sci_biology Барбара Харриссон Оранг-утан

Барбара Харриссон жила на северо-западе острова Калимантан, выхаживала молодых оранг-утанов, отобранных у браконьеров или оставшихся без матери. В книге она делится своими наблюдениями за этими интереснейшими человекообразными обезьянами.

ru sv Лев Львович Жданов
Эдуард Петров FictionBook Editor Release 2.6 10 August 2013 http://sivatherium.narod.ru/library/Harrissn/book.htm 95522766-4D5E-48D2-A1F2-8B29B69BF2B9 1.0

1.0 — создание файла — Петров Эдуард (11.08.2013)

Барбара Харриссон. Оранг-утан. М.: Наука, 1969 г. Наука М. 1969 Серия "Наука о земле", № 11, 1969 г. Сокращенный перевод со шведского Л. Жданова Иллюстрации из книжной и журнальной ("Наука и жизнь" №№ 10-11 за 1969 год) публикаций.

Барбара Харриссон

Оранг-утан

Объяснение

Оранг-утан — малайское слово, которым теперь в большинстве стран обозначают человекообразную обезьяну — Pongo pygmaeus.

Его принято писать через черточку, оно составлено из двух малайских слоя: оранг — что означает «человек», утан — означает здесь «лесной». Широко распространенное неверное написание «оранг-утанг» отдает не столько невежеством, сколько невежливостью, ведь это слово означает по-малайски «должник». Но даже самый бессовестный бухгалтер от современной биологии не смог бы доказать, что оранг-утаны перед кем-то в долгу.

В западной части Калимантана. особенно же в Сараваке (где преимущественно происходит действие этой книги), почти всегда употребляется даякское слово «маиас». Его часто пишут неверно — «миас».

Дорогой родич!

Введение написано Томом Харриссоном

Теперь оранг-утанов можно встретить только в ограниченных районах Калимантана и Суматры. А совсем недавно они были гораздо шире распространены на обоих этих островах.

Когда в юго-восточной Азии появились древнейшие виды человека (питекантроп на Яве и гигантопитек в Китае), оранг-утан уже водился в изобилии в этих областях. От Пекина до Сулавеси археологи находят его останки в слоях, относящихся к каменному веку. Дюбуа, открывший питекантропа, собрал много неокаменелых зубов оранг-утана в известняковых пещерах Падангского нагорья в средней части Суматры. В последние годы такие же зубы найдены во время раскопок, проводимых Саравакским музеем в пещерах Ньях и в других точках западного Калимантана, больше трехсот километров от районов, где в наши дни обитают оранг-утаны. В пещерах Ньях мы раскопали кости оранг-утана, датируемые минимум тридцать пятым тысячелетием до нашей эры, то есть древнекаменным веком. Самые древние из найденных костей крупнее соответствующих частей скелета современного оранг-утана; похоже, что последние двенадцать тысяч лет его рост постепенно уменьшался.

В пещерах Ньях преобладают останки самок и детенышей. Судя по другим находкам, люди каменного века, жившие в этих пещерах, не умели ловить крупных животных на деревьях. Очевидно, они отделяли от стаи самку с детенышем — варварский способ, которым пользовались и ловцы, нашей эпохи.

В одной пещере к северу от Ньях обнаружены признаки того, что в древнекаменном веке люди держали орангутанов как домашних животных. Несомненно, жители Азии много тысяч лет назад хорошо знали оранг-утана, и очень вероятно, что люди убивали эту обезьяну или держали ее в неволе задолго до того, как она стала известна европейской науке.

Но древнейшие люди — во всяком случае в тропической Азии — редко губили то доброе, что им дарила природа. Охота в джунглях велась разумно, так что животным не грозило истребление.

Судя по всему, в научных публикациях слово «оранг-утан» первым употребил в 1641 году голландец Николас Тюльп; правда, он обозначил им шимпанзе из Анголы. Если учесть, что европейцы впервые попали на Калимантан лет на сто раньше, малайские сказания об оранг-утане, наверно, успели широко распространиться. Другой голландец, Якоб Бонтиус, бывший врачом на Яве, вскоре правильно применил слово «оранг-утан», описывая животное с островов Суматра и Калимантан (его описание вошло в «Естественную историю» Бюффона).

Начиная с девятнадцатого века, появляются сотни научных трудов об оранг-утанах со всевозможными анатомическими и физиологическими подробностями — и зачастую с умозрительными построениями, основанными на этих характеристиках, хотя ни одному исследователю явно не пришло в голову отправиться в лес и изучить, как оранг-утаны на самом деле ведут себя на воле. Мне неизвестна ни одна серьезная попытка исследовать оранг-утанов в естественных условиях; работы моей жены — первый робкий шаг в этом направлении.

В первой половине двадцатого века избиение оранг-утанов и других человекообразных обезьян под предлогом научных изысканий, спорта или охраны интересов местных жителей поумерилось. Зато теперь бедняг все чаще заточают в клетки для развлечения людей. Причем на одну пойманную обезьяну, как правило, приходится минимум одна убитая, разве что применяют особые способы отлова (на первых порах их просто не знали). Отловленные оранг-утаны нередко погибают, не достигнув зоопарка, для которого предназначаются. Из уцелевших менее одной пятой выживают в неволе свыше трех лет, хотя обычно оранг-утан живет не меньше двадцати пяти лет. Так называемый хороший уход в зоопарках влечет за собой почти такую же высокую смертность животных, как прежде.

В главном разделе этой книги моя жена рассказывает о наших (главным образом ее) попытках найти новый подход к работе с оранг-утанами. Постепенно у нас складывался новый взгляд и, хочется думать, лучшее понимание орангутана как нашего близкого и чрезвычайно обаятельного родича.

Не хочу корить никого в частности, но должен сказать, что испытываю глубокий стыд всякий раз, когда приезжаю с Калимантана в Англию и вижу, что делается в самом большом английском зоопарке, послужившем образцом для многих подобных учреждений мира. Взять, например, крупного оранг-утана с Суматры. Как и его предшественник, Сэнди, он оказался жертвой дурного ухода и перекармливания. Хотя теперь приходится надевать личину гуманности, по чести говоря, мы недалеко ушли от ямы, в которой держали медведя в средние века.

Тот факт, что человекообразная обезьяна в клетке подчас не может стоять на ногах, ничуть не беспокоит людей, озабоченных лишь тем, чтобы привлечь побольше посетителей и повысить входную плату. Чем крупнее оранг-утан, тем многочисленнее публика. Добрые граждане приводят с собой детишек, чтобы они могли посмотреть на апатичное, скованное отчаянием существо.

Не менее жаль молодых оранг-утанов, которых держат за решеткой без единого дерева. Это величайшая редкость, чтобы оранг-утан прожил в неволе срок, отмеренный ему природой. Ни деревьев, ни бабочек, ни блох — в такой обстановке оранг-утан, как мы установили, обречен на раннюю смерть!

Дерево, листва для оранг-утана — все. Он бродит по лесу, исследует его, преодолевает какие-то трудности, ему нравится неупорядоченный ритм жизни, нравятся бесхитростные забавы. Естественно, это определило и распорядок работы моей жены, И мне пришлось с этим мириться…

В доме поселился оранг-утан

Рождество 1956 года начиналось довольно безрадостно. Я торчала в постели с сильной простудой, кучей лекарств и отвратительным настроением. Мысль о нашей пожилой домашней работнице не давала мне покоя. Если я не встану и не скажу, что надо делать с индейкой, она палец о палец не ударит. Том, как всегда, когда я болела, ходил кислый и требовал, чтобы я поскорее поправлялась. Только кошки меня чуточку утешали. Мяу лежала у меня на груди и спала, положив голову на лапы. Тяжелая, но совесть не позволяла мне прогонять ее: она ждала котят. Ее дочь Мини, с черными и желтыми (как у мамы) пятнами на белой шубке, устроилась в круглой корзине у моих ног и, мурлыкая, кормила свою тройню.

Я задремала под жужжание вентилятора. Вдруг в комнату ворвался Том.

— Вот тебе рождественский подарок! — Он опустил на кровать какой-то коричневый косматый ком. — Детеныш оранг-утана, самец.

Я села. Малыш забрался мне на колени, дергая мою пижаму и простыни. Он был очарователен — большие карие глаза, треугольный бархатный носик, широкий рот, редкая шелковистая бородка, как у юноши. Все тело, в том числе длинные руки и короткие ноги, покрывала жесткая шерсть. На голове она торчала, образуя нимб вокруг лица и маленьких, совсем человечьих ушей.

— Его мать застрелили. Один лесник обнаружил его в деревне, — объяснил Том. — Придется нам пока позаботиться о малыше. Как мы его назовем?

— Боб Ингер собирался зайти сегодня вечером. Может быть, Бобом и назовем?

— Идет. Надеюсь, Ингер будет польщен. Я ему сразу скажу, как только он придет. Ты успеешь поправиться к тому времени?

Больше всего на свете Боб любит поесть[1]

Боб Ингер, заведующий отделом рептилий в Чикагском музее естественней истории, приехал в Саравак изучать и собирать пресмыкающихся. Он целые дни, проводил в Саравакском музее, просматривая несметное количество банок с змеями, ящерицами, лягушками и черепахами. И рассчитывал, что музей поможет ему совершить несколько поездок по острову.

— Он скоро появится, хочет переговорить об экскурсии, — сказал Том. — Так что тебе бы лучше встать, если ты можешь.

Вставать, так вставать… Но что делать с малышом? Он очень удобно устроился у меня на коленях. Будет ли он пить молоко? Пожалуй, лучше всего кормить его, как кормят ребенка… Где он будет спать? И не попытается ли он сбежать от нас?

Освободившись от цепкой хватки детеныша, я посадила его в кресло. Хотела выйти из комнаты, поискать что-нибудь подходящее ему для постели, но тут раздался пронзительный крик. Я обернулась — малыш выбрался из кресла и полз по полу за мной. Как только я подняла его на руки, он успокоился. Ему явно была нужна мама!

Где же все-таки его устроить? Мы обошли вокруг дома, подыскивая такое место, где клетка была бы защищена и от жаркого солнца, и or дождей. Крыльцо с навесом у входа в ванную лучше всего подходило для этой цели. Надо только огородить его проволочной сеткой, прибить несколько полок, подвесить качели и две-три веревки, да сделать постель а ящике. Наружную дверь ванной мы снабдим решетчатым окошком, чтобы можно было следить за Бобом изнутри.

Какое горячее тельце у этого малыша… Зная, что детеныши оранг-утанов очень легко погибают от простуды и воспаления легких, я встревожилась. Уж не болен ли этот малыш? Может быть, ему нужно срочное лечение? Ведь мы ничего не знали о том, кто и как содержал его до этого дня. А сейчас праздники, выяснить этот вопрос невозможно.

Я не выдержала, села с Бобом в машину и поехала на окраину города, куда только что переехал в новый дом наш знакомый ветеринар Оси Мерри, специалист по всяким комнатным животным. Оси оказался дома. Боб вел себя тихо и смирно, как примерный ребенок, и врач без хлопот осмотрел его.

— Небольшая простуда есть, — заключил Оси. — А насчет температуры не беспокойся. Может быть, она у него от природы выше нашей. На всякий случай, сделаю ему прививку от туберкулеза.

Вернувшись домой, я взвесила Боба. Семь с половиной килограммов. Молочные зубы — белые, хорошо развитые. — Около года, — определил его возраст Том, — Знаешь, я тебе дам несколько карточек, и ты записывай все заслуживающее внимания. Только в самом деле сразу записывай, потому что задним числом непременно что-нибудь упустишь.

Я обещала записывать.

* * *

…Бидаи было пятнадцать лет, когда он появился в нашем доме. Веселое широкое лицо, уголки полных губ всегда изогнуты вверх в улыбке. Коротко остриженные прямые черные волосы лоснились от липкого кокосового масла. Отец Бидаи, крепкий старик, был старостой в деревне у подножья. Маунт-Пои, высокой горы среди приморских джунглей в пятидесяти километрах к западу от Саравака.

Бидаи отличался спокойным, терпеливым и ласковым нравом. Лучшего смотрителя животных мы не могли себе пожелать. Он чистил клетку Боба, три раза в день поил его молоком с ложечки, кормил фруктами. Под вечер выводил его на прогулку в сад и часами играл с ним на траве.

Первое время со всем этим было нетрудно справляться. Но потом хлопот прибавилось: появился новый младенец, самочка, которую мы назвали Евой.

