные же развилки можно определить для всех указанных тут животных — лошадь и зебру отделяют друг от друга 8 различий, но у обеих обнаруживается примерно по 190 отличий от сывороточного альбумина приматов, что указывает на очень древнее разделение (около 94 у лошади и около 96 у человека).

Это очень серьезная дилемма. Как может наука двигаться вперед, если палеонтологи утверждают, что разделение человека и человекообразных обезьян произошло тогда-то, тогда-то или тогда-то — вплоть до 50 миллионов лет назад, а иммунологи утверждают, что оно случилось всего четыре миллиона лет назад? Кому верить?

Ни тем, ни другим, советует Шервуд Уошберн. Хотя исследования Сарича и Уилсона произвели на него большое впечатление, он не упускает из вида и окаменелостей. "Все до единого часы, которыми пользуются иммунологи, — утверждает он, — немножко по-разному врут. Они идут с разной скоростью, и у нас пока нет никаких доказательств, что они не капризничают. Их еще по-настоящему не разметили. Но все их стрелки указывают в одном общем направлении, и это заставляет задуматься".

По его мнению, в первую очередь необходимо привязать данные Сарича — Уилсона к какой-то исходной точке в геологическом прошлом, которая удовлетворила бы всех. И тогда после некоторой подгонки, уточнений и регулирования часов все события, возможно, распределятся по своим местам во времени. Если бы, например, Сарич и Уилсон приняли, что разделение обезьян Нового и Старого Света произошло 50 миллионов лет назад, тогда разделение человека и человекообразных обезьян отодвинулось бы по их шкале за отметку пять миллионов лет. А если, как того желают некоторые палеонтологи, считать, что разделение низших обезьян произошло 75 миллионов лет назад, то разделение человека и человекообразных обезьян отодвинется за семь-восемь миллионов лет и т. д.

Если разделение человека и человекообразных обезьян произошло семь миллионов — или даже восемь-девять миллионов — лет назад, это в определенной мере снимает проблему возраста окаменелостей. Но не разрешает ее окончательно. По-прежнему неясно, как рассматривать рамапитека, возраст которого исчисляется 18–14 миллионами лет. Известно, что он не типичная человекообразная обезьяна и, возможно, был одним из прямых предков человека. Но этот вопрос со временем разрешится. Новые и лучше сохранившиеся окаменелости, возможно, подтвердят мнение, которого придерживаются очень многие: что рамапитек — это своего рода ранний, может быть, еще не прямоходящий австралопитек в процессе становления. Или же они подтвердят предположение, что рамапитек вовсе не относится к линии человека. Эта возможность не исчезает до тех пор, пока мы не узнаем о рамапитеке заметно больше, чем знаем сейчас. И разумеется, его патент на право считаться предком человека сразу аннулируется, если вдруг будет открыт совершенно новый и более подходящий кандидат на это звание.

Но пока подобного кандидата нет, и рамапитек — лучшее, чем мы располагаем. Будем же по-прежнему считать его предком и попробуем проследить наше происхождение от него, используя новейшие гипотезы, опирающиеся на недавние находки в Омо и на восточном берегу озера Рудольф.

Не так давно Бернард Кэмпбелл закончил подобную работу-последнее слово в составлении генеалогических дерев и в наименовании гоминидов. Занимаясь этим, он разрешил две проблемы, которые я сознательно отложил напоследок. Первая проблема связана с тем, как соотносятся между собой три австралопитека — бойсеи, массивный и африканский. Вторая проблема — это проблема человека умелого.

Вспомним суть дела. Впервые австралопитеки были открыты в Южной Африке — их два типа, массивный и изящный. Дальше к северу, в Олдувае, а затем в Омо, у озера Рудольф и в Афарском Треугольнике, также удалось найти два типа. Меньший из них несколько похож на маленький южный изящный тип — на австралопитека африканского, и многие считают, что они принадлежат к одной линии. Но крупный северный тип настолько массивнее своего южного массивного сородича, что он получил особое наименование — бойсеи, чтобы отличить его от южного австралопитека массивного.

Сравнивая между собой всех трех австралопитеков, поражаешься сверхмассивности северянина, обладателя мощной челюсти — рядом с ним различия между двумя южными типами словно бы сразу сходят на нет. Оба настолько отличаются от австралопитека бойсеи, что начинают казаться похожими друг на друга.

Объяснение этому дает генеалогическое древо на следующей странице, которое графически изображает гипотезу Кэмпбелла о соотношении трех типов австралопитека. Он постулирует общего прародителя всех австралопитеков, который произошел от рамапитека. Где-то в прошлом, между десятью и шестью миллионами лет назад, этот единственный вид, следуя по уже знакомому нам пути медленной специализации для заполнения разных экологических ниш, начал разделяться на два вида. Один тип — бойсеи — все больше и больше приспосабливался к грубой растительной пище. Со временем благодаря адаптационному воздействию естественного отбора на зубы и челюсти бойсеи резцы и клыки стали маленькими, а коренные зубы и кости челюсти увеличились. Чем дольше продолжалась эта специализация, тем более заметной она становилась. А длилась она, по-видимому, несколько миллионов лет, чем и объясняется крайняя массивность челюстей и задних зубов очень поздних бойсеи ских окаменел остей, которые Ричард Лики нашел у озера Рудольф, а также единственного бойсейского черепа, найденного его родителями в Олдувае.

Тем временем изящный тип, австралопитек африканский, нашел себе другую экологическую нишу. Вынужденный стать практически всеядным, он под воздействием естественного отбора не обзаводился более крупными коренными зубами, а развивал свои склонности к питанию мясом, к охоте и употреблению орудий и вырабатывал в целом более гибкий образ жизни, легко принимающий новшества.

Не исключено, что изящные типы легче приспосабливались к постепенному изменению климата, к существованию в более разнообразных условиях — для них было достаточно наличия хоть какой-нибудь пищи, а также воды на расстоянии нескольких часов ходьбы. Вероятно, они были распространены в Африке гораздо шире, чем бойсеи, во всяком случае, они проникли далеко на юг, в более прохладную, сухую и подверженную сезонным изменениям зону, нежели экваториальный пояс на севере.

