sci_philosophy БЕННО ХЮБНЕР ПРОИЗВОЛЬНЫЙ ЭТОС И ПРИНУДИТЕЛЬНОСТЬ ЭСТЕТИКИ

Книга представляет собой критику априоризма в этике. По мнению автора, долженствование не предшествует хотению ни в случае отдельного человека, опосредованного и итерсубъективной сферой языка (Апель), ни вне человека (Хёсле) Сегодня этический дефицит компенсируется преимущественно эстети­чески: если истины уже не очаровывают, истиной становится очарование.Но тогда возникает вопрос, не основываются ли сам этос и этическое в эстетическом. Ведь этос и смысл могли контитуироваться лишь там, где людям с их мега-физической по­требностью казалось разумным расходовать себя ради Другого.Существование Другого,этоса как "обещания счастья" (la promesse du bonheur) было возможно лишь благодаря "счастью обещания" (le bonheur de la promesse), т.е., благодаря эстети­ческому феномену.

ISBN985-6329-40-X

ru
Your Name FictionBook Editor Release 2.6 16 July 2013 FCD1197A-4E3A-4B91-B7E8-4E040B531C11 1.0

1.0 — создание файла


ОТ ПЕРЕВОДЧИКА

Если для Фрейда ключевым феноменом, проясняющим существо человека и культуры в целом, являлась сексу­альность, для Маркса — труд, а для Хёйзинги - игра, то для автора этой книги — скука (Langweiligkeit). И такая провокация имеет свои основания. Скука, по мнению Хюбнера, является врожденной и неустранимой чертой че­ловеческого существования. Это некий экзистенциал, при­сущий homo sapiens и характеризующий его не в меньшей степени, чем голод, сексуальный голод, обладание речью или орудиями труда. Ведь подлинно человеческая беда начинается не тогда, когда нам чего-то не хватает (пищи, комфорта, здоровья, справедливости, любви, зарплаты, «мирного неба над головой»), но когда утрачены цели — ради чего все это? Проблема движения в никуда, без цели, поднятая когда-то Паскалем, Киркегором и Ницше, ста­новится необычайно актульной не только для нас, граж­дан развалившейся империи, но и для «них», членов того общества, на построение которого мы уповаем. Благода­ря мегамашине современной западной культуры потреб­ления можно обрести желанное «свободное время» гораз­до в «больших объемах», чем когда-либо прежде. Но па­радокс заключается в том, что распорядиться свободным временем гораздо сложнее, чем «рабочим». Свободное время требует свободного выбора и свободной ответ­ственности. Кажущаяся простота этих приевшихся кли­ше ставит в тупик. Более того, наличие свободного вре­мени есть исток проблемы и предмет напряженных раз­мышлений.

По мнению автора, есть два способа бегства от скуки — эстетический и этический. Очевидно, здесь он исходит из

[6]

указанных еще Киркегором двух способов человеческого существования и развивает классическую тему. Разница между эстетическим и этическим существованием в самом первом приближении может быть представлена следую­щим образом: человек эстетический живет ради собствен­ных переживаний, ради собственного Я, а человек этичес­кий нуждается в чем-то внеположенном Я, устремляясь к Другому. Причем само это Другое превращается для него в трансцендентное и властное ДРУГОЕ. Автор использу­ет два способа написания (Другой и ДРУГОЙ) для про­ведения различия между двумя этими видами. Человек эс­тетический имеет дело с тем, от чего ожидает впечатле­ний, аффектации и расценивает действенность и значи­мость Другого по степени оправдания своих ожиданий. Человек этический имеет дело с ДРУГИМ, с тем, что само предъявляет свои ожидания к человеку и уже не Другое избирается, моделируется человеком, но человек властно «приватизируется» ДРУГИМ. Соответственно, изжить скуку можно двумя путями: эстетическим (наслаждаясь Другим) и этическим (служа ДРУГОМУ). Какой способ существования выбрать — дело вкуса, прихоти (Belie­bigkeit). Важно, что, сделав выбор однажды, избирают этос жизни. Именно поэтому Хюбнер рассматривает эс­тетический и этический способы существования не аб­страктно, но в их связи с изменением исторических и социокультурных форм жизни. Примечательно, что как раз в эпоху «больших возможностей» члены суперсекуляризированного западного общества отдают предпоч­тение эстетическому этосу, когда «служение» искусст­ву, спорту и другим массовым зрелищам замещает ре­лигиозность, долженствование во всех формах его про­явления. При этом автор вовсе не призывает «назад, к этике», но лишь констатирует упрямый факт: человек нуждается в этосе, но каков «должен» быть этос буду­щего, вернее, может ли этос быть «должным» или он так

[7]

и останется делом прихоти (а значит, вкуса, т. е. по пре­имуществу эстетическим) — этот вопрос остается от­крытым.

В заключение скажем несколько слов о самом авторе. Его судьба, судьба эмигранта, довольно примечательна. По происхождению немец, он родился (1931) в Испании, в городе Монкада. Затем — обучение в школах Германии (Пфорцхайм, Титизее, Сазбах, Мюнхен, Фрайбург) и Ис­пании (Барселона), университетах Фрайбурга, Бонна и Мюнхена.

Сфера его интересов довольна широка: изучение юрис­пруденции, философии и социологии сочеталось с посе­щением лекций по русской и испанской литературам, а на­писание работы «Онтологическая дифференция в рабо­тах М. Хайдеггера» не помешало защитить диссертацию по теме «Скука» (Die Langweile) во Фрайбурге/научное руководство по философии (Макс Мюллер), по филосо­фии права (Эрик Вольф) и по социологии (Арнольд Бергстрессер). Затем — увлечение неопозитивизмом и семио­тикой, работа в Штуттгарте на кафедре математической эстетики Макса Бензе и, наконец, штудии работ Франк­фуртской школы (Адорно, Хоркхаймер, Хабермас).

Его деятельность также не укладывается в рамки «классического» немецкого профессора. Работа в качестве редактора журнала Musée Labyrinthe вскоре сменилась должностью научного руководителя Высшей народной школы (Volkshochschule) Штуттгарта. В 1969 году он ра­ботает в университете Сарагосы (Испания) в качестве приглашенного лектора по программе DAAD. Вероятно, интерес к испанской культуре, прекрасное владение язы­ком и стали причиной того, что в дальнейшем его «до­мом» стала Испания, университет Сарагосы. Однако это только начало большого странствия: лекции, выставки, презентации, доклады в университетах Германии, Чили, России и, наконец, Белорусии. С недавнего времени

[8]

Бенно Хюбнер — постоянный и желанный гость Минс­ка, а его намерение изучить русский все больше стано­вится реальностью.

Работы Бенно Хюбнера не менее интенсивно кочуют из языка в язык: бесчисленные рецензии, эссе, статьи и пе­реводы в Stuttgarter Zeitung, Der Spiegel, Editoren-Verlag, Klett-Verlag Германии, Passagen-Verlag Австрии, EL Dia, Mural de Luna, Riff Raff, UnaLuna, Ayuntamiento de Zara­goza Испании, Journal of Pragmatics Дании, Universidad Central de Bayamon США. Это уже вторая его работа, пе­реведенная на русский язык. Статья «Во имя Другого, или Другой в свете его исторического становления Другим» (1998) вышла в сборнике От Я к Другому (Издательство ЕГУ «Пропилеи», Минск).

А.Лаврухин

[9]

ПОСЛЕ НИГИЛИЗМА: АПОРИЯ АВТОНОМНОГО ЧЕЛОВЕКА

Сюзанне,которой я по-прежнему,вопреки всем взглядам искоса,до и после ее смерти следую

Тенденции эмансипации и освобождения от теократи­ческих, антропологических и физиократических гете­рономии1, которыми характеризуются, прежде всего, последние два-три столетня со времени оседлости, по­дарили нам сегодняшнего раскрепощенного автономно­го человека, ничем и никому не обязанного, но постав­ленного перед вопросом, что делать, где применить свои метафизические2 избытки энергии. Так поставленный вопрос провоцирует ответ: человек может проецировать в будущее цель, находящуюся вне его Я, двигаться к этой цели и тратить избыток своей энергии и излишнее вре­мя на ее достижение; либо ему придется нацелить свою избыточную энергию и время на собственное Я, приво­дя себя в движение для того, чтобы в будущем освобо­диться от своего Я. Ему необходимо расходовать себя либо в Другом3, либо как-то иначе. Он может вызывать какие-нибудь изменения в мире и в этом смысле быть полезным, либо ему нужно что-то вызывать в себе пси­хически, чтобы избавляться от сиюминутных чувств и быть бесполезным, лишним. Первый ответ на экзистен­циальный мета-физический вопрос я называю этичес­ким, второй — эстетическим. Когда даны различные, со­вершенно противоположные ответы на один и тот же практический вопрос, возникает другой вопрос, имею­щий универсальный, теоретический характер: каково отношение между этикой и эстетикой. В Де-проецированном человеке я попытался выявить нечто вроде этоса эстетики. В данной же работе я попытаюсь обосновать этос в эстетике, т. е. выявить эстетику этоса. И если я

[11]

здесь еще добавлю, как уже намечалось в Задолжавшем себе будущем4,что во имя зтоса на протяжении истории непрерывно осуществлялся террор одних людей против других, что и сегодня люди терроризируют других из эстетических побуждений посредством символической эстетики террора и что имеется, таким образом, нечто вроде этоса террора или эстетики террора, то путаница понятий покажется полной. Хотя, может быть, эти по­нятия никогда не обозначали того, что происходило на самом деле, как, скажем, при эстетическом оправдании зверств. Какое же отношение имеет террор в первом слу­чае к этосу, а во втором — к эстетике? Предположение об этих взаимосвязях, наряду с другими современными философами (здесь я имею в виду, прежде всего, Ниц­ше), было высказано еще Киркегором: «Впрочем, зло никогда не оказывается таким привлекательным, как при эстетическом воззрении на него; этически очень важно то, что зло никогда не желали определить в эстетичес­ких категориях»6. Апель также имеет в виду эти взаи­мосвязи, когда говорит об «эстетике зла» как о след­ствии «эмансипации эстетического» от рассудочных из­мерений истины и добра. Он считает, что «это развитие, опять же опосредованное Ницше, в настоящее время привело к такой ситуации, когда идея этического добра поставлена под вопрос не только благодаря сциентизму-редукционизму тотального поверхностного просве­щения, но и одновременно благодаря тотальной эстети­зации идеи зла, которая впервые была проблематизирована на кризисной стадии морального сознания»7. Чего Апель не замечает или не упоминает, — так это на­личия этоса зла.

По-моему, остался открытым вопрос о том, существу­ет ли в чистой форме автономный человек, которого требовал уже Кант со своим постулатом достижения че­ловеком совершеннолетия, хотя затем своим категори-

[12]

ческим императивом («стань вообще») он формально опять его упразднил, и которого далее Ницше вновь явил формулой «стань собой». В конце концов, всякий чело­век живет среди других людей и в условиях определен­ного и определяющего его жизненного мира. При всем плюрализме и гетерогенности сегодняшних условий су­ществования человеку приходится учитывать эти об­стоятельства в своих автономных решениях. Лучшим примером утраты автономии по-прежнему является со­стояние влюбленности.

Однако я буду придерживаться принципа <<как если бы» (als ob), т. е. попытаюсь изобразить и проанализи­ровать автономного человека как абстракцию эмпири­ческого, как идеального, а не реального человека, конст­рукт. Затем каждый волен сам решать, в какой мере этот человек похож или не похож на реального человека, а также способствует ли этот конструкт пониманию разно­образного поведения сегодняшнего человека, прежде всего, в столь контрарных и, видимо, взаимоисключаю­щих способах жизни, как этический и эстетический. При этом выяснится, не является ли этот конструкт прос­то-напросто неким antropologicum, лежащим в основе самых разнообразных идеологических интерпретаций существа человека, чем, следовательно, обусловлена от­носительность этих идеологических (мифических, ре­лигиозных или иных мировоззренческих) интерпрета­ций, являющихся по сути различными ответами на один мета-физический вопрос человеческого существования: что делать помимо удовлетворения физических потреб­ностей? Если я теперь утверждаю, что хотел бы попы­таться, насколько возможно, отказавшись от всех пред­посылок и интерпретаций религиозного и идеологичес­кого рода, представить автономного человека, так ска­зать, лишенным идеологических одеяний, в его наготе, в его потребностях, прежде всего, в его мета-физической

[13]

нуждаемости, то, разумеется, речь должна пойти, соглас­но обсуждаемой здесь сути дела, именно об автономии — скажем это драматически - оставленного богом человека.

На вопрос, что такое человек, на протяжении исто­рии отвечали исходя не столько из бытия человека, сколько из его долженствования, из различных пони­маний его долженствования, т. е. этически, а это значит также и идеологически.Так, есть и всегда были идеоло­гически окрашенные антропологии: мифические, хрис­тианские, иудейские, марксистские и т. д. При этом дол­женствование по большей части выводилось из гипос­тазированной высшей божественной воли или, как у Гегеля и Маркса, из исторических законов и целей раз­вития. Предпочтение долженствования бытию было связано просто с тем (и я бы хотел рассмотреть это бо­лее детально), что, прежде чем человек сможет позна­вать бытие, а именно бытие мира и свое собственное, ему, во-первых, придется активно преобразовывать при­роду, воздействовать на окружающих его людей, а во-вторых, на определенном уровне развития он должен будет дать себе отчет в том, что вообще ему стоит искать здесь, на этой земле. Предпочтение долженствования бытию основывалось, таким образом, на практике. Уве­ренность, основанная на жажде достоверности, а также совесть изначально предшествовали знанию. Образы мира были не столько образами мира в собственном смысле, сколько образами людей, проекциями чувств, желаний и страхов, опрометчивых суждений, оценок, т. е. антропоморфными образами. Отношения человека к миру всегда опосредовались идеологическими (мо­рально-этическими) оценками мира. Лишь тогда, когда под вопрос была поставлена христианская метафизика и ее этос, когда появились современные объективные науки, экзистенциальная неуверенность и рефлексия, человек тоже смог стать объектом научной мысли. Так

[14]

стало возможным возникновение антропологии, в ко­торой человек уже не рассматривался с позиций мета­физики, с позиций Бога, выступающего в роли перво­образа, но рассматривались метафизика, Бог и вместе с тем этос с точки зрения мета-физических условий и потребностей человека (Фейербах). Расколдовывание мира (Макс Вебер) и расколдовывание человека были следствиями этого процесса, в ходе которого человек открывал себя в определяющих его деятельность осно­ваниях, т. е. в его потребностях, склонностях, влечени­ях, инстинктах, желаниях, а также в животном, бесовс­ком, злом. Приобретение нами каузальных знаний о че­ловеке означает одновременно утрату телеологической уверенности. Мы знаем все больше и лучше о том, что обусловливает определенные действия людей, но все меньше и меньше о том, что должно быть за пределами обыденной жизни и сосуществования с другими людь­ми. Марквард8 показал, что крушение метафизического самосознания человека, наряду с появлением философ­ской антропологии, с поры оседлости имело своим след­ствием возникновение философии истории и фи­лософской эстетики — наук, которые должны были при­вести к новому самоисканию человека, к имманентно-историческому толкованию вместо трансцендентного и к компенсации метафизическо-этической утраты эсте­тическим эрзац-околдованием.

Это выдвижение научного каузального знания на пе­редний план и оттеснение телеологической достоверно­сти, кроме всего прочего, привело к появлению альтер­нативы ранее эксклюзивной концепции юридического наказания за вину, — к концепции исправления наказа­нием, что нашло завершение в современных правовых нормах вынесения приговора и определения наказания. По существу речь идет о двух способах рассмотрения: каузально-научном, теоретическом (бытие), и телеоло-

[15]

гическо-этическом, практическом (долженствование). Поскольку преступник, с каузальной точки зрения и с учетом его личностных качеств, а также определенной ситуации, не может или, лучше сказать, не мог избежать какого-то определенного деяния, например, убийства, то он не виновен и должен, таким образом, быть ресоциализирован — таков единственно адекватный ответ про­свещенного общества на преступление. С телеологичес­кой же точки зрения исходя из долженствования пре­ступник вполне имел возможность, а следовательно, и свободу поступить иначе, чем он фактически посту­пил, — значит, он виновен в своем поступке и должен за это поплатиться. Я склоняюсь к ретроспективному кау­зальному мышлению и считаю проспективное телеоло­гическое приписывание возможностей неверным, по­скольку оно извне, абстрактно проецирует на деятеля такие возможности, которых он не имел в определен­ных условиях, приведших его к деянию. Не всякий име­ет одни и те же возможности. Их можно квалифициро­вать по-разному в зависимости от того, что это за чело­век, и от ситуации, в которой этот человек находится. Кто-нибудь вправе считать, что он в определенной си­туации поступил бы не так, как другой (конкретный пре­ступник), однако это справедливо лишь постольку, по­скольку он именно не такой, как другой (преступник); следовательно, так считать можно было бы лишь в от­влечении от всех тех предпосылок, которые привели преступника к его деянию. Приписываемая другому (конкретному преступнику) свобода поступать иначе, чем он поступил, и тем самым указание на вину и ответ­ственность за его деяние — это не что иное, как проеци­руемое мною извне на преступника мое собственное бы­тие-свобода от его персональных каузальных и ситуа­тивных детерминант, приписанная свобода воли. Такая свобода дает мне возможность телеологически самооп-

[16]

ределиться исходя из того, чего от меня ожидает опре­деленное общепринятое долженствование. Моя соб­ственная способность долженствования проецируется на другого. Еще одна проблема заключается в том, что лю­бой группе людей в интересах совместной жизни ее чле­нов следует находиться под определенным давлением должного-ожидаемого, а это требует такой ориентации ее членов, создания таких предпосылок, которые позво­лили бы осуществить соответствие их способности дол­женствования телеологическому давлению должного.

Примечания

1 Более подробно я рассмотрел перспективы вышеназванных тенденций в работе: Hübner B. Die selbst verschuldete Zukunft. -Wien, 1997. Она является своего рода продолжением и разви­тием работы Козеллека Theorie über die geschichtlichen Beschleunigungsphänomene ah 1750.В ней также исследуется упомяну­тое Козеллеком время оседлости. Ср.: Koselleck R. Vergangene Zukunft. - Frankfurt am Main, 1992

2В последующем я буду писать мета-физический и метафизи­ческий (с дефисом и без дефиса). Различие значений станет оче­видным в связи с различием перспектив.

3 Различные способы написания anderes/Anderes/ANDERES cлужат выражению различия значений не столько между сигнификатом и сигнификатом, сколько между сигнификатом и предметом интерпретации.

4 См. прим. 1.

5 Ср.: Hübner B. Der De-prqjizierte Mensch. Metaphysik der Langeweile. - Wien, 1991. S. 112-119. В разделе «Мета-физическое преступление как эстетическое действие»этой книги я тематизировал феномен преступления без причин.

6 Kierkegaard S. Entweder/Oder. - Köln und Düsseldorf. — 2. S. 241.

7 Apel K.-O. Diskurs und Verantwortung. Das Problem des Übergangs zur postkonventionellen Moral. -- Frankfurt am Main, 1988. - S. 43. Ср. также: Bohrer K. H. Nach der Natur. - München; Wien, 1988; прежде всего главу «Das Böse - eine ästhetische Kategorie

8Marquard O. Abschied vom Prinzipiellen. Stuttgart, 1981. S. 40.

[17]

ЭТИЧЕСКИЕ ОТСТУПАТЕЛЬНЫЕ БОИ - ЭСТЕТИЧЕСКИЙ ИМПЕРИАЛИЗМ

Каузальный и телеологический способы мышления мар­кируют — я предусмотрительно оговариваю это - как этические, так и, пусть в меньшей мере, эстетические дискуссии. Остановимся сначала на этических. Мыс­лители преимущественно каузально-аналитического плана, такие как Тугендхат, а при известных ограниче­ниях также и представители дискурса этики, например, Хабермас, пытаются обосновать должное в воле отдель­ного индивидуума. Причем само должное понимается ими в смысле апостериорного согласия, в качестве интерсубьективно рассчитанного равновесия различных потребностей и интересов. Философы более синтети­ческого склада мышления, например, Хёсле, придержи­ваются, пожалуй, наиболее твердой телеологической позиции и пытаются обосновать должное в высшем ра­зуме, в абсолюте, независимо от того, чего желают или могут желать индивидуумы, а также независимо от ин­терсубъективно опосредованной, [konsensierten] пари­тетной индивидуальной воли в смысле volonté générale*.Так, Хёсле, представитель объективного идеализма (кстати, я во многом разделяю личностный этос Хёсле, хотя в отличие от него не пытаюсь сделать его обяза­тельным для других), догматически всегда точно знает, что является универсальной задачей человека на земле. Это задача, которую он с точки зрения эко-этики выво­дит из предустановленного «telos'a** природы», подра-

*Общая воля (фр.). (Примечания переводчика отмечены звездочками, а примечания автора — цифровыми индексами.)

 ** Telos — цель (греч.).

[18]

зумевающего «порождение разумных существ», «спо­собных постичь моральный закон», следование которо­му обеспечивает сохранение человека и тем самым при­роды для будущего человечества. Поэтому, по Хёсле, «на протяжении всей человеческой истории не может су­ществовать какой-либо допустимой цели, которая тре­бует уничтожения самих людей»1. Подобным же обра­зом он аргументирует моральные обязательства инди­вида по отношению к обществу, которое в определен­ных ситуациях вправе требовать от людей «героическо­го акта самопожертвования»2. Хёсле также точно знает, на этот раз уже в частностях, что должен делать худож­ник: «...задачей искусства является символическое вы­ражение примирения природы и духа»3. Итак, Хёсле обращается с подобного рода наставлениями к совре­менным художникам и профессиональным эстетикам. Лично я, несмотря на все рефлексивные усилия, не могу постичь нравственный закон, существующий независи­мо от человеческих потребностей, волений, целеполаганий и интересов, а также и от заинтересованности в мирной совместной жизни. Я так и не обнаружил для себя этот нравственный закон даже при чтении работ Хёсле, несмотря на его непрестанные призывы.

Человечество не явилось в мир с моральным зако­ном, тем более с законом, запрещающим разрушение природы (это — проблема, вставшая перед нами теперь только вследствие нашего возросшего потенциала могу­щества и силы). Скорее всего, как и многое другое, люди создали законы общения с другими людьми и природой лишь в ходе истории и в соответствии с их действи­тельными возможностями познания и деятельности.

Следовало бы спросить, каковы специфические ан­тропологические условия, дающие или давшие челове­ку возможность освободиться от непосредственной физической сплетенности с природой, от животной де-

[19]

терминированности ею и действовать так, что он своей деятельностью в мире по отношению к природе и лю­дям мог способствовать чему-то позитивному или пре­дотвращать нечто негативное? Затем, как такая деятель­ность, обусловленная представленной целью, нередко от­срочивающая непосредственное удовлетворение потреб­ностей, стала нормой общественной деятельности? Я считаю, что Хёсле опирается на ложную аналогию, ког­да исходя из действенности законов природы, существу­ющих независимо от человеческой воли, независимо от человека вообще, предполагает также существование независимого от человека нравственного закона. При­менительно к человеку я бы сказал, что закономерность природы прекращается как раз там, где природа произ­вела человекоподобных, одаренных разумом существ, которые телеологически сами себя определяют, созда­ют свои собственные законы и тем самым способны выс­вободиться из непосредственного каузального плена природы. Словом, природный детерминизм произвел на свет людей как телеологических существ или, точ­нее, существ, осознающих telos.

Что же касается каузального и телеологического ти­пов мышления в области эстетики, упомянутых выше, то как раз их отрицание породило сегодняшнюю эстети­ку в качестве компенсации метафизической утраты те­леологии. Под телеологией здесь я понимаю поставлен­ную на метафизическую основу гетерономную ТЕЛЕ­ОЛОГИЮ, т. е. ТЕОЛОГИЮ. Другой вопрос заключа­ется в том, не определяют ли современные свободные художники своим искусством telos цель себе самим, и не хотят ли они тем самым достичь силы воздействия, выходящей за пределы простой функции очарования искусством? При этом я думаю о таких ангажирован­ных обществом и увлеченных экологической тематикой художниках, как Бойс, Шмидт-Пфайл и Арруди в Ис-

[20]

пании. Но с тех пор, как живописцы обладают лицензи­ей писать не ландшафты, а картины, многие художники и эстеты слепы к тому, что причиняет боль, обладая анэстетизацией [anästhetisiert] к нужде и человечески не­обходимому [not-wendiges] образу действия4. Это же касается и большинства постмодерных архитекторов. Один известный испанский архитектор в ответ на кри­тику — мол, его жилища в одном.жилом комплексе Мад­рида непригодны для проживания - лишь цинично зая­вил: я не строю жилища, я создаю архитектурные про­изведения.

В соответствии с этим очевидно, почему современ­ная философия, интересующаяся проблемами челове­ка и, прежде всего, экзистенциальными проблемами се­годняшнего времени, времени плюралистичного, гете­рогенного и многими уже некрологизируемого пост­модерна,разделяется на два направления: этическая и эстетическая. Я не буду принимать во внимание другие философские направления, которые именуют себя пост­модерном,хотя по существу их нужно было бы обозна­чить как премодерн, поскольку насчет апории автоном­ного человека они не имеют иного ответа, кроме нового регрессивного снятия автономии в духе христианской гетерономии (Лёве, Козловски). Мы обойдем молча­нием и ту часть сект, успешно оперирующую ритори­ческими ухищрениями, которые через своих продавцов смысла (в меркантильном значении слова продавать)бесстыдно эксплуатируют метафизический дефицит сегодняшнего человека для своего собственного обога­щения. Не укладываются в какое-то одно из двух ны­нешних философских течений и такие философы, как, например, Люббе и Марквард. Последний выпадает из предложенной биполярной систематизации уже на ос­нове его самоопределения в качестве «компетентного в некомпетентной компенсации философией». Не укла-

[21]

дывается в указанную дихотомию и данная книга. Марквард, как и большинство философов и поэтов Нового времени и наших дней (от Баумгартена, Шлегеля, Шил­лера, Гете, Бодлера, Ницше, Киркегора до Адорно, Лио­тара, Ваттимо, Вельша и др.), рассматривает эстетику в качестве следствия и компенсации распада метафизи­ки, как следствие расколдовывания модерна, требую­щего нового околдования искусством. С другой сторо­ны, он ратует за полимифы, обычаи, историю, чтобы найти противовес метафизическому остыванию и от­чуждению, утрате интимного отношения сегодняшнего человека к миру5.