Еву принес в корзине лесник из джунглей в районе Лун-ду, где еще водятся оранг-утаны. Ее мать убили, после чего Еву несколько недель держали в даякской деревне. Потом ее купил купец, который посадил бедняжку на цепь под домом, словно собаку, и кормил бананами и печеньем. Как только весть об этом дошла до властей, Департамент леса конфисковал оранг-утана и передал нам.

Ева была намного меньше Боба, очень тощая. На шее — болячки и ссадины от цепи. Хотя у нее уже прорезались все зубы, она весила всего три с половиной килограмма. Из пищи она принимала только бананы, которые поедала очень медленно и аккуратно. Наша малайская нянюшка Даянг, за свою жизнь воспитавшая множество собственных детей и приемышей, была недовольна видом Евы.

— Уж больно она тщедушная, мэм, ей молока надо, не то помрет. Давайте, я попробую ею заняться.

Я с облегчением поручила ей Еву, надеясь, что Даянг наконец-то получила то, чего ей у нас больше всего не хватало: малыша, нуждающегося в заботе и ласке. Для Даянг дом без ребенка не был настоящим домом.

Ева отказалась пить молоко, и Даянг затужила.

— Помрет она, мэм, вот увидите!

Мы смастерили новую клетку возле обители Боба. Бидаи устроил удобную кроватку, настелил листья и стружки, положил одеяло. Еву посадили в клетку, и она апатично забилась в уголок, прячась от этого жестокого мира.

На следующее утро я вооружилась твердой решимостью, взяла пипетку и принялась кормить Еву молоком. Она плевалась, давилась, отчаянно вырывалась, но в конце концов стала несмело глотать. Потом я предложила ей бутылочку. Пьет! Первая победа воодушевила нас.

Ева учится ходить

Тем временем Боб совсем освоился в своей клетке. Завидит утром издали Бидаи на кухне и нетерпеливо визжит, требуя молока. А если Бидаи вдруг на секунду пропадал из виду, Боб устраивал настоящую истерику. Но вот наконец он получил свое блюдце, крепко прижимает его обеими руками к полу, нагибается и, сложив губы трубочкой, громко, не спеша тянет в себя молоко.

С помощью шланга и щетки можно было ежедневно без большого труда наводить чистоту в его клетке. Боб отлично знал, что и его ждет омовение, но всякий раз пытался улизнуть — забивался на верхнюю полку, откуда Бидаи приходилось стаскивать его вниз. Попав под струю воды, Боб страдальчески хмурился, норовя в то же время поймать капли вытянутыми губами.

Утреннее солнце светило прямо в его клетку. В каких-нибудь десять минут он просыхал после душа и был готов есть, развлекаться и так далее. Мы скоро убедились, что Боб способен с утра до вечера играть зелеными ветками. Он вертел их и так, и сяк, сгибал, обдирал кору, искал букашек в листве. В обязанности Бидаи входило каждое утро срезать свежие ветки.

Когда мы вставали, Боб с интересом заглядывал в ванную. Вот хозяин бреется… Хозяйка причесывается… Все подробности нашего утреннего туалета чрезвычайно занимали его.

Со мной у него были хорошие отношения. Особенно Боб любил сидеть у меня на коленях, еще больше ему нравилось гулять в саду, уцепившись за меня, и он бурно протестовал, когда прогулка заканчивалась.

После завтрака он получал разные фрукты, в зависимости от времени года, — Боб долго занимался своими ветками. Опираясь на полки или ящик, он опутывал ветки веревкой, да еще подчас привязывал к ним свои качели. Потом с довольным видом садился поверх всего этого сооружения и почесывался или затевал какую-нибудь другую игру. Любил среди дня полчасика полежать, подремать.

В двенадцать часов ему подавали миску молока с вареным рисом. Выпив молоко, Боб обычно сгребал рис рукой и отправлял в рот. Лицо, веки, уши и все тело оказывались обсыпанными рисом. Почти час уходил у него на то, чтобы собрать с себя и с пола каждое зернышко.

Это был разборчивый едок. Получив фрукты или овощи, он сперва уписывал самые лакомые куски и лишь несколько погодя доедал все остальное. Таким образом, Боб почти целый день был чем-нибудь занят, хотя мы установили строго определенные часы кормления: три раза в день давали ему молоко с рисом, два раза — фрукты. Если он не занимался плодами, или листьями, или корой, то принимался за клетку, находил оторвавшийся угол проволочной сетки, дощечку, щепочку. Предметом его неустанного внимания была также дверь. Без конца ковыряя ее, Боб иной раз ухитрялся случайно выбраться наружу.

Ева льнет к Бидаи, Боб, как всегда, занят едой

Каждый вечер мы выводили Боба и Еву в сад, чтобы они могли хорошенько размяться. Как только открывали клетку Боба, он начинал носиться по траве, словно угорелый. Иногда затевал замысловатый танец — переступал широко расставленными ногами и быстро-быстро крутил руками в воздухе. Обычно лее он передвигался на четвереньках, опираясь корпусом на кулаки и подтягивая слегка расставленные ступни.

Ева тоже научилась ходить. Мы с Бидаи опускали ее на траву и становились метрах в десяти. Сперва она кричала и жаловалась, что ее бросили, потом, продолжая кричать, начинала ползти к нам. Мы медленно отступали, сохраняя дистанцию. Мало-помалу Ева так увлеклась процессом передвижения, что перестала кричать. Вскоре она уже научилась уверенно ходить и в нашем обществе охотно исследовала сад. Правда, далеко отходить от нас не отваживалась, а потеряв нас из виду, визжала от страха.

Боб довольно равнодушно относился к Еве. Он трогал ее, толкал, обнюхивал, несколько раз пытался затеять игру, тихонько покусывая ее за живот. После чего обычно отправлялся обозревать сад, который казался ему куда интереснее. Особенно нравились ему грядки с ананасами. Боб дергал зубами плотные листья, обкусывал полуспелые плоды. Искал муравьев и прочих букашек, с удовольствием жевал землю.

К вечеру Боб обычно оказывался довольно грязным. Раз в неделю мы непременно отмывали его и Еву в ванне. Они не очень любили воду, тем более, холодную, но быстро приходили в себя после первого испуга и даже наслаждались купанием. Причем каждый требовал свое полотенце. Сидя в клетке с гордым видом, клали полотенце себе на голову или обматывали вокруг шеи, а в заключение разрывали в клочья — своего рода компенсация. На ночь, чтобы было тепло и уютно, им выдавали по мешку. После ужина на закате они забирались в метки и засыпали, лежа на боку, на полу клетки. Причем Боб часто похрапывал. До самого утра оба спали как убитые.

Первое время мы страшно баловали Еву, добиваясь, чтобы ей у нас было хорошо. Она пристрастилась к молоку и постепенно прибавляла в весе. Шерсть у нее стала длинная и блестящая. Каждое утро Ева сидела у дверцы своей клетки, греясь на солнышке и требуя от проходящих, чтобы ее взяли на прогулку. Пока она оставалась такой милой крошкой, справиться с ней было несложно.

Но все-таки она была очень тщедушной на вид, и я все время беспокоилась за ее здоровье. Мне в жизни не приходилось ухаживать за маленькими детьми, поэтому я без конца расспрашивала знакомых мамаш. Однажды у Евы обнаружились глисты. В тот же день мы отнесли ее к врачу и потом постоянно проверяли их с Бобом.

Ева строго следила за тем, чтобы не пачкать там, где спала. Сидя у меня на руках, она обычно тоже вела себя прилично. Но с чужими она не очень церемонилась, о чем я всякий раз предупреждала, когда давала подержать ее кому-нибудь из знакомых.

Хотя Боб и Ева хорошо росли, прибавляя в месяц по полкилограмма, я не очень-то полагалась на эти признаки. Оранг-утаны медленно вырастают, лишь к десяти годам они достигают полной зрелости. И если все детство они проводят в неволе, им потом уже не выжить в джунглях. Так что у нас были две возможности: либо растить наших малышей так, чтобы они потом и в лесу не пропали, либо готовить из них экспонаты для зоопарков.

Весной 1958 года Бобу было около трех лет, и мы часто задумывались над тем, что же с ним будет дальше. Нам сдавалось, что он слишком привык к жизни с нами, вряд ли удастся привить ему новые навыки, да и как это сделать? Пока что Боб явно чувствовал себя отлично и нисколько не походил на болезненных, облысевших, жалких ораиг-утанов, каких мы видели во многих зоопарках Европы, и которые были обречены на тоскливое существование в тесной тюрьме.

Но ведь мы не сможем держать Боба до тех пор, пока он совсем вырастет. И если его ждет жизнь в зоопарке, лучше начать подготовку сейчас, чтобы ему потом легче было освоиться в новой среде. При этом мы подразумевали зоопарк в Сан-Диего, в Калифорнии, где сумели добиться того, что оранг-утаны размножались в неволе.

Однако задолго до того, как мы приготовились отправить Боба в Америку (морем до Сингапура, затем самолетом через Тихий океан), у нас один за другим появились еще три младенца, все трое — самцы, Положение резко осложнилось!

* * *

В соответствии с законом, управляющий лесным хозяйством конфисковывал каждого детеныша оранг-утана, каким бы способом он ни был приобретен. Всякий, кто убил оранг-утана в джунглях (а добыть детеныша можно только, застрелив мать) или держал в доме детеныша, или продавал его, карался штрафом как за преступное действие. Но как уследить за всем, что происходит в безбрежных джунглях, особенно в пограничной области, где еще водятся оранг-утаны? Поди, найди виновника и докажи его вину. Если же животное попало в Саравак через границу, дело осложнялось тем, что нельзя было применять местные законы. К тому же штраф был невысокий, и люди шли на риск, зная, что перекупщик с лихвой покроет им все издержки.

Между тем опыт показал, что детеныш оранг-утана, которого держат в деревне, почти наверно обречен на скорую гибель. Его надо оберегать от болезней человека, надо правильно кормить. Поэтому в последние годы частным лицам не давали разрешения держать оранг-утанов как домашних животных. По неписанному соглашению между Департаментом леса и нашим музеем конфискованных детенышей передавали нам. Других учреждений, которые были бы заинтересованы в том, чтобы спасать этих малышей, не нашлось.

И вот перед нами возникла проблема — придумать надежный способ выкармливать бедняжек. Скажем, содержать их в полудиком состоянии, чтобы потом, уже взрослыми, выпускать в джунгли. Но это дело серьезное, требующее долгих усилий… Как бы то ни было, у нас на руках очутилось сразу трое беспомощных крохотных созданий. Мы решили дать им имена людей, которые особенно много потрудились для охраны оранг-утанов.

Итак, первого малыша назвали Тони, в честь Антони Эбелла, тогдашнего губернатора Саравака. Антони Эбелл назначил комиссию, которой поручил выяснить, сколько же оранг-утанов осталось в саравакских джунглях, и предложить меры наиболее эффективной их охраны.

Второй получил имя Фрэнк. Так звали Брауна, управляющего лесным хозяйством в Сараваке. Фрэнк Браун был, так сказать, законным ангелом-хранителем и приемным отцом всех оранг-утанов области.

Третьего детеныша назвали Биллом в честь Билла Смайсиза, автора книги «Птицы Борнео» и помощника Фрэнка Брауна (позже он сменил его на посту управляющего лесным хозяйством).

Из всей тройки Тони был самым маленьким. Больной, истощенный, весь в прыщах, он был обнаружен в даякской деревне. Мы живо смастерили для него временную клетку, и там он лежал, скрестив руки на шее и поджав ноги. Больно было смотреть на этого малыша, утратившего всякий интерес к жизни. Когда я привезла его к Оси Мерри, врач подтвердил мои опасения:

— Его надо лечить, у него воспаление легких. Да только вряд ли удастся его спасти. Пожалуй, ему даже лучше умереть, все равно полностью здоровым он никогда не будет.

Мы принялись за лечение, справились с воспалением легких, но обнаружили у Тони глистов. Вывели глистов — он снова простудился. После двух мучительных недель, когда я совсем извелась, он скончался.

Фрэнк и Билл были здоровы. Им было примерно по году, и мы поместили их вместе в большую новую клетку. Подвесили качели и веревку для физических упражнений, выдали для игры зеленые ветки, сделали постель из мешков и одеял. Клетка новичков стояла рядом с клеткой Евы, и они с интересом присматривались к соседке. Им было также видно, что делается вокруг, в частности на кухне.

Билла забрали у китайского скупщика, который у кого-то приобрел его за бесценок. Фрэнка нашел в джунглях лесник — малыш сидел на теле убитой матери и хныкал. Причину ее смерти нельзя было установить, потому что останки совсем разложились. Маленький Фрэнк, должно быть, много дней голодал, и он с жадностью набросился на бутылочку с молоком. Билл охотно последовал его примеру.