По-видимому, не случайно в Южной Африке не найдено ни единой окаменелости австралопитека бойсеи, а севернее не отыскалось ни одной окаменелости австралопитека массивного. Какие выводы мы можем сделать из такого их распределения? Кэмпбелл считает, что южный австралопитек массивный знаменует начало позднейшей специализации изящных типов, проникших в Южную Африку. И он не так массивен, как бойсеи, по очень простой причине: специализация его началась позднее и массивность не успела развиться до такой степени.

Как видно из диаграммы, Кэмпбелл считает, что, пока изящные типы на севере развивались в человека умелого, а затем в человека прямоходящего, южные изящные типы, возможно, следовали сценарию, напоминающему то, что было разыграно в северных областях на несколько миллионов лет раньше. Но в этот, второй, раз южная популяция изящного австралопитека не пошла путем северной и не развилась в человека умелого — по крайней мере никаких окаменелых свидетельств этого найти не удалось. Наоборот, она, по-видимому, развилась в австралопитека массивного. Несмотря на отсутствие надежного датирования в Южной Африке, другие данные позволили прийти к выводу, что окаменелости массивного типа там все много моложе окаменелостей изящного типа-по меньшей мере на миллион лет.

Кэмпбелл разрешает эту щекотливую проблему, допуская, что популяции австралопитека африканского в разных местах эволюционировали по-разному. На севере он становится человеком умелым, на юге — австралопитеком массивным.

Не исключено, что существовала третья линия австралопитековых, развивавшаяся в Азии. Вопрос об этой третьей линии крайне неясен. Он связан с некоторыми окаменелостями, которые в 30-х годах нашел на Яве голландский антрополог Густав фон Кёнигсвальд. Довольно долго его находки считались остатками примитивной азиатской расы одного из первых типов человека прямоходящего — предков яванского и пекинского питекантропов и некоторых других. Обнаружение африканских окаменелостей человека умелого дает теперь возможность провести сравнение между ними и находками Кёнигсвальда и выявить их общие черты. Был ли тип, обнаруженный Кёнигсвальдом, разновидностью человека умелого? Мы, в сущности, этого не знаем. Окаменелости скудны, датирование неясно. Пласты, в которых они были найдены, нередко настолько разрушены, что из них уже нельзя извлечь никаких полезных сведений. Тем не менее Кэмпбелл определил у типа, открытого Кёнигсвальдом (и получившего зубодробительное название Modjokertensis — моджокертский), столько признаков, объединяющих его с человеком умелым, что включил его в свое генеалогическое древо как австралопитека африканского, переходящего в человека.

Генеалогическое древо (переоценка окаменелостей)

Генеалогическое древо, составленное в 1972 году Бернардом Кэмпбеллом, отражает выводы, опирающиеся на новейшие находки, а также новейшие взгляды на те типы гоминидов, которые не включены в генеалогические древа.

Схема Кэмпбелла, более подробная, рисует вместо простых разветвлений сложное переплетение популяций (сплошные линии указывают границы видов, пунктир — подвидов).

Рамапитек (синий цвет) показан здесь как предок австралопитека африканского (голубой цвет), а австралопитек бойсеи (лиловый цвет) — как тупик эволюции. У отметки в три миллиона лет австралопитек африканский разделился на австралопитека массивного, позднее вымершего, человека умелого (африканского) и моджокертского (найденного в Азии в 1936 году и до последнего времени считавшегося человеком прямоходящим), от которых произошел человек прямоходящий (зеленый цвет). Человек прямоходящий разделился на географические подвиды, от которых произошли несколько подвидов человека разумного (желтый цвет).

Следовательно, можно предположить, что австралопитек африканский был прогрессирующим, легко приспособляющимся и жизнестойким существом, которое широко распространилось по тропикам Старого Света, эволюционируя по мере своих переселений, как и любое существо в подобных условиях. Это хорошо известный почерк эволюции: три популяции, на долгое время предоставленные самим себе, обрели разную судьбу. Во всяком случае, такова гипотеза Кэмпбелла.

Далее кэмпбелловский сценарий разрешает проблему оценки человека умелого и дает ответ на вопрос, остававшийся пока открытым: был ли он поздней разновидностью австралопитека африканского или же самостоятельным видом? Большинство ученых признают теперь, что он все больше и больше отличается от современного ему австралопитека африканского в Южной Африке и вырабатывает особенности, явно ведущие к более современной форме Homo. Кэмпбелл пришел к заключению, что будет разумнее признать человека умелого отдельным этапом эволюции австралопитека африканского в человека и отнести его к роду Homo как вид Homo habilis — человек умелый.

А не ошибается ли Кэмпбелл? Это не исключено. И он сам первый признал бы такую возможность. Подобно всем тем, кто пытается решить эту увлекательнейшую головоломку, он занимается переоценкой имеющихся у него данных в свете все новых находок и открытий. Различия между человеком умелым и австралопитеком массивным и бойсеи просто напрашиваются, чтобы их изобразили графически. Кэмпбелл предложил вполне логичную схему. Многие с ней не согласятся, особенно те, кто до сих пор верит, что все австралопитековые типы представляют собой вариации одного вида.

На этом пока приходится завершить изложение доводов в пользу происхождения человека от австралопитеков. Остается подвести итоги.

Австралопитековые произошли от человекообразных обезьян. Это ясно следует из изучения, как окаменелостей, так и физических особенностей, а также поведения современных человекообразных обезьян. Ближайшими родичами австралопитеков среди этих последних были шимпанзе и горилла. Но австралопитеки пошли иным эволюционным путем, заняв совсем иную экологическую нишу — приспособившись к жизни в открытой местности. Благодаря сложнейшей положительной обратной связи при взаимовлиянии ловкости пальцев, употребления орудий, двуногости и охоты это привело к возникновению особого образа жизни, включавшего изготовление орудий, дележ пищи, образование семьи и непрерывный рост интеллекта, так что в конце концов они достигли той стадии развития, когда их уже можно называть людьми. Приближение к этой стадии началось около трех миллионов лет назад, а окончательно она была достигнута 1,3 миллиона лет назад.