Поскольку Бог как Троица Истины-Добра-Красоты уже не является для человека мерилом того, что есть ис­тинное, доброе и красивое, решаются эти вопросы по ус­мотрению самого человека. Если бы не было автономно­го, мета-физически открытого человека, который должен теперь сам определять, что ему делать со своей мета-фи­зической энергией, человека, столкнувшегося с апориями по экзистенциальным вопросам о том, для чего жить, что делать и как поступать, то не было бы и этиков, стремя­щихся помочь ему этично преодолеть эти апории. Равно как не было бы и эстетиков, советующих ему эстетически компенсировать неразрешимость его апорий. Этими апо­риями, разумеется, смущены отчасти сами этики и эсте­тики (первые, пожалуй, меньше вторых), так что их уси­лия тоже направлены на освобождение от собственной озадаченности. По мере достижения этой цели професси­оналы по этике находятся в поиске некоего фундамента, пригодного не только для своих собственных поступков, но и релевантного для других. Эстетики же легитимиру­ют разные типы эстетической компенсации этического пораженчества. Идеологический крах триединства Исти­ны-Добра-Красоты нашел свое выражение в том, что вме­сте с потрясением основ ИСТИНЫ (онтологии) и утра-

[22]

той достоверности больше нет предписанною человеку ДОБРА (этоса), а также, как следствие, нет вполне оп­ределенного, заданного ИСТИННО-ДОБРОГО, на ос­новании которого он способен построить чувственно-сверхчувственную, «осознанно чувственную» КРАСО­ТУ (эстетику) (Рудольф Липпе)6. После этого идеоло­гического распада профессиональному этосу этиков, пожалуй, свойственно то, что они хотят отменить эти­ческое освобождение автономного человека от обязан­ностей посредством возложения новых обязанностей. Причем они не опротестовывают традиционные мета­физические позиции (хотя и такое имеет место), как это свойственно профессиональному этосу эстетиков, утверждающих тотальную автономию эстетики. Поэто­му среди профессиональных этиков немного предста­вителей автономной индивидуальной этики прихоти [Beliebigkeitsethik] (делай, что хочешь, что тебе нравит­ся), как и среди профессиональных эстетиков немного таких, которые усиленно занимались бы эстетикой ис­тины или обязывающей содержательной этической эс­тетикой.

Декорации в обоих лагерях вполне известны: они пес­тры, в них царят плюрализм, релятивизм, иррациона­лизм, индивидуализм, субъективность, несоразмер­ность, эксгибиционизм, гетерогенность, самоутвержде­ние, прокламация, универсализм и т. д. Даже в области этики, там, где речь идет или, по меньшей мере, должна идти (должна бы исходя из самопонимания этики!) о создании объективной общеобязательности, нет един­ства в том, как можно сделать обязательными для каж­дого моральные или этические нормы. Пестрота деко­раций, в сущности, свидетельствует о правоте тех, кто настаивает на прихоти, и неправоте тех, кто говорит об обязательности, общепризнанности, объективности. Прежде всего там, где требующие проверки на ложность

[23]

высказывания вступают в область бытия с такими же бойкими претензиями на истинность и значимость, как и верифицируемые выражения, где во ИМЯ кого-либо или чего-либо - поскольку эти ВО ИМЯ все еще име­ют место — терроризируют людей (этический аспект); в эстетической области тот же террор, причем не только фиктивный, представляется оправданным жаждой силь­ных эстетических эмоций и сенсаций. О других основа­ниях редукции прихотей я выскажусь позже. Ранее я употребил модальность должна была бы и намереваюсь обосновать это должна была бы не столько и не только тем, что при условии безграничного господства пристрастий хаос вырвется на свободу. If «anything goes»7, nothing goes*.Разумеется, если бы мы обязаны были желать хао­са, который навязывался бы «большинством», мне ни­чего не оставалось бы как продолжать жить в согласии с собственным разумом и совестью, чтобы по крайней мере умереть «с достоинством»8 (Катарина Шрайбер).

* Если «получается что-то неопределенное», то ничего не полу­чается. (англ.).

[24]

Примечания

1 Hösle V. Die Krise der Gegenwart und die Verantwortung der Philosophie. - München. 1994. S. 258.

2Ibid. S. 147.

3 Ibid. S. 262.

4 Если же под этой нуждой понимать экзистенциальную, мета­физическую нужду сегодняшнего человека, голод переживаний иссушенной нигилистической западной души, в то время как большая часть человечества не знает, как утолить голод плоти, то следует сказать, что у современных художников-очарователей открыты глаза и развита соответствующая для такой нужды чувствительность.

5 См.: Marquard O. Apologie des Zufälligen. - Stuttgart. 1986. S. 94, 102-110.

6 См.: Lippe R. zur. Sinnenbcwußtsein: Grundlegung einer anthropo­logischen Ästhetik. Reinbck, 1987.

7 Feyerabend Р. Wider den Methodenzwang. Skizze einer anarchistischen Erkenntnisstheorie. — Frankfurt am Main, 1976. S. 35. 8Из разговора с Катариной Шрайбер, философом из Мюнхена.

[25]

ЭТИЧЕСКИЕ ДЕБАТЫ: НИКАКОГО ДОЛЖНОГО ДО ЖЕЛАННОГО

Повторим: чем озабочены этики при решении апорий автономии сегодняшнего человека? Тем, чтобы сказать людям, как им должно поступать и действовать, чтобы преодолеть апории и тем самым обосновать общеобяза­тельность должного поступания и деятельности. Это во­истину широкое поле для размышлений, и здесь пути духоводцев расходятся. Одни считают возможными лишь региональные партикулярные и этнические этики на основе сильной эмоциональной и мотивационной идентификации жителей данного региона, солидарно связанных друг с другом посредством общих ценностей (коммунитаристы). Другие, исходя из генетического единства нашего мира и сближения гетерогенных лю­дей и групп, постулируют универсальную этику (Хабермас, Апель). Для этого необходимо предполагать незна­чительные эмоциональные идентификации и слабые мо­тивации, довольствоваться минимумом правил, кото­рые могут быть признаны самыми различными культу­рами, расами и народами, в том числе теми, которые еще несут на себе глубокие отпечатки фундаменталист­ских метафизик.

В одном нет сомнений: для решения общемировых про­блем (голод в странах третьего мира, эксплуатация Ама­зонки, озоновая дыра, распределение ресурсов, охрана природы) подходящим средством обязательных норм и законов является лишь процедурная рациональная дис­курсивная этика, которая в конечном счете также явля­ется продуктом ликвидации христианской метафизи­ки. Вопрос лишь в том, в какой мере не воспрепятству-

[26]

ют консенсусу могучие экономические, идеологические, фундаменталистские интересы, если сильные нации во­обще не откажутся от участия в каком-либо дискурсе, относительно которого заранее известно, что их интере­сам будет нанесен ущерб. При этом я имею в виду соци­альную справедливость в мире, распределение богатств, технологический контроль над прогрессом, снижение потребления, всеобщее право на свободный выбор мес­та жительства, массовые миграции, охрану природы и т. д. Однако какая из богатых наций была бы уже сейчас готова принять участие в таком рациональном дискур­се, в котором согласие большинства (а иначе согласие я не могу себе представить) подрывало бы ее собственные интересы? Отсутствует лежащая в основе этого дискур­са трансцендентально-прагматическая норма, которая обязывала бы к участию в таком дискурсе. Даже если бы она имелась, то не действовала бы, и потому остава­лось бы лишь принуждение силой. Но кто же может уг­рожать сильному, принуждать его? Здесь рациональной дискурсивной этике установлены жесткие границы. Являясь автономной, универсальной, а-метафизической, а-телеологической рациональной дискурсивной этикой, она там и тогда преступает свои собственные границы, когда верит в смысл экологической этики от­ветственности, в то, что она способна установить и обо­сновать «телеологическую метафизику бытия природы» (Апель о Йонасе)1 или «персональное нравственное пра­во природы» (Йонас)2 в качестве предпосылки общече­ловеческой обязанности сохранения природы. Эта идея была близка и Апелю.

Здесь вновь появляется то, во что мы могли бы ве­рить, но что, казалось бы, мы уже преодолели как авто­номные люди, а именно то, что никакая гетерономия, кроме той, которую мы признаем, не может определять нас. Однако поскольку теперь «телеологическая мета-

[27]

физика бытия природы» установлена в качестве обя­занности человечества вне зависимости от того, хотят ее люди или нет, старая метафизика СМЫСЛА подме­няется новой. Замену желания [das Wollen] на должен­ствование я признаю (в духе нашего автономного де­мократического самосознания) легитимной только тог­да, когда этого хочет большинство. Но хочет ли оно? И вот нам, стремящимся сохранить природу, не остается ничего иного, как безо всякой метафизической легити­мации (а все вполне может происходить и без нее) спо­собствовать своим поведением и склонять других к тому, чтобы природа была сохранена. Таким путем в области экологии кое-что может быть сделано, пусть не без тра­гических последствий, часто без ожидаемого результа­та, лишь символически (я пишу это в связи с события­ми сентября 1955 года, когда во всем мире проводились протесты против французских ядерных экспериментов). Метафизическая легитимация охраны природы, если бы таковая была осуществлена, стала бы, разумеется, свое­го рода эко-диктатурой, например, как ее представил Вольфганг Харих3. Предоставлять ей легитимацию — значит не осознавать того, что телеологическая метафи­зика сохранения природы оказывает на людей норма­тивное воздействие даже тогда, когда последние либо ничего об этом не знают, либо в связи со страхом перед ценой, которой было бы оплачено такое знание, не хотят об этом знать (более глубоко я развиваю эту тему в ра­боте Задолжавшее себе будущее,проводя некоторые па­раллели с Хёсле).

В конечном счете проблемой всякой этики, признаю­щей автономию человека, является следующее: даже при наличии сильно различающихся интересов, на минималь­ном уровне согласия, она может определять дискурсивные моральные нормы совместной жизни только для участ­ников дискурса, но она не вправе говорить о чем-то об-

[28]

щеобязательном, выходящем за пределы совместной жизни его адептов, не говоря уж о тех, кто к такому дис­курсу вообще не причастен. Она не вправе обязывать к тому, что индивидуумы должны распоряжаться своими мета-физическими энергиями, определять, зачем они живут, в чем состоит ЦЕЛЬ, СМЫСЛ их жизни, каким они должны видеть объективный общезначимый СМЫСЛ. Как говорит Хабермас, «Чарлз Тейлор пола­гает, что философия ищет свое собственное обоснова­ние в этике, ведь он требует прояснения статуса этики как до, так и после рассмотрения вопроса о смысле жиз­ни. В противоположность ему, Апель считает деонтологический вопрос о принципе справедливости централь­ным в философии. Разумеется, ему известно, что обо­снование принципа морали еще не решает проблемы по­иска смысла и не означает реализации индивидуально­го или коллективного осуществления счастья»4. От философии, некогда освободившейся от теологии, Тей­лор требует здесь слишком многого, в том числе избавить­ся от метафизического давления СМЫСЛ А, доставшего­ся от христианской религии. Он требует слишком много­го, поскольку ни среди мета-физических условий, ни в мета-физической перспективе нет такого СМЫСЛА, ко­торый не определялся бы человеком, был бы независим от него, как не было его и ранее, на протяжении всей исто­рии человечества: ни в мифах, ни в религиях, ни в идеоло­гиях. Всегда имелись только различные ответы на потреб­ность в СМЫСЛЕ, на потребность человека быть поня­тым ДРУГИМ в качестве Я, чтобы Я, по выражению Кир­кегора, не отчаивалось в своем собственном Я. Ведь бла­годаря тому что Я поглощается ДРУГИМ (в этом вообще и состоит образование СМЫСЛА), Я снимается в ДРУ­ГОМ, избавляется от всякого сомнения и отчаяния. СМЫСЛ никогда не дан в онтологическом аспекте, но всегда обусловлен мета-физической потребностью людей,

[29]

он есть в качестве требования, фундирующего существо осознания времени и telos человеческой жизни, — тре­бования обрести нечто другое для освобождения от сво­его собственного экзистенциального бремени.

Вероятно, смысл для Тейлора и Апеля является чем-то выходящим за пределы морали, чем-то (и, мне ка­жется, оба согласились бы со мной) придающим смысл самой морали, если бы последняя не ограничивалась ис­ключительно регуляцией совместной жизни людей (что, в принципе, уже имеет смысл, так сказать, в горизон­тальной перспективе). Поэтому в их понимании она мог­ла бы иметь отношение к другому: к человеческому же­ланию задавать жизни вопрос почему,т. е. к бытию-в-мире вообще. Эту вертикальную перспективу СМЫС­ЛА я называю ЭТОСОМ и хотел бы здесь вкратце пока­зать, каково в моем понимании различие между ЭТОСОМ и моралью/этикой.

Моральные законы и, прежде всего, обязанности (не убивать, не красть, не лгать, не вредить, не мошенничать, не насильничать) по преимуществу не имеют позитивной, мотивирующей деятельность силы, но, скорее, негативны, они сдерживают и подавляют влечения, инстинкты, стра­сти, импульсы и наклонности5. Итак, они выражают не то позитивное, что мы должны делать, но нечто негатив­ное: как не следует поступать в определенных ситуаци­ях. Следовательно, они становятся действенными толь­ко в определенных ситуациях, будучи активированны­ми нашей совестью. В позитивном плане должное (слу­жить Богу, отечеству, обществу, беречь природу и т. п.) — это обязанности, выходящие за рамки правил, принятых для совместной жизни людей, т. е. этические обязанно­сти. Я понимаю здесь этическое в смысле этоса (а не этики вообще), а под этосом подразумеваю отношение (действие, чувство в отношении) к тому, что для Я пред­ставляет ЦЕННОСТЬ, эк-зистенциальную ЦЕН-

[30]

НОСТЬ. ЦЕННОСТЬ же конституируется в перспек­тиве мета-физической потребности Я, которое не жела­ет быть только Я, стремится вырваться из тавтологи­ческой темницы Я=Я, желает бытия-прибыли, дей­ствия-прибыли, желает, скорее, ДРУГОГО, чем Я. И это ДРУГОЕ, которое Я способно делать ДРУГИМ, опре­деляет и настраивает Я. В известном смысле Я вверяет себя ДРУГОМУ: свои мысли, действия, чувства, свою энергию, свое время.

Это Другое, по-видимому, может выступать в каче­стве метафизически фундирующего ДРУГОГО, кото­рое, будучи тотальным и тоталитарным, определяет не только обращение людей с божествами, но и вообще от­ношение человека к миру, другим людям и вещам. Это может быть и Другое, избранное самим Я; причем даже самостоятельно избранное Другое может определять Я в его чувствах и действиях, подобно сильному религи­озному ДРУГОМУ, которое имплантировано посред­ством воспитания и имеет Я в своем распоряжении. Пре­имущество (или недостаток, в зависимости от точки зрения) самополагания Другого и установления цели состоит в том, что они, будучи самостоятельно опреде­лены, легче могут быть либо вновь низверженными, либо скрытыми от Я, либо по мере их осуществления делать­ся излишними. При этом важным оказывается то, в ка­кой мере Другой действен для Я в качестве ДРУГОГО, т. е. в степени овладения Я Другим, овладения, которое порой может принять клинические формы.

Считаю важным провести различие между этосом и моралью, поскольку только оно поможет разъяснить, по­чему сильный метафизический ЭТОС способен обес­ценивать моральные законы, причем в тех случаях, ког­да ЭТОС нарушается не только людьми, не являющи­мися его представителями, но даже и самими привер­женцами этого ЭТОСА6. Сильный ЭТОС всегда леги-

[31]

тимировал исключение плюрализма мысли (гетеродоксии), иноверия и неверия, тогда как в универсальной этике или морали, которые не обременены каким-либо определенным субстанциальным ЭТОСОМ, запрет на убийство касается всех, и, если кто-либо убивает, он берет преступление на себя и должен сам нести ответ­ственность, не сваливая вину на свой ЭТОС, своего БОГА, своего ДРУГОГО7. Сейчас нет нужды в подроб­ном рассмотрении национал-социалистического этоса господствующей расы, который функционировал тем лучше, чем исправнее в морально-этическом плане люди действовали в рамках этой системы в смысле соблюде­ния и исполнения таких вторичных добродетелей, как дисциплина, послушание, надежность и др.

Но особенно важным я считаю различение этоса и морали потому, что в результате его проведения стано­вится очевидно, что недостаток ЭТОСА/этоса не обя­зательно означает нехватку или отсутствие морали. Взы­вание к метафизике, к метафизически обосновываемой этике, звучащее вновь и вновь (здесь я имею в виду ста­тью Грэфин Дёнхофф8 по поводу эксцессов насилия сре­ди молодежи), имело бы для меня смысл лишь в том случае, если бы эти юноши хотя бы в минимальной сте­пени обладали этосом. Тогда они не слонялись бы изо дня в день и в поисках того, как убить время, не убивали бы людей. Причем речь идет не о метафизическом обо­сновании этики или минимального этоса, но об их им­плантации в людей, и это вопрос воспитания, «окультуривания латентной готовности к насилию» (Сафрански)9. Кстати, палестинско-израильские и хорватско-сер-бско-боснийские отношения являются примерами того, что местные конфликты, обусловленные, конечно, мно­гообразными факторами, можно легче решить на осно­ве идеологически дезинфицированной дискурсивной этики или морали, т. е. без контрарных метафизико-эти-

[32]

ческих эмфатизаций* религиозного или этнического рода. Аргументы, доводы разума едва ли имеют доступ в головы одержимых ЭТОСОМ. Поэтому разрушение или утрата конкретного эмфатизированного ЭТОСА оз­начает успех всеобщей гуманной этики. Впрочем, Нэйл Постман также потребовал если не новой метафизики, как Грэфин Дёнхофф, то все же чего-то подобного, а именно, нового Великого Повествования, и это уже пос­ле того, как меганаррации прямиком и, пожалуй, навсегда отправлены в отставку. Такое повествование, обязатель­ное для всех, должно указать на наше местонахождение в истории человечества, на наше происхождение и цель нашего дальнейшего движения для того, чтобы не поте­ряться в потоке информации, провоцирующем тоталь­ное отсутствие ориентиров и какой бы то ни было уве­ренности. При этом, пожалуй, не так уж важно, верна ли такая история, и, если кто-то должен ее выдумать, успех ей гарантирован, поскольку прав Постман10, говоря, что на свете еще не было идеи настолько глупой, чтобы она не нашла какого-нибудь профессора, верящего в нее.

Уже из этого краткого изложения видно, что я наста­иваю прежде всего на различии между ЭТОСОМ/этосом, с одной стороны, и моралью и этикой, с другой, причем различие между последними — моралью и эти­кой — для меня не столь существенно. Хотя стоило бы более строго определить и это различие. Так, при дефи­ниции понятия морали имело бы смысл ограничиться общими нормами регуляции совместной жизни людей в широком смысле слова, когда для субъектов, консти­туирующих правила совместной жизни, характерно об­разование соответствующего человеку Я-простран­ства11. Понятие этики нужно было бы употреблять в бо-

* Придание выражениям подчеркнуто приподнятого тона (от греч. omphatikos < emphasis — выразительность, подчеркнутость).

[33]

лее широком значении, охватывающем не только пра­вила совместной жизни, но и те правила, которые соот­носят совместную жизнь с общей целью, смыслом, этосом. Поскольку в языковом употреблении, в том числе среди философов, понятиями этики и морали опериру­ют произвольно, что происходит, конечно, из-за реаль­ного пересечения моральных и этических норм, я попы­таюсь все же различать их в вышеуказанном смысле, со­глашаясь, однако, с тем, что употребляемые мною поня­тия морали и этики можно интерпретировать по-друго­му. Наоборот, понятие ЭТОС/этос я бы хотел определить вполне однозначно в качестве отношения Я к ДРУГОМУ/другому в вышеуказанном смысле. При­чем это ДРУГОЕ (СМЫСЛ, ЦЕННОСТЬ) может быть как всеобщим метафизическим или параметафизическим (Богом, бесклассовым обществом, тысячелетней империей etc.), так и чем-то индивидуальным (задачей, человеком, призванием). Так, скажем, защита природы может конституировать для людей ЭТОС, если они чув­ствуют себя эк-зистенциально обязанными беречь при­роду. Если же речь идет о достижении дискурсивного этического согласия, когда сохранение природы долж­но стать для всех общеобязательной целью, а для осуще­ствления этой цели понадобятся соответствующие ру­ководящие деятельностью нормы и законы (отчасти эти законы уже имеют место, например, об эмиссии вред­ных веществ, хотя есть экологическое поведение и без обязующих норм, например, добровольное легирование мусора и др.), то можно констатировать наличие всеоб­щей этики сохранения природы, презентирующей ЭТОС большинства.

Как возможно обосновать хотя бы некоторую обяза­тельность если не этоса, то, по меньшей мере, морали: why to be moral,зачем быть моральным? К этому вопро­су я еще вернусь, а сейчас же мне бы хотелось предвари-

[34]

тельно наметить полемику с некоторыми из тех ответов на этот вопрос, решений или попыток решений, которые кажутся мне релевантными. При этом вопросы этоса и морали смешиваются хотя бы уже потому, что, как упо­миналось выше, оба понятия выступают под общим фла­гом этики. Морально-этическая дискуссия (Кант, Ниц­ше, Киркегор и др., вплоть до современных философов) является следствием утраты христианской метафизическо-этической легитимирующей инстанции. В этой дискуссии речь идет о том, чтобы: а) исследовать мо­рально-этическую деятельность (Тугендхат), b) компенсировать утрату метафизически легитимиру­ющей инстанции закладкой нового фундамента (Апель, Хёсле, Йонас) или с) указать метод (Хабермас, Апель), при помощи которого можно в условиях автономии се­годняшнего человека в коммуникативном обществе прийти к общесогласованным и для всех обязательным правилам, нормам и законам.

Поскольку я исхожу из теоретического конструкта автономии человека, о чем речь пойдет ниже, прежде всего меня будут интересовать позиции Апеля и Хёсле. На мой взгляд, своими теориями они пытаются релятивизировать или отвергнуть эту идею автономии: Апель — своим притязанием на рационально обоснован­ное «трансцендентально-прагматическое, последнее обо­снование дискурсивной этики»12, а Хёсле — притязани­ем на нравственный закон, независимый от людей и уко­рененный в абсолюте, которому он придает онтологи­ческий статус. Оба ищут достоверности, обязательнос­ти для наших поступков, ищут возможность замены -хотя бы в области межчеловеческих отношений - стра­тегической, целенаправленной деятельности на интер­субъективно опосредованную коммуникативную дея­тельность, замены гипотетического императива (если ты хочешь "b", должен сделать "а") на императив аподикти-

[35]

ческий (ты должен "а" без всяких рассуждений) и, на­конец, замены волюнтаризма разумом. То, что в данном случае речь идет о попытке обоснования этики есте­ственной ответственности [Naturverant wortungsethik], выходящей за пределы области межчеловеческих отно­шений, уже упоминалось выше и должно стать предме­том дальнейшей дискуссии.

Если исходить из того, что должное невозможно обо­сновать в бытии, прескриптивные предложения — в деск­риптивных (результатах позитивистских наук, раскол­довывающих, рациональных, а не спекулятивно-проеци­рующих), то в чем же тогда должно быть обосновано дол­жное, как не в человеческом желании? Ведь после того, как именно благодаря этим наукам Богу было отказано в сверхъестественном могуществе, это невозможно осу­ществить в сфере божественного или иного внечеловеческого Воления. Но как раз этот факт вызывает скорб­ный протест всех тех, кто, ссылаясь на Ницше, Карла Шмитта и других, опасаются человеческой воли ввиду произвола, децизионизма*, волюнтаризма, будто бы не бывает ответственного волюнтаризма, вызвавшего к жизни фашизм, национал-социализм или геноцид. Если невозможно установить должное во внешней инстанции в качестве эманации высшего изволения и если челове­ческая воля означает произвол, тогда остается полагать­ся только на разум, которым может быть обосновано должное, предшествующее всякому субъективному из­волению. Задача состоит в том, чтобы связать радикаль­ную автономию и самоутверждение (желание) с необ­ходимой для совместной жизни гетерономией или уни­версализацией (должное). Это предпосылаемое субъек-

* Позиция, основанная на требовании принятия решения (воле­вого, или рационального, или по большинству голосов и т. п.), после которого рассуждения и дебаты должны быть прекра­щены.

[36]

тивному желанию должное, a priori которого если и не конкретно определяет желание, то все же ориентирует таким образом, что на основании этого должного люди предрасположены аргументированно вступать в рацио­нальный дискурс ради принимаемого всеми согласия. Апель поясняет следующим образом. Имеются a priori интерсубъективности или коммуникативной общнос­ти и a priori языка, благодаря которым оказываются «при­знанными те самые моральные нормы, которые обуслов­ливают возможность найти в аргументативном дискур­се решение, способствующее согласию всех возможных участников дискурса»13. Это было бы прекрасно. Прекрас­но, если бы существовало подобным образом функциони­рующее коммуникативное сообщество. Однако задуман­ное Апелем коммуникативное сообщество является фи­лософски примиряющей картиной желаемого, мечтой, со­ответствующей тому, чего Апель хотел бы; и эти его воля и пожелание, разумеется, совпадают также с интересами человечества. Но ведь история до сих пор отличалась ско­рее разногласиями, чем согласием. В чем заключается ин­терсубъективность для конкретных субъектов и что зна­чит a priori языка, когда господствующий в данных обсто­ятельствах язык со всеми лексическими коннотациями, со всеми его литературными (теологическими, идеологичес­кими, философскими) манифестациями был по преиму­ществу языком господствующих, к чему сегодня осо­бенно чутки лингвистки-феминистки? И что называет­ся коммуникативным сообществом в культурах, одно­значно предписывающих, кто вправе говорить, а кто — молчать и слушаться? Люди или большинство людей всегда были должны осуществлять то, что было желани­ем сильных, наделенных властью. Здесь не было ничего от консенсуса. И даже если слабые соглашались бы ис­полнять волю господствующих не только ради своего долга, но и по собственному желанию, так, чтобы они

[37]

хотели бы быть должными служить, исполнять свои обязанности, приносить жертвы, то это делалось бы не из страха возможного наказания за неисполнение долга, а согласно постоянно упоминаемой здесь мета-физичес­кой структуре потребности. Исходя из нее, впрочем, даже властители делают себя слугами народа, разумеет­ся, лить в воображении (об этом можно услышать се­годня от политиков, по меньшей мере в Испании, кото­рые при таком обилии «сидячей» работы даже не спо­собны сидеть за обеденным столом), тогда как те, кто действительно служит или просто выполняет грязную работу, уже не могут претендовать на презентацию свое­го дела в качестве служения народу, отечеству, обще­ству. Все-таки есть разница (и немалая) в том, как слу­жит человек, — служа или господствуя. А что скрывает­ся у политиков и предпринимателей за этими речами о служении и жертве, за жертвенным менталитетом, за жертвенным жеманством и игрой в ответственность, какие механизмы здесь действуют, — все это давно уже достойно отдельного исследования. Прежде всего, лю­бопытен тот аспект, что для вышеуказанных лиц не ха­рактерно принесение в жертву склонности к занятию служебных постов, — а это воистину была бы самая величественная жертва — собственно, оторвать свое седа­лище от занимаемого кресла и прекратить жертвовать собой ради народа (pueblo,раздается по-испански сле­ва) или отечества (patria,раздается справа), когда на­род или отечество давно уже пресыщены их жертвами. Итак, кто же субъекты, неодинаковые субъекты, ин­терсубъективного коммуникативного сообщества? Это — господин и раб, Бог и люди, дети Божьи, вождь и народ, капиталист и пролетарий, отец и дети, мужчина и женщина, суверен и подданные, феодал и крепостной, гетеросексуал и гомосексуал, белый и черный. Во всех этих отношениях имеет место доминирование воли пер-

[38]

вого над вторым и, соответственно, наличествуют раз­личные морали, требования долга, мораль господина и раба и т.д. Нет нужды разбирать это здесь логически строго, ибо до сих пор, например в области сексуально­сти, была лишь одна господствующая мораль, собствен­но мораль гетеросексуалов. Итак, простая эмпирия пред­ставляет собой нечто совершенно иное по сравнению с априорно фундированным коммуникативным сообще­ством. Она скорее характеризуется некоммуникативно­стью, иерархичностью структур власти и воли, принуж­дением, дифференциацией, стратегически спланирован­ными действиями одних и уступчивым служением дру­гих. Если сегодня коммуникативное сообщество дает больше равенств и прав субъектам, конституирующим интерсубъективность, благодаря чему стало больше шан­сов для согласия, то эти равенство и права зачастую до­стигнуты в жестких освободительных битвах последне­го столетия. Разумеется, речь идет о формальном ра­венстве, а фактическое неравенство продолжает зани­мать обширное игровое пространство. Так, каждый имеет право на собственность, на ее защиту, даже тот, у кого как раз нет никакой собственности, а таких большинство. И если подумать о том, как была приобретена большая часть нередко столетиями переходивших по наследству бо­гатств, а именно посредством эксплуатации, грабежа, мо­шенничества, убийств и мародерства, то это прямо-таки сакрализируемое, неприкосновенное и для всех равное право на собственность окажется просто-напросто скан­далом, а принцип равенства — насмешкой. В потребитель­ском обществе, где самые разнообразные желания удов­летворяются благодаря коммуникативной силе денег, нуждаются в тех, кто владеет этими коммуникативными силами, и потому вовсе не прилагается усилий к тому, что­бы исчезли прежние привилегии положения и господства. А впрочем, все равны и обладают равными правами, не-

[39]

смотря на то, что большинство не располагает этими сред­ствами коммуникации и потому может использовать свои права чисто символически. Рабы стали излише­ством там. где можно использовать прислугу. Я считаю, что богатство, господствующий в богатых странах потребительско-метафизический менталитет являются даже большим препятствием для создания общенарод­ной коммуникативной общности, для нахождения со­гласия в вопросах, жизненно важных для всего челове­чества, чем фундаменталистский ЭТОС.