Ева очень ревниво встретила новичков. Она вообще отличалась ревнивым нравом, но пока все внимание сосредоточивалось на ней, у нее не было повода жаловаться. Новые детеныши были много меньше Евы, и Бидаи окружил их заботой. Как она сердилась, когда он чистил клетку соседей или кормил их! И если на нее не обращали внимания, она в ярости принималась лазить вверх-вниз по сетке или веревкам, плача и стуча кулаками. Или хлестала веревкой по сетке. Ева ревновала даже, когда Бидаи разговаривал со мной. Хотя ей шел уже третий год, и она заметно подросла и окрепла, Ева играла в саду далеко не так увлеченно и бурно, как Боб. Погуляет немного и возвращается к Бидаи, всячески льнет к нему.

Как ни хлопотно нам было с детенышами, как ни нарушали они наш обычный распорядок жизни и работы, нам было очень тяжело в тот день, когда пришла пора расставаться с Бобом. Том даже отказался провожать его в порт. Поехали мы с Бидаи, и я не смогла сдержать слез. Впрочем, я их ничуть не стыдилась.

Опустевшую клетку Боба починили и перевели туда Еву. Вид ее рожицы в окошке, обращенном в ванную, помог нам свыкнуться с отсутствием Боба. Хотя новая квартира была просторнее — лазай и качайся вволю, — Ева ничуть не обрадовалась переселению. Она хныкала, жаловалась, устраивала нам сцены, Сразу было видно, что ей не нравится на новом месте. Мы старались никак не реагировать, тогда она с рыданиями забилась под мешок.

На второй день она смирилась, освоила новые веревки и качели, отнесла предложенные ей зеленые ветки на верхнюю полку и сотворила из них нечто немыслимое. Потом туда же затащила в зубах свой мешок и наконец угомонилась.

Билл и Фрэнк тоже прижились. В октябре 1958 года они весили семь-восемь килограммов. Большую часть времени приятели возились и гонялись друг за другом. Билл был постарше и посильнее, вел себя поспокойнее и отличался прожорливостью. Фрэнк, отчаянный озорник, любил таскать у него из-под носа лакомые кусочки, за что и получал тумаки. Они кусали друг друга за шею и за пальцы рук и ног, но беззлобно, не причиняя вреда. Когда одного почему-либо извлекали из клетки, второй страшно возмущался. На ночь они забирались в один мешок и часто спали в обнимку.

Как-то раз, вернувшись из поездки в глубь острова, мы обратили внимание, что в клетках лежит всего по одной зеленой ветке. Том сердито позвал Бидаи.

— Почему ты не положил им больше веток? Разве не видишь, им нечем играть. Как бы ты сам себя почувствовал, если бы тебя посадили в клетку и тебе нечем было бы заняться? Подумай хорошенько!

— Туан… больше нет веток…

— Веток нет? А это что, а это? Чашки? Тарелки? Слава богу, в этой стране еще хватает деревьев, кругом сплошной лес. Добывай ветки в любом месте, залезай повыше, но чтобы ветки были.

И Бидаи каждое утро забирался все выше и выше на деревья за зелеными ветками. Лестница ему не требовалась. Зажав в зубах нож, он живо карабкался вверх по лианам и сучьям. Сидя в клетках, оранг-утаны с любопытством поглядывали на него.

Боб обнимает Еву, а она с мольбой глядит на Бидаи

Может быть, мы действуем неверно, надо предоставить им больше свободы? Пусть учатся лазать и живут на деревьях… Смотришь, приучим их к родной среде, и смогут вернуться к естественной жизни, когда окрепнут настолько, что не будут нуждаться в повседневном уходе. Но с каких пор можно начинать такое обучение? В три года, при весе в восемнадцать килограммов, Боб все еще оставался игривым детенышем. Нужна ли малышу в таком возрасте мать, чтобы обучать и защищать его в джунглях? Или достаточно общества сверстников, и он сам научится добывать пищу, драться и переходить с места на место, а став взрослым, обзаведется потомством?

Никакие книги или полевые отчеты не могли ответить нам на наши вопросы. Оставалось только самим провести изыскания в джунглях, а затем осуществить эксперимент дома и вне дома.

Оранг-утан в джунглях

Гаун Анак Суренг — один из лучших сотрудников нашего музея. Ибан-даяк из района Себуяу, он совсем молодым пришел в город, чтобы набраться жизненного опыта и получить профессию. Этот любитель странствий и охоты исколесил Калимантан вдоль и поперек, сопровождая ученых, коллекторов и разные университетские экспедиции. Став орнитологом, он великолепно изучил птиц приморья, горных и равнинных областей. Из его рук выходили превосходные чучела. Залы музея изобиловали его работами.

Мы поручили Гауну подыскать районы, где лучше всего можно изучать оранг-утанов. Вернувшись через месяц, он

привез дневник, который должен был служить нам путеводителем. Том не мог отлучиться, поэтому было решено, что поеду я вместе с Гауном. Я знала, что такой вариант Гауна вовсе не осчастливит, хотя он был только рад вырваться на волю. Нам и прежде приходилось вместе работать в полена раскопках у пещер Ньях. Мы без труда объяснялись с ним на малайском языке. Я знала его жену и детей, знала, что он любит прихвастнуть и подвержен приступам дурного настроения. Ничего, как-нибудь обойдется… Тем более, что с нами отправится еще Ина, который будет готовить и следить за снаряжением.

Рано утром мы простились с Томом.

— Ина, обещай хорошенько заботиться о мэм.

— Слушаюсь, туан.

— Ты ничего не забыл, Гаун?

Гауя стоял в зеленом походном костюме, брюки заправлены в шерстяные носки (он страшно не любил лесных пиявок), в руке — ружье.

— Туан…

Напоследок я подошла к клеткам с малышами.

— До свидания, детишки, — сказала я, подавая им руку. — Я отправляюсь в лес, хочу навестить вашу родню…

Три дня длилось наше путешествие по воде — сперва через Южно-Китайское море, потом вверх по реке в район Себуяу. Последнюю ночь мы провели в даякской деревне неподалеку от Плаи. Там удалось найти проводника-ибана по имени Бакар, который взялся показать нам лес, где недавно видели оранг-утанов.

Но первая вылазка прошла неудачно, мы ничего не обнаружили. На склонах гор вокруг Букит План нам не попалось ни одного следа, ни одного старого гнезда. Мы возвратились в Пендаван и направились в верховья реки Туба.

Большие участки леса в этом районе в прошлом веке расчистили под посевы. Мы нашли остатки старой деревни. Среди свежей поросли торчали сваи, на которых некогда стоял длинный дом. На земле подле свай лежали осколки старинной китайской и европейской посуды.

Нас порадовало, что некоторые из дурианов, посаженных прежними поселенцами, плодоносили. Дело в том, что плоды дуриана — этакие шиповатые футбольные мячи — составляют любимое блюдо оранг-утанов. Большинство деревьев были очень высокие, около тридцати метров, с редкой листвой.

Гаун показал рукой на одно из них.

— Гнездо. Всего несколько дней назад сооружено.

Гнездо оран-гутана в десяти метрах над землей.

В развилке, на высоте примерно десяти метров, виднелась кое-как сложенная из веток платформа. Листья еще не успели высохнуть.

— Листья на ветках такого гнезда начинают вянуть на третий-четвертый день, — объяснил Гаун.

Стараясь не шуметь, мы пошли дальше, причем внимательно слушали и смотрели, не мелькнет ли в зеленом лиственном шатре над нами пятнышко постороннего цвета. И на высоте около семи метров увидели еще гнездо.

— Пожалуй, стоит остановиться здесь и подождать, — тихо произнес Гаун. — Может быть, в гнезде кто-нибудь есть. Глядя вот так снизу, этого не определишь.

Стояла полуденная жара. Мы сели на землю и принялись наблюдать за гнездом. Никаких признаков жизни… Я вооружилась биноклем: ничего. Минут через десять я взяла фотоаппарат и подошла поближе к дереву, чтобы сделать снимок. Только вытащила экспонометр и прочла его показания, как неожиданный шум заставил меня замереть на месте. Сверху донесся шорох и треск, потом какое-то тявканье. А затем в густую листву нырнула могучая фигура, покрытая косматой каштаново-рыжей шерстью. Забыв про камеру, я стояла и смотрела с разинутым ртом. Подошел Гаун.

— Ты нарушила его дневной сон, — сказал он. — Лучше не преследовать его, пусть видит, что мы не замышляем против него ничего дурного. Сейчас он злой.

Гаун предложил перекусить. Разрезав на дольки спелый плод дуриана, он подал мне мягкую сердцевину. Оставалось только зажать нос и сделать вид, что я счастлива. Мы вернулись в старую деревню, где оставили свои вещи и намеревались разбить лагерь на ночь. Вскоре появились Ина и Бакар. Оба сияли.

— Мы нашли много гнезд, — сообщили они, присоединяясь к нашей трапезе. — Примерно в километре отсюда. И видели на деревьях троих маиас кеса.

Быстро был намечен план действий на вторую половину дня.

Пойдем в обход, приблизимся к гнездам, так сказать, с тыла и погоним животных (если удастся) к нашему лагерю, где стоит много деревьев с плодами. Тогда, возможно, нам удастся, не обнаруживая себя, понаблюдать оранг-утанов на закате и рано утром.

Но сперва надо было устроить лагерь. Мы облюбовали площадку под деревом с густой кроной. Бакар и Ина пошли за широкими листьями для навеса. Гаун принялся срубать молодые деревца для пола и стоек. В полчаса была готова незамысловатая хижина. Невысокая платформа (чтобы нас не тревожили всякие ползучие твари) да навес от дождя — вот и все, что нам требовалось. Некоторое время ушло на стряпню — мы приготовили ужин и заодно завтрак на следующее утро. Если нам повезет и близко окажутся животные, костер разводить не придется, вообще лучше не показываться. Мы хорошенько замаскировали хижину ветками. Может быть, удастся провести оранг-утанов, и они нас не заметят. Хорошо бы дождь или дуриан заглушил запах человека.

Разделившись на двойки, мы принялись выполнять свой план. Ходили до самого вечера; мои ноги привыкли к ровному темпу и уже не болели. С волнением и надеждой в душе мы обошли гнезда и направились к лагерю. Видели много птиц, логово диких свиней, долго следили за парой громадных белок, которые гонялись друг за другом на дереве, порывисто размахивая пушистыми хвостами.

Гаун первым заметил двух, нет, трех оранг-утанов на деревьях метрах в ста от нас. Стараясь не выдать себя, мы подобрались поближе. Если бы можно было бесшумно влезть на дерево и подкрасться к ним вплотную! Крупный орангутан стоял на суку высоко над землей. Одной рукой он держался за сук, второй подтягивал к себе ветки и объедал молодые побеги. Ростом больше полуметра, на шее жирная складка… Спокойные, размеренные движения. От другого животного была видна только часть спины с приглаженной вниз длинной шерстью. Широко расставив ноги, этот оранг-утан стоял на ветках и, держась за лиану, ковырял пальцами кору ствола, иногда подцепляя ее зубами. Ростом примерно как первый, но не такой жирный. Третий копошился в кроне, эти его движения выдали нам всю компанию. Оседлав сук, он раскачивался, стремясь дотянуться до какой-то заманчивой ветки. Шум, который он при этом поднял, позволил нам незаметно сделать еще несколько шагов. Теперь было отчетливо видно двух первых оранг-утанов.

Барбара Харрисон спасает молодую носуху во время наводнения

— Маиас кеса, — прошептал Гаун. — Малый оранг-утан.

Даяки делят оранг-утанов на три группы: маиас кеса — самые маленькие, маиас рамбаи — средние и маиас тимбау, крупные, но это не видовое деление. С возрастом у орангутанов развиваются обрамляющие лицо широкие валики, и прежде исследователи думали, что на Калимантане есть особый вид, отличающийся более узким лицом. Но размер валиков зависит только от пола, возраста и физического состояния обезьяны. У молодых животных и самок они едва заметны, у старых, упитанных самцов, развиты очень сильно.

Самцы подчас весят вдвое больше самок и заметно превосходят их ростом, поэтому нетрудно опознать взрослую пару. Сейчас перед нами были три молодых животных примерно одного роста; тот что с большим горловым мешком, видимо, был самцом. Можно представить себе, что маиас кеса — это, так сказать, подростки, покинувшие мать, чтобы начать самостоятельную жизнь. Постоянно встречая такие группы, даяки могли решить, что они представляют особый вид и дали им свое наименование. Гаун рассказал, что часто видел вместе от трех до шести маиас кеса, причем с ними никогда не бывало детенышей. По его словам, вся разница между маиас рамбаи и маиас тимбау сводилась к росту. Кроме того, тимбау (его называют также маиас паппаи) отличается наиболее массивными валиками вокруг лица. И те, и другие встречаются небольшими группами, часто включающими самку с детенышем.