Это оставляет временной промежуток в 1,7 миллиона лет (плюс — минус двести тысяч лет), в течение которого становление человека еще продолжалось. Процесс этот, вероятно, протекал неравномерно, и нет никаких оснований считать, что скорость его в разных областях мира была одинакова. Наоборот, это крайне маловероятно: ведь живые организмы приспосабливаются к условиям среды обитания, а они в разных местах различны. Вполне возможно, что отдельные популяции оказывались изолированными от остального мира и постепенно вымирали. В таком случае их окаменелости, если они будут когда-либо найдены, вызовут немало недоумений — как вызвали их отдельные вкрапления переживших свое время своеобразных изолированных неандертальцев, долго сохранявшиеся на северо-западе Европы.

Генеалогическое древо (разные точки зрения)

Каждое приведенное здесь генеалогическое древо показывает, насколько по-разному истолковывают специалисты фактические данные и как меняются теории в связи с новыми находками. Они нанесены на одни и те же геологические периоды, но без дат, поскольку их составители не могут прийти к согласию относительно того, когда именно возник и сколько времени существует тот или иной вид. Гоминиды обозначены теми же цветами, что и в схеме.

Первое древо составил в 1959 году знаменитый английский палеонтолог, ныне покойный У. Ле Гро Кларк. Оно включает ряд вымерших человекообразных обезьян (слева), и одна из этих линий ведет к современным гиббонам. Неандертальского и родезийского человека Кларк поместил в тупиковые ветви эволюции.

Древо, опубликованное в 1971 году Джоном Нейпьером (Куин-Элизабет колледж, Лондон), начинается очень древним приматом египтопитеком И ведет к рамапитеку. Древнейшего человека Нейпьер называет "умелым", более позднего — "прямоходящим". Он признает только два типа австралопитеков — африканского и бойсеи (которого называет парантропом), но предками человека их не считает.

Филлип Тобайас (Витватерсрандский университет, Южная Африка) сосредоточивает все внимание на гоминидах и свое генеалогическое древо 1965 года начинает с общего предка австралопитековых. От общей линии отделяются сначала австралопитек бойсеи, затем африканский, оба они вымирают, а тем временем от общего предка австралопитековых ведет линию человек умелый, человек прямоходящий, неандерталец и современный человек.

Лоринг Брейс (Мичиганский университет) смотрит на эволюцию гоминидов просто: составленное им в 1971 году генеалогическое древо прямо ведет от египтопитека к современному человеку. Он признает только одну форму австралопитека.

Пятое древо, также составленное Брей сом в 1971 году, отражает взгляды Луиса Лики, первооткрывателя окаменел остей ущелья Олдувай. Здесь в основную линию помещен проконсул (по мнению некоторых, стоявший ближе к горилле, чем к гоминидам). Лики называл рамапитека кениапитеком и признавал только одного австралопитека — сверхмассивного бойсеи. Гоминида же, которого некоторые называют австралопитеком африканским или австралопитеком умелым, он назвал человеком умелым, и линия человека умелого ведет у него непосредственно к современному человеку с возможным ответвлением, которое проходит через питекантропа (яванского человека прямоходящего) и завершается неандертальцем.

Но как бы то ни было, обязательным условием для эволюции вида, который из австралопитека преобразился в человека, было поддержание общего контакта — пусть очень слабого и опосредствованного, — который обеспечивал бы дальнейший обмен генами.

Вот о чем говорят нам короткие извилистые линии генеалогического древа, составленного Бернардом Кэмпбеллом. Эволюция подобна виноградной лозе, выпускающей много побегов, часть которых засохнет и погибнет, но большинство перевьется между собой и образует сложное сплетение вместо единого плотного ствола.

Такова модель генеалогического древа, которую нам следует запомнить, обратив особое внимание на решающий период в 1,7 миллиона лет. Если в переплетении звеньев и побегов, слагающихся в цепь эволюции человека, существует недостающее звено (то, что имеет право на такое наименование), им должен быть, по мнению Кэмпбелла, австралопитек, становящийся человеком, который жил в африканской саванне неподалеку от озер и рек — этот древний ландшафт, вероятно, мало чем отличался от подобных же ландшафтов, существующих в современной Африке. Где-то на этом дальнем берегу, растянувшись почти на два миллиона лет, простерлась пограничная полоса, по одну сторону которой находится человекообразная обезьяна, а по другую — человек.

Говорят специалисты

На этих фотографиях изображены 15 ученых, чьи взгляды на происхождение человека, нередко противоположные, изложены на следующих страницах

Палеоантропология с момента своего зарождения была полна противоречий и споров. Единодушие между палеоантропологами — явление довольно редкое.

На первых порах количество окаменелостей было настолько скудным, что теория какого-нибудь ученого о том, как соотносятся черепа, челюсти и зубы гоминидов, была ничем не хуже и не лучше всякой другой. Для того чтобы подтвердить или опровергнуть эти теории, попросту не хватало материала. Затем положение резко изменилось. Окаменелости теперь поступают в музеи и лаборатории таким непрерывным потоком, что буквально недостает времени изучить их все. К анализу окаменелостей привлекаются другие науки — геология, физика, ботаника, климатология, химия, этология, молекулярная биология. Каждая из них проливает свет на старые проблемы, но заодно создает новые, поскольку эти науки также не всегда согласны между собой. Никогда еще не было такого вихря веских, убедительных и противоречащих друг другу теорий о происхождении человека.

На фотографиях изображены 15 ученых, внесших в начале 70-х годов значительный вклад в спор об эволюции человека. Каждый добавил что-то свое к идеям, изложенным в этой книге, так как каждый придерживается собственного взгляда на становление человека.

Шервуд Л. Уошберн

Профессор Калифорнийского университета в Беркли, Шервуд Уошберн — всемирно признанный авторитет в области этологии приматов. Но он считает, что для понимания эволюции человека одной его науки мало: тут нужны совместные усилия многих ученых самого разного профиля, и, по его мнению, чем больше игроков примет участие в этой игре, тем лучше.

Шервуд Л. Уошберн

Изучение эволюции человека — это не столько наука в привычном смысле слова, сколько игра. Далекое прошлое нельзя доставить в лабораторию и изучать с помощью строго контролируемых экспериментов. Хотя в последнее время изучение окаменелостей приматов и механизмов эволюции заметно продвинулось, специалисты по-прежнему спорят между собой. Одни считают, что человек отделился от остальных приматов 50 миллионов лет назад, другие убеждены, что и пятая часть этого срока — уже преувеличение.