Вернемся еще раз к двум a priori Апеля. интерсубъективности и языку, предрасполагающим к согласию и пре­одолевающим субъективный произвол. Для того чтобы появилась возможность конституирования интерсубъек­тивности, безусловно, необходимо минимум два-три че­ловека, которые живут вместе и доверяют друг другу, а так­же владеют языком, т. е. способны к общению. Без ин­терсубъективности, без совместного существования не нужны были бы никакие правила, а без языка, без разу­ма эти правила не могли бы быть установлены. Вывод Апеля, что обе эти априорности ведут к «этическому транссубъективному принципу согласно-коммуника­тивного поведения»14, основывается, как я попытался показать, на том, что он, во-первых, исходит из абстрак­тной интерсубъективности, а не из конкретных историче­ских субъектов с различными характерами, потребнос­тями и желаниями, конституирующих интерсубъектив­ность. Во-вторых, он рассматривает язык как коммуни­кативный, аргументативный, ориентированный на дос­тижение согласия медиум, тогда как он часто был лишь инструментом для осуществления господства и лишь в особенных случаях использовался для общения между равными. И в этом языковом вопросе вплоть до сегод­няшнего дня изменилось не так много. Обратим внима­ние на манипулирование акцентами и на скрывающиеся

[40]

за ними интересы, прежде всего, электронных средств массовой информации, посредством словесного и об­разного языка которых интеллектуально наэлектризо­вана большая часть человечества. Волюнтаризм, нашед­ший свое коллективное выражение в национал-социа­лизме, как и в прочих индивидуальных формах, даю­щих трансцендентальным прагматикам повод для пост­роения априорных плотин разума, однозначно подтверждает своей обнаженной фактичностью, что это коммуникативное согласие-априори Апеля как априо­ри либо не существует, либо не функционирует, т. е. оно не обладает нормативной силой, сдерживающей произ­вол, а является голой теорией. И тогда априори Апеля является не чем иным, как апостериорно инъецируемым в разум коммуникативно-этическим идеалом, проекци­ей желания. По мнению Сафранского, «это симптом... бесхитростности мышления недавнего прошлого, когда коммуникативная философия предполагала, что в ходе диалога разумное равенство интересов достижимо не по счастливой случайности, а вследствие априори че­ловеческого ассоциирования»15.

Как из бытия невыводимо никакое должное, так и из бытия природы невозможно вывести должного по отношению к природе. Подобное положение, безуслов­но, является сциентистским. Оно возможно лишь тогда, когда мы обесценили природу как творение Божье, десакрализировали, объективировали ее и тем самым сде­лали ее подвластной нашему тотальному использованию. «Дистанция — ключевое слово новой трагической тео­рии познания в отличие от старой оптимистической, которая всегда стремилась к сближению»16 (Слотердайк). Природа раньше была для нас священной, оду­хотворенной божественным существом (можно вспом­нить и поныне существующих в Индии священных ко­ров). Священность в метафизическом плане предшество-

[41]

вала красоте, а теперь природа может быть священной лишь постольку, поскольку она красива или, точнее, эс­тетична17. Мы относимся или до недавнего времени от­носились к обесцененной сциентистским мышлением природе либо инструментально, когда природа имела лишь инструментальную ценность в качестве функции для наших целей, либо эстетически, поскольку все же, вопреки Канту18, имеют место и эстетические цели. Од­нако после того, как обесцененная природа, бездумно эксплуатируемая во имя нашего прогресса, стала угро­жать будущему человечества ограничениями или непри­годностью для пользования, возник вопрос, можем ли мы и далее неразумно использовать и контаминировать природу? Кстати, биомасса человечества в сравнении с остальной биомассой увеличивается гораздо интенсив­нее, и прежде всего в бедных странах. Установлено — и я говорю об этом без цинизма, — что бедные страны про­изводят детей, а богатые — товары. Для того чтобы при решении этого вопроса избежать человеческого произ­вола, Йонас и Хёсле, равно как и многие другие, к кото­рым присоединяюсь и я, не желающие дальнейшей эксп­луатации природы, попытались придать ей статус мета­физической, интеллектуальной ЦЕННОСТИ-в-себе, из которой автоматически выводим ЭТОС защиты природы. Однако я не могу совершить вместе с ними этот метафи­зический прыжок мысли. Я не знаю, какова цель природы и есть ли таковая вообще. Если же, отчаявшись, я обра­щусь за советом к привитой мне христианской метафизи­ке, которую я разделяю с Хёсле, то боюсь, что, принимая во внимание страшный суд, апокалипсис, спасение чело­вечества в потустороннем мире ИСТИНЫ, я буду вынуж­ден в отличие от Хёсле прийти к другим выводам.

Между прочим, прежде чем появилась этика дискур­са, крупный (для многих — величайший) мыслитель двад­цатого столетия Хайдеггер уже предпринял попытку вы-

[42]

ведения этоса из бытия, причем не из какого-то опреде­ленного бытия или сущего, но из бытия как такового. Хайдеггера можно считать представителем этики дис­курса уже потому, что в Бытии и времени получила пред­варительное развитие категория со-бытия [Mitsein]. На вопрос Жана Бофре, возможно ли основать на его онто­логии этику, Хайдеггер ответил следующее: греческое слово «этос» означало «местопребывание человека»19, а действительное местопребывание — пребывание «в ис­тине бытия»20, и это местопребывание было изначаль­ной этикой21. И далее: «Лишь поскольку человек, экзистируя в истине бытия, послушен ему, только и могут от самого Бытия прийти знамения тех предназначений, которые должны стать законом и правилом для людей»22. «Иначе всякий закон остается просто подделкой чело­веческого разума»23. Возвестило ли бытие Хайдеггеру о предназначениях и о каких, об этом он умолчал в своем обширнейшем произведении, а ведь из всех смертных он стоял ближе всех к бытию. Или то, что его вдохнов­ляло, все же было бытием, когда в 1933 году в своей пресловутой ректорской речи он выдвинул требование изгнать «многовоспеваемую свободу» «из немецкого университета»24 и призывал студенчество к трудовой, военной и научной службе25? Такие суждения вряд ли далеко ушли от «поделок [Gemachte] человеческого ра­зума». Поменьше бы эк-зистенциального бытия-этоса и -пафоса, поменьше мистики послушания и вслушивания в буквальном смысле слова myein*,вопреки или как раз благодаря «поделкам» — это было бы разумнее, по­скольку гуманнее.

Итак, резюмируя предыдущее изложение, отметим, что ввиду опасных тенденций волюнтаризма, децизионизма, субъективного разума, автономной прихоти пос-

* Мистика - от rpeч. myein = закрывать [глаза или уши].

[43]

ле развала этико-метафизической системы легитима­ции предпринимались попытки подчинить индивиду­альную человеческую волю (или произвол) должному, такому моральному закону, который предположен или внеположен всякой индивидуальной человеческой воле. У Апеля последнее основание, неспособное вводить в заблуждение, представляет собой тот фундамент, кото­рый в области морального и этического дискурса в ка­кой-то мере принуждает его участников прийти к со­гласию. У Хёсле нравственный закон коренится в абсо­люте и позволяет распознать человека как разумное су­щество. Существует ли абсолют как источник или пос­леднее основание нашего долженствования, имеются ли нравственные законы или моральные нормы — решаю­щий вопрос заключается не в этом. Ведь нравственные законы (в противоположность нравственному закону) и нормы всегда имелись там, где несколько человек жили совместно, полагались друг на друга и были интерсубъ­ективно опосредованы, т. е. обладали языком и разу­мом. Решающим является вопрос о том, каковы были законы и нормы, регулирующие совместную жизнь. И здесь нам не миновать констатации того факта, что эти нормы морали были различными, и одним они давали преимущество, а других ущемляли; и что преимущество имели сильнейшие, умнейшие, могущественнейшие, мудрейшие, избранные и опытнейшие. В этих законах они выражали свою волю. Посредством этих законов, норм морали, предписываемых другим людям, они укрепляли свои властные позиции. Должное для большинства (а так­же для маргинального меньшинства, гомосексуалов, ино­верцев, инакомыслящих, иначе окрашенных, иначе пахну­щих и т. д., которых это касалось вдвойне) было более дол­жным, чем для меньшинства, сильных и властных, кото­рые должны лишь то, чего они сами хотят26. Таким обра­зом, здесь нет и следа согласия. Если и имел место

[44]

нравственный закон, не знаю уж какой (в большинстве случаев ссылаются на общезначимость запрета на убий­ство), то он был несправедливым, поскольку он не ко всем относился в равной степени, но был выгоден для тех, чья воля выражалась в этом законе. Только Бог ни­когда не имел личной выгоды от наших жертв, и это можно и нужно простить ему.

Таким образом, нам ничего не остается, кроме как обосновать должное в желании, а не наоборот, и это оз­начает как раз должное-желание. Тугендхат, с которым я согласен во многих пунктах, говорит следующее по по­воду проблемы обоснования должного: «Поскольку мы усматриваем, что моральное сознание является лишь ре­зультатом — разумеется, не немотивированным "я хочу", мы преодолеваем характерное практически для всех традиционных этик вособенности кантианского толка — предположение о том, что моральное сознание по своей природе есть нечто автономно существующее в нашем сознании. Такое предположение привело к тому, что мораль хотели каким-то образом вывести либо из человеческой "природы" вообще, либо из какого-нибудь ее аспекта, например "разума". Представление о такой автономности я считаю теологическим осадком»27. Здесь можно поставить следующий вопрос: почему мы, люди, хотим, чтобы имелись законы и нормы, предписываю­щие, как мы должны поступать? Потому, чтобы, попрос­ту говоря, предотвращать хаос или же, менее драматич­но и философично, чтобы преодолевать состояние «homo homini lupus» (Гоббс). Вместе с тем оказывается возможным так регулировать наше существование с дру­гими или, выражаясь более нейтрально, сосуществова­ние, чтобы мы в определенных ситуациях могли взаим­но ожидать друг от друга определенных поступков, рас­считывать на определенное поведение. Как уже подчер­кивалось, решающим в этом регулировании является

[45]

все же вопрос о том, кто здесь регулирует человеческое общение, чья воля выражена в правилах, в нормах дол­женствования. Это может быть воля сильного (госпо­дина), определяющего, что должен слабый (раб) (асим­метричное долженствование); либо это может быть воля двух одинаково сильных или одинаково слабых, кото­рые соглашаются обоюдно определить, что они должны (симметричное долженствование), чем они друг другу обязаны. В зависимости от того, о каком должном идет речь, ожидаемые способы поведения людей различают­ся или совпадают. Ожидания господина по отношению к рабу больше, чем ожидания раба по отношению к гос­подину, поскольку раб желает от господина совсем не­многого, вероятно, лишь того, чтобы тот предоставил ему необходимое для жизни, ведь мертвый раб хуже живо­го, так как не пригоден к использованию. Поскольку раб находится под большим давлением должного, чем гос­подин, можно сказать, что раб поступает более мораль­но; в него заложено больше морали, отречения, самоот­верженности на основе и ради гетерономного закона.

Но что же значит хотеть? Поскольку нет пустой, чи­стой воли и воля — это абстракция, а конкретная воля всегда есть воля, направленная на что-то, и человек чего-то хочет лишь потому, что имеет в чем-то потребность, которая может быть либо детерминирована каузально-физически, либо определена телео-логически, необхо­димо обратиться к изучению каузально-телеологичес­кой структуры потребности, т. е. к физической и мета­физической структуре потребностей человека. Итак, речь идет, если вновь процитировать Тугендхата, о «природно не немотивированной воле». Я надеюсь исходя из этой структуры потребности (точнее, мета-физичес­кого, телеологического ее аспекта как способности и по­требности человека, его Я, т. е. мгновения, трансцендировать в будущее, Другое) указать основания, почему

[46]

человек вообще оказался способным устанавливать за­коны, нормы поведения, должное и следовать им. Речь здесь идет не только лишь о должном-хотении28, но и о способности долженствования [Sollen-Können]. После­днее имеется в виду в двойном смысле: как способность, во-первых, устанавливать нормы долженствования и, во-вторых, соблюдать их. Не удается обосновать мораль в разуме, но только в хотении, в конечном счете, в мета­физическом хотении, правда, при помощи разума.

На следующий вновь и вновь возникающий вопрос «зачем быть моральным?» — вопрос, предполагающий су­ществование морали, законов, норм, можно, мне кажет­ся, уже сейчас дать ответ, который для многих окажется просто разочаровывающим: затем, что аморальность, не­соблюдение моральных законов влечет неприятности, наказания, общественную опалу и т. д. Это касается прежде всего законов, моральных предписаний, которые проис­текают не из нашей воли, но из воли тирана или боже­ства. Подобное божество долго мучило нас, т. е. меня и некоторых других однокашников, своими непреклонны­ми заповедями целомудрия (я провел несколько лет моей юности в глубоком испанском средневековье в интерна­те Монтеалегре, что означает alegre из Монтетристе**), пока наконец моя воля и — из-за меня — наша воля не восстали против его должного. Это касается законов, ко­торые мы считаем несправедливыми, бесчеловечными и все же исполняем их из страха перед адом, тюрьмой, ГУЛАГом, концлагерем, значит из-за малодушия, оппорту­низма, недостатка героизма. Однако там, где мы усваива­ем господствующие законы, делаем господствующую волю нашим должным и нашим собственным хотением, где другие, heteri***,еще при Аристотеле внушили нам, что

* Радостный, веселый (исп.) ** Triste печальный (исп.). *** Другие (греч.).

[47]

мы являемся рабами по природе, т. е. рождены для раб­ства, там не нужно внешней угрозы и боязни наказания, и мы исполняем законы согласно лишь своему естеству, ведь то, что нас принуждает, это — наша врожденная совесть, наша добрая совесть, которую мы не хотим терять, буду­чи моральными. И тогда наша совесть - наша собственная тюрьма, наш концлагерь, в который мы заточили всех живущих в нас злых мальчиков, наши желания и настро­ения, порывы и непослушание. И мы сами сторожим их, чтобы не улизнули. Why to be moral?Не знаю, кто впер­вые поставил вопрос, на который люди вновь и вновь наталкиваются, и так ли его понимали и на него отвечали, как я, или иначе. Конечно, если бы вопрос звучал иначе: «зачем быть этичным?» — в смысле этоса, то я, само со­бой, ответил бы по-другому исходя из мета-физической перспективы.

Я еще раз обращаюсь к вопросу о воле, абстрактной или конкретной, и в этой связи - к атлету воли и могу­щества Ницше, при чтении которого можно подумать, будто бы имеет место нечто вроде независимой, ничем не обусловленной и ни с чем себя не связывающей, сво­енравной, героически-трагической воли. «Скорее же­лает она (воля — Б. X.) волить Ничто, — говорит Ниц­ше, — чем ничего не волить»29. Он не говорит о том, для какой воли здесь лучше хотеть ничего, чем ничего не хотеть. Однако не приходится сомневаться в том, что речь идет, в первую очередь, о ницшеанской воле. При­нимая во внимание перспективу метафизической по­требности человека трансцендировать свое Я — и име­ется достаточно оснований, изложением которых здесь заниматься неуместно, чтобы доказать, что эта перспек­тива в полной мере затрагивает и судьбу Ницше, — мне кажется, вышесказанное можно интерпретировать таким образом: лучше волить Ничто, чем ничего не волить, поскольку тот, кто волит Ничто, всегда волит нечто, про-

[48]

ецирован на нечто, находится в движении, в то время как тот, кто ничего не волит, отброшен в свое собствен­ное Я, в ennui*,в психическую пустоту, психическое Ничто. Это и есть как раз то самое психическое ничто, ennui,которое побуждает Ницше скорее хотеть ничего, чем ничего не хотеть. Таким образом, ницшеанскую волю, отказывающуюся от ситуации ничего не волить, его воление-волю можно понять только исходя из horror vacui**,из метафизической тоски по трансцендированию своего собственного Я. Но куда же еще должно (или может, или хочет) трансцендироваться ницшеанское Я после того, как завершилось нигилистическое деструк­тивное действие отрицания всех метафизических гете­рономии? К какому Другому может еще позитивно трансцендировать радикально автономное солипсистское Я, после того как оно отделилось от мира? Оно мо­жет трансцендировать только в самое себя, к сверх-Я, к сверхчеловеку. Ницшеанское хотение, уже не способное прикрепиться к миру, становится чисто формальным, эмоциональным, имманентным движением воли. Это выражено словами «становление», «повышение», «уси­ление», «рост», «могущество», «чувство мощи», «упое­ние», тогда как «цели», «назначения», «смыслы» суть лишь поводы для этих эмоций, чувства избытка. Ницше находится в чудовищном напряжении между объектив­ным «агностицизмом в отношении цели», «фатализмом» «отсутствия какого-либо ответа» на вопрос, почему «куда-то все идет», с одной стороны, и порывом субъек­тивной устремленности к цели — с другой: «...мы пото­му нуждаемся в целях, что с необходимостью обладаем волей, которая есть наш спинной хребет. Воля как воз­мещение недостатка "веры", т. е. представлений о том, что есть божественная воля»30

* Скука (фр.)

** Боязнь пустоты (лат.).

[49]

Впрочем, у Ницше в парадигме волюнтаризма наи­лучшим образом можно показать различие между мо­ралью/этикой и этосом. Его нигилизм касался прежде всего христианской метафизики со всеми ее доброде­телями служения, смирения, сострадания и покорнос­ти, а не морали гражданского общения. По крайней мере неизвестно, чтобы он ею пренебрегал; здесь он позволял себе меньше экстравагантности, чем прочие гении про­вокации и самопрезентации. И из этого отрицания ме­тафизики, христианского ЭТОСА понятно, что он со­здавал свой собственный солипсистский, жесткий этос — Сверхчеловека. С другой стороны, если принять во внимание языковые выразительные средства, если задуматься о том, что по существу в случае с Ницше речь шла о психическом движении, то окажется, что это опять же эстетический этос. Ведь «иметь предназначе­ния, цели, намерения, вообще хотеть» — значит «хотеть стать сильнее, хотеть роста и к тому же хотеть средств»31.

Что для одного значит его духовный идеал, его ду­ховное сверх-Я, то для другого — его телесный идеал, body*, — идеал, в который он хочет превратить свое ес­тественно данное, спящее тело, мучая его многолетними жестокими трудами до седьмого пота, чтобы, наконец, стать Другим, как тот, о котором он всегда мечтал. И с этой точки зрения, при всём уважении к творениям духа Ницше, в вопросе Сверхчеловека он есть не кто иной, как духовный body builder**.

* Тело (англ.).

** Культурист (англ.), буквально: телостроитель.

[50]

Примечания

1 Apel K.-O. Diskurs und Verantwortung. S. 416.

2 Jonas H. Das Prinzip Verantwortung: Versuch einer Ethik für die technologische Zivilisation. Frankfurt am Main. 1984. S. 29

3 Harich W., Duve F. Grenzen des Wachstums. Reinbek, 1975.

4 Habermas J. Erläuterungen zur Diskursethik. Frankfurt am Main, 1991. S. 188 f.

5 Развитие этой темы оказалось возможным благодаря работе Эр­нста Тугспдхата (см.: Tugendhai E. Vorlesungen über Ethik. Frankfurt am Main, 1993).

6 Такой ЭТОС, который легитимирует убийство не только ина­комыслящих и иного-хотящих, сублимируя его до героизма, но и убийство любого «X» в целях запугивания, предлагает своим членам баскская сепаратистская организация ЕТА (Euzkadi ta Askaslasana). Нечто подобное, характеризующее беспощадность идеологической или религиозной идиосинкра­зии, имело место в случае с тем мусульманином, который убил свою дочь только за то, что она из-за жары сняла с лица чадру.

7 Так, юным Игаль Амир, убийца Ицхака Рабина, возложил вею ответственность за свое деяние на Яхве, во имя которого и яко­бы как его орудие он действовал.

8 См.: Dönhott M. G. Den Bürgern wieder Ziele setzen // Die Zeit. 11, 12.3.1993. S. 1. «Оказывается, — пишет Дёнхофф, — что че­ловек без метафизической поддержки не может жить осмыслен­но. Без такого вышестоящего авторитета ему недостает ориен­тации, он полагается на себя самого». И далее: «Только отрица­ние метафизического сделало возможной тоталитарную власть человека над человеком (она имеет в виду национал-социа­лизм и сталинизм. — Б.Х.)».Это просто призыв к реставра­ции гетерономии христианства, в котором не осознаны ни «то­талитарное могущество» христианства и религиозного фунда­ментализма, ни, по меньшей мере, параметафизический харак­тер национализма и сталинизма.

9 Safranski R. Destruktion und Lust // Schwilk H., Schacht U. (Hg.) Die selbstbewußte Nation. S. 241.

10 Нейл Постман говорил об этом в своем докладе па конгрессе «Актуальность эстетического», проходившем в Ганновере 2— 5 сентября 1992 года. 11 Понятие Я-пространства я использую для того, чтобы обозна-

[51]

чить ту область |Bereich], с которой определенное Я иденти­фицирует себя на основе своих физических и метафизических потребностей. Нарушение идентификации приводит к реак­ции Я в соответствии с его специфической идиосинкразией.

12 Apel K.-O. Diskurs und Verantwortung. S. 448.

13 Ibid. S. 449.

14 Ibid. S. 66.

15 Safranski R. Destruktion und Lust // Schwilk H.. Schächt U. (Hg.) Die selbstbewußte Nation. S. 246.

16 Sloterdijk Р. Denker auf der Bühne. Frankfurt am Main, 1986. S. 83.

17 Красива или эстетична.Последнее мне кажется понятием, обо­значающим в большей степени результаты восприятий, тогда как понятие красивого,скорее, спонтанно и наивно, а потому озна­чает предметы восприятия.

18 Кант употребляет термин «интерес» для обозначения нужного, жизненно необходимого, потребительной ценности, но не для нe необходимого,например искусства. Поэтому он может гово­рить о «незаинтересованном наслаждении», имея в виду произ­ведения искусства. Тем не менее, с точки зрения де-проецированного человека, имеется прямо-таки экзистенциальный инте­рес к искусству, эстетике, призрачным ценностям, приоритет­ный по сравнению с другими интересами.

19 Heidegger M. Über den Humanismus. Frankfurt am Main, 1981. S. 47.

20 Ibid. S. 51.

21 Ibid. S. 47.

22 Ibid. S. 51.

23 Ibid.

24 Heidegger М. Die Selbstbehauptung der deutschen Universität. -Frankfurt am Main, 1983. S. 15.

25 Ibid.

26 Если предпосылкой скуки является, во-первых, физическое и, во-вторых, метафизическое высвобождение человека, то понят­но, что скука вместе с соответствующей ей компенсацией в фор­ме игры и чего-то подобного была распространена в тех слоях общества, которые менее всего были обязаны и должны,т. е. ме­нее всех обременены нуждой и обязанностями.

27 Tugendhat E. Vorlesungen über Ethik. S. 62.

28 Должное духовно освобождает от принятия решений и означа­ет: быть-обязанным, мочь-не-решать, быть-вне-себя. По-моему,

[52]

для того чтобы человек хотел быть обязанным, имеются два ос­нования: эк-зистенциальное и прагматическое, или полезно-практическое В первом случае дело касается мета-физического вопроса о СМЫСЛЕ: «куда?»; во втором - вопроса «как» долж­но поступать в определенных ситуациях по отношению к людям и вещам.

29 Nietzsche F. KSA. Bd. 5. München; Berlin; New York. S. 339. Ha мои взгляд, следует в ироническом ключе понимать то, что Ниц­ше в «Свободе и несвободе воли» (см.: KSA. Bd. 11. S. 275) при решении проблемы просто выводит ее из игры, поясняя, что ни­какой воли нет.

30 Nietzsche F. KSA. Bd. 12. S. 236.

31 Ibid. Bd. 13. S. 44.

[53]

ЭСТЕТИЧЕСКИЕ ДЕБАТЫ: ОБРЕЧЕННЫЙ НА КРАСОТУ

Продолжим, оставаясь с Ницше: «Недостойно какому-нибудь философу говорить, что добро и красота едины, но если затем он добавляет, "и истина", то вполне дос­тоин избиения. Истина отвратительна, искусство у нас для того, чтобы не погибнуть от истины»1. Я не знаю, какую истину имеет в виду Ницше: метафизическую, Бога? Не так уж много того, о чем можно говорить как об истине: истина потустороннего, «истина бытия» (Хай­деггер), истина абсолюта. Можно ли говорить также об истине природы, об истине жизни? Какой в этом смысл?

У меня есть подозрение, что истину в субстанциаль­ном смысле относят преимущественно к чему-то такому, что уклоняется от нашего восприятия, что вообще укло­няется от нас и о чем мы тем не менее думаем, будто бы оно есть. Вот и Хайдеггер, который на протяжении жизни преследовал бытие, неотступно кружил мыслью вокруг «истины бытия»: достиг ли он «истины бытия», открылась ли она ему? Мало что можно предпринять с понятием ис­тины, которое эмфатически субстантивируется как раз там, где онтологичность, приписанная ей, сомнительна. Громкость и навязчивость обозначения прямо пропорци­ональны сомнительности и неопределенности обозначае­мого. Я скорее соглашусь на прилагательное «истинный» (в смысле правильности или неправильности) в высказы­вании о чем-либо.