Сравнивая с Бобом, которому ко времени отправки было больше трех лет, я определила возраст этих животных примерно в пять лет.

Двое из них затеяли игру — полезли наперегонки вверх, В конце концов один сорвался и упал на другого. В последнюю минуту ему удалось зацепиться за сук. Вместе они перебрались на соседнее дерево. Мы осторожно шли за ними. Стоя на обросшем лианами и эпифитами ротанге, один оранг-утан нашел что-то вроде дупла и принялся расчищать его, выбрасывая сырые листья, срывал орхидеи и папоротник, подносил их к носу и глазам, затем швырял на землю. Товарищ сперва глядел на него, потом присоединился к новой игре. Один раз быстрым движением выхватил что-то из рук у своего приятеля. Тот зарычал и подался вперед, но на том дело и кончилось. Оба продолжали копаться в дупле, будто двое мальчишек, ищущих клад.

Вскоре они отправились дальше, часто останавливаясь и поглядывая вниз. Оранг-утаны двигались в сторону нашего лагеря, мы с трудом поспевали за ними. Упорно смотря вверх, я не заметила торчащий из земли пенек, зацепилась ногой и растянулась во весь рост. Глухое отрывистое тявканье заставило меня опять посмотреть вверх. Стоя на четвереньках на суку, прямо на меня глядел оранг-утан. Он что-то недовольно ворчал.

«Осторожно, — сказала я себе. — Старший брат смотрит на тебя».

Представляю себе, какое милое зрелище являло собой мое распластанное на земле тело. Оранг-утан швырнул в меня прутик и медленно двинулся дальше. Я встала и стряхнула с шеи несколько злых муравьев. Надо же так опростоволоситься!

— Они направляются к лагерю, — утешил меня Гаун. — Лучше не преследовать их больше, чтобы не спугнуть.

Он собрал листья и плоды с деревьев, на которых кормились наши косматые друзья. Эмпили кукут, Эмпили паи, орехи Беранган, Пенси… Я записала свои наблюдения. Пошел мелкий дождь. Надо было выследить оранг-утанов снова, пока они не успели укрыться в обнаруженных нами гнездах или соорудить себе новые на ночь.

Возвратившись в лагерь, мы от второй двойки услышали, что они видели крупного оранг-утана (того самого, которому я помешала спать). Зная, где его гнездо, стоило попытаться сходить туда — он может вечером вернуться в свое убежище.

В шесть часов, за полчаса до заката, мы двинулись в путь из лагеря. Дождь усилился, с зеленого полога падали капли вам на голову. Может быть, Гаун вовсе не рад этой вылазке, предпочел бы сидеть под навесом, где сухо и уютно? Мои сомнения тут же развеялись.

— Маиас, наверно, поспешат домой в такую погоду, — услышала я его голос. — И дождь поможет нам незаметно подкрасться.

Следя за тем, чтобы нас не было видно сверху, мы продолжали поиски и наконец увидели оранг-утана. С веткой в зубах он добрался до своего гнезда и влез в него ногами вперед, держась за сук, который торчал вбок, словно ручка у сковороды. Потом согнул сук, воткнул его в гнездо, хорошенько примял и уселся сверху, глядя в нашу сторону. Неужели заметил нас? Не похоже… Закинув за голову длинную руку, оранг-утан почесал себе спину. В эту минуту я почувствовала, как меня жалят москиты. Наверно, и ему они докучали, но я-то не смела чесаться.

Оранг-утан куда-то исчез, потом показался снова. Он держал в зубах дуриан за веточку так, что плод колотил его по груди.

«Запас себе вкусненького на ночь, — подумала я. — Недурная идея!»

Оранг-утан положил плод в гнездо и повернулся уходить. При этом дуриан выскочил из гнезда и с глухим стуком упал на землю. Оранг-утан замер на месте, сел и посмотрел вниз, размышляя. Через несколько секунд он решил довести до конца первоначально задуманное дело.

Принес еще ветку, положил в гнездо, смял ее и сел. Сидя, нагнулся и стал обрывать листья, которые торчали по краям платформы и снизу. Медленно поворачиваясь, он укладывал сорванные листья в гнездо. Иногда брал какую-нибудь ветку и перекладывал ее по-другому. Все движения его были неторопливыми и размеренными. Он явно старался получше устроиться на ночь.

Начало темнеть. Оранг-утан работал уже с четверть часа. Наконец он устроил себе передышку, сидя спиной к нам и держась рукой за торчащий сбоку сук. Я с трудом различала его на фоне темной листвы. Тонкий зеленый полог плохо защищал гнездо от дождя. Вот оранг-утан опять почесался, поправил свое ложе и повернулся лицом к нам. Потом лег и пропал из виду. Мы видели только одну руку, он по-прежнему держался за сук, который служил ему опорой, когда он влезал и вылезал из гнезда. Мелькнул локоть — оранг-утан почесался и переложил по-другому какую-то ветку. Мы долго сидели тихо в сумерках, слушая противный звон пляшущих в воздухе москитов.

Всякое движение прекратилось. Мы озябли. Я подумала о своих малышах дома, которые спали в клетках, закутавшись в мешки. Смогут ли они вернуться в джунгли, сооружать себе гнезда, спать под дождем? В кромешном мраке мы медленно добрались до лагеря и, не зажигая огня, укрылись под навесом и противомоскитной сеткой. Бакар и Ина заверили, что утром без труда отыщут место, где устроили себе ложе три молодых оранг-утана. На рассвете мы пойдем туда…

* * *

Не так-то просто для непривычного человека спать в дождь в джунглях на тонком настиле, когда кромешный мрак освещается только мерцанием светлячков. Я лежала и размышляла о себе и своих спутниках. Да, мы явно не приспособлены для жизни в джунглях. Лично я, предоставь меня самой себе, протянула бы ноги уже через несколько дней. Мои три спутника, пожалуй, продержались бы дольше, но ведь и они привычны к регулярным трапезам и человеческому обществу. Даже пунаны, кочующие в глухих дебрях в глубине острова, зависят от торговли с внешним миром. А главное, они тоже составляют свое общество. Когда наблюдаешь оранг-утанов не в зоопарке (там их можно сравнить с человеком, заточенным в тюрьму или сумасшедший дом), а в лесу, представляешь, как примерно мы вели бы себя, будь нам предначертан лесной образ жизни.

Начать с деревьев. Очень надежное убежище. Ведь вот мы сами соорудили себе на ночь для сна помост, потому что на земле сыро, неуютно и небезопасно. Так и оранг-утаны приноровились жить на деревьях и спать в гнездах. Некогда тропический дождевой лес, составляющий их среду, занимал весь остров. И что могло быть для оранг-утанов естественнее, чем обосноваться на деревьях, обеспечивающих их всем необходимым, тогда как на земле подстерегали всяческие трудности и опасности.

Длинные руки и короткие сильные ноги со ступнями, цепкостью не уступающими кистям, были приспособлены для древесного образа жизни; оранг-утанам просто незачем было спускаться на землю. Соответственно складывался и их нрав — ведь такая жизнь располагает к уравновешенности и спокойному созерцанию. Любую опасность, любого врага обнаруживаешь сверху прежде, чем тебя обнаружат, и есть время поразмыслить — стоит затевать свару или нет. Разве не приятно мирно созерцать происходящее внизу! Старый оранг-утан, который сидел в гнезде и, почесываясь, озирался по сторонам, напомнил мне бабушку в окошке летним вечером.

Оранг-утан, поддерживая рукой колючий плод дуриана, зубами перекусывает веточку

Но даже если у вас густая шерсть, которая согревает и не пропускает дождь, и крепкие зубы, которыми можно обороняться, носить плоды, обрабатывать сучья, — все равно, для медленно формирующегося животного жизнь в джунглях не так уж легка. Оранг-утан должен много лет обучаться, чтобы выжить. Новорожденный совершенно беспомощен, полностью зависим от матери, которая его согревает, кормит и защищает. На третьем-четвертом году приходит пора учиться самостоятельной жизни. Подросток расстается с матерью и живет вместе с товарищами, силой утверждая свое право на существование. Постепенно он осваивается с деревьями, привыкает совершать долгие путешествия в поисках пищи. В десять лет оранг-утан обзаводится семьей, и начинается новый цикл.

К нам попадали совсем беспомощные малыши. Благодаря своей смекалке и приспособляемости они легко свыкались с людьми, заменявшими им мать, и учились жить на человеческий лад. Но можно ли потом научить их жить на обезьяний лад, чтобы они могли вернуться в джунгли? Лежа во тьме под навесом и мысленно перебирая свои опасения, я сильно в этом сомневалась. Конечно, нам, людям, нетрудно анализировать жизнь обезьян и распознать в них родственные даже по разуму существа. Но все-таки наш образ жизни бесконечно далек от обезьяньего. Во всяком случае, пока я сама не научусь жить, как человекообразная обезьяна, вряд ли мне удастся научить этому детеныша оранг-утана!..

— Мэм… Проснитесь… Через час рассветает!

— Гаун… Мой фотоаппарат…

Я представила себе камеру плавающей в луже.

— Все в порядке. Он лежит в жестяной коробке под брезентом.

Дождь прекратился. Приятно встать и приняться за дело со свежими силами.

— Гаун, я предлагаю всем вместе пойти поискать молодую тройку. Я хочу сделать несколько снимков. Вы поможете мне влезть на дерево.

Вот именно. Влезть на дерево. Это будет мой первый шаг!

Я вполне оценила терпение и силу рук Гауна и Ины, когда они принялись подсаживать меня. Медленно, осторожно, чтобы не оступиться и не шуметь, мы карабкались вверх по обвитому лианами стволу.

Рядом стояло дерево, на котором устроились на ночлег, оранг-утаны. Темными пятнами выделялись их гнезда. Я облюбовала место метрах в семи над землей, откуда гнездо было видно очень хорошо. Гаун привязал меня веревкой к крепкому суку; меня надежно маскировали листья.

— Вы лучше уходите, — прошептала я ему. — Вряд ли им понравится, если они увидят всех нас троих на дереве. Только дайте мне паранг. И веревку, чтобы я могла привязать свое имущество.

— Я хорошенько спрячусь. — Гаун на всякий случай добавил еще один узел. — Остальные пусть уходят, но я должен быть здесь с тобой, мэм.

— Ладно, — ответила я. — Только где-нибудь в сторонке.

— Хорошо. — Он отполз по суку обратно к стволу. — Мне тоже хочется посмотреть…

Небо над темным пологом листвы посерело. Листья вверху и внизу роняли капли выпавшего за ночь дождя. Я отодвинула мешающие ветки, стараясь разглядеть ближайшее гнездо. Медленно покачиваясь на своем суку, я ждала, когда взойдет солнце и оранг-утаны проснутся. С каждой минутой становилось светлее, но краски еще не проявились. Я отсидела одну ногу. Попробовала исправить дело, подсунув под нее руку, но это не помогло.

Наконец, мне удалось как следует рассмотреть ближайшее гнездо. Что такое? Я не верила своим глазам… Пусто! Груда смятых веток, больше ничего. Хоть бы птичка сидела. Гнездо, никакого сомнения, но пустое.

С отчаянием я перевела взгляд на два других гнезда. Одно помещалось выше моего сука, и я не могла в него заглянуть. Третье, самое дальнее, располагалось ниже. Я убрала мешавшие мне листья… Есть кто-то! Я увидела прикрытую ветками спину, поджатые к животу ноги. Одна рука согнута, другая держится за торчащий сук.

Первые лучи солнца пронизали зеленый полог. Над листьями, орхидеями, лианами, папоротником повисла легкая дымка. Из дальнего гнезда донесся шелест — оранг-утан повернулся на другой бок. А затем последовала восхитительная сцена… «Лесной человек» сел, осмотрелся, почесал себе спину. Оттопырив локти, потер кулаками глаза, сделал глубокий вдох, выпрямил спину и взмахнул сперва одной, потом другой рукой. Опустил плечи и выдохнул. Сидя неподвижно, посмотрел через край гнезда вниз. Несколько раз неспеша почесал спину между лопатками. Еще раз потянулся, согнул и разогнул ноги. И опять посидел неподвижно, глядя перед собой так, словно обдумывал предстоящий день. Затем начал копаться среди веток.

Тут послышался шум и во втором гнезде. Я обрадовалась: значит, и там кто-то есть! Судя по числу мелькавших рук, там поместились двое. Так вот почему одно гнездо оказалось пустым — просто, спасаясь от дождя, два оранг-утана улеглись вместе, чтобы было теплее.