Мне было интересно учиться играть в эволюционную игру. Кость может показаться относительно простым объектом, который нетрудно описать и истолковать. Но ведь эта кость существовала не сама по себе, она была частью живого существа, и просто поразительно, насколько по-другому воспринимается та же кость, когда понаблюдаешь за обезьянами.

Луис Лики

До самой смерти (1972 год) Луис Лики оставался наиболее своеобразной фигурой в палеоантропологии и выдвигал сугубо собственные аргументы. Мы обязаны ему множеством разнообразных и поистине легендарных находок; к ним, в частности, относится очень древнее существо — африканский кениапитек (которого он считал гоминидом), обнаруженный в пластах возрастом 20 миллионов лет, а также окаменелости отдаленного предка людей рамапитека древностью в 14 миллионов лет. Опираясь на подобные находки, он составил генеалогическое древо, на котором австралопитековые показаны как двоюродные братья, а не предки рода "человек".

Луис Лики

Австралопитековые развивались отдельно от истинного человека, который был примерно их современником. Около трех миллионов лет назад в Восточной Африке существовали обе формы.

Мои находки показывают, что предки человека разделились с предками больших человекообразных обезьян более 20 миллионов лет назад. Кроме того, из них следует, что род "человек" существовал в Восточной Африке от 1,5 до 3 миллионов лет назад, что какая-то форма человека прямоходящего жила в Африке, тогда как в Азии его еще не было, и, наконец, что "почти человек" австралопитек развивался параллельно с ним и вымер где-то между 50 тысячами и 1,5 миллионами лет назад.

Время существования психосоциального человека (40 тысяч лет) всего миг по сравнению с 20 миллионами лет существования гоминидов. А потому мы можем рассчитывать на очень долгое будущее, если не погубим себя и свою планету.

Диана Фосси

Диана Фосси — ведущий авторитет по изучению поведения горной гориллы в Центральной Африке, то есть в той самой области, где предки этих горилл и австралопитеки обитали до того, как человекообезьяна перебралась на открытые равнины. Исходя из параллелей, которые она находит в поведении горилл и социальном поведении человека, Диана Фосси полагает, что австралопитек, подобно современной горилле, возможно, был мирным существом, готовым делить свой кормовой участок с себе подобными.

Диана Фосси

Сообщества горилл на редкость сплочены. Подобно первым наземным гоминидам, они кочуют, спят и кормятся единой группой. Вначале, возможно, группы австралопитеков африканского и массивного жили бок о бок, поскольку их пищевые предпочтения настолько разнились, что они могли делить общие участки. Но встает вопрос: защищала ли группа австралопитека массивного свою территорию от других таких же групп? Группам горилл, хотя они и держатся на определенных участках, агрессивное территориальное поведение не свойственно, что объясняется равномерным распределением листвы в пределах ареала, а потому их участки накладываются друг на друга или даже почти совпадают.

Филлип В. Тобайас

Тобайас, специалист по измерениям и исследованиям ископаемых остатков австралопитеков, вероятно, видел и держал в руках столько этих окаменелостей, как ни один другой человек в мире. Он считает себя "одним из отцов" Homo habilis — человека умелого, — того члена генеалогического древа человека, который вызывает, пожалуй, больше всего споров. Он убежден, что человек умелый — очень древний истинный человек, тогда как другие ученые видят в нем очень развитого австралопитека — возможно, "недостающее звено".

Филлип В. Тобайас

Наше утверждение, что человек умелый был отдельным видом и современником австралопитека, вызвало почти столько же возражений, как в свое время существование австралопитека. Но мои недавние измерения, показавшие, что мозг экземпляров человека умелого, найденных в Бостонной Африке, в полтора раза больше мозга австралопитеков, явно подтверждают, что мы здесь имеем дело с существом, заметно дальше продвинувшимся по пути к человеку. Меня не слишком волнует, выдержит ли наименование "умелый человек" проверку временем. Важно другое: речь идет о популяции ранних гоминидов, чей мозг превосходил объемом мозг всех их современников и предшественников и чья связь с каменными культурами выглядит несомненной. Этот гоминид твердо стоит на пути к человеку.

Реймонд Дарт

В 1924 году Реймонд Дарт потряс антропологический мир, добыв из каменоломни в Таунге (Южная Африка) окаменевший череп. 6н дал ему название "австралопитек африканский" и смело объявил его предком человека. На него посыпались насмешки. Но обилие последующих находок и в Таунге, и в других местах, включая множество каменных орудий среди костей, доказали его правоту и внушили ему мысль, что австралопитек был прямоходящим… и каннибалом.

Реймонд Дарт

Когда в 1924 году я определил таунгскую окаменелость австралопитека африканского, в своих выводах о том, что он мог быть нашим предком, я опирался на особенности окаменевшего черепа и на признаки, позволяющие предположить дву-ногость. Однако мой анализ разбитых павианьих черепов выявил хищные и каннибальские повадки австралопитековых, а также использование длинных костей в качестве дубинок и черепов как сосудов. Я не согласен с гипотезой о том, что австралопитековые обладали речью. Тот семейно-охотничий образ жизни, который они вели, требовал общения лишь немногим больше, чем у других животных.

Дэвид Пилбим

Пилбим — один из ведущих знатоков ископаемых остатков австралопитеков и дриопитеков — человекообразных обезьян, которых многие считают предшественниками австралопитеков. По его мнению, вероятность того, что гоминиды разошлись с человекообразными обезьянами в очень глубокой древности — 15 миллионов лет назад, — составляет три против одного.

Дэвид Пилбим

Я считаю африканские и индийские виды рамапитека гоминидами. Точка зрения, что гоминиды выделились в отдельную группу как двуногие обитатели саванны, пользующиеся оружием, внушает мне все меньше доверия. С тем же успехом подобным толчком могло явиться изменение в чисто вегетарианском образе жизни. Кроме того, я полагаю, что при рассмотрении последующих этапов эволюции человека слишком малая роль отводится языку и потребности в общении и слишком большое значение придается использованию орудий.