Однако вернемся к Ницше. Он говорит об отврати­тельной истине, которой противопоставляет искусст­во, чтобы не погибнуть от нее. Я могу понять Ницше лишь так, что истину Бога, которая всегда являет со-

[54]

бой также добро и красоту, он отрицает как отврати­тельную и противопоставляет ей искусство, чтобы не погибнуть. Не должен ли он, радикализируя нигилизм, вовлекающий все в свой водоворот, подразумевать под отвратительностью истины мир вообще и наше бытие-в-мире? Ведь в другом месте он говорит так: «суще­ствование и мир в целом имеют оправдание лишь как эстетические феномены»2. Этими положениями опре­деляется программа модерного и, на мой взгляд, пост-модерного искусства, равно как и эстетики вообще. Они в какой-то мере легитимируют искусство, которое не обязано ничего и никому, никакой истине, ничему над собой и вне себя, но только себе самому. Искусство, если угодно, само становится истиной. Оно становит­ся наивысшей ценностью, перед которой все другие ценности меркнут. Чтобы не погибнуть, человек нуж­дается в искусстве. Искусство как спасение. «Искусст­во и ничего кроме искусства. Оно - великий даритель возможностей жизни, великий соблазнитель к жизни, великий стимул к жизни...»3 Все, что после Ницше было еще сказано об искусстве и эстетике, о функции искус­ства для автономного мета-физического а-этического человека (в смысле этоса), не выходит за пределы им сказанного, но снова и снова возвращается к нему. Ли­отар, как, пожалуй, наиболее последовательный пре­емник ницшеанской эстетики, в рамках неудержимого процесса нигилизма в западном мире тоже видит зада­чу искусства в том, чтобы оживить, аффицировать мер­твую западную душу, anima morte,красками, аромата­ми, запахами, звуками («стимуляция» у Ницше, по­средством которой он взорвал избыточную формулу l'art pour l'art*).«Anima, — говорит Лиотар, — существует лишь постольку, поскольку ее аффицируют»4. Такие

* Искусство ради искусства (фр ). [55]

призывы к заботе об одинокой, безбожной, нигилистичной западной душе вовсе не удивительны, но впол­не согласуются с логикой ситуации: эстетические вдох­новители и массажисты души приходят на смену заме­щающим Бога священникам и сами становятся земны­ми богами, а благополучие души западного человека зависит ныне от деятелей искусства и эстетических мыслителей. Искусство, ставшее религией, культ ис­кусства известны еще со времен Гете и Шиллера. И в культе художника-гения, creator ex nihilo*,творящего уникальные события на холсте или еще где-то и как-то, включается в игру что-то кроме рецепции и воздей­ствия произведения на воспринимающего наблюдате­ля, читателя и слушателя. Я бы сказал, что это — страсть почитания, трансцендирования и идентификации, идо­лопоклонство перед всем, что способно очаровать нашу бедную душу, пленить наше одинокое Я; и это выходит за пределы искусства в просторные области всей на­шей культуры отвлечений, развлечений и времяпреп­ровождения. Но уже Гегель сказал о том, что «на иде­альной почве искусства... нужда жизни уже устране­на»5 и потому приравнивание художника Богу невоз­можно, ибо художник «не обладает субстанциальным интересом» «в истине и нравственности»6: «И теперь такая виртуозность иронически-художественной жиз­ни постигает саму себя как божественную гениальность, для которой все и вся есть только лишенная сущности тварь, совершенно безразличная для свободного твор­ца, который знает прежде всего себя, целиком и полно­стью, абсолютно свободно творя и уничтожая одно и то же. Тот, кто занимает такую позицию божественной гениальности, свысока взирает на всех остальных лю­дей, которых он принимает за ограниченных и пошлых,

* Творящий из ничего (лат.).

[56]

ибо для них право, нравственность и т. п. кажутся все еще неизменными, обязательными и существенными»7. Гегель последовательно критикует Жана Поля: «Осо­бенно у Жана Поля одна метафора, едкая ирония, шут­ка, сравнение убийственны: не видно ничего достойно­го быть, все идет прахом»8. Я делаю акцент на цитатах, а не на авторах и философиях, из которых взяты эти цитаты, и, упрощая сказанное, замечу, что приведен­ные цитаты маркируют в современных эстетических дебатах две противоположные позиции: эстетику оча­рования versus* эстетики истины, или наоборот. Эсте­тика истины (Лукач, Адорно, Боорер, Бюгер и, пожа­луй, Веллмер) представлена в качестве эстетики, кото­рая пытается преодолеть субъект-объектную расщеп­ленность, т. е. пытается этически вплести индивидуу­ма в ткань общества, в мир, безусловно, критически, ибо некритические идеологические эстетики почита­ния, например, национал-социализм, тоталитарный социализм уже passe**. Эстетика очарования (Лиотар, Вельш), равно как и эстетика «интенсивностей» (Лио­тар)9, имеют место тогда, когда эмфатизация эстети­ческого является непосредственным следствием анес­тезии от этического, а также от общественно-полити­ческого. Поэтому необходимость такой эстетики обо­снована солипсическим, омфалоскопическим состра­данием самому себе (Selbstmitleid) и коренится в нигилистичной западной душе, требующей вызволения. В какой степени как раз эта «аффирмативная*** эстетика»10, как ее называет Лиотар в противополож­ность «негативной эстетике» Адорно, способствует так­же утверждению господствующей системы, т. е. демок-

* Против (лат.). ** Устарели (лат.). *** Утвердительная, утверждающая.

[57]

ратического капитализма, будет показано в дальней­шем. Ввиду многозначности употребляемых здесь и ча­сто упрощаемых понятий, а также многообразия видов искусства, к которым эти понятия применяются, неиз­бежны недоразумения. Они, например, были прямо-таки запрограммированы на конгрессе в Ганновере (Ак­туальность эстетического,1992) при участии сорока трех докладчиков.

Естественно, эстетика истины предъявляет к лите­ратуре значительно больше претензий, чем к изобрази­тельному искусству, музыке, скульптуре, а с претензия­ми эстетики очарования все могло бы быть наоборот. Но даже в рамках эстетики истины можно различить общественно-утверждающую, общественно-критичес­кую или просто общественно-индифферентную эстети­ку. К прерогативам эстетики очарования в области ли­тературы могли бы быть отнесены разве что poésie pure* и конкретная поэзия, но даже они не во всех вариантах, особенно если вспомнить таких писателей, как Хайссенбюттель и Яндл**. Впрочем, примечательным приме­ром блеклой реалистически-социалистической эстети­ки в ГДР, который мне как раз пришел на ум, может быть любовное признание молодого человека девушке: люблю тебя, как экскаватор (имя автора я, к сожале­нию, забыл). Это не вполне адекватно общенемецкой любовной метафоре, которая скорее могла бы звучать следующим образом: люблю тебя, как мерседес. Если посмотреть, как многие немецкие мужчины субботним утром во время мытья машины нежно поглаживают ру­кой глянцевую поверхность своего авто, объект либидо и идентификации, обладающий параметафизическими

* Чистая поэзия (фр.).

** Немецкоязычные лирики XX столетия, экспериментирующие с планом выразительных форм, метафор, поэтическим языком в целом.

[58]

качествами высшего ранга, чтобы затем нарциссически отразиться в зеркально блестящей жести, то многие жены имели бы больше оснований ревновать мужей к их авто, чем к их пассиям.

В этой работе я не собираюсь далее углубляться в область эстетики; моя задача — прояснить, как взаимо­связаны этика/этос с эстетикой и как эстетика могла бы компенсировать недостаток этоса. Если это возможно, следовало бы рассмотреть следующий, ранее уже упо­мянутый вопрос о том, не первично ли обратное отно­шение компенсации:эстетическое компенсируется эти­ческим, игра — скукой, игровое действие — полезным действием, воля — разумом и вообще мета-физичес­кое — метафизическим. Если, с одной стороны, мета­физическое откровение, или апория (де-проекция, ennui,nausée*,мировая скорбь) является следствием отрица­ния метафизики (ДРУГОГО, ЭТОСА, TELOS'a, СМЫСЛА) и, с другой стороны, эта апория может быть снята благодаря новому telos'y(репроекции, проекту), то вполне можно предположить, что изначально, до вся­кой метафизики, до любого telos'a, любого этоса, любо­го проецирования Другого имела место апория, неопре­деленность, скука, требующая эстетического в форме игры. Только игра с первыми целевыми установками, знание или представление которых предшествовало со­бытиям в мире, стала разыгрываться уже не ради самой себя, но ради воздействия на что-либо в мире. Об этом же говорят Хёйзинга и другие, а также Киркегор, для которого вообще у начала мира стояла скука. Между про­чим, ни один философ не продумал в антропологическом плане столь последовательно взаимосвязь и различие этики/этоса и эстетики, причем в их различии, как Киркегор, который колебался между «или» этическим, «или» эсте-

* Тошнота (фр.)

[59]

тическим образами жизни, но все же отдал предпочте­ние этическому. Если угодно, эта работа является не чем иным, как углубленной (я смею на это надеяться) ин­терпретацией Киркегора. «Кто живет эстетически, тот случайный человек... кто живет этически, тот работает над тем, чтобы стать всеобщим человеком»11. «Эстети­ческое в человеке есть то, благодаря чему он непосред­ственно является тем, что он есть; этическое есть то, бла­годаря чему он становится тем, чем он будет»12. Итак, эстетический человек, который «непосредственно яв­ляется тем, что он есть», Я=Я, де-проецированный на свое собственное Я, который, следовательно, «непрес­танно живет лишь мгновением», «дискретно», «случай­но» 13, отдается во власть случая. Напротив, этический человек, работающий над тем, чтобы «стать всеобщим человеком», проецирующий себя на Другое, всеобщее, цель и таким образом «возвышенный над мгновением», пребывает «в свободе»14; он свободен от своего Я, выз­волен из тавтологического заточения в Я=Я, он — на пути к цели как становящийся. Собственно, эстетичес­кое остается в такой формулировке Киркегора непро­ясненным, оно относится лишь к апории («случайно») и времени («непрестанно лишь в мгновении») эстети­ческого человека. Однако эстетическое проясняется по мере того, как Киркегор противопоставляет радость, на­слаждение скуке («вялость», «меланхолия»15 души для него — лишь иные обозначения того же психического состояния): «Наслаждайся собой; в наслаждении ты должен наслаждаться собой»16. Раз для эстетического человека нет telos'aв мире, он вынужден, завися от мира, сделать свое Я telos'oмсвоей деятельности. При эстети­ческом образе жизни, который, по Киркегору, есть от­чаяние, эстетическому человеку ничего не остается кро­ме как в наслаждении наслаждаться самим собой, что означает его обреченность на охоту за наслаждениями

[60]

ради возможности наслаждаться собой. Спрашивается, является ли все еще отчаянием эстетический образ жиз­ни в нашем обществе, в котором дисконтинуум мгнове­ния снимается континуумом, перманентностью соблаз­нов нашей культуры рассеяния, становится ли меньше пустых, напрасных движений в его развитии, появились ли моменты осознания? Пожалуй, сегодняшний чело­век инсталлировал себя в эстетику. Мы информируем себя до смерти, мы развлекаемся до смерти, — критику­ет Нэйл Постман эстетическое общество. Однако если альтернативу представляют таким образом, это все-таки лучше, чем умирать от скуки. Но эстетика является не только наслаждением, а требует также усилий в обще­стве, в котором эстетические ожидания постоянно рас­тут, в котором наше окружение, вещи и люди все более имеют ценность лишь в качестве функции очарования и в котором, таким образом, потребление эстетики долж­но быть одновременно производством эстетики, если люди хотят быть принятыми в игру и получить призна­ние в этом обществе. На эстетическом конгрессе, о ко­тором уже говорилось, Катарина Сикора упомянула в качестве примера о тех женщинах, которые подвергают себя мучениям косметической хирургии, чтобы своим новым искусственным женственным телом угодить ги­пертрофированным эстетическим ожиданиям нашего общества. Место этического этоса уже давно занял эсте­тический этос, хотя он был и раньше, но не настолько вездесущий, исключительный, разнузданный, перемен­чивый в модах. Если вернуться к упомянутому приме­ру с женщинами, то, пожалуй, можно сказать, что бого­угодная жизнь в метафизические времена требовала меньших жертв и была гуманнее, чем мужеугодная в условиях нынешних эстетических ожиданий. Если бы прежним женщинам не приходилось быть угодными мужчинам еще и в других отношениях.

[61]

Если после упадка метафизики этика стала для ав­тономного человека проблемой, требующей своего обо­снования, то об эстетике подобного сказать нельзя. По-видимому, эстетика не нуждается ни в какой трансцен­дентально-прагматической или какой-либо иной попыт­ке фундаментального обоснования. Вопрос, аналогич­ный этическому, «зачем быть эстетичным?» ведет к вопросам «зачем жить весело?», или «зачем удоволь­ствия?», или «зачем быть счастливым?». Очевидно, эс­тетическое первично по отношению к этическому, оно не нуждается в обоснованиях того, почему оно должно осуществиться, оно само себе является достаточным основанием. Правда, Адорно говорит: «Стало само со­бой разумеющимся, что все, что касается искусства, бо­лее не является само собой разумеющимся, ни в нем самом, ни в его отношении к целому, ни даже в его праве на существование»17. Но все-таки Адорно говорит об искусстве, а не об эстетике. Я могу сразу согласиться с первой частью этого высказывания, а со второй (отно­сительно права искусства на существование) — только при условии, что вместе с искусством не подразумева­ется эстетика. С одной стороны, сам Адорно говорил, что упадок метафизики предоставил возможности со­временному искусству. Очевидно, эстетическое явля­ется первичным, спонтанным, а этика — вторичным, над­строенным, стремящимся ограничить эстетическое и оправдаться за него. Почему я должен жертвовать, по­чему я должен отрицать мою радость, мою спонтан­ность — на эти вопросы нужно дать аргументированные, обоснованные разумом ответы. Если эстетическое ныне в значительной мере вышло за пределы искусства, если действительность повсеместно лишается действеннос­ти [entwirklicht] в пользу эстетической, фикционализированной, виртуализированной действительности, то, очевидно, этика или, лучше, этос ничего или почти ни-

[62]

чего не может противопоставить экспансии эстетичес­кого. И тогда это явно соответствует широко распрост­раненной потребности в эстетическом, т. е. в чувствен­ном восприятии мира и в психическом возбуждении посредством чувственного восприятия. Там, где жизнь не имеет смысла, приходится жить чувствами: о прыж­ке или, лучше, отскоке от идеализма к сенсуализму, го­ворил уже Ницше. Вертикальный смысл жизни заменя­ется горизонтальным. Можно принимать эту ситуацию или нет. Борер говорит о «терроре» «принятия эстети­ческого»l8, он бунтует против наводнения эстетическим всех областей жизни, против смешения эстетического с гедонистическим, против повелительности гедонисти­ческого.

Нужно спросить себя, не следует ли нам, ввиду не­обходимости действовать в мире этически, привлечь эстетическое к отчету прежде этического, эстетичес­кое — в его сегодняшних формах, в которых, очевидно, имеется потребность и которые с финансовой точки зрения осуществимы в развитых странах. Но для этого требуется расширенная, солидаризированная с нуждой других, универсальная этика, трансцендирующая бед­ную нигилистическую западную душу, далеко идущий гуманитарный этос, если нечто подобное имеет место. Решающим вопросом является то, можем ли мы — вви­ду бедности слаборазвитых стран и принимая в расчет то тяжкое бремя нашей эстетизованной культуры по­требления, которое несет на себе весь остальной окру­жающий ее мир, — и далее упорствовать в нашем за­падном нигилизме, вглядываясь, как при аутизме, в нашу бедную душу, anima morte,которую мы должны реанимировать, беспокоясь только о нашем ennui,о нашей прорехе в бытии, которую нужно эстетически заштопать. Не должны ли мы быть более открытыми к нужде вне нас, воспринимать эту нужду, поскольку это

[63]

тоже aisthesis*, и позволять ей задевать нас и опреде­лять нашу деятельность.

Я попытаюсь вкратце очертить и конкретизировать понятие эстетики в широком смысле, чтобы сделать по­нятным, какие аспекты важны для предложенной здесь проблематики и как они включаются во всеобщую таб­лицу эстетического. Даже если я исходя из различных обстоятельств применю понятие эстетики в труднооп­ределимом значении, то все же постараюсь избежать не­нужных неясностей, постоянно соотнося значение по­нятия с теми или иными обстоятельствами. Еще только подлежащее доказательству утверждение, будто этиче­ское основывается на эстетическом, ни в коем случае не должно означать, что этика — эстетическая категория, как это делает Вельш, который во всем подозревает эс­тетическую инфекцию и у которого, наверное, все, чего он касается, эстетически улетучивается, оказываясь при­годным для «эстетического бульона» (Лиотар). Вельш утверждает, будто «истина в дальнейшем должна стать эстетической категорией»19, и сама наука, а не «какой-нибудь эстетик» «декретирует» «принципиальную эс­тетизацию знания, действительности и истины»20. Кри­териями эстетики для него выступают такие основные категории, как «видимость, подвижность, разнообразие, беспочвенность [Bodenlosigkeit] или парение [Schwe­ben]»21. И здесь я вполне серьезно спрашиваю себя, не является ли беспочвенным и лишь эстетически оправ­данным его утверждение о «непротиворечивости эпис­темологической эстетизации»22. Однако Вельш на этом не останавливается, и, в то время как Йонас и Хёсле стараются «естественно-метафизически» и эко-этически, т. е., попросту говоря, этически ухватить экологи­ческие проблемы, он и здесь небрежно делает ставку на

* Ощущение, чувство (греч.)

[64]

эстетику: «Глобальные экологические задачи могут быть решены только благодаря новому дизайну в широком смысле этою слова»23. Что он понимает под дизайном или ре-дизайном и как он хочет решить эту проблему, желающие могут сами узнать из его работ. Увы, здесь я бы не хотел пускаться в пространные комментарии Кста­ти, об истине как категории эстетического писатель Карл Филипп Мориц, известный эстет, однажды упраж­нялся, стоя на одной ноге, и вдруг решил оторвать от пола и вторую ногу. Истина, с которой он непосредствен­но ознакомился таким образом, была несколько иной, чем эстетическая, она была просто жесткой.

Но вернемся к нашему рассмотрению, хотя, кто зна­ет, не обречено ли и оно на провал головокружительной экспансией эстетического. Исходя из эстетического объекта можно вести речь о предметной эстетике, и здесь мы имеем едва ли обозримое изобилие данностей и со­бытий: изобразительная эстетика, эстетика ландшафта (который может быть искусственно- или естественно-эстетичным), эстетика микромира, хеппенинг (happe­ning), bungee jumping , кинетика, инсталляция, индуст­риальная эстетика, архитектура, мода, виртуальная ре­альность, гастрономия, косметика, культуризм, концер­ты, литература и т. д. Предметности, события воспри­нимаются, познаются, духовно перерабатываются — таким образом, мы имеем дело с эстетикой восприятия (это — избыточное обозначение, поскольку по-гречес­ки «эстетика» уже означает «восприятие»). Внутри нее мы можем различать соответственно различным орга­нам чувств эстетику зрения, слуха, вкуса, осязания и обоняния, а также эстетику восприятия и/или не чув­ственного, но лишь представимого, концептуального ар­тефакта (исчезающий километр de Marias), эстетику

* Прыжки с высоты на привяли к амортизатору.

[65]

процессов работы мозга, которая ведет нас в область ней­рофизиологии или когнитивной биологии самой эсте­тики (Матурана). Воспринятые объекты вызывают в ре­ципиентах, потребителях (эстетика потребления) эф­фекты, ощущения, sensations*,впечатления, эмоции, что является уже темой эстетики воздействия; здесь мы раз­личаем эстетику очарования, переживания, удоволь­ствия, смущения, страха, террора, возвышенного, благо­говения, негодования и т. д. Далее, с точки зрения фун­кций и эстетических интенций, можно вести речь об эстетике интенциональности, эстетике истины и эсте­тике очарования, а также об эстетике обольщения, рек­ламы, пропаганды, утопии, провокации, развлечения, упаковки, маскировки, прославления, предохранения, изменения, демонстрации, творения, шока, следов и эк­сгибиционизма, причем их содержание, функции, ин­тенции и воздействия часто пересекаются. Но прежде всего — эксгибиционизм, поскольку то, что не представ­лено обозрению нашего эстетического наблюдающего об­щества, то и не воспринимается им, не существует, из­лишне. Наконец, следуя необходимости подведения не­кой черты, вообще можно было бы говорить о крити­ческой эстетике эстетических артефактов (интерпрета­ционные методы всякого рода, математические констатации a la Bense) и о теории или, лучше, о теори­ях эстетического феномена (и уже давно не только пре­красного), которые должны были бы по возможности охватить различные области опыта, если бы могли.

Насколько энергично настаивают такие философы, как Лиотар или Вельш, на том, будто бы философия сегодня есть эстетика и что надо бы называть «эстетику первой философией»24, настолько же, с другой стороны, нет со­мнений, например у Бубнера, в том, что эстетика как фи-

* Ощущения (фр.).

[66]

лософская теория искусства находится в неприглядном положении. Теория и предметная область эстетического настолько расходятся в своем развитии, т. е. теория на­столько отстает от эстетического производства, что тео­ретики лишь частично придерживаются определенных эстетических позиций. Лучше всего, когда художники одновременно со своей продукцией сами поставляют так­же и свои теории и критерии, по которым хотели бы быть оцененными.

À propos*,о прекрасном уже едва ли кто-то говорит, раз­ве лишь о красоте в природе, будь то закат солнца в Роки-Маунтине, о котором Матурана, эстетик биологии, дума­ет, что белки при виде его могут быть растроганы так же, как люди, или красочные структуры увеличенной и спро­ецированной на экран раковины или жемчужины, воспри­нятые публикой конгресса по эстетике в Ганновере всеоб­щим благосклонным «а-а-ах». Я спрашивал тогда себя: не проявляется ли здесь тайная, беспомощная тоска многих людей по естественно-эстетическому образцу, достоверно­сти, обязательности (что было бы совершенно в духе принца Рудольфа цур Липпе) посреди развязной, вы­шедшей из берегов предметной эстетики, под флагом которой bungee jumping или инсценировка ужаса fura delsbaus театральной группы из Барселоны выступают с теми же требованиями к эстетике, что и картина Мондриана**, или ready-made***— писсуар Дюшана*** *, или стул

* Кстати (фр.).

** Мондриан Пит (1872- 1944), нидерландский живописец. Со­здатель неопластицизма - абстрактных композиций из пря­моугольных плоскостей и перпендикулярных линий, окра­шенных в основные цвета спектра. *** Букв.: готовый продукт (анг.).

*** * Дюшан (Duchamp) Марсель (1887-1968), французский и американский художник, теоретик концептуального искус­ства. Представлял на выставках готовые бытовые объекты,например, велосипедное колесо, сушилку для бутылок и пре­словутый писсуар. В его произведениях на первом плане обычные объекты, перенесенные из бытового контекста в художественный, благодаря чему возникает «новая мысль относительно этого объекта». Моранди Джорджо (1890-1964) - итальянский художник.

[67]

пыток Моранди*. Ведь воскликнул же Шопенгауэр од­нажды: «Как все-таки эстетична природа!»25 Прекрас­ное или эстетичное, непосредственная растроганность, самоизвещающее аффицируемое бытие [selbstreferen-tielles Affîziertsein], — преимущественно в последнем значении я буду в дальнейшем употреблять понятие эс­тетического. Поскольку вечны лишь истины действен­но-эстетические и чарующе-эстетические (а не истин­но-эстетические, особенно религиозные), понятно, что прекрасное как только-прекрасное (поскольку оно лишь формально-прекрасное) теряет свою силу со временем и во времени, перестает действовать, аффинировать. А, в свою очередь, безобразное, разорванное, дисгармонич­ное, хаотичное, провокационное и перевернутое имеют шансы стать эстетическими.

[68]

Примечания

1 Nietzsche F. KSA. Bd. 13 S. 500.

2Ibid Bd. 1. S. 47.

3 Ibid. Bd. 13. S. 194.

4 Из доклада Ф. Лиотара «Эстетка и анэстетика» на конгрессе

«Актуальность эстетического».

5 Hegel Gottfried Wilhelm Friedrich, Werke, Frankfurt am Main,

1986. Bd. 13. S. 3.3.3.

6 Ibid. Bd. 13. S. 94.

7 Ibid Bd. 13. S, 95.

8 Ibid. Bd. 14. S. 230.

9 Lyotard François, Philosophie und Malerei im Zeitalter ihres Experimentierens. Berlin, 1986. Р. 31.

10 См.: Lyotard F. Essays zu einer affirmativen Ästhetik. Berlin, 1982.

11 Kierkegaard S. Entweder/Oder. Bd. 2. Köln; Düsseldorf, 1969. S. 27.3.

12 Ibid. S. 190.

13 Ibid. S. 191.

14 Ibid. S. 2,191.

15 Ibid. S. 198.

16 Ibid. S.203.

17 Adorno T. W. Ästhetische Theorie. Frankfurt am Main, 1973. S. 9.

18 Bohrer K. H. Die Grenzen des Ästhetischen // Die Zeit. № 34. 1992. 4. 9. S. 56

19 Из доклада Вольфганга Вельша «Эстетическое - ключевая ка­тегория нашего времени?» па конгрессе «Актуальность эсте­тического» (Typoskript. S. 16).

20 Ibid. S. 21.

21 Ibid.

23 Ibid.

24 Welsch W. Ästhetisches Denken. Stuttgart, 1990. S, 218.

24 Ibid. S. 155.

25 Schopenhauer A. Sämtliche Werke. Leipzig o. J. S. 474.

[69]

ЭСТЕТИЧЕСКАЯ КОМПЕНСАЦИЯ НЕДОСТАТКА ЭТОСА

Какое отношение имеет эстетическое к этическому (в смысле этоса), раз оно способно компенсировать недо­статок этоса? Я попытался ответить на этот вопрос в ра­боте Де-проецированный человек,отталкиваясь от Мета­физики скуки,но теперь, увы, мне придется кое-что по­вторить оттуда, хотя и в более развитом виде, чтобы за­тем обратиться к собственной цели настоящей работы — к вопросу об изначальной укорененности этического в эстетическом. В сущности все, о чем я говорю здесь и во многих других работах, держится на исследованной в Де-проецированном человеке антропологической структуре скуки, которую я обозначил также как антропологичес­кую разность [Differenz]. Когда я говорю «все», то, разу­меется, не имею в виду непременно все, но довольно мно­гое, может быть, большинство из всего и в первую оче­редь то, что опосредованно или непосредственно — ин­терпретативно — выводимо из скуки. Слово «скука» зву­чит банально, тогда как horror vacui - лучше, a ennui — элегантнее с экзистенциалистски-литературной точки зре­ния. И тем не менее благодаря соотнесению со временем, с тем, что предполагает осознание времени, сознание во­обще, слово скука* говорит о чем-то большем или о чем-то другом, нежели, например, nausée или мировая скорбь, выражающие негативное отношение к миру, собственно,

* Немецкое die Langweile, обычно переводимое на русский как «скука», но смыслу соотнесено со временем, буквально означая «долгое пребывание», «затянувшееся некоторое время» (eine Weile lange Weile) или попросту «нудное течение времени».