Покинув гнездо, оранг-утаны неспеша направились к дуриановскому дереву. Четверть седьмого, время завтракать.

Двое сразу нашли себе по плоду. Поддерживая его снизу, они перекусили веточку и отошли в сторонку, неся в зубах тяжелую добычу. Третий, самый маленький, не догадался подставить ладони, и плод упал, как только он перекусил веточку. Юный оранг-утан посмотрел вниз… Потом вверх: там висел другой плод. Второй раз он был осмотрительнее и в конце концов унес добычу, крепко держа ее одной рукой и ногой.

Первая двойка уже ковыряла кожуру, смекая, как вскрыть плед. Время от времени они подносили пальцы к носу и обнюхивали их. Наконец зубами и руками они вскрыли свои дурианы.

Засовывая руки глубоко внутрь, оранг-утаны извлекали белую мякоть и отправляли ее в рот. Громко чмокали, плевались косточками, то и дело оттопыривали нижнюю губу, изучая содержимое собственного рта. Управившись с первой порцией, сорвали еще. Так продолжалось, пока они не, наелись до отвала.

Дикий оранг-утан

После этого один оранг-утан поднялся в самое высокое гнездо, освещенное солнечными лучами. Вышвырнув ненужные листья и кору, он лег, чтобы хорошенько просушиться. Старший из тройки посмотрел на свое ночное ложе, потом, минуя его, перебрался на другое дерево и начал сооружать на открытом месте новое гнездо.

Нагнув растущие вместе четыре ветки, он обломил их, уселся сверху и, медленно вращаясь, начал приминать кулаками. Не вставая, наломал еще веток поменьше и тоже положил в гнездо. Подоспел его товарищ, осмотрел гнездо, забрался внутрь и сразу начал перекладывать ветки по-своему, добавляя свежий материал. Покачиваясь на платформе под голубым небом, они прилежно трудились. В заключение обозрели простирающийся внизу мир и легли отдыхать. Был девятый час, солнце заметно припекало.

Около часа царила тишина, никто не двигался. Видно, заснули словно три ленивых холостяка, удобно устроившихся в шезлонгах на пляже после завтрака.

Мне бы сейчас шезлонг! Я чувствовала себя прескверно на своем суку: ноги чересчур длинные, руки слишком слабые, одежда мокрая… Маленькая белка, подойдя вплотную, внимательно осмотрела меня блестящими глазками. Вдоль того же сука сновала, охотясь на букашек, полосатая ящеричка. Но все эти развлечения меня не радовали. Если бы не веревка, я, наверно, сорвалась бы вниз, как переспелый дуриан.

Минуты ползли страшно медленно. Может быть, оранг-утанам так же не по себе на земле, когда их разлучают с качающимися ветвями и приходится ходить на ногах, созданных для лазания?

Часов около десяти оранг-утаны снова зашевелились. Один из них перебрался на невысокое дерево с обломанным суком. Обнаружил воду в ямке, нагнулся, сложил губы трубочкой, отпил глоток, потом стал вычерпывать рукой воду с листьями. Пристально поглядел на кисть и обсосал влажную шерсть.

Тем временем другой оранг-утан обломил макушку молодого деревца. Вися на одной руке, он осмотрел свежие листья, съел их, потом отнес макушку в гнездо. Сидя в гнезде, зубами ободрал кору, пожевал и выплюнул. Подержал обглоданный добела кол над головой и сунул его в гнездо, укреплял платформу.

Его приятель направился к моему суку. На ходу он высасывал влагу из орхидей и мха. Я спрятала лицо за листьями, чувствуя себя ребенком, который прикрывается ладошкой.

Вдруг справа ухнул какой-то взрыв! Ворча и лая, спугнутая ружейным выстрелом, тройка устремилась прочь. Я никак не могла прийти в себя от неожиданности. За наблюдениями совсем забыла про Гауна…

Спуститься с дерева вниз оказалось непросто. Прежде чем слезать, надо было размять окоченевшие руки и ноги. Я долго их растирала и наконец слезла. Гаун помог мне собрать мое имущество.

— Тебе непременно надо было стрелять?

— Я выстрелил в воздух, слишком уже близко они к тебе подобрались. — Заботливый Гаун распутал мою веревку.

К двенадцати часам мы вернулись в лагерь, к мокрым постелям. Развели костер, глотнули коньяку. Пришел Бакар и доложил, что три друга ушли куда-то далеко. Мы решили, что на сегодня хватит, можно спускаться вдоль реки вниз до деревни. Как-никак, нам удалось понаблюдать оранг-утанов, подсмотреть, как они спят, едят, сооружают гнезда.

Собрав вещи, наш маленький отряд двинулся в обратный путь.

Воспитание

Возвращение домой после трехнедельной исследовательской работы в области Себуяу было отмечено горячей ванной и сладостным отдыхом в мягких креслах. Мы хорошо потрудились в джунглях и успели многое увидеть. И однако принципиально новых наблюдений было сделано мало. Мы не смогли достаточно долго проследить за одним определенным животным, не увидели, как живет стая или хотя бы мать с детенышем. В своем древесном царстве оранг-утаны оказались чересчур подвижными для нас.

Зато экспедиция укрепила во мне решимость стать настоящей «обезьяньей мамой». Отныне наши детеныши будут побольше находиться на деревьях и поменьше на земле. Может быть, тогда они научатся сами строить себе гнезда. Зависимость от меня будет сведена до минимума.

Еве было уже два с половиной года — совсем большая и очень ревнивая. Билл основательно потучнел. У него вырос заметный горловой мешок, и он стал весьма прожорливым. Фрэнк был куда стройнее и подвижнее.

В одном из уголков нашего сада на откосе стояла особняком куща плодовых деревьев.

— Теперь, — сказала я Бидаи, — ты каждый день будешь сажать их на деревья. И не снимай их оттуда, даже если залезут очень высоко. Пусть делают, что хотят.

Ему моя идея ничуть не понравилась. А если они попробуют сбежать? Я посоветовала ему не тревожиться: там будет видно.

Ева на первых порах трусила. Бидаи подсадит ее на ветку, а она поскорей спускается и лезет к нему на руки.

Пришлось вмешаться.

— Она должна стать взрослой, Бидаи, должна научиться жить в своем мире! Не позволяй ей цепляться за тебя, пусть привыкает к деревьям. Посиди на дереве вместе с ней! Может быть, так она освоится.

Он забрался на дерево до середины вместе с Евой, дальше она полезла сама.

С «мальчишками» было проще. Фрэнк повел себя так, будто всю жизнь жил на деревьях. Цепляясь за тонкие ветки и лианы, которые могла обхватить его маленькая рука, он быстро взобрался на макушку. Билл так высоко не полез. Отведав плодов и листьев, они затеяли игру — качались на ветвях, догоняли друг друга.

Когда Бидаи спустился вниз, Ева и Билл последовали за ним и начали играть на земле. Игра продолжалась до самого вечера, затем Бидаи отнес их в клетки, и они получили свой ужин — молоко, рис, фрукты. Но как быть с Фрэнком?

— Он не хочет спускаться, мэм. Слазить за ним?

— Подожди, сначала я попробую приманить его. Было совсем темно, я смутно видела маленький силуэт высоко на дереве. Взяв миску с едой, я позвала:

— Фрэнк! Фрэнк! Спускайся ужинать!

Отошла, чтобы он видел меня получше, и снова позвала. Фрэнк тявкнул и стал спускаться. На полпути остановился и сел, глядя на меня.

— Фрэнк… будь хорошим мальчиком… иди к маме!

Я подняла миску повыше.

Он опять тявкнул и соскочил мне прямо на руки. Тут же, под деревом, он поел, потом я погладила его и отнесла в клетку.

— А ко мне он бы не спустился, — сказал Бидаи. — Он тебя больше любит.

В младенческом возрасте оранг-утаны очень сильно привязываются к тому человеку, который их кормит и ухаживает за ними, даже если уход не ахти какой. В зависимости от обращения, у них развиваются те или иные черты характера — робость и невротический страх, если их обижают, буйство и дерзость, если их балуют, равнодушие и апатия, если их держат в тесном помещении, никак не поощряя их любознательности и эмоций. В самом крайнем случае это может повлечь за собой болезнь и даже гибель оранг-утана.

Если не считать естественной привязанности к существу, заменяющему мать, — привязанности, без которой малыш просто не выживет, — юный оранг-утан так или иначе выражает свою симпатию, антипатию или безразличие к окружающим его людям. О чувствах оранг-утанов вполне можно судить по лицу, оно у них очень выразительное, особенно глаза. Спутать одного оранг-утана с другим просто невозможно.

У каждого из наших детенышей был свой предмет симпатии. Боб всем предпочитал Тома, Ева обожала Бидаи, Фрэнк выделял меня, хотя я отнюдь его не поощряла. Билл больше всего был занят собственной персоной, делая исключение разве что для Фрэнка, которого ему очень, нравилось дразнить. А ведь мы обращались с ними одинаково, никого не выделяя. Правда, Еву баловали больше других — ведь она попала к нам такая тщедушная и хилая. Но это не мешало ей относиться к нам с Томом совершенно безучастно, ее кумиром был Бидаи.

Знакомясь в нормальной обстановке с человеком, оранг-утан осматривает его, потом изучает запах. Потрогает пальцем и поднесет его к носу. Затем обнюхает вашу руку. Впрочем, он может составить себе впечатление только по внешности человека, не обнюхивая его. Свою симпатию он выражает голосом, жестами и поведением, например, дергая вас за волосы или ласково покусывая за палец. Признаком отрицательного отношения служит (в лучшем случае) полное, равнодушие к человеку.

— Меня заботит отношение Евы к Бидаи, — сказал мне как-то вечером Том. Она просто без ума от него. Пожалуй, стоит дать ему отпуск. Пусть съездит в родную деревню. Ина присмотрит за животными. Ева как-то должна научиться жить без Бидаи. Иначе не миновать ей зоопарка.

И в два с половиной года Ева продолжала боготворить Будаи

Бидаи поехал в деревню. Ева никаких признаков тоски не высказывала, ела нормально, однако продолжала отрицательно относиться к лазанью по деревьям и играм в саду и явно гораздо больше, чем Билл или Фрэнк, нуждалась в ласке и заботе. Судя по всему, ей не хватало физической закалки, чтобы изменить свои привычки и приспособиться к полудикому образу жизни.

Мы убедились, что лучше всего поместить ее в зоопарк, пока она еще достаточно молодая. Я списалась с Берлином, где только что был выстроен новый обезьянник. Мое предложение было принято с радостью, и Ева отправилась в путь.

* * *

…Около нашего участка остановился грузовик с большим ящиком в кузове, и из кабины вышел лесник.

— Получайте оранг-утана, — сказал он, улыбаясь. — Один селянин незаконно держал его у себя.

Мы спустили клетку на землю и отворили дверцу. Оранг-утан смотрел на нас без страха. Мы ласково заговорили с ним и сняли с него ошейник из стальной проволоки. Он потер шею — на ней было несколько болячек, в остальном наш новый питомец, двухлетний самец, выглядел вполне здоровым.

Мы назвали его Найджелом, в честь престарелого епископа Борнео, который только что объявил в газете о своей помолвке.

Найджел с самого начала держался очень самостоятельно, всем видом показывая, что вполне мог бы обойтись без нас. Он не нуждался в утешении и ласке, но охотно принимал от нас молоко и фрукты. Своих собратьев воспринял спокойно, доброжелательно, но без бурных проявлений чувств.

Впрочем, Найджел, как и следовало ожидать от орангутана, не обошелся без кумира. Впервые увидев Тома, он тотчас приветствовал его, как старого друга. Вышел из клетки, присел около него на корточках, обозрел и потянул рукой за саронг. Принимая игру, Том ласково ущипнул Найджела за щеки и шею. Оранг-утан ответил широкой улыбкой. Это было начало нежной дружбы.

Меня Найджел воспринял совсем иначе, даже с каким-то отвращением. Третьего декабря 1958 года, когда он провел у нас уже больше недели, я записала в дневнике:

«Я подошла к клетке пожелать ему спокойной ночи, и тут Найджел впервые по собственной воле прикоснулся ко мне. Указательным пальцем он стал ощупывать то, что привлекло его внимание на моей руке: а) широкий шрам на локте, б) браслет ручных часов, в) кольцо на одном из пальцев. Потрогав все это, он исследовал мой личный запах, поднеся указательный палец к ноздрям».