Дж. Т. Робинсон

Зоолог Робинсон нашел в Южной Африке — в Стеркфонтейне, Кромдраайе и Сварткрансе — свыше 300 окаменелостей. Изучая крупные и мелкие — массивные и изящные — формы австралопитеков, он пришел к совершенно иным выводам, чем выводы Луиса и Ричарда Лики.

Дж. Т. Робинсон

Две большие статистические выборки окаменевших остатков гоминидов из Стеркфонтейна и Сварткранса явно опровергают предположение, будто массивные и изящные формы — это самцы и самки одного вида. В таком случае клыки самцов были бы заметно меньше клыков самок, а этого не наблюдается ни у одного из высших приматов. Далее, самки обладали бы прямой осанкой и ходили бы размашистым шагом, почти как современные люди, тогда как строение самцов подобную походку исключало. Такая популяция биологически весьма маловероятна.

Ф. Кларк Хоуэлл

Хоуэлл известен тщательно разработанными методами раскопок, а также обработки остатков доисторических животных. Благодаря таким методам оказалось возможным сравнить находки гоминидов в Восточной Африке с окаменелостями, обнаруженными в других местах, а также по-новому истолковать очень древние окаменелости рамапитека. Только когда были собраны достоверные данные такого рода, ученые наконец смогли взяться за разрешение основных вопросов происхождения человека: когда и где возникли его предки?

Ф. Кларк Хоуэлл

В последние годы все больше внимания привлекает вопрос о том, от какого корня и в какое время произошли гоминиды. Разумеется, проблема эта возникла в связи с открытием и признанием австралопитековых. Однако по-настоящему подойти к решению этого вопроса стало возможным только после исследований в Олдувае, Омо, на восточном берегу озера Рудольф, в Канапои и Лотегеме и после того, как была оценена вся важность находок рамапитека в Индии и Кении.

Мы все еще не знаем корня гоминидов, но не исключено, что появились они между 7 и 15 миллионами лет назад, причем, быть может, не только в Африке. Этот отрезок времени пока еще известен довольно мало. Тот, кто считает, что проблема уже разрешена, явно впадает в самообман.

Ричард Лики

Ему еще далеко не исполнилось тридцати, когда он приобрел внушительную репутацию, отыскав поразительные окаменелости гоминидов на восточном берегу озера Рудольф, в том числе в 1972 году — череп, который он считает истинно человеческим, хотя возраст его заметно превышает два с половиной миллиона лет, что много древнее всех прежних находок. Эти находки служат обоснованием некоторых спорных идей о происхождении человека — крайней древности его происхождения, роли использования орудий в развитии человеческих свойств, а также предположения, что большая разница в размерах окаменелостей австралопитеков отражает всего лишь различие между самцами и самками одного вида.

На восточном берегу озера Рудольф мы обнаружили местонахождение окаменелостей, занимающее почти две с половиной тысячи квадратных километров, причем озерные отложения охватывают период от пяти миллионов до без малого одного миллиона лет назад. Работа там принесла три значительных результата. Во-первых, у нас теперь есть достаточно полные экземпляры, позволяющие начать обсуждение жевательных механизмов и способов передвижения. Во-вторых, мы доказали, что самцы австралопитека бойсеи были очень крупными, а самки заметно мельче — настолько, что, будь они найдены раздельно, их можно было бы принять за разные виды.

Ричард Лики

И наконец, у нас есть явные доказательства сосуществования австралопитека и человека. Это означает, что род человека не произошел от австралопитека в пределах последнего миллиона лет, но что оба они ответвились от общей линии около четырех-пяти миллионов лет назад.

Австралопитек бойсеи два миллиона лет назад был специализированным травоядным. Я не считаю его истинно прямоходящим и думаю, что неверно полагать, будто способ передвижения австралопитеков представлял собой промежуточную стадию между четвероногостью и двуногостью. Я считаю, что способ этот был совершенно своеобразным и затем исчез полностью.

Человек, если судить по находкам у озера Рудольф, был, несомненно, прямоходящим. Древнейший человек был охотником, но, намой взгляд, идея агрессивности — то есть синдром обезьяны, стремящейся убивать, — полностью неверна. Я убежден, что готовность современного агрессивного человека убивать себе подобных представляет собой очень недавний результат развития культуры, возможно как-то связанный с появлением общества, имеющего материальную основу, с оседлостью, частной собственностью и т. д.

Джордж Б. Шаллер

Прежде Шаллер в поисках объяснения поведения человека изучал одного из близких родственников человека — горную гориллу, но несколько лет назад предпринял исследование повадок животных, в родстве с человеком не состоящих: плотоядных общественных животных, питающихся мясом и охотящихся стаями. Он объясняет нам причину.

Человек — примат по происхождению, но хищник по профессии. Если мы хотим понять, какие эволюционные силы оформили его тело, сознание и общество, мы обязательно должны учитывать его двойственное прошлое.

Джордж Б. Шаллер

Уже ясно, что экономические условия оказывают такое мощное влияние на социальные системы, что черты сходства сообщества гоминидов и человеческого общества могли возникнуть случайно. Низшие и человекообразные обезьяны — в основном вегетарианцы и всю жизнь проводят в пределах небольших участков. Человек же более двух миллионов лет был бродячим охотником и собирателем падали. Виды, генетически неродственные древнему человеку, но экологически сходные с ним, — например, гиеновые собаки и львы — могут рассказать нам гораздо больше, чем обезьяны, о силах естественного отбора, которые оформили и поддерживали наше общество. У гиеновых собак, например, существует разделение труда. Некоторые взрослые собаки охраняют щенят, пока остальные ищут добычу; кроме того, они охотятся сообща и делят пищу поровну — эти черты не выражены у обезьян, но, как считается, должны были играть важную роль в развитии человеческого общества.

Джейн Гудолл

Ее важнейшие научные исследования проводились в Грмбе-Стрим на западе Танзании, где она изучала шимпанзе. Это — ближайший из живущих родственников человека и по физическому строению, и по поведению. Джейн Гудолл полагает, что шимпанзе может помочь человеку понять самого себя.

Наблюдения показывают, что шимпанзе Гомбе-Стрим используют и изготовляют простейшие орудия для добычи пищи, для туалета, для исследования окружающей среды и в качестве оружия. Они часто охотятся на мелких животных и иногда демонстрируют довольно сложные приемы групповой охоты. Привязанность матери и детеныша, а также братьев и сестер очень сильна и может сохраниться на всю жизнь.