[70]

распадение на субъект и объект, без которого невозмож­но осмыслить скуку. Психическая пустота, психическое ничто, anima morte,психическая оцепенелость, неподвиж­ность, а также меланхолия, депрессия, но прежде всего le trou d'être - ее синонимы.

В скуке, «затянувшемся некотором времени» [Lange-Weile), в сознании и чувстве слишком длительного пусто­го времени и одновременном осознании пропасти между Я и миром (скука и отдаленность от мира взаимосвяза­ны) Я тяготится самим собой. Нужно что-то предпринять, чтобы прогнать скуку и психическую пустоту, преодолеть отдаленность от мира. Тем самым скука является для че­ловека поводом делать нечто большее, чем удовлетворять физические потребности, она — мета-физический повод, выходящий за пределы физических потребностей. Она — просто повод для метафизических движений (а согласно Шопенгауэру1, у человечества есть два побуждения: нуж­да, т. е. физическое, и скука, т. е. мета-физическое). Воз­никает вопрос, изменяет ли человек, побуждаемый скукой, лишь что-то в себе, лишь психически, или изменяет также что-то в мире. При таком мета-физическом понимании скуки как побудителя к деятельности, как мета-физичес­кого умножителя деятельности обнаруживается альтерна­тива: либо Я определяется посредством самого себя (Я=Я), либо оно определяется в качестве Я посредством Другого (Я= Другое). Первое — эстетическая, второе — этическая (в смысле этоса) формула самоопределения. В формуле Я=Я целью деятельности Я является оно само, все дей­ствия Я служат стимуляции, приведению себя в психичес­кое возбуждение, чтобы прогнать скуку. Психическое воз­буждение, следовательно, экстаз, упоение, speed*;эмо­ции — pendant противоположность скуки. В формуле Я=Другое деятельность Я определяется Другим и сверя-

* Стремительность, скорость (англ.).

[71]

ется с ним, определяется таким образом, что Я движет­ся в направлении к Другому, трансцендирует, эк-зистирует. Итак, формула Я=Я читается не как закостенелая формула, поскольку Я как раз хочет быть не только Я, не оставаться лишь Я. Оно стремится вовне, прочь из заточения Я=Я. из неподвижности, из нудного течения времени, лишенного событий, из состояния, в котором оно вновь и вновь стоит у себя поперек дороги и споты­кается о собственное Я только потому, что оно, неопре­деленное, не способное к определению через Другого, обречено каждое мгновение понукать себя, стимулиро­вать к психическому изменению, психическому превра­щению в Другого, к движению — ради того, чтобы жить. Если я полагаю, что основания мета-физической де­ятельности лежат в скуке, т. е. в эстетическом как в пси­хическом, эмоциональном движении, и если я рассмат­риваю скуку в какой-то мере как a priori для того, чтобы человек, подверженный скуке и вынужденный избав­ляться от нее, мог действовать не только непосредствен­но из-за нее, но также ради ДРУГОГО, ради цели, то следовало бы показать, как Другое для Я может консти­туироваться таким образом, что Я действует уже не не­посредственно от скуки, но благодаря опосредованию Другим, ради ДРУГОГО. Или, короче говоря, мне те­перь следовало бы показать, как этическое может быть основано в эстетическом. Предположения о том, что это возможно, у меня были уже давно, однако лишь два-три года назад они приняли свои очертания после того, как в Де-проецированном человеке я указал не только на негацию метафизики, этоса, смысла, Другого (Бога), но и на эстетическое как на компенсацию негации смысла, а ос­нование эстетического усмотрел опять же в скуке. За­тем в той же работе исходя из ситуации де-проекции радикальной автономии человека, ее апории, я поста­вил вопрос о ре-проекции, о возможности нового этоса,

[72]

с современной точки зрения, как альтернативы по отно­шению к вынужденности или необходимости эстетичес­кой компенсации. Прежде всего я принимал во внима­ние масштабы ущерба, наносимые потребительской эсте­тикой окружающей среде. Правда, присоединяясь к Homo ludens Хёйзинги и другим, я попытался уже в Де-проеци­рованном человеке выстроить цепочку «скука — игра — ма­гическое — культурное - целенаправленное действие». Однако были оставлены без внимания этические вопросы в узком смысле слова, а именно: не имеют ли этос вообще, т. е. в изначальном, антропологическом смысле, а также этика и мораль свои a priori в скуке как мета-физическом стимуле для превосхождения своего собственного Я и про­ецирования себя на Другое.

Если скука в своих манифестируемых и латентных формах, вследствие ликвидации метафизики, смысла и т. д., является ныне экзистенциальным и социологическим фактом и является из-за своей невыносимости, смертель­ности перманентным поводом к своему снятию, то, по-мо­ему, есть основания предполагать, что метафизика в каче­стве Другого, в качестве этоса, является продуктом или ответом на мета-физическую потребность человека трансцендировать свое Я к Другому, чтобы не быть лишним, напрасным. Вопросы о способности людей к жертвам вплоть до самопожертвования могут получить разреше­ние при учете этой мета-физической потребности или, лучше, метафизического ответа на мета-физическую по­требность в трансценденции. И при этом не важно, о ка­ких метафизиках идет речь, о каких Богах, о каких идеях, целях, конституирующих для Я того ДРУГОГО, ради ко­торого оно эк-зистирует.

Можно и нужно ужаснуться, если подумать о том, сколько людей отдали свои жизни ради пустого ИМЕ­НИ, ради НИЧТО (в онтологическом смысле), т. е. зря, напрасно, но, с другой стороны, следует согласиться с

[73]

тем, что с субъективной точки зрения эти люди прожи­ли жизнь эк-статично, насыщенно. Так, Ницше считал, что лучше хотеть ничего, чем ничего не хотеть, и поэто­му брал на себя бремя Сверхчеловека, исходя из своего horror vacui.Об этом свидетельствуют, например, такие высказывания: «...то, что я при исполненной невыноси­мых страданий жизни все же направляюсь к цели, уже искупает суровость и тяжесть жизни»2; «...все тоскливо, болезненно-dégoutantV; «это численное превосходство болезненных, по меньшей мере, затуманенных дней со­вершенно ничего не говорит вселенной об отчаянной скуке, в которой пребывает всякий и без "distraction глаз"»4.

Впрочем, тем легче нести ответственность за наш «те-оцид», если мы признаем антропогенное происхождение богов из нашей мета-физической потребности. Множество зачастую противоречивых и претендующих на исключи­тельность богов все же совсем не то, что онтологическое доказательство подлинного Бога. И если задуматься о патриотизмах и прочих фанатизмах всех мастей, то нуж­но и здесь спросить себя, кто должен платить за насы­щенную, эк-статическую этическую жизнь, даже если эта жизнь в конце концов сама пожертвовала собой, и за что платить?

Здесь я не буду последователен, т. е. пока еще не буду пытаться обосновывать этическое в эстетическом, выводя что-то из того, что мне встретится лишь позже. Итак, я пока остановился на компенсации этического или, точ­нее, негации этоса посредством эстетического, показан­ной в Де-проецированном человеке из мета-физической перспективы. Кратко проблему можно сформулировать следующим образом: либо Я инициирует свое движе­ние к цели, к ДРУГОМУ (БОГУ), отдавая ему в залог

* Отвратительно (фр.).

[74]

свой дух, свое тело, свое время, либо ему приходится сделать целью своих действий инициацию (психичес­кое).

По существу, как говорилось выше, не важно, о ка­ком Другом идет речь. Это может быть Бог. polis,какая-нибудь задача, идея, женщина (моя гетеросексуальная перспектива неизлечима при всем сочувствии гомосек­суализму), футбольный клуб, абсолют, партия, авто, Aliadooh,«бытие». Важно то, что это — Другое по отно­шению к Я и является в образе Другого, что оно духов­но-психически аффицирует, настраивает, захватывает, поглощает, овладевает, делает Я одержимым, совершен­но послушным, короче, Я идентифицируется с Другим согласно уже упомянутой формуле: Я семь Другое. Ес­тественно, я не Бог, не авто, не женщина, я — Другое лишь в смысле перманентно имеющейся во мне идеи, знака, представления, сигнификанта, а соответствует этому сигнификанту сигнификат или не соответствует ничего, т. е. соответствует ничто,— это ничего не значит. От сигнификации остается лишь сигнификант для Я, что-то зна­чащее для Я. Я могу воспитать в моих детях веру в Aliadooh,и мои дети будут драться за Aliadooh на школь­ном дворе, если их школьные товарищи станут насме­хаться над Aliadooh,хотя Aliadooh всего лишь знак, имя, звук, мое изобретение. Идентификация Я с Другим кон­ституирует его идиосинкразию, его чувствительность, и тот, кто оскорбляет моего бога, оскорбляет меня и мо­жет отправляться в ад. Так же и тот, кто повреждает лак на моей машине (я уже упоминал этот пример патоло­гической эстетической идиосинкразии), царапает не только мою машину, но и лакировку моей души, а пото­му заслуживает ареста. «Я есмь Другое» означает: Я не только Я, но и все, в чем оно нуждается, в данном случае нуждается мета-физически, и исходя из чего оно ис­толковывает себя метафизически. Этой формулой опи-

[75]

сывается сакральное пространство идентификации5, ос­квернение которого не остается без последствий, часто непонятных, несуразных с точки зрения внешнего на­блюдателя. «Я есмь Другое» (знак, Бог, задача, мое авто) означает, кроме бытия-идентификации, также и еще-не-Другое-бытие, становление, движение во времени, по­скольку Другое, которое есть я и определяет меня, ожи­дает от меня определенного отношения, определенного образа действий, причем это ожидание спроецировано мною на Другое или выведено из ДРУГОГО. Бог ожи­дает от меня богоугодной жизни, хочет быть чтимым мною; женщина, которую я люблю, хочет быть лелее­мой мною, даже если я тем самым действую ей на не­рвы; моя машина хочет каждое субботнее утро быть по­мытой и отполированной мною; этот текст хочет, в кон­це концов, быть дописанным до конца; «истина бытия» хочет быть мыслимой Мартином Хайдеггером на про­тяжении его жизни, поскольку при этом бытие откры­вает себя; мой футбольный клуб хочет быть встречае­мым мною с восторгом и преследуемым мною и так да­лее. Иначе и короче говоря, в сильной идентификации Я=Другое не я хочу, а ДРУГОЕ хочет, мое alter ego,мое отражение; все, что я делаю в этой идентификации, этой лояльности, в этом послушании и принадлежности я делаю ради ДРУГОГО: ради Бога, отечества, моего дела, моего авто, моего текста. Я не задаюсь вопросом, чего хочу, например, лучше ли смотреть в окно или совер­шать променады вокруг дома, вместо того чтобы сомни­тельным образом прогонять скуку, описывая ее. Так, ДРУ­ГОЕ конституирует мой ЭТОС, мой СМЫСЛ, мою МЕТА-ФИЗИКУ. ДРУГОЕ для меня - ЖИЗНЬ, я экзистирую лишь ради и посредством ДРУГОГО. Без ДРУ­ГОГО я ничто и тону в ничто. И все это звучит чертовски теологично! Здесь Я определяет себя посредством ДРУ­ГОГО, Я в долгу перед ДРУГИМ, ДРУГОЕ располагает

[76]

Я, инструментализирует Я, делает его своим слугой, кре­постным, рабом. Становясь САМОЦЕЛЬЮ, оно снимает корыстно-расчетливые стратегические мысли и действия Я. ДРУГОЕ ожидает от Я определенного поведения, Я подвергается определенным ожиданиям ДРУГОГО и должно им удовлетворять. Можно сказать также, что Я должно приравнять себя ДРУГОМУ, что оно эк-зистенциально должно: дух, тело, время, нечто одолженное, что предваряет всякое моральное возникновение виновно­сти, имеющее место лишь там, где Я не соответствует ожиданиям ДРУГОГО.

Итак, «Я есмь ДРУГОЕ» означает: я есмь ДРУГОЕ как становящийся, я — на пути к ДРУГОМУ, трансцендирую к ДРУГОМУ, нахожусь в движении к ДРУГО­МУ, и в этом бытии-в-пути я использую, расходую себя в ДРУГОМ. ДРУГОЕ - ПРИМАНКА [ATTRAK­TION], ЧАРОДЕЙСТВО для Я, его ПРИБАВОЧНАЯ ЦЕННОСТЬ, имеющая большую цену, чем Я. Я снима­ется в ДРУГОМ, сублимируется благодаря ДРУГОМУ, посредством негации Я. Статус, влиятельность ДРУГО­ГО, его властность над Я проявляется лучше всего там, где Я не только готово жить ради ДРУГОГО, ради его ПРИБАВОЧНОЙ ЦЕННОСТИ, но и умереть. Одна­ко, как обычно, это можно перевернуть: в конечном сче­те Я стремится к ДРУГОМУ лишь потому, что оно ис­ходя из своей мета-физической нуждаемости в бытии-ради-ДРУГОГО постоянно существует и действует ради себя самого, когда действует ради ДРУГОГО. С этой точки зрения, альтруизма в обычном смысле слова не существует, альтруизм — не что иное, как эгоизм, двига­ющийся обходным путем.

И еще раз о Хайдеггере. Десятилетиями он двигался мыслью по крутой тропе к вершине бытия, все кружил и кружил в тавтологиях, заговаривая бытие. Достиг ли Хай­деггер «истины бытия», держало ли бытие себя откры-

[77]

тым для Хайдеггера, услышал ли Хайдеггер в Шварцваль­де голос бытия в молве гор, лесов и крестьянских дво­ров6? Мы слышим и читаем о том. как важен «вопрос о вопрошании бытия»: он «является одним из существен­ных основных условий для пробуждения духа и вместе с тем для первоначального мира исторического существо­вания вот-бытия [Dasein], и вместе с тем для обуздания опасности помрачения мира, и вместе с тем для приня­тия исторической миссии нашего народа западноевро­пейской средины»7. Оставим в стороне пафос вещаний Хайдеггера народу. Ввиду возвышенных, прямо-таки судь­боносных для человечества ожиданий, проецируемых на решение вопроса о бытии, было бы почти неприлично или чудовищно подозревать, будто бытие при известных обстоятельствах могло бы быть лишь знаком, именем, го­лубым туманом, фантомом, блефом, самообманом, фата-морганой. Скорее бытие здесь онтологическое или же просто фундаментально-онтологическое.

В этой связи мне хотелось бы рассказать небольшую приватную историю. Как-то в последние годы моего пре­бывания в гимназии и в начале университетских лет во Фрайбурге, увлеченный «бытием» Хайдеггера, я отстра­нился тогда от моего христианского Бога и под чарами «бытия» писал в 23 года работу об онтологической диф­ференциации, которая была принята Максом Мюлле­ром в качестве диссертации. Столкнувшись неожидан­но, хотя, разумеется, в результате длительного процесса, с трудностями относительно «бытия», я решил просить совета лично у Хайдеггера (у кого же еще!) и был при­глашен им на чай в его дом во Фрайбург-Церингене. Из его библиотеки открывался вид на свободно простира­ющийся ландшафт, не пересекаемый проводами; хозя­ин лишь изредка и бегло смотрел мне в глаза. В ходе беседы я высказал Хайдеггеру предложение восприни­мать бытие всего лишь как понятие. Хайдеггер возра-

[78]

зил: «По-нятие [Be-griff]? Что вы хотите им понять [begreifen]?» Он был совершенно прав: я и сам тогда уже не мог с каких-то пор поймать [greifen] хоть что-нибудь «бытием»; им я поймал пустоту — большего я им не по­нимал. Казалось, бытие отправилось погулять вслед за Богом. Хайдеггер тогда добавил буквально следующее: «Я думаю об этом вот уже 40 лет. Вы пришли к тому пункту, где Вы видите еще лишь все в черном [schwarz]». И вдруг мне стало ясно, что я вступил если и не в «про­свет бытия», то хотя бы в ясность моего собственного сознания: этим путем я дальше не пойду. Простившись с Хайдеггером, я распростился также и с онтологической дифференциацией, отказался от подготовки диссерта­ции у Метамакса (наверстывать упущенное мне при­шлось другим путем) и никогда больше не касался той работы. Почему я упомянул об этом? Потому что беседа с Хайдеггером стала для меня ключевым философским переживанием, а на основе этого опыта, который повел меня от бытия к существующему [Seienden] и к со-существующим [Mit-Seienden], удалось, как мне кажется, понять кое-что лучше, в том числе и Хайдеггера. Нако­нец, я рассказываю эту историю потому, что она вписы­вается в контекст. С мета-физической точки зрения бытие для Хайдеггера не что иное, как ДРУГОЕ, а в ка­честве ДРУГОГО - ИМЯ, а за этим именем не стояло ничего, т. е. стояло НИЧТО. Потому Хайдеггер так ни­когда и не смог достичь истины бытия, разве что истина бытия и была как раз НИЧЕМ. Чем она и является на самом деле. И мне кажется, что у Хайдеггера не было в мета-физическом и эк-зистенциальном плане никакого интереса достичь истины бытия, не было интереса мочь достичь ее. Ведь окажись она достигнутой, куда бы он далее эк-зистировал?

Я есмь ДРУГОЕ, ДРУГОЕ в качестве моего ЭТОСА, моей ЭКЗИСТЕНЦИАЛЬНОЙ ВИНЫ. Без ДРУ-

[79]

ГОГО я — ничто, я растворюсь в ничто, в horrorvacui.Не аффицируемое, не побуждаемое к движению ДРУГИМ, Я должно аффицировать и двигать само себя. Не про­ецируемому на ДРУГОЕ как на САМОЦЕЛЬ, не дей­ствующему ради этой САМОЦЕЛИ, ему пришлось бы сделать свое собственное Я целью своего действия. Не опосредуемое ДРУГИМ, де-проецированное на соб­ственное Я, оно вынуждено сделать Другое средством для того, чтобы освободиться от своей де-проекции, из тавтологического заточения Я=Я. Не воздействуя на мир, на внешнюю действительность, оно вынуждено воз­буждать психическое. Гелен называл такой процесс, при котором Я становится целью действия, инверсией на­правленности мотива. На место эстетики истины обя­зующегося, состоящего в долгу перед ДРУГИМ челове­ка, вступает теперь эстетика воздействия, эстетика оча­рования никому и ничем не обязанного человека. Эти­чески обесцененный мир обладает лишь эстетической ценностью. Как раз это подразумевает Ницше, когда го­ворит, что существование и мир могут быть оправданы только в качестве эстетических феноменов. Ценности явлений становятся существеннее этических и потре­бительных ценностей [Gebrauchswerten]. Существеннее потому, что они становятся психическими потребитель­ными ценностями первой степени. Не руководимый более представлениями и идеями эстетический чело­век только чувствам позволяет еще руководить собой, становится предрасположенным сиюминутно, внезапно отдаваться зрительным и слуховым впечатлениям. Чув­ства делают мир еще и чувственным, чувственно вос­принимаемым, а таковым он становится только тогда, когда возбуждает нигилистическую душу. Искусство, дизайн, всякого рода артефакты могут только тогда что-либо значить для эстетического человека, когда они оча­ровывают и потрясают душу.

[80]

Обусловленность спасения души эстетического че­ловека эстетическими артефактами может привести к причислению некоторых деятелей искусства к лику свя­тых. В качестве примера можно взять Тапиеса*. Ведь Тапиес лишь изготовляет картины так же, как другие изготавливают юбки или пиджаки, а мифические и ме­тафизические истории, которыми он закулисно-трансцендентно оправдывает свои произведения, не делают его картины лучше; они важны и значительны лишь для тех визуальных эстетов (например, для Борера8), кото­рые с удовольствием слушают подобные истории и ко­торые за видимостью картины высматривают нечто большее, хотят узреть незримое, разумеется, духовным оком.

Картины как чувственное присутствие в качестве эпифании** чего-то такого, что из-за отсутствия видимости миметически уже непредставимо, — вот что подразуме­вают фанатичные эстетики истины под абстракцией. Мно­гие художники не довольствуются тем, что их картины будут восприняты лишь в модусе эстетического воздей­ствия; они хотят даже за кулисами картины сообщать истину, опасаясь, что их картины могут лишь нравиться, употребляться, использоваться чарующе-эстетически, тогда как истины, прежде всего трансцендентные, долж­ны быть вечными. Строго относится к такого рода искус­ству и образу действия критик искусства Ханно Ройтер: «Я не считаю картины ни истечением полубожественно­го невыразимого сознания, ни интуициями демоничес­ких сил, но принимаю их за халтуру. Картины — это по-

* Тапиес (Tapies) Антоми (р. 1923) — испанский художник и теоретик искусства, один из лидеров абстракционизма. Его картины, написанные в мрачных тонах, нередко истолковыва­ются как символический протест против режима Франко. ** Явление (греч.).

[81]

требительские товары (и если они не являются таковы­ми, то должны стать), как туалетная бумага, каблуки, ниж­нее белье, книги — их употребляют; это означает, что их используют конечное время (для чего они всегда и год­ны) и затем выбрасывают (как всегда)»9.

С точки зрения эстетики воздействия картины, эс­тетические знаки, ничего не репрезентируют, они — чи­стое чувственно-воспринимаемое присутствие, которое аффицирует или не аффицирует психику лишь до тех пор, пока длится их присутствие. Но для Макса Бензе10 с его эстетикой констатирования [Konstatierungs-ästhetik], которая не признает никакого референта или сигнификата, трансцендирующего материальность кар­тины или текста, и этого было слишком много. Картины и тексты служили ему лишь для математических расче­тов; вопрос о том, хороши они или плохи и как они дей­ствуют на зрителя или читателя, не имел значения и был изначально устранен. Но все-таки Бензе был исклю­чением, а эстетические артефакты живут сегодня пре­имущественно как действенно-эстетические и как тако­вые чувственно являются зрителю.

Для нигилистической эстетической души жизненно необходимое значение смогла приобрести видимость как психическая потребительная ценность [Gebrauchs­werte] в отличие от физической потребительной ценно­сти (заметим, что Маркс не знал этого противопостав­ления, а в XX столетии, пожалуй, тоже об этом не дога­дывались в полной мере), что привело в области дизай­на обиходных вещей к замене формулы домоустройства form follows function*постмодерной формулой function follows form until disfunction**.Например, стул пыток

* Форма следует за функцией (англ.).

** Функция следует за формой - вплоть до дисфункции

(англ.).

[82]

Моранди с серпом и молотом, идеологическим симво­лом, иронически-эстетически применяемым в качестве спинки, непригоден для долгого сидения на нем. Андреа Бранзи, теоретик и поборник nuovo disegno*,в ходе од­ной дискуссии11спросил меня, не хотел ли бы я, вне за­висимости от цены, приобрести этот стул. Я ответил, что тогда мне пришлось бы приобрести два стула — один для сидения, а другой для созерцания, что вынудило бы меня, если последовательно проделать то же самое и в отношении других вещей, к увеличению жилой площа­ди. Я настаиваю на том, чтобы учитывать в дизайне сту­льев не только лишь зрительно-эстетическую, но преж­де всего седалищно-эстетическую точку зрения (эсте­тическую — в смысле ощущения), т. е., в конечном сче­те, я ратую за то, чтобы считать удобство сидения пер­востепенным, в отличие от установленного ещё Bauhaus абсолютного первенства красоты по отношению к функ­ции.

Согласно чувственно-эстетическому (зрительно-эс­тетическому, слухо-эстетическому и т. п.) и соответ­ствующему действенно-эстетическому образу мысли, легитимно все, что чарует, стимулирует нигилистичес­кую душу. И было бы в духе постмодерна придумать также свастику вместо серпа и молота в спинке нового стула дизайна от Моранди, как и серо-полосатые, инс­пирированные концлагерями пижамы одной японки-модельера, т. е. игнорировать этическо-идеологическую идиосинкразию. Нигилистическому Я нужно выр­ваться из своего Я, стать отрывающимся, увлекающим­ся. Нигилистическое Я мыслит эгоцентробежно [egofugal], топофобически [topophobisch], исходно [wegkünftig], а не приходно [hinkünftig], не филотопически [philotopisch]. Следовательно, с нигилистичес-

* Новый дизайн (исп.).

[83]

кой точки зрения, мир (люди и вещи) имеет ценность лишь в функции его эстетической способности прово­цировать, прельщать, побуждать, увлекать, захватывать. И поскольку раздражители действуют лишь пока вли­яют на Я и расходуются, эстетический мир видений [Erscheinungswelt] должен перманентно обновляться. Неверность вещам и людям, которые ценятся лишь эс­тетически, как я уже показал в Де-проецированном че­ловеке,является в той же мере психической необходи­мостью, в какой она стала социальной добродетелью в потребительско-эстетическом обществе, настроенном на перманентное экспансивное производство и потреб­ление. Пример с Моранди поясняет это: зрительно-эс­тетическое и, значит, действенно-эстетическое потреб­ление стульев беспредельно (экономика и реклама спо­собствуют этому, опираясь в том числе на аргументы в пользу политики полной занятости), тогда как с точки зрения седалищно-эстетической потребительной цен­ности одного стула вполне достаточно на всю жизнь. Критерий эстетического, перемещенный в психику вследствие замены эстетики истины эстетикой очаро­вания и воздействия, позволяет считать и объявлять эстетическим все, что приводит в возбуждение, гонит вовне и вдаль нигилистическое Я. Тело нигилистичес­кого Я, де-проецированное от Другого, редуцирован­ное к physis*и мета-физической потребности, тоже эс­тетически используется, инструментализируется, экс­плуатируется, мобилизуется, расширяется, «простира­ется» (Лиотар)12 и сенсибилизируется в качестве ис­точника удовольствий, переживаний во всех их чувственно-физических измерениях: гастрономичес­ком, сексуальном, хватательном, упаковывающем (ср. упакованный Христо Рейхстаг) и др. Избавленное от

* Природа (греч.).

[84]

этическо-идеологического корсета, сковывавшего от­ношение людей к миру, автономное нигилистическое Я свободно. Все люди, попадавшие в этот корсет, были стиснуты более или менее сходным способом -- опре­деленным воззрением на правильное устройство мира, на доброе и злое, красивое и некрасивое и соответству­ющими способами деятельности. Автономное нигили­стическое Я свободно воспринимать мир уже не как это должно, но как ему угодно [beliebt]; оно стало от­крыто восприятию, больше смотрит, слушает, пробует на вкус то и другое; а что ему годится, диктуется ис­ключительно интересом восприятия, именно мета-фи­зической нуждаемостью, значит - его потребностью латать прореху в бытии. «Fait,n'importe quoi"(Тьерри де Дюв)13. Кому нравятся дыни, а кому кавалерийский офицер (русская поговорка). Если бы только это. С предметно-эстетической точки зрения эстетическая прихотливость простирается от пустых и потому еще более формально-болтливых картин, от «украшения» (Вельш)14 наших городов до облагороженного дизай­ном и товарно-эстетически упакованного мира наших потребительных ценностей; от товарно-эстетических потребительных ценностей до их рекламы, выдающей себя за искусство (супер-эго Михаэля Ширнера15); от наркотической зависимости в топофобном путеше­ствии до bungee jumping;от рок-концерта до оглуши­тельного рева реактивных истребителей; от морицевских* фантазий разрушения через хеймовскую** рево-

* Мориц (Moritz) Карл Филипп (1756 1793) - немецкий пи­сатель.