Несколько дней мы продержали Найджела в клетке, чтобы он свыкся со своим новым домом. Второго декабря его впервые выпустили в сад. Он робел и не полез на дерево, а предпочел играть на земле с Биллом. Фрэнк, как обычно, забрался на самый высокий сук.

На следующий день мы приставили лестницу к одному из деревьев, чтобы Найджел по ней мог добраться до нижних веток. Лестница ему страшно понравилась. Он то стоял на перекладинах, то висел на них и сдернул вниз Билла и Фрэнка, когда они захотели подняться наверх. Наконец надумал сам влезть на дерево. Попробовал на вкус листья, поковырял кору — вообще, исследовал обстановку. Через час спустился на землю, потом снова полез на дерево вместе с Бидаи, когда тот отправился за Биллом.

На третий день (четвертого декабря) нас ожидал сюрприз. Найджел всю вторую половину дня провел на дереве, и когда настал час ужина, отказался спускаться вниз. Бидаи пожаловался нам, что не может поймать Найджела. Как быть?

— Оставь его, — ответила я. Посмотрим, что он будет делать. Может быть, он задумал устроиться там на ночлег.

Найджел ухитрился, используя длинные ветки, перебраться на деревья, которые стояли на самом краю сада. Здесь он облюбовал высокий дуриан и обосновался на суку метрах в двадцати над землей. Он придирчиво изучал обстановку, то и дело поглядывая вниз. В шесть часов вечера уселся на развилке и начал сгибать ветки, в точности, как оранг-утаны, которых я наблюдала в джунглях. Найджел сооружал гнездо!

Он трудился около двадцати минут. Сперва использовал все ветки поблизости, потом совершил еще четыре вылазки за строительным материалом. После каждой из них на несколько минут задерживался в гнезде, проверяя, что получается. Как только зашло солнце, Найджел улегся спать. Мы наблюдали еще с полчаса, но не отметили больше никакого движения. Только раз-другой из-за края гнезда показывался локоть, когда Найджел почесывался.

Итак, наш оранг-утан сумел соорудить гнездо! Это было неожиданно и в то же время вполне естественно для оранг-утана с его удивительной способностью приспосабливаться к новым обстоятельствам.

Перед восходом солнца Бидаи и Ина по очереди дежурили под деревом Найджела. Это было необходимо, потому что он вполне мог сбежать. Надо было как-то переманить его обратно в кущу, которую мы с самого начала отвели для наших оранг-утанов.

Билл любил поиграть с другими животными. На этот раз он решил потаскать за хвост выдру

Он проснулся в семь утра и вскоре вылез из гнезда. Мы привели под его дерево Билла и Фрэнка и дали им молоко. Третья миска ожидала Найджела. Поразмыслив минут пять, он спустился пониже.

— Я могу его поймать, — вызвался Бидаи. — Если полезу быстро…

— Нет-нет, не трогай его.

«Если мы сейчас начнем ловить Найджела, сказала я себе, нам впредь всегда придется лазить за ним на дерево. Если же он приучится спускаться сам, чтобы его накормили и приласкали, легче будет приманивать его в будущем».

Билл и Фрэнк уже давно позавтракали, когда Найджел наконец решил спуститься. Он жадно выпил молоко и получил добавку. Я погладила его и отнесла в клетку.

Бидаи срубил сук, который позволял перебраться из кущи на другие деревья, и во второй половине дня мы вывели оранг-утанов на обычную прогулку. С полчаса они уписывали листья, кору и плоды, потом затеяли игру. Около половины шестого Найджел опять принялся сооружать гнездо. На старом фруктовом дерезе, на небольшой высоте, он согнул и хорошенько примял ногой несколько веток. Подошел

Фрэнк. Посмотрел, затем, словно ему это было не впервой, сломал три-четыре ветки, уложил их в гнездо и уселся сверху. Найджел нисколько не возражал против такой помощи. Работа продолжалась. Иногда один перекладывал по-своему ветки, уложенные другим, иногда оба усаживались рядом в гнезде. Биллу в конце концов надоело смотреть на них, он спустился на землю к Бидаи и затеял какую-то свою игру.

Настал час кормления, я позвала Фрэнка и Найджела и показала им их миски. Фрэнк тотчас слез, а Найджел остался на дереве и минут через десять принялся довольно высоко сооружать еще одно гнездо. Поработав полчаса, улегся спать, давая понять, что клетка ему не нужна.

О следующем дне Найджела (6 декабря) расскажет мой дневник.

«6.45. Садится в гнезде, вытягивает руки, смотрит вниз. Вылезает из гнезда. Мы с Бидаи приводим под его дерево Билла и Фрэнка и даем им молоко, как накануне. Найджел минут восемь смотрит с интересом сверху на них, но решает не спускаться. Собирает плоды, ест, выплевывает кожуру.

8.00. Поднимается в гнездо, где ночевал, настилает свежие ветки, садится передохнуть. Влезая в гнездо, придерживается одной рукой за торчащую ветку, лезет ногами вперед. Сидит и озирается по сторонам (его внимание привлекает Бидаи, который влез на дерево поблизости, чтобы наломать веток). То поищет букашек в гнезде, то приляжет. Одной рукой все время держится за опорную ветку.

9.45. Покидает гнездо, перебирается на плодовые деревья. Обламывает ветки, срывает плоды, отковыривает кору, но ест не так методично, как в предыдущий раз.

10.00. Исследует нижнее гнездо на дуриане, которое соорудил накануне, но не использовал. Минут пять работает, благоустраивая гнездо, при этом все время поглядывает на дом и клетки с Фрэнком и Биллом. Можно подумать, что соскучился.

10.30. Ложится отдыхать в нижнем гнезде. Дремлет, чешется, перебирает листья и кору, поглядывает вниз, следя за тем, что происходит около дома.

11.30. Мы кормим Билла и Фрэнка. Они резкими криками приветствуют появление Бидаи с мисками. Найджел вылезает из гнезда, словно собираясь спуститься и участвовать в трапезе. Ставим миску для него, чтобы он ее видел.

Найджел не спускается. Сидит на ветке метрах в двухстах и смотрят, пока трапеза не кончается и клетки не запирают. Возвращается в гнездо. Очевидно, он не голоден.

Найджел ищет в коре насекомых

12.00. Ложится отдохнуть в нижнем гнезде. День жаркий, верхнее гнездо, где он спал ночью, открыто солнечным лучам, а нижнее прикрыто ветками.

13.00. Садится в гнезде. Поглядывает на Фрэнка и Билла. Они ведут себя беспокойно. Смотрят на дерево, где сидит Найджел, качаются, колотят по решетке, соскакивают на пол, лезут на верхнюю полку и жадно глядят на деревья, словно их тянет к Найджелу.

13.20. Покинув гнездо, Найджел перелезает на плодовое дерево. Принимается методично есть, как делал это утром от семи до восьми. Забирается на крону дерева. Сидя, пригибает ветки, срывает плоды и молодые листья, потом отпускает ветки.

13.30. Бидаи выводит в сад Билла и Фрэнка. Они тотчас поднимаются на дерево к Найджелу. С полчаса едят листья и плоды.

14.00. Еда сочетается с игрой. Найджел держится на дереве выше своих приятелей. Когда Фрэнк лезет вверх, Найджел гонит его — делает выпады корпусом, колотит его ветками и руками, так что Фрэнк срывается вниз. Найджелу нравится с важным видом ходить на четвереньках по какому-нибудь высокому суку, посматривая вниз.

15.00. Фрэнк сидит в нижнем гнезде, надстраивая его. Через десять минут к нему присоединяется Найджел.

15.20. Найджел принимается сооружать новое гнездо между двумя первыми. Оставляет торчащую ветку, за которую придерживается, входя и выходя из гнезда. Работает минут двадцать.

Билл не обращает внимания на остальных, ковыряет кору на стволе гниющего дерева. Работает указательным пальцем правой руки, часто подносит лицо вплотную к стволу, чтобы оторвать зубами кусок коры и пожевать его.

15.30. Фрэнк поднимается в новое гнездо Найджела. Через минуту оба вылезают и начинают стремительно гоняться друг за другом.

15.55. Спустившись на землю, Билл садится вместе с Бидаи. Бидаи, как положено современному юноше, коротает время, слушая транзистор. Билла тоже интересуют звуки, но больше, чем слушать, ему нравится щупать и нюхать приемник. Бидаи прогоняет его, посылает на деревья, но Билл предпочитает играть на земле.

16.15. Начинается дождь. Бидаи уносит Билла в клетку. Фрэнк, поскуливая, спускается с дерева и ищет укрытия от дождя у меня на руках. А Найджел остается на дереве, ему все нипочем. Вот уселся в нижнем гнезде и съежился, подставив дождю шею и спину.

17.30. Дождь прекращается, я сажаю Фрэнка на дерево Для получасовой разминки перед сном. Друзья качаются, играют.

18.00. Зову Фрэнка ужинать, ставлю миску с молоком и для Найджела, Пока Билла и Фрэнка кормят в клетках,

Найджел спускается на землю — впервые за тридцать часов. Жадно пьет молоко, поглядывая на клетки. И не возвращается к деревьям, а медленно идет к нам после того, как мы закрыли клетки. Бидаи дает ему еще миску молока. Открываем дверцу клетки. Найджел входит внутрь. Забирается в мешок и укладывается спать подле Фрэнка. Всю ночь идет дождь. Может быть, Найджел чувствовал, что на дереве ему будет не очень уютно?»

Следующие две недели Найджел продолжал вести полудикую жизнь, ел на деревьях, спал в разных гнездах, иногда спускаясь на землю. Из четырнадцати ночей он шесть провел на деревьях, В среднем поедал в день две миски молока с рисом (Билл и Фрэнк ели по три миски). Три обстоятельства влияли на его решение, спускаться в клетку или нет: погода, тоска по обществу, желание поосновательнее подкрепиться.

К сожалению, все плоды на деревьях скоро были съедены, иначе мы смогли бы постепенно приучить наших оранг-утанов к полудикой жизни. Фрэнк и Билл явно были готовы перенять навыки Найджела. Более самостоятельный и настойчивый Фрэнк очень быстро обучался. Уже на второй день он начал помогать Найджелу сооружать гнездо. Еще через шесть дней Билл тоже решил заняться строительством. Он стал реже спускаться на землю для игр, но спокойная жизнь в клетке со всякими удобствами все-таки больше привлекала его. Билл был страшный обжора, его приходилось ограничивать, чтобы он не разжирел.

Склонность к далеким странствиям в джунглях связана, прежде всего, с необходимостью добывать себе пищу. Другой, не менее важный стимул — любопытство, стремление увидеть что-то новое, новый корм, различные деревья.

Ни одно из этих условий не могло быть выполнено в саду, поэтому нашим питомцам скоро надоело лазить с дерева на дерево, и они все чаще спускались на землю.

Двенадцатого декабря, через десять дней после своей первой вылазки в кущу, Найджел попытался удрать. Он облюбовал большое фиговое дерево, на краю крутого уступа, метрах в ста от дома. Улучив момент, все трое во главе с Найджелом ринулись туда. Новое место для игр им страшно понравилось, они жадно исследовали крону, и на улицу посыпались сучья, орхидеи, кора и листья. Вечером нам с великим трудом удалось заманить их на землю.

В сильный дождь и ветер оранг-утану на дереве ночью, наверно, не сладко. Младенцев до полутора лет защищает своим телом мать. Фрэнк и в двадцать месяцев (тогда он весил десять килограммов) спешил спуститься с дерева, как только начинался дождь, и льнул ко мне. Позже он научился, подобно Биллу и Найджелу, сидеть, съежившись, под ливнем, так что вода стекала по шее и спине. Обычно он садился поближе к стволу, так что его сверху прикрывали листья. Конечно, оранг-утаны зябнут в дурную погоду. Молодые животные, покинувшие мать, жмутся друг к другу, чтобы согреться. Оранг-утан, привыкший к удобной клетке, предпочитает на ночь возвращаться в нее.

Продолжая эксперимент, мы все больше убеждались, что надо создать нашим питомцам более суровую обстановку, иначе они никогда не будут пригодны для жизни в джунглях. Слишком они очеловечились.

Наши оранг-утаны не могли пожаловаться на здоровье — ни простуд, ни желудочных болезней. Каждый, месяц мы взвешивали их. Если вес не прибывал, увеличивали порцию молока и фруктов, но в первые три месяца 1959 года Фрэнк перестал прибавлять в весе, хотя Найджел и Билл неуклонно поправлялись. В чем дело?

Бидаи объяснил, что Фрэнку, наверно, не достается положенная ему доля. Пока Найджел подолгу просиживал на деревьях, все была в порядке. Но когда он вошел во вкус житья в клетке, равновесие нарушилось. Возникла своего рода психологическая несовместимость, Фрэнк вел себя очень агрессивно, нарушился ритм его трапез. И в рамках нашего сада и наших средств мы не могли найти удовлетворительного решения.