Джейн Гудолл

Сходство некоторых несловесных форм общения у человека и у шимпанзе поразительно — совпадают не только сами жесты, но и ситуации, в которых они используются. И шимпанзе и люди, встречаясь после разлуки, обнимают друг друга, целуют, похлопывают по спине или держатся за руки.

Я убеждена, что более полное представление о поведении ближайшего из ныне живущих родственников человека может подсказать новое направление исследований некоторых аспектов человеческого поведения и особенно проблем, связанных с воспитанием детей, с подростковым возрастом, агрессивностью и рядом психических заболеваний.

Мэри Лики

Мэри Лики — жена Луиса Лики и мать — Ричарда Лики — нашла первую окаменелость австралопитека в ущелье Олдувай. После этого она посвятила себя изучению каменных орудий и стала крупнейшим авторитетом в этой области.

Я не антрополог и предпочитаю не высказывать догадок о том, кто мог быть самым древним предком человека. Собственно говоря, я считаю, что критерий "человеческого" должен опираться на выявление систематического изготовления орудий, а не на строение той или иной окаменелости.

Мэри Лики

Предки человека должны были неизбежно пройти от стадии, когда не существовало самого понятия орудия, к стадии, когда естественные предметы начали использоваться для различных целей, а затем к стадии, когда естественные предметы приспособлялись для конкретной цели с помощью рук или зубов. И наконец, одно орудие было использовано для изготовления другого — отбойник, чтобы изготовить режущее орудие. С моей точки зрения, вот это и есть та стадия, к которой можно приложить определение "человек".

Я не думаю, что изучение ископаемого человека хоть в какой-то мере помогает понять современного человека.

Бернард Кэмпбелл

Кэмпбелл — антрополог, один из тех, кто способен определить по челюсти или даже по одному зубу, чем питалось данное существо, по костям стопы узнать, как оно ходило, а по костям кисти установить, какого рода орудия оно было способно изготовлять. Опираясь, кроме того, на достижения таких наук, как экология и психология, а также на полевые наблюдения за поведением животных, он пытается пролить свет на вопросы, которые тысячелетиями не давали покоя философам: что лежит в основе насилия, в чем смысл любви, какова власть семейных уз.

Бернард Кэмпбелл

Меня как исследователя особенно интересовало истолкование окаменевших фрагментов, которое позволило бы понять анатомию гоминидов, а тем самым не только их экологию, но и их поведение, их образ жизни в целом. Современный человек — это продукт своего генетического наследия и своей среды; вот почему для полного понимания человеческого поведения необходимо знать не только генетические корни поведения, но и социальную среду, в которой рождается, растет и достигает зрелости каждый человек. Мне кажется, изучение предыстории человечества крайне важно для того, чтобы мы могли понять себя, — для решения задачи, от которой, быть может, зависит дальнейшее существование вида "человек".

Густав фон Кёнигсвальд

Кёнигсвальд нашел в Сангиране на Яве фрагменты ископаемых остатков человека и австралопитековых, удивительно похожие на окаменелости, найденные почти в восьми тысячах километров оттуда, в Олдувае. Это открытие в сочетании с находкой в Индии рамапитека, предполагаемого предка австралопитека, внушило ему убеждение, что место возникновения человека находится совсем не там, где его помещают другие антропологи.

Густав фон Кёнигсвальд

Я твердо убежден, что древнейшие предки человека пришли из Азии, где рамапитек жил около 10 миллионов лет назад. На Яве остатки раннего человека (питекантропа) были обнаружены рядом с остатками одного из австралопитековых (мегантропа).

Это очень любопытное обстоятельство, которое означает, что сходная ситуация существовала по обе стороны Индийского океана — ив Олдувае и в Сангиране. Расстояние от Явы до Индии примерно равно расстоянию от Индии до Олдувая, то есть можно предположить, что развитие человека началось в Индии.

Винсент Сарич

Сарич, подобно своему коллеге Шервуду Уошберну, смотрит на поиски решения загадки эволюции, как на игру. Но в команде игроков он занимает другое место: он специалист по молекулярной биологии и составляет генеалогические древа, опираясь на анализ белков. Ниже он объясняет, как этот новый подход укладывается в общую схему.

Винсент Сарич

Нам нужна эволюционная история. Пока вся картина опиралась лишь на изучение окаменелостей, ее можно было оспаривать, просто по-иному истолковывая анатомические данные, — и такие споры продолжаются уже почти столетие. Молекулы же обеспечивают новый свод правил, ограничивающий возможные толкования. Биохимик знает, что у его молекул были предки, тогда как палеонтолог может только надеяться, что у его окаменелостей имелись потомки.

Возникновение человека

Эти диаграмма изображает развитие жизни на Земле от ее появления в первичном океане юной планеты и далее — через эволюцию человека, показывая его физическое, социальное, техническое и интеллектуальное становление вплоть до нашей эры. В первом столбце каждой из четырех секций диаграммы названы геологические эры, на которые разделена история нашей планеты; во втором столбце указываются археологические эпохи истории человека; в третьем столбце помещены ключевые даты развития жизни и наиболее важных свершений человека (даты и события, рассматривавшиеся в данной книге серии "Возникновение человека", выделены жирным шрифтом). Диаграмма выполнена без соблюдения масштаба. Почему это так, легко понять, рассмотрев полосу внизу, изображающую в правильном масштабе 4,5 миллиарда лет, которые охватываются диаграммой, — весь известный период существования человека настолько мал (крайняя правая стрелка), что его невозможно выделить.

Литература

Общие вопросы

Campbell В., Human Evolution, Heinemann, 1967.

Campbell В., Conceptual Progress in Physical Anthropology — Fossil Man, Annual Review of Anthropology (Vol. 1), 1972.

Clark J. D., The Prehistory of Africa, Thames and Hudson, 1970. Дарвин Ч., Происхождение видов, Соч., т. HI, M. — Л., Изд-во АН СССР, 1939.

Kurten В., Age of Mammals, Weidenfeld and Nicolson, 1971.

Le Gros Clark W. E., Man-Apes or Аре-Men? Holt, Rinehart and Winston, 1967.

Le Gros Clark W. E., The Antecedents Of Man, British Museum, 1970.