** Хейм (Heym) Стефан (р. 1913) немецкий писатель, в своих романах выступивший с острой критикой тоталитарных режи­мов.

[85]

люционную и баррикадную ностальгию, юнгеровскую* военную эстетику добоснийско-сербского террорис­тического туризма и т. д. Другие могут быть замучены пытками до смерти, как в snuff movie**,или пасть под градом гранат — шутка, довольство, переживание, жизнь скучающей нигилистической западной души оп­равдают это. Так, освещаемая телевидением война в Персидском заливе была рентабельна не только эконо­мически для нефтяного бизнеса, но и эстетически — для многих миллионов людей, как, впрочем, и для пи­лотов США, задействованных в абстрактной, чистой, без грязи и пыли, в известном смысле, бестелесной ап­паратной войне; они сидели в своих кабинах, как дети за игровыми автоматами. «И ведь великого мы хотим; наша душа хочет простираться далеко, наша сила вооб­ражения желает охватить многое. Как только эта цель достигается, все, чего хотелось, может сгинуть» (Мориц)16. Когда зло сулит удовольствие, осуществляется постмодернистская метаморфоза этически демоничес­кого в эстетически благоприятное. Впрочем, «bungee jumping is an esthetical question», «a very good feeling» (Деррик де Крецкове)17 — эстетика паники. В мире, который больше не требует Я, не бросает ему вызов, делает его излишним, одинокое Я вынуждено бросить вызов самому себе: при помощи bungee jumping сбра­сывает с высоты тело, этот лишний балласт, непосред­ственно к границе между бытием и небытием, чем вы-

* Юнгер (Junger) Эрнст (1895-1998) — немецкий писатель и философ. Его романы, публицистика и философская эсссистика содержат критику современной цивилизации с иррационалистических и нигилистических позиций. ** Гнетущее кино (англ.). Речь идет о документальных съемках и показе реально произошедших убийств, насилия, пыток и г. п. С некоторого времени такие фильмы рассматриваются как осо­бый стиль кинопроизводства.

[86]

зывает чудовищное напряженно-расслабленное ощуще­ние, достигает великого, а именно дарит самому себе жизнь. Туризм с авантюрами и борьбой за выживание, скалолазание в экстремальных условиях, автолихачество с ездой в обратном направлении, русская рулетка относятся к тем эстетическо-игровым вызовам себе, в которых развлечение, «эйфория» (Месснер18) тем ин­тенсивнее, чем в большей мере ставкой игры является собственная жизнь. Вершина-восьмитысячник — пара­дигма ситуации, в которой мета-физически нуждаю­щийся человек, не затребованный, не пользующийся спросом в сегодняшнем обществе, не желающий жить плоской банально-эстетической жизнью, вынужден ставить себе цели, которые нужны лишь для того, что­бы выдернуть свое Я из себя, привести в движение вре­мя, катапультировать себя. Вершинные цели это — Дру­гое, предлог мета-физического удовлетворения, эрзац трансценденции. Предлог, говорю я, поскольку на вер­шинах никто ничего не терял. Где жизнь стала легкой, ее нужно время от времени искусственно утяжелять ради обострения чувства жизни.

Прихоти, стечения обстоятельств, апории, «осцилля­ции» (Ваттимо)19... В первую очередь нигилистическое Я знает лишь одно: прочь из тавтологической идентично­сти Я=Я, прочь из прорехи бытия. И то, как оно эстети­чески инструментализирует мир ради психической аф­фектации, ради эстетического, зависит от состояния Я, от теперешней скуки, поскольку она не что-то абстракт­ное, отвлеченное, но конкретная, индивидуальная, воз­никающая у определенных людей с их соответствующи­ми возможностями, опытом, потребностями и жизнен­ными мирами. От скуки я могу пойти в кино, могу ин­формироваться до помрачения перед телеэкраном, ку­рить, искать проституток, веселиться до смерти, ходить по магазинам, объедаться тортами, пьянствовать, изме-

[87]

нять дизайн моей квартиры, мастурбировать до истоще­ния, бить гомосексуалистов, bungee jumpen,мчаться на мотоцикле неведомо куда, «чтобы скорее там оказаться»20, смотреть snuff movie и многое другое. Решающим крите­рием для всех этих многообразных, полиморфных деятельностей является, в конечном счете, их направленность на то, чтобы стимулировать нигилистическую душу, раз­веять чувство ненужности рождения и жизни, а не на то, чтобы совершить в мире что-нибудь определенное, быть полезным обществу, религии, партии и другим. Да и к чему и как быть полезным обществу, если само общество стало чем-то абстрактным, анонимным. Общественная гу­манитарная деятельность осуществляется организация­ми и институциями, выполняется людьми, которые де­лают свою работу и получают за это деньги, как и все, занимаются ли они исследовательской деятельностью или производят на конвейере автомобили. И налоги платят именно для того, чтобы те могли пойти на заработную плату общественно-политических деятелей, которая опять же облагается налогами для социального обеспече­ния.

Нигилистические прихоти и стечения обстоятельств сводятся к тому, каков человек, преобладает ли в нем зрение, слух, сексуальная потенция или фрустрированная этика. Тем не менее мета-физический вопрос во мно­гих случаях остается открытым, без этического или эс­тетического ответа. И сюда, в этот мета-физический ва­куум, мета-физический пробел, который одновремен­но является экзистенциальной брешью конъюнктуры, устремляются с плакатов, телеэкранов и журнальных страниц готовые помочь руководители и соблазнители или коробейники-распространители, предлагая истину-добро-красоту, рекламируя красивые, отличные товары, агитируя за определенные ИМЕНА, ЯРЛЫКИ, МАРКИ, чтобы освободить нигилистическое Я от его апорий, выр-

88

вать из бреда прихотей, сделать прихотливое вновь не­прихотливым, пододвинуть под ноги неустойчивому, ли­шенному почвы Я опору [Halt] (это основная категория эстетического у Вельша), хотя бы всего лишь для несколь­ких шагов. «Когда уже нет соблазна, это «смертельная» утрата. Быть мертвым — значит уже не соблазняться, т. е. не быть соблазняемым», — говорит Бодрийар21. Однако еще до него Киркегор представлял «соблазнителя»22 в ка­честве эстетической фигуры. Развлекатели, соблазните­ли, затейники, парикмахеры, приободрители, дарители надежд, шоу-бизнесмены, звезды футбола и певцы явля­ются сегодня идолами и иконами нашего эстетически диссипативного общества. Они играют ту же роль, которую когда-то удерживали за собой кудесники, гуру, священни­ки и философы. Ведь нигилистическое Я желает быть со­блазненным, а будут ли заниматься этим делом в наших торговых центрах экзотические религиозные соблазните­ли, которые в случае успеха отправят нигилистическое Я в trip*на всю жизнь или даже за пределы жизни на вечные времена, или этим будут заниматься эстетические соблаз­нители, это с мета-физической точки зрения эгоцентробежности в конце концов не имеет значения. Однако автоно­мия нигилистического Я у соблазненного обращается в эти­ческую или эстетическую гетерономию23, и тогда уже не ав­тономное Я инструментализирует свой мир, а оно само инструментализируется, используется, управляется своим соблазнителем.

В той мере, в какой окружающий мир, вещи и люди для эстетического человека имеют ценность лишь в каче­стве функции, способности очаровывать, стимулировать, соблазнять, всякий отдельный человек имеет ценность для другого лишь постольку, поскольку он соблазняет и оча­ровывает. В нигилистическом обществе скучные для дру-

* Экскурсия, прогулка (англ.).

[89]

гих, бесполезные, ненужные люди — это те, кого следует избегать (по Киркегору, это — глупцы, тогда как скуча­ющие от самих себя — интеллектуалы, а Ницше их счи­тал аристократами). Как уже было сказано, в эстетиче­ском обществе недостаточно лишь потреблять эстетиче­ское, нужно также и самому производить его, чтобы иметь возможность участвовать в игре соблазна и оча­рования. Нужно самому привлекать к себе взгляд дру­гого, поражать, бросаться ему в глаза, т. е. быть воспри­нимаемым. Так, отражение в глазах другого, восприни­маемость другими становится благодарным подтверж­дением того, что твое существование не напрасно, что ты нужен хотя бы эстетически, а для эстетического че­ловека это уже немало, это — все. Percipi, ergo sum. Лишь поскольку меня воспринимают, я существую. Итак, важ­но эстетически воспринимаемое самоудостоверение в глазах других. То, что форма преобладает над истиной, было установлено уже Готтфридом Бенном. В эту роль невольно втягиваются и преподаватели университетов. Оказывается существенным не то, что сказано, но как сказано то, что сказано, и как вообще подают, представ­ляют себя студентам в качестве преподавателя, т. е. су­ществен внешний, формальный план. И тот, кто наруша­ет эстетические границы приемлемости, должен оказать­ся не у дел.

Между этическим и эстетическим подчас трудно про­вести границы. Я не знаю, сколько идеологии в головах у skin heads*,из-за скуки ли они избивают и убивают го­мосексуалистов и турок или по идеологическим убеж­дениям. Для тех, кто совершает преступление от скуки, жертва случайна, ею может оказаться любой. Многим скучающим героям, чтобы пустить в ход кулаки, доста­точно, если не понравился нос случайного прохожего.

* Праворадикальное молодежное движение.

[90]

Чтобы оправдать, сублимировать простое нигилисти­ческое удовольствие от насилия, надо было бы под skin heads подвести какую-нибудь расистскую идеологию.

Ты видишь турка/в трамвае,/он смотрит на тебя как-то/провоцирующе,/тогда ты просто встаешь/и бьешь его, / ты вытаскиваешь свой нож/и колешь им семнадцать раз.

Для жертв, разумеется, все равно, по каким мотивам они были избиты, а насильники в любом случае получа­ют удовольствие. И если skin heads совершают преступ­ления во ИМЯ какого-то нацистского символа, во ИМЯ какого-то расистского постулата о чистоте, то исходя из факта, что они родились не в тоталитарной системе и не по принуждению играют свою роль, нужно задаться во­просом, не смешиваются ли здесь оба компонента: во-первых, метафизическая потребность зависимости и подчинения ДРУГОМУ, вождю, который говорит им, что делать, дает им, следовательно, экзистенциальную и прагматическую легитимацию; во-вторых, свойствен­ный молодежи природный потенциал насилия, избыточ­ные мускульные силы, которые не получают в этом об­ществе разумного направления, не могут найти в нем применения и перегореть. Поскольку в нашем мультикультурном, плюралистичном обществе человек не под­вергается идеологическому принуждению и лишь под­дается соблазнам, постольку индивидуум позволяет увлечь себя тем религиям, сектам, идеологиям, которые более всего соответствуют его персональному покрою (интеллекту, жизненному опыту, воспитанию или невос­питанности, физическим потребностям, нуждам, жела­ниям). Гомосексуалист не позволит себе соблазниться гетеросексуальным богом, добровольно подчиниться ему. Многообразие идеологических опций объективно со­ответствует мировоззренческой панораме прихотей, возникшей после краха мегаисторий и тотально-тота-

[91]

литарных идеологий, а с субъективной стороны отвеча­ет метафизической потребности вновь упразднить при­хотливость и осознать себя метафизически. Экософы, неокельты, асфальтовые хопи (хопи - индейское племя в северной Америке), ариософы, дзен - некоторые из тех опций, которые идеологически заимствуют всего по­немногу: горсть земли, наркотики, руны, медитацию, спи­ритуализм, готику, кровь, азиатчину, мифологию24. Многие из этих групп могли бы быть едиными в непри­ятии технологии и в том, что они не хотят играть в игру либерального, потребительско-эстетического общества. Впрочем, панки, пожалуй, менее, чем skin heads,заинте­ресованы в том, чтобы политически провоцировать об­щество. Ужас, отвращение, брезгливое отстранение доб­ропорядочных бюргеров нашего эстетического общества потребления они принимают за успех и подтверждение своей ценности, но так может быть лишь до тех пор, пока их внешний вид способен пугать тех самых бюргеров. Если какая-нибудь пожилая дама спросит у панка, сколь­ко времени, он ответит, что лучшее время быть панком прошло. Я не могу понять возмущенных криков насчет манипулирования и промывания мозгов в сектах, рас­сматриваю это как тотальное притворство и в равной мере отвергаю, раз уж не обличаю, официозную моно­полию христианского воспитания и промывания моз­гов в нашем культурном ареале. А ведь с недавних пор уже и папа римский подключен к мировому простран­ству Интернета.

Я вновь невольно смешал этическое и эстетическое, и это связано, прежде всего, с тем, что, с нигилистичес­кой точки зрения, прихоти имеют место не только в пре­делах этического и эстетического, но обе крайности про­являют себя весьма прихотливо. Невольно еще и пото­му, что сами предметы настоящего рассмотрения при­нудили меня к смешению этического и эстетического, к

[92]

рассмотрению их на одном и том же уровне. Ведь с точ­ки зрения скуки тотальной неопределенности Я, его ра­дикальной мета-физической потребности все равно, двигаюсь ли я к цели и понимаю себя с позиции этой цели (этически) или делаю моей целью само движение (эстетически), провожу ли я время осмысленно и по­лезно или просто убиваю время. Главное, что душа на­ходится в движении. Если подумать о том, сколько вре­мени и энергии, растраченных во ИМЯ божеств, рас­трачено, в конечном счете, зря, бессмысленно или всего лишь при кажущейся осмысленности, если учесть, чем был для западного человека на протяжении столетий принудительный ЭТОС, жесточайшая МЕТАФИЗИКА, а именно христианская религия, то окажется, что по ре­зультатам своего действия этот ЭТОС сразу и безус­ловно получил в свою пользу лучшие аргументы по срав­нению с эстетическим образом жизни. Причем я еще не упомянул о том, что религии тоже принесли людям не­счастья, разрушения и разгул жестокости. В этом аспек­те можно даже сказать, что польза этоса для других людей находится в обратном отношении к пользе для своего соб­ственного Я, или, другими словами, чем больше достигае­мое благодаря какому-нибудь ЭТОСУ благополучие души и счастье собственного Я, тем больше несчастий для дру­гих, не принадлежащих этому ЭТОСУ. Сколько людей не имело возможности получить этическую сатисфакцию бескровно. Это обстоятельство по меньшей мере оправ­дывает то, что этический образ жизни — во ИМЯ крес­та или свастики, или серпа и молота — не может быть противопоставлен эстетическому в качестве лучшего. Следовательно, нужно оба образа жизни оставлять от­крытыми как произвольные опции, поскольку вопрос о том, что лучше и для кого, требует критериев, определе­ние которых сложнее, чем кажется на первый взгляд. Поскольку этический образ жизни надолго устраняет

[93]

скуку, тогда как эстетический образ жизни вновь и вновь де-проецирует Я и сталкивает в апорию ничто, можно согласиться с тем, что, с точки зрения эгоцентробежного Я, этический образ жизни предпочтительнее эстетического. Ввиду вытекающих для других послед­ствий из этического или эстетического образа действий решение можно найти, по всей видимости, только в том случае, если, как уже неоднократно намечалось, сопос­тавить эти два вида последствий.

На вопрос о том, как эстетическое может компенси­ровать недостаток этоса, метафизический дефицит ав­тономного нигилистического человека, пока еще нет удовлетворительного ответа. Как эстетическое может служить чарующим эрзацем религиозного? Как искус­ство может стать религией, т. е. встать на то место, кото­рое было занято религией? Как может мир, говоря сло­вами Ницше, быть оправданным только в качестве эсте­тического феномена после того, как истина, объявлен­ная отвратительной, отправлена в отставку? Вопросы или способы формулировки некоторых из них заранее предполагают ответы. Чтобы искусство могло занять место религии, а эстетическое вступить на место эти­ческого, религия и этическое должны сами уже быть чем-то эстетическим, по меньшей мере иметь дело с эс­тетическим. Эстетическим, прежде всего, в смысле эс­тетики воздействия и очарования. Этос я здесь опреде­лил как такое поведение и образ действий, когда Я про­ецируется на ДРУГОЕ, МЕТАФИЗИЧЕСКОЕ, ради которого Я существует и перед которым оно в долгу. Оп­ределенное ДРУГИМ, Я приводит себя в движение, трансцендирует к ДРУГОМУ. Чтобы Я могло быть оп­ределено ДРУГИМ, ДРУГОЕ должно очаровать, окол­довать Я, завладеть им, сделать его одержимым, опья­ненным. ДРУГОЕ может быть ИДЕЕЙ, ИМЕНЕМ, СИМВОЛОМ, причем ДРУГОЕ может быть чем-то в

[94]

мире или репрезентировать ничто, быть просто наваж­дением. Ведь ДРУГОЕ на протяжении истории челове­чества - от магических культов, политеизма, моноте­ократических религий и до свастики, серпа и молота и, наконец, «бытия» Хайдеггера — служило магическому обольщению людей. Все желания, надежды, мечты и иллюзии, трансцендирующие данное мгновение, впада­ют в это ДРУГОЕ. Добавим к этому также и высказы­вания Хайдеггера о высоких надеждах, возложенных на решение вопроса о бытии. Очарованный бытием, Хай­деггер в свою очередь очаровал многих, в том числе и меня, хотя и на краткое время, увлек своим обаянием, причем хайдеггеровскому колдовству способствовала онтологическо-этимологическая магия языка. И все же спрошу еще раз, что стало бы с Хайдеггером, если бы он постиг истину бытия, проник в мистерию, — расколдо­вал бы он тогда в какой-то мере бытие?

ДРУГОЕ, ЧАРУЮЩЕЕ, всегда играло двойную роль. Содержательно оно служило исполнению наших желаний, проецируемых из несовершенного мира, т. е. разгрузке, миру, гармонии, спасению, благополучию, справедливости, примирению. Формально оно служи­ло, прежде всего, ответом на наши мета-физические по­требности, осознаваемые лишь исходя из скуки, потреб­ности исхода, ускользания, ответом на наше требование эк-статически трансцендировать данное мгновение. Та­кой формальный ответ мог бы быть предпочтительнее содержательного, и это объясняет, почему многие моло­дые люди быстро меняют одну религию или идеологию на другую, одни чары на другие, что скорее говорит о ценности очарования другим, а не об истине ДРУГОГО. Очарованное, опьяненное, прельщенное иллюзией ДРУ­ГОГО, божественной или утопической идеей, Я устрем­ляет себя к ДРУГОМУ, эк-зистирует в ДРУГОЕ. Одна­ко достигает ли Я ДРУГОГО, соединяется ли с Богом,

[95]

вступает ли в утопию в результате реализации идеи, это не играет с мета-физической точки зрения никакой роли, поскольку для исходящего Я дело не в том, чтобы прийти, а в том, чтобы стремиться идти, дело в филотопии, эк-стазе, трансценденции, психическом возбужде­нии. И это психическое возбуждение, эту увлеченность ДРУГИМ, эту трансценденцию Я воспринимает как удо­вольствие, радость, как «fruitio» (Августин)25. Или, как я сказал в другом месте, надежда на счастье — это, преж­де всего, счастье надежды, счастье ото-двинутости и, если угодно, даже с-двинутости*. Поскольку прибытие упраздняет отбытие, и Я вновь оказывается перед воп­росом «куда?», обусловливающим убегание прочь, Я эк­зистенциально не заинтересовано прибывать куда-либо. С другой стороны, есть эк-зистирование, трансцендирование и радость трансцендирования, ради которых Я в своей идентификации с ДРУГИМ в конечном счете хочет быть для ДРУГОГО и, значит, действовать и жер­твовать для ДРУГОГО.

Радость трансценденции — психическая валюта, ко­торой этическое Я вознаграждается за свои жертвы и самоотречение. Если подумать о том, что чем сильнее и глубже Я очаровано и одержимо ДРУГИМ, отрешается телесно, тем успешнее оно анестезирует себя физичес­ки и с ловкостью факира инсенсибилизируется по от­ношению к тяготам, боли и страданиям, то становится понятно, как мученики и религиозные или политичес­кие фанатики ради ДРУГОГО могут принимать и пере­носить телесные муки. И до настоящего времени верую­щие в той стране, где я пишу эту книгу, самоистязают себя поясом кающихся и взваливают на себя крест Хри­ста не только символически. Они делают это для воз­буждения эк-статического чувства, психической аффек-

* Т. е. безумия.

[96]

тации, чувства пребывания вне себя при помощи созер­цания ДРУГОГО и погружения в ДРУГОЕ. Итак, если я здесь говорю об эстетике в связи с ДРУГИМ, ЭТОСОМ, МЕТАФИЗИКОЙ, то потому, во-первых, что восприятие [Wahr-nehmung ] есть принятие истины, т. е. aisthesis**ДРУГОГО как ИСТИНЫ, а во-вторых, пото­му, что aisthesis ДРУГОГО как ИСТИНЫ и как ЧАРУ­ЮЩЕГО вызывает трансцендентную радость, «frutio»,психическое возбуждение, ради которого Я готово идти на жертвы.

Я напомню о молодом Марксе26, который как-то ска­зал, что самым счастливым является тот, кто других де­лает счастливыми. В этой связи у меня возникает ере­тический вопрос: разве не хотелось и не пришлось ли Марксу ради своего собственного счастья осчастливить все человечество? Счастье всех как «действительное сча­стье», в противоположность потустороннему «иллюзор­ному счастью», — лишь предлог для его собственного этического счастья. К этому можно добавить и другой вопрос: разве не был сам Маркс как человек эстетиче­ский счастлив в утопиях, которые грезились ему и пред­ставлялись реализующимися с исторической необхо­димостью? Радикально продуманная и осуществленная утопия означает снятие и конец этического человека, его замену человеком эстетическим, лишним.

Там, где есть ДРУГОЕ как ИСТИНА и ЭТОС, где Я обязано ДРУГОМУ, там, естественно, искусство тоже обя­зано ДРУГОМУ. Задача искусства (идеологического и ре­лигиозного) состояла и состоит в том, чтобы действо­вать в духе эстетики истины и очарования, эстетики

* Немецкое cлово Wahrnehmung (восприятие, ощущение) явля­ется сложносоставным: wahr (истинный) и nehmen (прини­мать, воспринимать), т. е. может быть переведено буквально в значении «принятие истинного». ** Чувственное восприятие (греч.).

[97]

соблазна посредством миметически-образного или символического изображения ДРУГОГО (образы Бога и религиозные мотивы, свастика, серп и молот) и во­обще посредством инсценирования ДРУГОГО и тор­жественного служения ему (в церквах и соборах с хо­ром и фимиамом, в политических выступлениях и мар­шах), почитания и прославления ДРУГОГО (Бога, вож­дя, политических идей), очарования людей как легко­верных реципиентов искусства посредством превращения ИДЕАЛЬНОГО в чувственно восприни­маемое. Это соответствует тому, что от Гегеля до Адорно считалось задачей идеалистической эстетики, а именно, в формулировке Гегеля, — привести идею к чувственному явлению. Не кто иной, как Гегель гово­рил о том, как выглядела бы явленная философская идея. При представлении ИСТИНЫ ДРУГОГО как КРАСОТЫ прежде всего речь идет о том, чтобы очаро­вать Я и посулами вознаграждения в виде радости трансценденции побудить его совершить то БЛАГОЕ, которого ДРУГОЕ требует от Я. И кто же, очарован­ный ДРУГИМ, околдованный imago*Бога или женщи­ны, не готов пойти в огонь и воду, пока еще длится оча­рование? Выбора нет, поскольку колдовское наважде­ние означает тотальное снятие скуки, негацию экзис­тенциальной апории, необоснованности выбора; оно — счастье.

Итак, каким же образом оказывается возможным то, что искусство вступает на место религии? Как оказыва­ется возможным то, что искусство служит эрзацем ре­лигиозного волшебства, само становится религией? Как метафизическо-этический дефицит может быть ком­пенсирован благодаря эстетике? Для религиозной веры как чего-то психического, эмоционального содержание

*Образ, подобие (лат.).

[98]

безразлично. Ей все равно, верит человек в христианс­кого или иудейского Бога или же в Aliadooh.Содержа­ния обусловлены стечением обстоятельств, с семиоти­ческой точки зрения они — просто имена, звуки, вне­дряющиеся в душу. Но если содержание для веры без­различно, а форма, эмоциональность существенны, тог­да эмоциональные события могут происходить и без содержания, без истины, тогда душа может приводить­ся в движение и без Бога, а именно благодаря искусству, художникам. «Эстетические ценности, — говорит Вельш, — имеют смысл в качестве воодушевляющих»27. После того как разум, просвещение, враги всякого колдовства, развеяли чары ДРУГОГО, Я не обязано больше никакому ДРУГОМУ как своему обольстите­лю и скорее трансцендирует более успешно, находится в движении к НИЧТО. Следовательно, оно уже не напол­няется счастьем трансценденции, когда из-за мета-фи­зической нуждаемости ему все-таки приходится поки­дать свое Я, когда «лучше хотеть ничего, чем ничего не хотеть» (Ницше); ему приходится самому зачаровывать себя, чтобы порождать в себе трансценденцию, психи­ческое возбуждение, экстаз. Лишь поскольку ЭТОС как трансценденция к ДРУГОМУ сбывается с мета-физи­ческой точки зрения только ради психической транс­ценденции, ради психического возбуждения, а психи­ческая трансценденция, эк-стаз, чарующая взволнован­ность ДРУГИМ есть эстетика (и в смысле эстетики вос­приятия, и в смысле эстетики воздействия), постольку непосредственное производство эстетики способно ком­пенсировать недостаток этоса. Человеку, не побуждае­мому более ИДЕЯМИ, де-проецированному на свое Я, приходится приводить себя в движение посредством чувств. По выражению Ницше, это — низвержение иде­ализма в сенсуализм. Нигилистическое Я, не руково­димое более ИДЕЯМИ и репрезентациями, позволяет

[99]

себе соблазняться лежащими на поверхности раздражи­телями мира явлений, редуцируемого к чувственной ма­териальности. « Почему мы не идеалисты? — Прежде фи­лософы опасались чувств. Не слишком ли мы забыли эти опасения? Сегодня все мы — настоящее и будущее философии — сенсуалисты не в теории, а на практи­ке...»28

Примечания

1 Schopenhauer A. Sämtliche Werke. Bd. 1. S. 406

2 Nietzsche F. KSA. Bd. 15. S. 135.

2 Ibid.

2 Ibid. S. 155.

2 См. прим. 27.

2 См.: Heidegger M. Warum bleiben wir in der Provinz? // Kampfblatt der Nationalsozialisten Oberbadens: Der Alemanne. -März, 1934. № 1.

7 Heidegger М. Metaphysik. Tübingen, 1953. S. 38.

2 См.: Bohrer K. H. Die Grenzen des Ästhetischen // Die Zeit. 1992. № 34, 4, 9. S. 56.

2 Reuther H. Serie oder verbilligte Magie? Vorläufige Unmöglichkeit einer industriellen Kunstproduktion // Wedewer R. (Hg.) Kunst als Flucht Flucht als Kunst. Zur Kritik künstlerischer Ideolo­gien. Opladen, 1971. S. 145.

10 Cм.:Bense М. Aesthetica: Einführung in die neue Ästhetik. - Baden-Baden, 1982.

11 На конгрессе «Актуальность эстетического».

12 Lyotard F Philosophie und Malerei im Zeitalter ihres Expcrimentierens. S. 32.

13 «Делает неважно что», — слона Тьерри де Дюва па конгрессе «Ак­туальность прекрасного».