Пришло время подвести некоторые итоги — чего же мы добились. Нашей целью было воспитать своих оранг-утанов так, чтобы они, достигнув определенного возраста, дальше могли бы приноровиться к самостоятельной жизни в джунглях. Поведение всех троих показало, что можно приучить их к деревьям, приучить спать в гнездах и добывать себе корм, как это делают дикие животные.

Этой малышке было всего четыре с половиной месяца, когда она попала в руки к людям

Но в нашем саду было тесно, и условия были слишком тепличными. Для продолжения эксперимента требовалось организовать им не столь комфортабельное существование, причем на более обширной площади, чтобы они побольше перемещались и находили вдоволь корма. Если мы не решим эту проблему, наши питомцы из полудиких станут совсем домашними и кончат свою жизнь в зоопарках. Надо уменьшить им паек и поместить их в надежно охраняемом заповеднике, тогда они научатся странствовать в лесу. Чтобы осуществить такую задачу, требовались большое терпение и искусство, всесторонняя поддержка многих организаций.

Другой вариант — попросту выпустить выкормленных нами оранг-утанов на волю. Однако тут возникало сразу три серьезных «но». Первое: к прирученному оранг-утану слишком легко может подобраться чужой человек, чтобы убить или поймать его. Покуда за оранг-утанов платят сотни фунтов, а надежное наблюдение наладить нельзя, вероятность того, что Найджел, Билл и Фрэнк очень скоро очутятся в каком-нибудь третьеразрядном зоопарке, была чересчур велика.

Вторая трудность: как добиться, чтобы выпущенный на волю оранг-утан был принят в стаю? Таких стай теперь очень мало, и они тщательно сторонятся человека, уходя в самые глухие уголки. Еще несколько десятков лет назад можно было выпустить оранг-утана в леса Саравака, не сомневаясь, что от за неделю найдет своих родичей. Теперь другое дело. Значит, нужно сперва основательно исследовать вопрос о составе и передвижениях диких стай.

И третье «но»: инстинкт странствия развивается у оранг-утана в возрасте около двух лет, когда он еще зависит от воспитания. От двух до четырех лет оранг-утан нуждается в обучения и стимулах, чтобы приобрести качества, необходимые для жизни в джунглях. Но в цивилизованном окружении, как это было у нас, он не может пройти такого обучения, потому приобретает человеческие навыки, и путь ему потом один — в зоопарк.

Чем медленнее физически формируется животное, тем дольше срок обучения родителями, в котором оно нуждается. Неверно считать, будто молодой оранг-утан в большей мере руководствуется просто инстинктами. На мой взгляд, дело обстоит как раз наоборот. Большинство нужных навыков оранг-утан усваивает через прямое обучение. Даже такие фундаментальные вещи, как умение лазать по деревьям, быстро забываются детенышами, вырастающими на земле, — настолько, что они даже боятся высоты. Детенышей обучают главным образам матери, обучают до четырех-пяти лет. Кроме того, с полутора лет их стимулирует игра с товарищами. Природная любознательность и стремление все исследовать плюс созерцательный ум и способность запоминать происшедшее — эти качества делают оранг-утана весьма подходящим для жизни в джунглях. Но они же помогают молодому оранг-утану легко освоиться с любой средой, как это было у нас. Совершенно очевидно, что для жизни в лесу детеныша, разлученного с матерью, обучать надо именно в лесу.

Назову, кроме перечисленных трудностей, совсем другой, но также важный фактор. У оранг-утана нет, кроме человека, ни одного врага. Вы нигде не встретите указаний, чтобы какое-то животное напало на оранг-утана и победило его. Значит, выпуская молодого орааг-утана на волю, можно не бояться того, что угрожало бы представителю почта любого другого вида местной фауны, — враждебных зверей. Человек — вот единственная реальная опасность для оранг-утанга. И если бы удалось повлиять на общественность и провести нужные административные меры, успешное возвращение оранг-утанов в джунгли оказалось бы вполне осуществимым.

Пока же мы оказались перед сложной дилеммой. Нам было не по силам выращивать наших питомцев для дикой жизни. Но каково, привязавшись к такому существу, спроваживать его за решетку в зоопарк… Вы можете себе представить, чего нам стоило принять решение расстаться еще с одним малышом, пока он не достиг такого возраста, когда перемена среды и климата дается много тяжелее.

Лучше всего для этого подходил Билл… Мы отправили его в Англию, и он прибыл на место после десятидневного путешествия в отличном состоянии.

Жизнь оранг-утана в зоопарках

За последние полвека многие зоопарки из тюрем с тесными камерами для отдельных животных на самом деле превратились в парки с просторными загонами, где животные могут свободно перемещаться. Степень такого переоборудования определяется организаторскими талантами и наличием средств. Хороший директор зоопарка умеет привлечь интерес и симпатию к своим питомцам, а с ростом посещаемости растет и доход. Если же дирекция ограничивается исполнением чисто административных функций, положение не меняется годами.

С возрастом у самц оранг-утана развиваются обрамляющие лицо широкие валики

Обезьянник, отвечающий современным требованиям, — увы, дело дорогое. Даже во всемирно известных зоопарках, располагающих большими средствами, модернизацию или постройку нового обезьянника откладывают напоследок, Дескать, это не так уж и важно, можно обойтись, например, установкой стеклянных стен, чтобы защитить животных от инфекции со стороны посетителей. А ведь еще нужна и открытая территория, оборудованная для игр и развлечений,

Между тем именно человекообразные обезьяны прежде всего интересуют многих посетителей. Зоопарки не скупятся на покупку новых экземпляров, даже на экспедиции для их отлова, особенно, когда речь идет о гориллах и оранг-утанах. Но добыв драгоценные экземпляры, их заточают в клетки, обрекая на довольно скорую смерть. Для иных зоопарков важнее похвастаться «полным набором человекообразных», чем умением их хорошо содержать.

Все игры и развлечения для обезьян в таких зоопарках сводятся к тому, чтобы выпрашивать лакомства у посетителей, плеваться на них, мочиться, хлопать в ладоши (шимпанзе), выпрашивать лакомства и отсиживаться в куче соломы (оранг-утаны), часами сидеть неподвижно на глазах у публики (гориллы). Мало кто из посетителей (и даже директоров зоопарка) видел обезьян в их родной среде, так что они и не подозревают, как далека такая картина от действительности.

Не знаю, как влияет заточение на горилл и шимпанзе, потому что мне не посчастливилось наблюдать их на воле. Но если учесть, что они преимущественно обитают на земле, им, наверно, нужна обстановка, отличная от среды оранг-утана.

Оранг-утаны живут на деревьях. Их сильные руки созданы, чтобы держаться за ветки, и ноги приспособлены к тому, чтобы цепляться и лазить, а не ходить по земле. Между тем в зоопарках их содержат в тех же условиях, что приспособленных для наземной жизни горилл и шимпанзе. Часто держат даже в одних клетках с шимпанзе. Молодой оранг-утан еще может мириться с необходимостью ходить по цементному полу. Становясь постарше, оранг-утаны предпочитают отсиживаться на полках (если они есть); плохое содержание влечет за собой болезни, оранг-утаны теряют шерсть, и она уже не вырастает.

Скупщики животных и директора зоопарков не любят говорить, сколько человекообразных обезьян прошло через их руки. Пишут обычно только об «удачных» примерах. Но и эти примеры говорят о вопиющем непонимании природы оранг-утана.

В большинстве зоопарков посетителям запрещают кормить животных. Для этого есть веские основания. Сколько вреда причиняет такое кормление животным, особенно человекообразным обезьянам! Иные от этого погибают, и. уж во всяком случае закармливание приводит к ожирению и вялости. Взять, например, оранг-утана, который поступил в Лондонский зоопарк в 1948 году и прожил там до 1961 года. Он весь буквально оброс жиром и последние годы своей жизни предпочитал отсиживаться в куче соломы, выходя только тогда, когда его окликал смотритель или в клетке вдруг оказывалось что-то лакомое. Даже если бы ему сделали полку, он, наверно, не смог бы на нее влезть. Несмотря на физическую зрелость, он был неспособен к воспроизводству. Такой оранг-утан ни за что не выжил бы в джунглях.

Часто подобная вялость связана с серьезным заболеванием. Профессор Брандес описывает случаи с оранг-утаном Сэнди (в том же Лондонском зоопарке), которого рахит фактически превратил в инвалида.

Естественно, теперь животных стали кормить правильнее, регулярно дают им витамины. Для человекообразных лучше всего подходит стол, включающий фрукты, овощи и особый кормовой концентрат. Кроме того, им надо давать зеленые ветки, соблюдая, правда, осторожность, если был большой перерыв, скажем, на зиму. Не исключено также, что деревья умеренной полосы содержат плохо усваиваемые оранг-утаном вещества. С другой стороны, отсутствие свежей зелени, в рационе может через несколько месяцев повлечь за собой серьезные нарушения обмена веществ.

По-настоящему этот вопрос еще совсем не исследован. Тем не менее есть основания предполагать, что, наряду с воспалением легких и простудными заболеваниями, главной причиной смертности оранг-утанов в неволе являются болезни желудка и кишечника.

И с полной уверенностью можно утверждать, что орангутанам для здоровой жизни необходимы деревья.

О размножении человекообразных обезьян Филип Стрит писал в 1956 году в своей книге «Лондонский зоопарк»:

«До сих пор человекообразные редко размножаются в неволе. Мы не знаем ни одного случая появления потомства у горилл, и в этом, пожалуй, нет ничего удивительного, ведь они редко доживают в зоопарках до полной зрелости, а если и доживают, то в одиночестве. В 1942 году был отмечен первый в Великобритании случай появления потомства у орангутана (в Эдинбургском зоопарке), К сожалению, детеныш прожил всего три дня».

Вообще-то при хорошем содержании оранг-утаны рожают в неволе. Интересен случай с суматранской самкой Гуариной, которая содержалась в зоопарке в Гаване, а потом в Филадельфии. В 1929 году у нее появился первый детеныш, тогда ей было около десяти лет. Последнего детеныша она родила уже в тридцать три года, всего же Гуарина рожала в неволе восемь раз, и шесть детенышей выжили. Другие примеры подтверждают, что здоровая самка способна к воспроизводству во всяком случае до двадцати пяти лет. При идеальных условиях содержания она может рожать каждые три года, если очередного детеныша отнимают в одногодичном возрасте.

В диком состоянии детеныш, вероятно, до четырех лет нуждается в материнском молоке, хотя примерно с год сосет все меньше, переходя на другую пищу. Четырехлетний орангутан уже достаточно крепок, чтобы привыкать к самостоятельной жизни, особенно в составе стаи сверстников.

Если четырехлетний срок кормления считать нормальным, можно предположить, что здоровая самка в джунглях производит на свет за свою жизнь от четырех до пяти детенышей. Учитывая цифру смертности примерно сорок на сто, практически потомство составит два-три детеныша на самку.

К сожалению, скудость данных не позволяет сделать вывод, почему во многих зоопарках не удается получить потомство от оранг-утанов. Иногда указывают на плохое содержание, иногда на ожирение самца. Интересно также, что оранг-утан разборчив в выборе партнера. Нередко отношения оранг-утанов в неволе остаются чисто платоническими.

Количество научных наблюдений над человекообразными, проведенных зоопарками, очень мало. И я воспользовалась поездкой в Европу, чтобы самой собрать некоторые данные. Последний месяц своего отпуска в 1960 году я провела в Западной Германии и, в частности, побывала в Западном Берлине. Старый обезьянник Берлинского зоопарка кое-как восстановили после войны. В 1955 году посетители могли увидеть двух оранг-утанов, привезенных с Калимантана, в возрасте около одного года. Они неплохо развивались, и все-таки мне бросилась в глаза разница между ними и тремя оранг-утанами, которых приобрели в 1959 году и сразу поместили в новый обезьянник. В эту тройку входила и наша Ева. Вторая группа сохранила длинную блестящую шерсть, тогда как первые двое успели основательно облысеть.

Новый обезьянник в Берлине был устроен замечательно. Клетки очень просторные, оборудованы полками, балками, качелями, есть также столы и стулья. Пол очень гладкий — какой-то пластик. Правда, Ева и ее товарищи ухитрились содрать часть пластика, и пришлось делать ремонт. Поэтому я навестила их во временной обители на втором этаже.

Меня сопровождал директор зоопарка.

— Интересно, узнаете вы Еву или нет, — сказал он.