Leakey L. S. В., The Progress and Evolution of Man in Africa, Oxford University Press, 1961.

Leakey L. S. В., Goodall E., Unveiling Man" s Origins, Methuen. 1970.

Morgan E., The Descent of Woman, Souvenir Press, 1972.

Napier J., The Roots of Mankind, Allen and Unwin, 1971.

PfeifferJ., The Emergence of Man, Nelson, 1970.

Pilbeam D., The Evolution of Man, Thames and Hudson, 1970.

Washburn Sh. L., Classification and Human Evolution, Methuen, 1964.

Washburn Sh. L., Jay Ph. C, eds., Perspectives on Human Evolution, Holt, Rinehart and Winston, 1968.

Эрлих П., Холм Р., Процессы эволюции, М., "Мир", 1966.

Хищники

Лавик-Гудолл Дж., Лавик-Гудолл Г., ван, Невинные убийцы, М… "Мир", 1977.

Matthiessen P., Porter E., The Tree Where Man Was Born, Collins, 1972.

Schaller G. В., Predators of the Serengeti (Part I: The Social Carnivore), Natural History, Feb. 1972.

Schaller G. В., The Deer and the Tiger, University of Chicago Press, 1967.

Окаменелости

Day M., Guide to Fossil Man, Cassell, 1965.

Day M., Fossil Man, Hamlyn, 1969.

Isaac G., The Diet of Early Man, World Archaeology (Vol. 2, No. 3),Feb. 1971.

Leakey M. D., Olduvai Gorge, Vol. 3, Cambridge University Press, 1971.

Oakley K., Campbell В., eds., Catalogue of Fossil Hominids, Part I, Trustees of the British Museum, 1967.

Tobias Ph. V., The Brain in Hominid Evolution, Columbia University Press, 1972.

Приматы

Altmann S., Altmann J., Baboon Ecology, University of Chicago Press, 1970.

Chance M., Jolly C, Social Groups of Monkeys, Apes and Men, Jonathan Cape, 1970.

DeVore I., ed., Primate Behavior, Holt, Rinehart and Winston, 1965.

Jay Ph. C, Primates, Holt, Rinehart and Winston, 1968.

Jolly C, The Seed-eaters, Man (Vol. 5, No. 1), March 1970. Kummer H., Social Organization of Hamadryas Baboons, University of Chicago Press, 1968.

Лавик-Гудолл Дж., ван, В тени человека, М., "Мир", 1974. Лавик-Гудолл Дж., ван, Мои друзья — дикие шимпанзе, М., "Знание — сила",№ 3–5,1973.

Napier J., Napier P. H., Handbook of Living Primates, Academic Press, 1967.

Reynolds V.,Apes, Cassell, 1964.

Simons E. L., Primate Evolution, Macmillan, 1972.

Шаллер Д. Б. Год под знаком гориллы, М., "Мысль", 1968.

Schultz A. H., The Life of Primates, Weidenfeld and Nicolson, 1969.

Дополнительный список литературы к русскому изданию

Алексеев В. П., Некоторые вопросы развития кисти в процессе антропогенеза, Антропологический сб. II, М., Изд-во АН СССР, 1960.

Алексеев В. П., От животных к человеку, М., изд-во "Советская Россия", 1969.

Бунак В. В., Современное состояние проблемы эволюции стопы у предков человека, в кн. Бонч-Осмоловского Г. А., "Палеолит Крыма", вып. 3, М. — Л., Изд-во АН СССР, 1954.

Гремящий М. А., Принципы систематики ископаемых гоминид, М., изд-во "Наука", 1964.

Дебец Г. Ф., Территория СССР и проблема родины человека, Краткие сообщения ин-та этнографии, вып. 27, М., Изд-во АН СССР, 1952.

Зубов А. А., О систематике австралопитековых, Вопросы антропологии, 17, М., Изд-во МГУ, 1967.

Ископаемые гоминиды и происхождение человека, сб. под ред. Бунака В. В., М., изд-во "Наука", 1966.

Кочеткова В. И., Палеоневрология, М., Изд-во МГУ, 1973.

Нестурх М. Ф., Происхождение человека, М., изд-во "Наука", 1970.

Решетов Ю. Г., Природа Земли и происхождение человека, М., изд-во "Мысль", 1966.

Рогинский Я. Я. "Проблемы антропогенеза, М., "Высшая школа", 1969.

Современные проблемы антропологии, сб. под ред. Якимова В. П., М., изд-во "Знание", 1976.

Тих И. А., Предыстория интеллекта, Л., Изд-во ЛГУ, 1970.

У истоков человечества, сб. под ред. Якимова В. П., М., Изд-во МГУ, 1964.

Урысон М. И., Некоторые теоретические проблемы современного учения об антропогенезе. Вопросы антропологии, 19, М., Изд-во МГУ, 1965.

Хрисанфова Е. И., О неравномерности морфологической эволюции гоминид, Вопросы антропологии, 26, М., Изд-во МГУ, 1968.

Хрустов Г. Ф., О системе категорий экологической жизнедеятельности в связи с проблемой антропогенеза, Вопросы антропологии, 52, М., Изд-во МГУ, 1976.

Человек (эволюция и внутривидовая дифференциация), сб. под ред. Якимова В. П., М., изд-во "Наука", 1972.

Якимов В. П., С гадии и внутристадиальная дифференциация в эволюции человека, М., Изд-во МГУ, 1967.

Якимов В. П., О некоторых факторах среды на начальном этапе антропогенеза, Вопросы антропологии, 48, М., Изд-во МГУ, 1974.

Источники иллюстраций

Cover-Painting by Herb Steinberg, background photograph by Dr. Edward S. Ross.

8 — Painting by Burt Silverman, background photograph by Alfred Eisenstaedt for LIFE.

13 — Map by Adolph E. Brotman.

16, 17 — Paper sculpture by Nicholas Fasciano, photographed by Ken Kay.

21 to 31 — Paintings by Burt Silverman, background photographs are listed separately.

21 — Pete Turner.

22, 23 — J. Alex Langley from D.P.L.; Emil Schulthess from Black Star

24, 25 — Pete Turner.

26, 27 — Maitland A. Edey.

28, 29 — Dale A. Zimmerman and Marian Zimmerman; Maitland A. Edey.