14 Из доклада Вольфганга Вельша «Эстетическое - ключевая ка­тегория нашего времени?» на конгрессе «Актуальность эстети­ческого».

15 Из высказывания Михаеля Ширнера па конгрессе «Актуаль­ность эстетического».

16 Moritz K. P. Fragmente aus dem Tagebuch eines Geistersehers. — Stuttgart, 1968. S. 147.

[100]

17 «Bungee jumping — вопрос эстетический... прекрасные ощу­щения» (Из доклада Деррика де Керикове на конгрессе «Ак­туальность эстетического»).

18 См.: Messner R. Jeder Berg in zerstörter Traum (Gespräch mit Andre Müller) // Die Zeit. 1960. № 6. S. 5.

19 См.: Vattimo G. Die transparente Gesellschaft. Wien. 1992. S 74.

20 К фразе: «Прогресс: не знаем мы куда, а потому спешим туда» Эпиграф из: Hübner В. El hombre de-proyectado y otros ensayos. Zaragoza, 1991. Р. И.

21 Baudrillard J. Laßt Euch nicht verführen! Berlin, 1983. S. 141.

22 См.: Kierkegaard S. Entweder/Oder. Köln-Düsseldorf, 1969. Bd. 1. S. 323.

23 Здесь тот случай, когда определенные эстетические образцы, эти­кетки в качестве эстетического Другого оказывают на Я прину­дительное действие. Я называю это этосом эстетики. Когда человека уже не определяют идеи и содержания, тогда содер­жанием становится форма, формальное.

24См.: Gugenberger E., Schweidlenka R. Mutter Erde Magie und Politik. Zwischen Faschismus und neuer Gesellschaft. Wien, 1987.

25 См.: San Agustin. Confesiones. Madrid, 1994. Р. 340 f. Fruilio -наслаждение, отрада (лат.).

26 Marx K. Texte zu Methode und Praxis. - Leck/Schleswig, 1966. Bd. l.S. 11.

27 Welsch W Ästhetisches Denken. S. 14.

28 Nietzsche F. KSA. B. 3. S. 623.

[101]

ОБОСНОВАНИЕ ЭТИЧЕСКОГО В ЭСТЕТИЧЕСКОМ

Итак, если эстетика (в смысле эстетики воздействия, психической аффектации, экстаза, волнения) может компенсировать негацию этоса, то возникает уже не раз сформулированный вопрос: нельзя ли обосновать этос в эстетике или в эстетическом? Не может ли быть так, что Я способно существовать только для Другого и ради ДРУГОГО (Бога, отечества, общества, какой-то пробле­мы), поскольку оно изначально хочет приращения в ка­честве Я, поскольку стремится трансцендировать свое Я к Другому, так что может существовать и действовать только ради своей Я-трансценденции, ради эк-стаза по­средством идентификации с Другим, ради ДРУГОГО? И не превращается ли Я в alter из-за эгоцентробежности, становясь, таким образом, способным действовать альтруистично? Иначе, если в нем не заложена потреб­ность растрачивать себя для Других, как можно было бы объяснить то, что человек ради других жертвует со­бой и что жертва или даже самопожертвование выра­жает, пожалуй, наиболее глубокую его эк-зистенциальную сатисфакцию? Никто не делает чего-то напрасно, ни для чего и ни за чем, хотя иногда может показаться, будто меркантильная логика утрачивает свою силу. Так может казаться из-за многочисленных примеров герои­ческого идеализма, но кажимость возникает лишь отто­го, что меркантильная логика функционирует не на од­ном, а сразу на многих уровнях, благодаря чему суще­ственно разнящееся может взаимно обмениваться на компенсационной основе: материальное на нематериаль­ное, физическое на метафизическое, чувственно-прехо-

[102]

дящее на спиритуалистически-вечное, деньги на чувства, страстные порывы на цели, а богатства мира, в том числе и собственная физическая жизнь, на ордена, почести, сла­ву. А также, если угодно, каузальность -на телеологию. Решающим при promesse du bonheur*оказывается не столько исполнение обещанного счастья (кто его может гарантировать?), сколько вызванные обещанием иллюзии, bonheur de la promesse**.Они являются чем-то психи­ческим, эстетическим, эмоционально-трансцендентным, а как таковые — чем-то настоящим и возвышающимся над мгновением, и многие готовы платить за них, не ску­пясь. Шансы вытянуть счастливый билет минимальны, однако многие регулярно проигрывают все свое состоя­ние в надежде и ради надежды на счастье. Ведь надежда на счастье — это счастье надежды. Без компенсации жертв и пота, аскетизма и лишений психическо-эстетической валютой, человек никогда не создал бы ничего великого, культуры вообще.

Итак, тайна человека как человека этического скры­вается, пожалуй, здесь, в эстетическом. Потребность в приращении бытия и действия я назвал мета-физичес­кой потребностью. Она манифестирует себя в нудном течении времени, скуке как требование делать что-то ради психического возбуждения. Эта потребность вы­ходит за пределы физических потребностей и их удов­летворения. Лишь поскольку человек подвержен пере­живанию «затянувшегося некоторого времени», он из­начально способен играть, изгоняя скуку, и может также на более высоких ступенях развития и познания своей деятельностью что-то привносить в мир. Вопрос в том, как духовно-содержательно, мотивационно конституи­руется целенаправленная деятельность, благодаря кото-* Обещание счастья (фр.). ** Счастье обещания (фр.).

[103]

рой человек влияет на Другое, привносит Другое в мир, чтобы в конечном счете действовать ради ДРУГОГО.

Если подумать о том, сколько сил и энергии тратил человек напрасно, воображая свою метафизическую обусловленность духами и божествами, хотя в сущнос­ти он не имел дела с божествами, никогда в действи­тельности не влиял на них, а при всех молитвах, закли­наниях, жертвоприношениях и чародействах лишь в са­мом себе вызывал психические аффекты; если подумать далее о том, сколько сил и энергии вложил в радикаль­ное изменение мира человек, истолковав себя со вре­мен оседлости постметафизически или параметафизически, т.е. в духе житейских утопий, что привело к иде­альным (в виде аккумуляции знаний) и материальным (в виде технологических и прочих реализаций знаний) последствиям, пошедшим на пользу (или во вред) лишь более поздним поколениям вплоть до ныне живущих, то не осталось бы сомнений в том, что для человека, по­мимо удовлетворения физических потребностей, на первом месте стоит удовлетворение его мета-физичес­ких трансцендентных потребностей и жажды деятель­ности, а уже на втором — стремление посредством сво­ей прибавочной деятельности совершить в мире что-то такое, что скажется на нем самом как на деятеле в буду­щем. С этой точки зрения история человечества изоби­лует потреблением и выделением энергии, жертвами, тратами и издержками, которые лишь по видимости что-то вызвали в мире; если они изменили реальность или создали новую, все же в большинстве случаев появля­лось не то, к чему стремились соответствующие деяте­ли. Сколько мучеников, героев войн и революционе­ров, а также основателей фирм, исследователей, пред­принимателей, устроителей семейного очага и бесчис­ленное множество других так и не увидели плодов сво­ей деятельности. Однако все это могло и может быть

[104]

лишь потому, что человек способен и хочет пли вынуж­ден действовать именно из-за психического побужде­ния прибавочно действовать, действовать для другого, наконец, по-видимому, ради ДРУГОГО, исходя из по­требности мета-физической, а не сиюминутной физи­ческой, из потребности трансцендентной, эгоцентробежной, гонящей прочь, каковая возникает из-за нудного течения времени, скуки и является психическим сти­мулом к самоаффектации. Редуцированно можно ска­зать: лишь поскольку человеку приходится действовать ради своего Я, т. е. ради эстетического (в смысле психи­ческой аффектации, appétit de sentir davantage*как мо­дификации appétit de voir davantage"),постольку он спо­собен двигаться к Другому, он может и хочет в конце концов быть этическим. И вопрос лишь в том, какие кон­кретные условия необходимы, чтобы конституировал­ся этос. Если взять совокупную энергию, израсходован­ную людьми ради Другого и Других на протяжении ис­тории, причем безвозмездно, то не придется слишком удивляться тому, что люди расходуют свои силы для Другого и в этом смысле живут этически, как и тому, что должны быть люди, которые живут только и исклю­чительно своим производством и воспроизводством, а значит, ничем и ни для кого. В этом плане объяснять надо было бы не этических людей, тратящих свои силы для Другого, но тех, кто редуцирован к своим физичес­ким потребностям и их удовлетворению. Если мы, ны­нешние люди, посредством МЕГАМАШИНЫ избавле­ны от многих хлопот и гетерономных сил, то это стало возможно благодаря нашим предшественникам, кото­рые отдавали свои силы на создание этой МЕГАМА­ШИНЫ и на освободительную борьбу ради нас, их по-

* Аппетит больше чувствовать (фр.). ** Аппетит больше видеть (фр.).

[105]

томков, наследников. И если я говорю здесь «благода­ря», то скорее констатирую причинно-следственное от­ношение, чем выражаю благодарность, поскольку в из­вестном смысле трудовой этос наших предшественни­ков виновен в том, что в качестве этических людей мы сегодня на Западе стали в значительной мере излишними и интересны только в качестве эстетически ориенти­рованных потребителей, мы, таким образом, можем еще соперничать друг с другом только в области эстетичес­кого производственно-потребительского этоса. Если наши предки тратили силы на создание нашей МЕГАМАШИНЫ, продуцирующей товары, то многим людям сегодняшнего дня не остается ничего другого, как по­треблять продукцию этой непрестанно работающей МЕГАМАШИНЫ. Если наши предки тратили себя эти­чески продуктивно, то их потомки вынуждены тратить себя эстетико-потребительски. Человек преобразовал некогда строптивый и враждебный мир природы в тех­нологический мир культуры, освобождающий его от физической работы. Человек физически аккомодиро­вал под себя природу таким образом, что уже не натал­кивается на ее сопротивление и вызовы (разумеется, я намеренно преувеличиваю, ведь наряду со старыми про­тиводействиями и вызовами появились новые, вторич­ные, возникшие именно вследствие радикального преоб­разования природы). Однако теперь перманентно прихо­дится эстетически обновлять природу, так как она лишь в качестве эстетической провокации оправдывает себя в гла­зах ставшего избыточным человека.

Жорж Батай, для которого «человеческая деятель­ность» «не полностью редуцируется» «к процессам про­изводства и воспроизводства», описал различные формы расходования и потребления энергии. Подобно предпри­нятому здесь различению между физическими и мета-фи­зическими потребностями и соответствующими типами

[106]

действий, он провел различие между двумя областями человеческой деятельности. «К первой, редуцируемой, относится обеспечение минимального для индивидуу­мов некоторого общества уровня потребления, необхо­димого для поддержания жизни и продолжения про­дуктивной деятельности, т. е. речь идет просто об ос­новной предпосылке деятельности. Вторая область охва­тывает так называемые непродуктивные расходы». «Рос­кошь, — продолжает он, — траурные церемонии, войны, культы, помпезные здания, игры, театры, искусство, перверсивная (т. е. отвлеченная от генитальности) сексу­альность также представляют собой различные деятель­ности, которые, по меньшей мере первоначально, сами в себе заключают свою надобность»1, т. е. осуществляют­ся ради самих себя, без какой-либо пользы для другого. Однако я провожу различие между теми видами при­бавочной деятельности, которые преследуют цели (во всяческих стратегических и этических действиях, в культах), и теми, которые осуществляются ради самих себя в чистом виде, т. е. эстетически, в качестве игры. Для объяснения этой непродуктивной деятельности и расхода энергии Батай приводит натурфилософский ар­гумент: «Я исхожу из элементарных фактов: живой орга­низм получает благодаря игре сил энергии на поверхно­сти земли существенно больше энергии, чем необходи­мо для поддержания жизни. Избыточная энергия (изо­билие) может быть применена для роста системы (на­пример, организма). Если же система больше не растет, а в процессе роста не полностью поглощается избыток энергии, то он с необходимостью должен израсходовать­ся и пропасть без пользы, намеренно или нет, в величе­ственной или катастрофической форме»2. Мне видятся сложности при переложении моих соображений на да­леко идущие и сомнительные естественнонаучные аргу­менты, которые могли бы быть применимыми не только

[107]

по отношению к животным организмам, но и в антропо­логии. Я не хочу здесь обсуждать эти трудности и оста­юсь при своем антропологическом объяснении, хотя бы и более сложном, чем у Батая. Иногда все же кажется, что Батай, рассматривающий эти феномены расходова­ния прежде всего с натурфилософской, а также эконо­мической и культурно-этнологической точек зрения, не столь далек от антропологических размышлений, когда говорит о «радости утраты», об «оргиастическом состо­янии» или о «беспричинных»3 действиях. Это, несом­ненно, termini,относящиеся к области эстетического, скуки.

В дальнейшем более обстоятельно будет показано, как этическое может опираться на эстетическое. Как уже го­ворилось, это не значит, что этическое я считаю эстетиче­ской категорией, поскольку этическое шире эстетическо­го, этическое не исчерпывается эстетическим. То, что психически оказывается тем же самым или подобным (возбуждение, эмоция, волнение в действенно-эстети­ческом смысле), представляется различным вне психи­ческого, в идеальной или сенсорной, материальной об­ластях. Выдуманный образ, imago,идея, представление может в зависимости от силы воображения очаровы­вать, волновать меня, как и реальный, чувственно вос­принимаемый образ или то, что отображается, ланд­шафт, человек. Для моих эмоций и чувств не существен­но, в какого бога я верю, в христианского, иудейского или Aliadooh.

Различие заключается в том, чего ожидают от меня как от действующего эти образы, идеи, цели, если они вообще чего-то ожидают от меня. Бог, мой христианский Бог — а идея христианского и всякого другого бога охва­тывает для верующего целый комплекс проецированных ожиданий — ждет от меня как от верующего богоугодной жизни, поклонения, целомудрия, аскезы и еще многого

[108]

другого. Так же и картины на выставке ожидают от меня (или не ожидают — это зависит от меня) быть увиденны­ми мною, и поэтому в конце концов я иду на выставку. Так же и этот текст, как я уже говорил, ожидает от меня своего завершения. Теперь мысль об этом тексте и его завершении не манит, не чарует настолько же, насколько могла бы манить идея Бога или картина, или Янка, но однажды идея написать эту работу захватила меня как намерение, цель, telos, требующий времени и сил. Несом­ненно, этот текст меня аффицирует, имеет для меня хотя бы эфемерную, влекущую вперед, филотопическую цен­ность. Но я могу представить себе и нечто более захваты­вающее, эстетическое, увлекательное. Можно было бы придумать себе и более легкий путь к цели, в меньшей степени усеянный камнями преткновения. Отчего я стремлюсь вовне, прочь от себя? Оттого, что эстетичес­кое, экстатическое тем интенсивнее, чем очаровательнее imago,образ, идея, цель. Если бы я верил, что могу осчас­тливить этим текстом человечество, как окрылило бы меня его написание! Все же к данному моменту я не знаю, будет ли он вообще опубликован и когда, будет ли он прочитан, - таким образом, мне неизвестно, не напрасны ли все мои усилия. Но вот что я хотел бы прежде всего подчеркнуть: разности и дифференцированности ДРУ­ГИХ (божество, общество, нация, Янка, Инга и др.), ко­торые для Я представляют ЭТОС, долженствование, не соответствует разность чувств в области психики, эсте­тики. Трансценденция, экстаз, взволнованность различа­ются по интенсивности, но не содержательно, даже тогда, когда они связаны с определенным содержанием. Не слу­чайно со мной произошло так, что спустя много времени после смерти моей жены, когда Даниель и Катарина уже выросли и стали жить самостоятельно, внезапно меня оча­ровала девятилетняя Анастасия из Минска и начала за­нимать пустующее место ДРУГОГО.

[109]

При обосновании этического в эстетическо-эмоциональном прежде всего я покажу, как Я приходит к Дру­гому, конституирующему первоначально этос для Я. Этос я обозначил как такой образ жизни, образ дей­ствий, в котором Я определяет себя посредством ДРУ­ГОГО, т. е. психически настраивается благодаря ДРУ­ГОМУ и определяется им в своих действиях. Отноше­ние Я к Другому, выраженное в динамической или ки­нетической формуле идентичности Я=Другому (как Я), я обозначил как психическое стремление, как становле­ние, трансцендирование, эк-стаз. Далее при помощи на­писанного заглавными буквами слова «ДРУГОЕ» я по­пытался выразить то, что Другое появляется перед Я как ДРУГОЕ, обладающее своей собственной волей, так что Я, хотя и ради себя, желает быть Другим и, по всей видимости, существует и действует ради ДРУГОГО. Для кого Другой стал ДРУГИМ, тот оказывается в дол­гу перед ДРУГИМ, вверяет себя ему, слушается, при­надлежит ему, повинен исполнять его волю. Существен­ное различие между этическим и эстетическим обра­зом жизни могло бы заключаться в том, что именно эти­ческий человек находится в долгу перед ДРУГИМ и в этом само-обязательстве живет эк-статически, тогда как эстетический человек обязан лишь Другому, миру. Для этического человека ДРУГОЕ конституирует ЦЕН­НОСТЬ, САМОЦЕННОСТЬ, САМОЦЕЛЬ, ведь Я не эк-зистирует, лишено ценности, излишне без ДРУГОГО, по­средством которого оно определяет себя; для эстетичес­кого человека Другое конституирует ценность лишь по­стольку, поскольку оно приводит Я в экстаз. Этический человек инструментализирован ДРУГИМ и находит свое счастье в том, чтобы в своем Я быть снятым ДРУГИМ — эстетический человек вынужден инструментализировать Другое с целью своего бегства, исторжения из Я. В эти­ческом образе жизни снято субъект-объектное проти-

[110]

востояние, человек событийно проецируется на мир -в эстетическом образе жизни непрестанно зияет бездна между Я и миром: де-проецированному на свое соб­ственное Я человеку приходится из-за отсутствия про­екции вновь и вновь стимулировать, погонять себя. Эти­ческий человек живет во временном континууме, филотопически, целеустремленно, вертикально; эстетичес­кий человек живет во временном дисконтинууме, от мгновения к мгновению, топофобически, в отторжении, пространственно, горизонтально. Мне кажется важным следующее: этический человек, проецированный на ДРУГОЕ, руководствуется ИДЕЯМИ, ВООБРАЖАЕ­МЫМ, неизменным, чтимым, мотивирующим деятель­ность, опосредствующим его отношение к миру; при этом не важно, как я не раз подчеркивал, соответствует ли этим идеям сигнификат, репрезентируют они нечто или ничто. Напротив, эстетическому человеку, де-проеци­рованному на свое Я, приходится в своем непосредствен­ном отношении к миру непрестанно обольщаться чув­ственно воспринимаемым, чтобы избегать себя. Этичес­кий эк-зистенциально обязанный человек повсюду ок­ружен ожиданиями, тогда как от эстетического челове­ка, с его эстетической точки зрения, никто и ничего не ожидает: ни Бог, ни общество, ни человек. Здесь я спра­шиваю, не забывая о взаимосвязях между этосом и эс­тетикой, показанных уже Киркегором в дилемме «или-или»: не вытеснил ли сегодня эстетический человек эти­ческого? Это было бы логическим следствием отступ­ления и падения человека от идеализма к сенсуализму, от метафизики к physis,от трансцендентности к имма­нентности, от eschaton*к hic et nunc**,от утопии к ее со­мнительной реализации. Разумеется, речь идет о сегод-

* Предел, конец (греч.). Ср.: эсхатология. ** Здесь и сейчас (лат.).

[111]

няшнем эстетическом человеке, непосредственно под­верженном зрительным и слуховым впечатлениям в той мере, в какой он перманентно обусловливается этикет­ками, медиальными идеями потребительского общества.

Я еще раз резюмировал эти отчасти разрозненные определения этического и эстетического образа жизни, повторил ранее сказанное и еще повторю в дальнейшем. К этому меня принуждает специфика данной проблема­тики, которая, во-первых, требует систематичности, од­нако, во-вторых, все время колеблется туда-сюда меж­ду историческими экстремумами, началом человека и настоящим временем. С другой стороны, повторения служат методологической цели, постоянному представ­лению и подтверждению той проблематики, которая и для меня не является сама собой разумеющейся, непре­станно ускользает и, таким образом, требует новых на­чинаний и разработок. При этом я осознаю, что танцую на канате, натянутом над совершенно изорванной науч­ной страховочной сетью. Я надеюсь посредством осто­рожных аналоговых спекулятивных конструкций и оп­ределенной когерентности развиваемых здесь мыслей возместить недостающие знания в далеких мне облас­тях, например в этнологии, культурной антропологии.

Утверждая, что этическое основано на эстетическом, я подразумеваю, что эстетическое фило- и онтогенети­чески предшествует этическому (говорить об эстетичес­ком образе жизни здесь уместно преимущественно с по­зиций наших дней); что человек, как это можно пока­зать на примере детей и некоторых животных, изначаль­но играл раньше, чем хотел и мог своей игровой дея­тельностью (и здесь мы покидаем животный мир) влиять на что-то в мире и быть полезным другим; до того, как физически или идеально влиять на что-либо в мире, он хотел что-то побуждать и изменять в себе. Когда я гово­рю здесь вообще об изменении, не следует исключать

[112].

того, что человек хочет также и сохранить, удержать в мире некоторые преходящие вещи, уносимые потоком времени, и что деятельность, таким образом, нацелена не только на изменение действительности, но и на защи­ту ее от изменчивости.

Всякому действию, магическому, техническому, стра­тегическому, этическому или коммуникативному, ориен­тированному на некоторое изменение действительности, предшествует стремление к аффектации, эмоционально­сти, эстетическому вообще. Это стремление к движе­нию и деятельности, которое создает психическую аф­фектацию, а затем влияет на вещи в мире, есть не что иное, как стремление к экстазу, к трансценденции Я, ос­нованное на мета-физической потребности, т. е. ennui,скуке. Тому, кто ни к чему не имеет отношения, прихо­дится творить из ничто (Ницше). Вот и приходится че­ловеку как существу, способному скучать, не просто удов­летворять свои физические потребности, но делать не­что большее и чего-то хотеть, чтобы избавиться от нич­то.

На протяжении истории возникает один и тот же воп­рос: совершает ли человек своей прибавочной деятельно­стью нечто полезное или только бесполезное, излишнее, чтобы не чувствовать себя бесполезным и лишним. Эсте­тическое как эмоциональность, как аффектация предше­ствует этическому, его априорный статус для всякого оп­ределенного, ориентированного на результат действия (а как иначе можно обосновать прибавочную деятель­ность, если не предположить у человека нуждаемость, побудительное основание к действиям вообще, а имен­но скуку?), свидетельствует еще об одном основании, относящемся уже не к эмоциональной, а когнитивно-эвалюативной сфере. Прежде чем эстетическое действие может стать этическим, человеку нужно соотнести свой образ действия с миром (к этому я еще вернусь), и это

[113]

характерно для человеческой деятельности вообще как для стратегической, целеориентированной, так и для коммуникативной. Это значит, что человек должен пре­дугадывать или узнавать мир как событие в его каузаль­ных связях. Аффицированный. вовлеченный вещами и их возможностями в мир, он должен хотеть, чтобы вещи определенного рода существовали или не существова­ли. Он должен хотеть, чтобы определенные события про­исходили или не происходили, и он пытается влиять на мир в соответствии со своими познаниями и конкрет­ными намерениями, обусловленными ситуацией. Когда то, к чему человеческая деятельность относится в мире и что конституирует в мире Другое для Я, становится ДРУГИМ, оно соответствует не только определенному познавательному интересу, определенной воле, но, преж­де всего, метафизической, эк-зистенциальной потреб­ности Я существовать ради ДРУГОГО. Даже если бо­жества (или прочие имена, символы), бывшие некогда полезными для людей в их борьбе с природой, уже не имеют ныне житейской пользы для человека, для мно­гих они все же исполняют функцию метафизическо-психического СМЫСЛА и трансценденции, пусть весь­ма абстрактную. И даже сегодня божества в этой функ­ции могут придавать человеческой жизни и человечес­кому страданию интеллигибельный СМЫСЛ, который наполняет Я эк-стазом, возвышает над сиюминутнос­тью.

Скука — мета-физическая побудительная основа прибавочной деятельности ради эстетико-эмоционального. Скука — a priori всякой деятельности, выходящей за пределы удовлетворения физических потребностей. Лишь поскольку человек впадает в состояние замедлен­ного течения времени (скуку), т. е. время для него мо­жет слишком затягиваться (а скука предполагает нали­чие сознания, осознания мира как события), человек

114

имеет потребность в прибавочной деятельности, чтобы прогнать скуку, а это означает потребность преодолеть противостояние субъекта и объекта, зияющую пустоту между Я и миром, которая переживается как психичес­кая пустота. Вез мета-физической потребности в при­бавочной деятельности невозможно объяснить, почему примитивный человек изначально играл и лишь по мере познания мира смог и захотел влиять на что-нибудь в мире, а это, в свою очередь, лишь позже пошло на пользу другим людям или существам. Мета-физическая по­требность в прибавочной деятельности ради исхода, бег­ства из Я, психического возбуждения — вот объяснение того, почему человек может действовать этично, альт­руистично. Только благодаря такой идентификации Я с Другими, когда Я ради себя самого существует как ради-ДРУГОГО, возможен альтруизм. «Ради самого себя» значит: имея мета-физическую потребность, трансцендировать свое Я к Другому, вырываться из тавтологии Я=Я, быть-больше, становиться, чтобы не стать лишним. В Де-проецированном человеке я исследовал скуку как специфически антропологическую разницу [Differenz] и даже как двигатель человечества наряду с такими движу­щими силами, как голод или экономические условия (Маркс), власть (Ницше, Адлер), либидо (Фрейд), кото­рые в какой-то мере свойственны и животным. Представ­ленная там последовательность видов деятельности (от игры, магического и религиозного к рациональному, це­ленаправленному и технологическому действию) сво­дится к тому антропологическому факту, что человеку свойственно скучать, вследствие чего он может и вы­нужден действовать мета-физически, сверх сиюминут­ности и физической нужды; и пока развитая в Де-проецированном человеке теория скуки не опровергнута, при всех самокритических соображениях я не вижу основа­ний считать иначе. В историческом плане можно кон-

[115]

статировать, что человек появился как существо, выде­ляющееся среди прочих живых существ, подчиненных каузальному детерминизму, и способное детерминиро­вать себя телеологически4, способное действовать в мире сверх удовлетворения непосредственных физических потребностей и репродукции, способное изменять мир, созидать культуру. Скука означает отчуждение Я от мира, психическую пустоту, слишком долго затянувше­еся «некоторое время», и в качестве непосредственного ответа она может потребовать игру, чтобы создать со­стояние психической аффектации и преодолеть бездну между Я и миром. Скуку можно понимать и как дисанцирование от мира, как свободное пространство, про­странство игры, как мгновенное состояние, когда Я, с одной стороны, освобождено от каузально-детермини­стской мирской зависимости, а, с другой стороны, еще не опосредовано телеологической связью с миром. Та­ким образом, скука способна вызвать те процессы вос­приятия и сознания, благодаря которым Я принимает мир в качестве событий в их временном измерении и способно быть аффицированным, вовлеченным в эти события. Позитивная или негативная вовлеченность [Betroffenheit*] является однако предпосылкой того, что Я с его способностью антиципировать события мира стремится влиять своей деятельностью на мир таким образом, чтобы вызывать позитивное и предотвращать негативное.