— Конечно, узнаю! Вы сомневаетесь?

— Сомневаюсь. Ведь Дженни и Джоки одного с ней роста и окраски. И вы не видели ее почти три года!

Мы вошли к обезьянам, они окружили нас, и я сразу подняла на руки Еву. Конечно, она выросла, но лицо осталось прежним.

— Мне хотелось, чтобы вы ее узнали, — признался директор. — Я сам считаю, что если вы хорошо знали оранг-утана, вы и потом непременно его узнаете. У них очень выразительные лица, и у каждого своя индивидуальность.

Ева выглядела превосходно, держалась смело, и ей явно нравилось у меня на руках.

— А она вас помнит, как вы думаете? — продолжал директор.

— Вот это вряд ли. Просто ее всякий посетитель должен заинтересовать, ведь сюда публика не приходит. А вот Бидаи она непременно узнала бы, в этом я уверена.

Если не считать выражения лица и черт индивидуальности, не было никакой разницы между четой с Суматры и нашей Евой с Калимантана. У всех троих светлая, золотисто-рыжая шерсть; правда, Ева среди наших детенышей была самой светлой.

Директор показал мне другие помещения и, в частности, ванную для обезьян, со стеклянной стеной, чтобы посетителям все было видно. На доске объявлений можно было прочесть, когда и кто будет купаться. На особой кухне готовился корм для обезьян. Но больше всего мне понравилась прилегающая к клетке оранг-утанов огороженная площадка. Здесь стояло большое дерево, было много разных приспособлений для лазания. Ева и ее товарищи проводили на этой площадке все лето.

— Видите вон тот дуб за оградой?

Я посмотрела — точно, дуб, но вроде бы ничего-особенного.

— Не заметили? Приглядитесь, примерно посередине… И на макушке… Знаете, что это такое?

Ну, конечно! Как я сразу не разглядела. Это были гнезда — гнезда, сооруженные оранг-утанами!

Директор рассказал мне, что летом часто выпускал оранг-утанов в парк, чтобы они могли лазить по деревьям.

Посетители были поражены, когда увидели, как оранг-утаны сооружают себе гнезда.

— Угадайте, кто из трех ни разу не пробовал заняться постройкой гнезда?

Я не могла угадать.

— Ева, ваша любимица. Мне кажется, она чересчур привязана к своему смотрителю Вальтеру!

Есть ли будущее у оранг-утана?

(заключение Барбары и Тома Харриссона)

Мы полагаем, что сейчас в Сараваке не наберется и тысячи диких оранг-утанов. В области Бруней, между Сараваком и Северным Борнео, не осталось ни одного. Скудные данные, поступающие из индонезийской части Калимантана, говорят о том, что там продолжается бесконтрольная охота. Положение на Суматре еще серьезнее; там дело усугубляется близостью материка и невозможностью пресечь контрабанду.

По нашим прикидкам, в 1961 году в мире оставалось меньше пяти тысяч оранг-утанов. А может быть, и того не было. В начале нашей эры их, вероятно, насчитывалось не менее полумиллиона. Тысячу лет назад на Калимантане было больше обезьян, чем людей; теперь оранг-утаны исчисляются тысячами, а людей три миллиона.

На протяжении столетий оранг-утаны отступали во все более глухие районы. Последнее время развитие сети дорог ускорило процесс вытеснения оранг-утанов из их областей обитания.

Меньше тысячи особей на восемь тысяч квадратных километров (Саравак), и это значит, что стаи распределяются все реже; Теперь уже не встретишь сотни оранг-утанов в пределах одного района, а только малочисленные стаи, причем они подчас распадаются на единичные особи. Вторжение человека мешает контакту между стаями и сокращает необходимые для оранг-утана ареалы «свободного странствования».

Данные полевых наблюдений чрезвычайно скудны. Похоже, что прежде зоологов ослепляло стремление убивать оранг-утанов, а теперь — ловить их. Если исключить наблюдения, проведенные за последнее время сотрудниками Саравакского музея, никто не пытался всерьез изучать диких оранг-утанов на воле. Удивительно, что солидные зоологические общества не вели даже элементарных наблюдений за оранг-утанами в зоопарках.

Поэтому, высказываясь о будущем оранг-утана, мы вынуждены опираться на неполные данные, собранные в Сараваке. Мы предполагаем, что из нынешнего поголовья диких оранг-утанов менее двадцати процентов неполовозрелых. Очень велика доля старых, даже дряхлых самцов, которые часто живут обособленно. Люди больше всего охотятся на самок с детенышами, убивая первых, чтобы добыть вторых.

В 1946 году (последний год перед введением запрета) на законном основании в Сараваке было отловлено четырнадцать живых оранг-утанов. Мы не сомневаемся, что для этого пришлось застрелить еще двадцать животных. Да потом даяки убили столько же, вдохновленные примером звероловов… В 1947 году было конфисковано двенадцать незаконно приобретенных оранг-утанов. Затем эта процедура повторялась. Только в самые последние годы контроль в Сараваке становится более или менее надежным.

Статистика не сообщает никаких данных по Индонезии, в лесах которой, как мы надеемся, еще сохранилось немалое количество оранг-утанов. Многие скупщики приобретают животных в Индонезии благодаря тому, что сохранили связи среди контрабандистов. Иногда власти дают отдельным лицам официальное разрешение закупить животных. Швейцарец Петер Рюхинер, посетивший в 1957 году южную часть Калимантана, писал потом в своей книге:

«В Богоре чиновники департамента охраны природы весьма любезно меня приняли и разрешили отловить двух оранг-утанов для поставки в зоопарк Коломбо. При этом они сказали: «Если вы сверх того увидите в деревнях детенышей оранг-утанов, можете их купить, О разрешении не беспокойтесь, мы оформим его задним числом. Все равно в деревне детеныши проживут не больше нескольких недель. К ним слишком легко пристают болезни человека». Это полностью совпадало с моим опытом относительно горилл в Африке, Я искренне поблагодарил чиновников…».

Если так просто получить официальное разрешение, то можно представить себе ущерб, причиняемый теми, кто пользуется услугами контрабандистов.

Что же ожидает отловленного оранг-утана в зоопарке? Средний зоопарк считает хорошим результатом, если орангутан выживает в неволе три с половиной года. Соответственно можно судить об условиях в маленьких «частных» и провинциальных зверинцах. Но в лучших зоопарках (Филадельфия, Сан-Диего, Роттердам) оранг-утан в наше время может просуществовать даже дольше, чем в джунглях Калимантана и Суматры.

Если бы оранг-утанам был обеспечен такой же уход, как львам, морским львам и белым медведям, и если бы те зоопарки, которые добились от оранг-утанов потомства, поделились с другими своим опытом, можно было бы считать будущее оранг-утана в неволе обеспеченным. Конечно, это будет трагедией, если ненасытный Homo sapiens не оставит в мире ни одного нетронутого уголка для самого милого и скромного из своих родичей. Но пусть даже зоопарк, лишь бы хоть несколько оранг-утанов уцелело!

Всего в зоопарках мира насчитывается двести-триста оранг-утанов. Но если животным приходится так туго на воле, то это непременно скажется в ближайшем времени и на зоопарках. В среднем в год в неволе рождается менее пяти оранг-утанов. Чтобы поддерживать на прежнем уровне число оранг-утанов в зоопарках, надо ежегодно ввозить с Суматры и Калимантана не менее шестидесяти животных. На самом деле спрос не стоит на месте, а растет. Большинство требований удовлетворяется при посредничестве контрабандистов; следовательно, можно считать, что на каждого приобретенного оранг-утана приходится три погибших: две матери убиты, чтобы добыть двух детенышей, да один детеныш погиб, не успев попасть в сносные условия.

Произведем подсчет:

Шестьдесят приобретенных оранг-утанов означает сто восемьдесят убитых или погибших при перевозке. Итого в год — двести сорок, в десять лет — две тысячи четыреста животных.

При самом большом оптимизме мы не допускаем, что на свете осталось столько пригодных для отлова диких оранг-утанов. Да что там для отлова — наберется ли столько вообще, даже если считать наиболее старых, живущих где-то в полном одиночестве…

Словом, если будет продолжаться по-прежнему, дело кончится катастрофой. И что можно поделать, когда за оранг-утанов платят такие бешеные деньги, когда районы их обитания чрезвычайно трудно контролировать, а власти при самом большом желании не могут уделить нужные ресурсы для охраны животных.

Можно строить иллюзии и уповать на счастливые перемены. Но мы предпочитаем назвать семь мер, которые просто необходимо осуществить теперь, безотлагательно, если мы хотим, чтобы оранг-утан дожил до следующего столетия.

1. Нельзя всецело предоставлять контроль за экспортом тем странам и областям, где еще есть дикие оранг-утаны: Индонезия, Саравак, Северный Калимантан.

Мало на международных конференциях принимать те или иные решения, которые подчас служат только для успокоения людей, их принявших. Огромная ответственность лежит на зоопарках. Они должны незамедлительно ввести новые правила и действовать сообща, чтобы прекратилась нелегальная торговля оранг-утанами.

2. Содержание обезьян в неволе должно быть намного улучшено с целью обеспечить воспроизводство. Уровень содержания надлежит определить какому-то международному органу, который затем оповестит организации разных стран.

3. Зоологические сады должны проявлять больше сдержанности и меньше эгоизма в приобретении животных. Слишком часто они ради дохода стремятся любой ценой добыть хотя бы одного оранг-утана, хотя заведомо известно, что он будет тосковать в одиночестве, а уж о размножении и говорить нечего.

4. Следовало бы созвать особую конференцию и обсудить, что можно сделать, чтобы оранг-утаны давали потомство в неволе. Хорошо бы учредить международный научно-исследовательский институт, который собирал бы все данные о размножении в неволе и разрабатывал новые методы ухода.

5. Далее, следовало бы разработать международный план — как помочь индонезийским и другим властям подсчитать, сколько всего оранг-утанов осталось сейчас в лесах, и разработать меры по сохранению поголовья.

6. Надо издать законы, запрещающие частным дельцам торговать охраняемыми животными (в том числе оранг-утанами). Зоопарки и научные учреждения должны приобретать таких животных только через определенную международную организацию, не преследующую коммерческой выгоды.

Наконец, мы считаем, что в Сараваке можно:

7. Учредить, пока не поздно, хотя бы один заповедник для оранг-утанов и расширить исследования с привлечением специалистов извне, чтобы внести ясность в вопросы, которые можно изучить только в джунглях.

В конечном счете все сводится к вопросу: Успеем ли мы осуществить необходимые меры или уже поздно?

Ответ, каким бы он ни был, должен быть найден возможно скорее. Так давайте же постараемся хоть что-то сделать! Независимо от научных результатов любые полевые наблюдения помогут выработать лучшие методы содержания оранг-утанов в неволе и спасения их как вида.

Шансы за то, что правильное содержание в неволе позволит сохранить оранг-утанов для наших правнуков, составляют сорок против шестидесяти. Возникает вопрос: вправе ли мы платить такую цену за сохранение оранг-утана? Следует ли вообще держать их в зоопарках? Мы положительно относимся к хорошим зоопаркам. Но оранг-утан — дело особое; О нем стоит подумать основательно. Может быть, наш скромный опыт поможет богатым зоологическим учреждениям мира выйти на верный путь? Сделать так, чтобы оранг-утаны жили как бы на воле и в то же время были доступны для обозрения…

Допустим, что в местах обитания оранг-утанов дело обернется для них совсем плохо, — сможет ли человек загладить свода вину и, приобретя достаточно знаний, в, будущем вернуть новое поколение «европейских» оранг-утанов на их азиатскую родину?

Нам кажется, если люди не сумеют сохранить в природе нашу для своего родича Pongo pygmaeus, человечество нельзя считать достойным звания «владыка мира»…

Барбара Харриссон ОРАНГ-УТАН Сокращенный перевод со шведского Л. Жданова Редактор Н. Косаковская Худож. редактор Т. Добровольнова Техн. редактор Л. Муравьева Оформление В. Конюхова Издательство «ЗНАНИЕ» Москва 1969

Сдано в набор 14/VIII 1969 г. Подписано к печати 12/IX 1969 г. Формат бумаги 60X90/16. Бумага типографская № 3. Бум. л. 1,5. Печ. л. 3,0. Уч изд л 2,70 Тираж 172000 экз. Издательство «Знание». Москва. Цена 13 коп.

---

Серия "Новое в жизни, науке, технике".

Подсерия "Наука о земле", № 11, 1969 г.


Примечания

1

Иллюстрации взяты из журнальной публикации книги ("Наука и жизнь" №№ 10–11 за 1969 год). Текст — из книжной публикации, как более полный.