30, 31 — Constance Hess from Animals Animals.

32 — Michael Irwin courtesy Transvaal Museum, Pretoria, South Africa.

35 — Fritz Goro, Peabody Museum of Natural History, Yale University.

36 — Drawing by Adolph E. Brotman.

40, 41 — Fritz Goro, Peabody Museum of Natural History, Yale University.

42, 43 — Drawings by Susan Fox.

50 — Fritz Goro, Museum of Comparative Zoology. Harvard University.

54 to 62 — Paintings by Don Punchatz.

67 — John Reader for LIFE.

68 — Gordon W. Gahan, National Geographic Society.

69 — Dr. Roger С Wood.

70, 71 — John Reader for LIFE.

72, 73 — Dr. Roger С Wood.

74, 75 — Gerald G. Eck.

76, 77 — Frank Woehr from Photo Trends.

78 — Hugo van Lawick, National Geographic Society.

82, 83 — Designed by Jeheber and Peace, Inc. Illustrations by Robert Frost.

88 — Hugo van Lawick, National Geographic Society.

90 to 95 — Dr. Timothy W. Ransom.

98 — Hugo van Lawick, National Geographic Society.

99 — Dr. Timothy W. Ransom, National Geographis Society-Patrick P. McGinnis, National Geographic Society.

102 — Dr. Timothy W. Ransom, National Geographic Society, 106 — Maitland A. Edey.

110, 111, 112 — Drawings by Nicholas Fasciano.

113 — Alan Root.

114, 115 — Drawing by Nicholas Fasciano; Willard Price. 116-Drawing by Nicholas Fasciano.

117-Alan Root except top left, Hugo van Lawick.

122 to 125 — John Reader courtesy National Museums of Kenya.

128 — Leonard Wolfe courtesy Carnegie Institution. Washington, D.C.

132 — Designed by Jeheber and Peace, Inc. Illustrations by Robert Frost.

135 to 141 — Drawings by Adolph E. Brotman.

143 — Credits for this page appear on pages 144 to 149;

144 — Brian L.O" Connor; Gordon W. Gahan, National Geographic Society.

145 — Photograph by Robert M. Campbell © National Geographic Society; Michael Irwin; Dr. С. К. Brain.

146 — Cynthia Ellis; Margaret E. Donnelly; Ted Streshinsky. 147 — John Reader for LIFE; Kay Schaller.

148 — From In the Shadow of Man, by Jane van Lawick-Goodall. Photographs by Hugo van Lawick. Copyright © 1971 by Hugo and Jane van Lawick-Goodall. Reprinted by permission of Houghton Mifflin Company; Gordon W. Gahan, National Geographic Society.

149 — Enrico Ferorelli; Courtesy Professor G.H.R. von Koenigswald; Dr. George Mross.

Благодарности

Parts of this book were read, with much helpful criticism and suggestion, by the following: John Crook, Professor of Psychology, The University, Bristol, England (on baboon behaviour and social organization); Jane Goodall, Scientific Director, Gombe Stream Reserve Research Centre, Kigoma, Tanzania (on chimpanzee behaviour); F.Clark Howell, Professor of Anthropology, University of California at Berkeley (on Ото fossil finds); Clifford J. Jolly, Associate Professor of Anthropology. New York University (on primate behaviour, tne evolution of hominids as seed eaters and fossil interpretations); Mary D. Leakey, Leader, Olduvai Gorge Research Project, Langata. Nairobi, Kenya (on hominid tools and tool making); Richard Leakey, Director, National Museum of Kenya, Nairobi (on East Rudolf fossil finds); David Pilbeam, Associate Professor of Anthropology, Yale University (on a general review of Australopithecine and pre-Australopithecine fossils and dates); Vincent M. Sarich, Associate Professor of Anthropology, University of California at Berkeley (on molecular biological evidence in evolutionary studies and dating); and George B. Schaller, Research Associate, New York Zoological Society and Rockefeller University" s Institute for Research in Animal Behavior, New York City (on gorilla behaviour and social carnivores as models for hominids as hunters).

The author and editors also wish to thank the following: Kay Behrensmeyer, Museum of Comparative Zoology, Harvard University; Edward Berger, Research Scientist, Special Research Laboratory, Veterans Administration Hospital, New York City; Claud Bram-lett, Assistant Professor of Anthropology, University of Texas; Raymond A. Dart, Emeritus Professor, University of Witwatersrand, Johannesburg, South Africa; Phyllis Jay Dolhinow, Associate Professor of Anthropology, University of California at Berkeley; Gerald Eck, Department of Anthropology, University of California at Berkeley; Rhodes W. Fair-bridge, Professor of Geology, Columbia University; Dian Fossey, Ru-hengeri, Rwanda, Fast Africa; David Hamburg, Chairman, Department of Psychiatry, Stanford University School of Medicine; В. Н. Hoyer, Carnegie Institution, Washington, D. C; Glynn L. Isaac, Associate Professor of Anthropology, University of California at Berkeley; Richard F. Kay, Peabody Museum of Natural History, Yale University; L. S. B. Leakey, Senior Pre-Historian, National Museum of Kenya, Nairobi; Bryan Patterson. Professor of Vertebrate Paleontology, Harvard University; Timothy W. Ransom, University of California at Berkeley; Nancy Rice, Carnegie Institution, Washington, D. C; John T. Robinson, Professor of Zoology, University of Wisconsin, Madison; Elwyn L. Simons, Professor of Vertebrate Paleobiology and Primatology. Peabody Museum of Natural History, Yale University; Richard H. Tedford, Curator, Department of Vertebrate Paleontology, American Museum of Natural History, New York City; Phillip V. Tobias, Department of Anatomy, Faculty of Medicine, University of Witwatersrand, Johnannesburg, South Africa: Ralph von Koenigswald, Senckenberg Museum, Frankfurt am Main, Germany; Adrienne Zihlman, Assistant Professor of Anthropology, University of California at Santa Cruz.

---

Перевод Ирины Гуровой

Перевод на русский язык, "Мир", 1977

Редактор Р. Дубровская

Художественный редактор Ю. Максимов

Оригинал книги: http://paleontologylib.ru/books/item/f00/s00/z0000011/st000.shtml