Если скука как мета-физическая нуждаемость чело­века является a priori человеческой прибавочной дея­тельности вообще, то вовлеченность в мир, в события мира является предпосылкой того, чтобы деятельность осуществлялась уже не только эстетически, лишь ради

*Это слово и зависимости от контекста переводится здесь как «вовлеченность», или «озадаченность», или «причастность».

[116]

психического возбуждения, как игра, но чтобы посред­ством деятельности в мире что-то приводилось в дви­жение. Деятельность вследствие вовлеченности согла­суется с миром, конкретизируется и основывается на нем, a telos,цель деятельности, состоит в том, чтобы вы­зывать те изменения в мире, которые превращают нега­тивную увлеченность миром в позитивную, или чтобы обеспечивать и упрочивать те состояния мира, которые вызывают позитивную вовлеченность5. Это значит, что изменение мира осуществляется ради определенного психического изменения так же, как и сохранение мира осуществляется ради сохранения психического состоя­ния. Чтобы вовлеченность происходила так, что чело­век мог бы деятельно реагировать на нее, не бросался, например, в безрассудное бегство от демонов, но влиял на нее, пытался овладеть ею, нужно чтобы он мог опере­жать события в мире, чтобы он обладал способностью предугадывания каузальных, развертывающихся во вре­мени отношений между вещами. Короче говоря, он дол­жен обладать способностью вовлекаться в мир не толь­ко актуальными чувственными восприятиями, но и пред­ставлениями, идеями о том, как мир может быть иным, лучшим, более приятным, дружественным, красивым, теплым, невраждебным, справедливым, нетягостным. И при всей своей слабости по отношению к миру в широ­ком смысле слова, который воспринимается первона­чально как могущественный и враждебный, человек дол­жен уже полагаться также на осознание и ощущение сво­ей собственной силы, своих собственных возможнос­тей, даже если они в анимистические и магические вре­мена были еще ограничены «всесилием мыслей» (Фрейд)6 и по существу на самом деле еще ничего не могли противопоставить им.

Лишь на основании совместной игры чувственного восприятия и идеального представления, а также выз-

[117]

ванного ими аффицирования деятельность возможна и в смысле определения цели, telos'a,и в смысле мотива­ции (увлеченность восприятием и представлением). Если учесть, как утверждал Хейзинга, и в чем я с ним согласен, что игровая деятельность предшествовала де­ятельности полезной (магической и технической), что в примитивных культурах наряду с производством ору­дий труда существовала художественная деятельность в виде раскрашивания лиц и тел, пещерной живописи, орнаментального украшения домашней утвари и т. п., то можно констатировать, что аффицирования, исходящие от чувственных восприятий и идеальных представле­ний о мире (природе и людях), инициируют не только полезные или видимо полезные действия, но и беспо­лезные, эстетические, по видимости излишние, дей­ствия, происходящие по ту сторону борьбы за существо­вание. Аффицирования, вызванные восприятиями и представлениями (страх, радость, ужас, удовольствие и т. п.), и инициируемые ими действия относятся к ши­рокому спектру всего того, чем человек может быть зат­ронут и от чего он, в случае негативной вовлеченности, хотел бы освободиться, пытаясь так изменить положе­ние дел, чтобы оно соответствовало его лучшим и наи­более приятным представлениям. Впрочем, Умберто Матурана говорит об эстетике в смысле восприятия ес­тественно-прекрасного и способности умиления, кото­рые есть даже у животных, в частности у белок, поведе­ние которых он наблюдал при заходе солнца в Роки-Маунтине. Разве что животные, в данном случае белки, не могут изменять окружающий их мир, придавать ему вид, сообразный лучшему эстетическому чувству.

Так, примитивный человек периода анимизма, по­жалуй, наиболее ранней стадии человеческой культу­ры, познавал мир (природу, животных, деревья, плоды, солнце, луну, небо, людей) не как то, что есть само по

[118]

себе, но как то, что на него действует. Он проецировал психические состояния (испуг, страх, удовольствие) на вещи, т. е. приписывал свои чувства вещам как их свой­ства или, другими словами, анимировал, одушевлял, оживлял мир своей anima,своей душой. Прежде чем человек, вынужденный практически приноравливаться к миру, мог познавать этот мир как то, что он есть сам по себе, он воспринимал мир сквозь призму его враждеб­ности или дружелюбности. Это приписывание психи­ческих аффицирований вещам мира в качестве их свойств и одновременно их психическая интериоризация, закрепление за ними определенного значения име­ло следствием тот факт, что примитивный анимисти­ческий человек, а на более высоких ступенях сознания и познания соответственно человек мифологический, религиозный и идеологический, а также человек совре­менный (вспомним о фундаменталистах, например ха­сидах) аффективно опосредован миром. Это психичес­кое приписывание качеств вещам мира вело к тому, что поведение и деятельность людей во многих областях имели иррациональный характер, и чем меньше они ос­новывались на фактических когнитивно-каузальных связях вещей мира, тем меньше это оказывало воздей­ствие на действительность, имея лишь психический эффект. Чем более человек был вовлечен в мир аффек­тивно, психически, тем менее эффективна в сегодняшнем сциентистском смысле была его деятельность. Это, в свою очередь, никак не означает того, что человек, об­ращающийся к магическим практикам, владеющий кол­довским искусством и др., чувствовал себя менее защи­щенным по отношению к природе, чем человек сегод­няшний, оснащенный технологической мощью. Напро­тив, одновременно с демонизацией природы человек в магии, колдовских танцах и других практиках создавал типы действий или техники овладения демонами, спо-

[119]

собы их изгнания и заклинания, привлечения их на свою сторону, себе на службу. И если первоначальная культо­вая деятельность была пропитана игровыми, художе­ственными, эстетическими элементами, как показал Хёйзинга, и в чем с ним, кажется, согласен Адорно, то это, прежде всего, связано с тем, что такая культовая деятельность считалась не столько с критериями целе-рациональными, основанными на каузальном познании природы, сколько с психически-эстетическими, т. е. кри­териями playfullness*,забавы, экстаза, и что эта деятель­ность была, таким образом, в известном смысле свобод­ной, не подчиненной законам необходимого, неизбежно так существующего [Soseienden] или так становящего­ся [Sowerdenden]. Ранние культурные проявления чело­века, ранние способы деятельности, ориентированные на результат или цель, были тем более определены, про­низаны психическими моментами, чем менее основыва­лись на каузальном познании природы, на том, чтобы преследуемая цель предписывала бы деятельности пос­ледовательность и ритм. Впрочем, когда Адорно утвер­ждает, «что все дошедшее до нас древнейшее искусство, пещерные рисунки, относятся к оптической области» и что «мало или вообще ничего не известно о музыке и поэзии того же времени»7, то это вполне может объяс­няться тем, что музыка и поэзия как акустическое и ус­тное виды творчества до изобретения письменности не могли сохраняться и передаваться. Таким образом, речь идет об эфемерных искусствах, существующих подоб­но танцу лишь в процессе исполнения, но ни в коем слу­чае не о том, что их тогда не было. Скорее можно пред­полагать противоположное, что именно звуковые фор­мы художественной деятельности предшествовали изобразительным.

* Увлеченность игрой (англ.).

[120]

Для человека дело заключается не столько в том, чтобы устранять в мире причины своей озабоченнос­ти, но прежде всего в том, чтобы в себе преодолевать психическую озадаченность, т. е. все дело в психике. На это указывают все те же магические, действия, во время которых человек нечто вызывает не в physis,не в действительности, но лишь психически, всамом себе. И благодаря Фрейду и другим мы знаем, что прими­тивный человек, минуя природу, компенсировал недо­стающие способности посредством психического — верой во всесилие его мыслей. Итак, озадаченность, вовлеченность в мир посредством представлений о нем является мотивацией действий, первичной целью ко­торых оказывается преодоление психической озадачен­ности. Тем не менее состоятельность такого преодоле­ния как деятельности, связанной с постепенным позна­нием природы, соответственно зависела не только от психического, мнимого, снятия озадаченности, но и от устранения действительных ее причин. Однако то, что теперь речь идет о преодолении озадаченности посред­ством экстаза, транса, трансцендентного блаженства, упоения, свидетельствует, что эти способы преодоле­ния порождаются там, где религиозная деятельность уже не оказывает влияния и имеет лишь символичес­кое эстетическое значение.

Деятельность, ориентированная на некий эффект по отношению к кому-то или чему-то, реально существую­щему или только представленному, чему-то ощущаемому или химере, человеку, вещам или духам, предполагает представление о том, что хотелось бы осуществить (пози­тивное ожидание), или представление о том, что хотелось бы предотвратить (негативное ожидание). Эти ожида­ния желаемого или внушающего опасения, ожидания нужных для Я результатов имеют тем больше шансов осуществиться, чем более фундирована в действитель-

[121]

ности связь между действием и желаемым результатом. Так могло быть в примитивных культурах при изготов­лении орудий труда, заготовках продуктов питания, об­работке земли, определенных отношениях к сородичам, животным, растениям; причем приходилось постоянно учитывать, что другие люди являются такими же субъек­тами деятельности, и это обусловливало границы для их инструментализации, прежде всего, там, где они были сильнее, могущественнее. Тем не менее намерения и дей­ствия по отношению к вещам и живым существам зача­стую определялись не только со стороны их эффектив­ности, но и исполнения желаний или опасений, проек­ций и предположений, а успех деятельности не соотно­сился с самой деятельностью, не имел или почти не имел отношения к действиям и используемым средствам. Это можно сказать о магических ритуалах, связанных с дож­дем и плодородием, о шаманских методах исцеления8. Часто различные действия преследовали одну и ту же цель, или одинаковые действия предпринимались с раз­ными целями. Если попытаться найти общий знамена­тель этих действий, то его можно обнаружить в сфере психики, в состояниях экстаза, транса, упоения, в кото­рых осуществлялись эти действия таким образом в ма­гическом, эстетическом. Ввиду опасностей, грозящих со стороны природных сил, зверей и чужих, враждебно на­строенных людей, примитивный человек в своем бес­силии перед могущественной природой заручался под­держкой предполагаемых высших могущественных су­ществ, духов и богов, чтобы с их помощью совершать то, что одному ему не под силу. Пытаясь извлечь выгоду из общения с ними, человек околдовывал их, танцевал в их честь, приносил жертвы, льстил, добиваясь их благо­склонности. Издавна искусство, танец, а впоследствии и религиозное искусство, литургия, живопись, архитек­тура имели функцию не только приводить танцующих,

[122]

участников культа в экстаз, транс, упоение силой, но и очаровывать самих богов.

Я говорил, что эстетическая деятельность непосред­ственно происходит из скуки как мета-физической потреб­ности человека, чтобы разворачиваться за пределами фи­зических потребностей лишь ради времяпрепровожде­ния, экстаза, развлечения действующего, ради психи­ческого возбуждения. Я говорил о целеориентированной или целерациональной, или стратегической деятельности, благодаря которой действующий стре­мится вызвать некое изменение в мире. Об этической деятельности я говорил как о такой, которая не являет­ся ни эстетически бесцельной9,ни ориентированной на цель в мире, но совершается ради ДРУГОГО. При этом индивиду не отдается на откуп успех, результат его дея­тельности, а некое определенное действие ради опреде­ленного результата он совершает не по своему усмотре­нию и прихоти, поскольку сам индивид находится в рас­поряжении ДРУГОГО, чью волю ему приходится ис­полнять. Тогда это и есть основанная на мета-физичес­кой потребности идентификация Я с ДРУГИМ, например с Богом, высшим могущественным существом, или каким-либо иным ДРУГИМ, например кланом, об­ществом, заботящимся о том, чтобы Я действовало ради ДРУГОГО. При этом деятельность-ради-ДРУГОГО по­нимается в широком смысле, а именно, она направлена на ДРУГОГО (Бога, нацию, общность) не специфичес­ки-содержательно в форме, например, молитвы, бого­служения, общественной службы, но вбирает в себя вся­кое человеческое действие, даже биологические процес­сы и отправления, если они осуществляются намеренно, происходят ради-ДРУГОГО. Ведь это не одно и то же, как я показал на примере бывшего секретаря IBM, печа­тать ли всю жизнь на пишущей машине IBM письма для IBM или для БХАГАВАН, индийского полубога10. Стро-

[123]

го говоря, здесь уже речь идет не столько о деятельности-ради-ДРУТОГО, сколько о бытии-ради-ДРУГОГО. Вопрос, о котором здесь постоянно заходит речь и к ко­торому после многообразных попыток, в виде как бы сужающихся кругов, я вновь приступаю, чтобы ответить на него в какой-то мере систематически, звучит в изме­ненной форме следующим образом: как возможно то, что человек, живя ради своего Я, т. е. ради эстетическо­го, может одновременно существовать и действовать ради ДРУГОГО; или: как получается, что желаемое кон­вертируется в долженствование. Чтобы ответить на этот вопрос, мне нужно, прежде всего, тщательнее рассмот­реть мотивации и цели деятельности, а также их осно­вания. Нужно показать, что вовлеченность, которая была terminus для того, чтобы эстетическую, мета-физичес­кую прибавочную деятельность конкретизировать в оп­ределенную, ориентированную на успех, прибавочную деятельность, становится самостоятельной длительной вовлеченностью, долговременным аффицированием и в этом статусе определяет человека в его деятельности. Деятельность предполагает основание, потребность действовать, а цель состоит в удовлетворении этой потреб­ности. Поэтому только от рода потребности зависит, нуж­дается ли деятельность, удовлетворяющая потребность, в обращении к миру и в какой мере, каким образом, т. е. нуж­но ли что-то изменять в мире. То, чем потребность удов­летворяется, представляет для действующего ценность, а определенные вещи в мире со стороны таких физичес­ких потребностей, как секс, голод, жажда, имеют цен­ность в функции их способности удовлетворять эти по­требности: женщина, кусок хлеба, глоток воды. Они об­ладают инструментальной ценностью в аспекте удовлет­ворения этих потребностей, и как только произойдет копуляция, утолятся голод и жажда, они потеряют свою инструментальную потребительную ценность. Как по-

[124]

требительные ценности они будут безразличными че­ловеку до тех пор, пока потребности не возобновятся.

Но деятельность человека определяется не только фи­зическими потребностями воспроизводства, самосо­хранения, защиты от непосредственной внешней угро­зы. Как существо, которое может скучать, человек име­ет мета-физическую потребность, превосходящую си­юминутные физические потребности и побуждающую его к чему-то большему, чем их удовлетворение. Эту потребность мы определяли как предпосылку, a priori всякой прибавочной деятельности: от игры и целеориентированных действий до этических поступков. Ску­ка означает способность людей опережать себя во вре­мени и желание избавляться от времени, которое пред­видится слишком затянутым. Я способно духовно опе­режать как самого себя, так и мир в его бытии и станов­лении. Поскольку человек не только чувственно воспринимает мир в его сиюминутной данности и пси­хически аффицируется этим восприятием, что вызы­вало бы очень примитивные реакции (например, упо­мянутое бегство от демонов), но способен также духов­ным видением представлять мир в его будущем, в его возможностях" и еще быть аффицированным этими представлениями, постольку его задевает расхождение между действительно воспринимаемым миром и воз­можным, представляемым. Это расхождение, противо­речие придает конкретность мета-физической приба­вочной деятельности. Вследствие представления о луч­шей действительности может провоцироваться негатив­ное восприятие существующего мира и недовольство им, так что одно лишь представление о дворце вызывает у человека недовольство хижиной, в которой он счастли­во жил до сих пор.

Озадаченный миром человек действует не ради удов­летворения возникающих физических потребностей,

[125]

однако и не только из-за скуки, чтобы провести время. Озадаченный миром человек становится в своих дей­ствиях посредником между миром, данным в чувствен­ном восприятии, и возможным, надлежащим, деятель­но достижимым миром мечты; он действует ради пре­одоления противоположности между ними. Итак, оза­даченность или вовлеченность представляют собой ту психическую мотивацию деятельности, ту потребность, вызванную, с одной стороны, чувственным восприяти­ем мира и, с другой стороны, духовным видением, иде­ей мира (здесь можно говорить об идеальных потребно­стях в противоположность физическим), из-за которой человек действует уже не только непосредственно ради самого себя, но, аффицированный миром, Другим, вы­рывается из своего Я, понуждаемый изменять что-либо в мире. Благодаря провокации деятельность впервые обретает цель, которая уже не замыкается на собствен­ном Я с его непосредственными потребностями, а выне­сена вовне, в мир, направлена на Другое. Тем самым че­ловек из существа, детерминированного инстинктами, каузально определенного и обусловленного, превраща­ется в существо, определяющее само себя, т. е. телеоло­гическое, трансцендирующее свое Я к Другому, к цели. Если Маркс говорит о том, что животное желает того, в чем нуждается, а человек, напротив, нуждается в том, чего желает (а я как-то задался вопросом, что же делает человека желающим все большего для того, чтобы он еще больше нуждался?), то вовлеченность в ее позитив­ной форме могла бы быть тем terminus,который лучше всего воспроизводит нужность желания или конкретно желаемого. Аффицированный возможностями мира, своим Другим12, своим «еще-не» наличным, идеей мира лучшего, более красивого и приятного, которая аффицирует психику как уже что-то наличное, человек мо­жет действовать сейчас, в данный момент, хотя успех

[126]

дела придет к нему или другим людям лишь в будущем либо его не будет вообще. И если духовно-психическая озадаченность оказывается в конфликте с физически­ми потребностями, он может принять сторону Психеи против physis,предпочесть спасение души сытому же­лудку. В худшем случае человек, поглощенный заботой, лишится пропитания, будет умирать с голоду перед пол­ным столом, а в лучшем случае, хотя это зависит от пер­спективы рассмотрения, он перед лицом опасности бу­дет рисковать своей жизнью (например, ради спасения утопающего). Только вовлеченность как психическая ка­тегория позволяет объяснить, почему возможен альтру­изм в широком смысле как деятельность-ради-Другого, а вопрос о том, способен ли человек настолько посвя­тить себя Другому, чтобы не пожалеть и собственной жизни, является вопросом интенсивности. Иначе гово­ря, от аффицирования Другим и идентификации с ним зависит то, действует Я ради ДРУГОГО или нет. Одна­ко поскольку Я, затронутое Другим, лишь преодолевает в деятельности ради Другого собственную озадачен­ность, можно сказать, что, действуя ради ДРУГОГО, по существу Я действует ради самого себя. Но это возмож­но, как уже говорилось, лишь потому, что человеку из-за его мета-физической потребности необходима при­бавочная деятельность.

Только что я определил ценность как функцию чего-то удовлетворять определенные потребности и вместе с тем подразумевал инструментальные, потребительные ценности. Нечто имеет ценность вообще лишь ввиду оп­ределенной цели, в данном случае ввиду удовлетворения физической потребности. Если бы я оказался на острове, хотел пить и ковырял землю в поисках воды, а вместо воды из земли пошла бы нефть, у которой меновая цен­ность значительно выше, чем у воды (а меновые ценнос­ти имеют смысл лишь как потенциальные потребитель-

[127]

ные ценности13), то в данный момент нефть вообще не была бы для меня ценностью, поскольку ее не на что ме­нять. Черные рынки в трудные времена — пример того, что при ограниченности потребительных ценностей вещи, обладавшие высокой меновой стоимостью, так обесцениваются, что кило картофеля вдруг становится золотым. Ценность чего-либо зависит от потребности, спроса. Если теперь нечто имеет ценность только из-за определенной цели, то кусок хлеба ценен лишь в опреде­ленный момент как средство для утоления голода, а это предполагает, что появилось чувство голода, потреб­ность. Надобность, цель еды состоят в том, чтобы уто­лять голод, а кусок хлеба — средство для этого, инстру­ментальная, расходующаяся в употреблении ценность. Но мы уже видели, что человек как существо мета-фи­зическое является перспективо-, целе- и telos-нуждаю­щимся и что в своем-опережении-себя [Sich-vorweg-sein], в своей открытости возможностям мира он может быть увлечен этими возможностями. Увлеченность эмо­ционально и мотивационно конкретизирует цель, в ко­торой нуждается человек как мета-физически устрем­ленное существо. И далее мы увидели, что если человек непричастен к цели, к Другим, то ему приходится непри­частность [Nicht-Betroffenheit], пустоту делать своей це­лью при помощи самостимуляции, самоаффицирования. Для достижения целей бывает множество средств, имею­щих ценность именно в качестве средств, и бывают цели, служащие средствами для других целей; это не нуждается в особых пояснениях. Замечу лишь, что для Я, причастно­го к Другому, «еще-не» наличному, цели, и, следователь­но, идентифицирующего себя с ним, эта цель конституи­руется в качестве завершающей ценности, которая, как увидим, может стать самостоятельной, независимой от обстоятельств, конституирующих цель, и так она стано­вится самоценностью. Вместе с тем, по-видимому, про-

[128]

исходит инверсия отношения Я — Другое. Не потому Другое представляет для меня ценность, что я нуждаюсь в нем, но потому, что у меня есть потребность в ДРУ­ГОМ, Другое представляется мне ценностью в качестве ДРУГОГО. Однако ДРУГОЕ может лишь постольку представлять для меня ЦЕННОСТЬ, поскольку я, в сущности, имею мета-физическую потребность в нем и поскольку оно лишь как ДРУГОЕ может выполнять по отношению к Я функцию метафизической экзистенци­ально-психической разгрузки. Уже не Другому нужно оправдывать себя перед Я с его потребностями, а, ско­рее, этому Я нужно оправдывать себя перед ДРУГИМ. И это решающий момент: с мета-физической точки зрения человека, цель, Другое, telos вопреки всем теле­ологическим и, значит, мифологическим, религиозным и идеологическим самообманам является не чем иным, как средством для удовлетворения мета-физической по­требности. Это имеет ценность постольку, поскольку может удовлетворять эк-зистенциальные мета-физичес­кие потребности. Таким образом, с мета-физической эк­зистенциальной точки зрения цели являются средства­ми, предлогами для исхода [Wegkunft]. Но как раз этот характер средства и предлога не распознан, не виден для Я, проецирующего себя на цель, сосредоточенного на цели. Таким образом, мета-физически нужный челове­ку telos как раз и не должен казаться обязанным потреб­ности своей ценностью, т. е. средством, инструментом удовлетворения потребности. Скорее telos должен пред­ставляться так, будто человек обязан ему, будто чело­век существует для ЦЕЛИ. Мета-физически необходи­мый telos как целевая причина бытия и деятельности является эк-зистенциальной потребностью человека су­ществовать не ради удовлетворения потребностей, т. е. не ради Я. Устремленное к цели, одержимое Я видит и чувствует себя в своем бытии-вне-себя, спроецирован-

[129]

ном бытии Другого, призванным к высшему, всеобще­му.

Поскольку Я определяет себя посредством telos'a,по­средством ДРУГОГО, оно приходит к самому себе толь­ко через ДРУГОЕ долгими и нередко окольными путя­ми. Обстоятельства могут сложиться так, что оно ни­когда не придет к себе и всегда будет в пути, или, быть может, благодаря БОЖЕСТВЕННОМУ ДРУГОМУ это удастся лишь по окончании жизни в воссоединении с БОГОМ, снятии Я в БОГЕ. Так и обывательско-марк­систская революция студенчества и интеллигенции 68-го года лишь в итоге долгого похода по учреждениям должна была достичь своей цели, когда после нетерпе­ливой, поначалу боевой, эйфории были выдвинуты пер­вые суждения о том, как же все-таки можно создать ком­мунистическое общество. С этого момента революци­онное воодушевление заметно поубавилось.

Уже Ницше распознал то, что в мета-физическом ас­пекте цели являются предлогами, средствами для осво­бождения Я от самого себя, что всякое прибытие куда-то в конечном счете существует ради отправления от­сюда. Говоря о «выходящем из берегов чувстве силы» как источнике деятельности «из чего» (это соответству­ет мета-физической прибавочной энергии у нас), он спрашивает, «к чему? куда?» направлена деятельность и утверждает, что то, «что называют "целью", "задачей"», является «в действительности средством для этого не­произвольного взрывного процесса» «определенного ко­личества силы». Вот что первично, «ближайше». Он го­ворит об «известной произвольности деятельности», о «сотнях образов действия», о «множестве целей» и «ты­сячах способов», которые «одинаково хорошо служат» этому «необходимому взрыву»14.

Итак, во многих случаях деятельность совершается как бы бесцельно или, лучше сказать, без осознания цели.

[130]

Это характерно для всех автоматизированных, ритуа­лизированных и большинства повседневных действий. Они совершаются, как сказал Гелен, a tergo*,с конца, а не с начала. Они — как бы инстинкты, как бы реакции на внешние раздражители, интеллектуальные или культур­ные квазиреакции. Наше отношение к окружающим ве­щам не является непосредственным, безоружным, мы не предоставлены чисто чувственному их восприятию, но всегда вследствие воспитания и образования опосредуем восприятие идеями, знаниями о вещах. Эти знания не только информируют о вещах, но, прежде всего, направ­ляют наши отношения к ним, апеллируют к нашей дея­тельности, так что мы уже знаем, как обращаться с веща­ми, раньше чем узнаем, что они собой представляют. «О homme! ce Dieu t'a donné l'entendement pour te bien conduire et non pour pénétrer dans l'essence des choses qu' il a créées»15. Итак, приходится действовать, не зная, с чем и зачем действовать, прежде чем знать. Вещам, лю­дям, учреждениям рассудочно и, значит, предрассудоч­но предопределены их значения: еврей, цыган, больной СПИДом, церковь, брак, невинность. Определенные дей­ствия, однажды задуманные для определенной цели, в дальнейшем становились независимыми от условий их возникновения, от целей или, лучше сказать, от осозна­ния целей; у них появлялась собственная динамика, они обособлялись, догматизировались, идеологизирова­лись. Действия повторялись в определенных ситуаци­ях, становились регулярными, не подлежащими сомне­нию, а их легитимация основывалась именно на преда­нии, воспроизведении, на том аргументе, что так делали всегда. Вместе с тем они давали повседневной практике немаловажную разгрузку от принятия решений, даже если эти действия были в конечном счете ошибочными или

* Сзади (исп.).

[131]

избыточными. Впрочем, иррациональные взаимосвязи проявляются и сегодня во многих способах поведения в сексуальной области, в кулинарных и застольных тради­циях, где для предотвращения определенных негативных или предположительно негативных последствий требуют соблюдения определенных обычаев. Некоторые ирра­циональные обычаи спустя века и тысячелетия еще и поныне сохраняют силу, прежде всего, в фундаментали­стских религиях (вспомним кошерные предписания ев­реев насчет пищи), хотя давно доказана их безоснова­тельность, отсутствие связи между определенным обра­зом действий и предполагаемой целью или успехом.

Испанский ребенок сызмальства усваивает слово-джо­кер саса,означающее вещи, которые нельзя трогать дома и на улице, не потому, что они могли бы быть опасными для ребенка, как нож, вилка, лезвие или огонь, но потому, что ребенок может испачкать себе руки. И когда сакраль­ному мебельному гарнитуру угрожает опасность быть ис­пачканным руками ребенка, многие испанские дети тоже слышат это табуирующе-тормозящее слово, которое бла­годаря частоте употребления позволяет в перспективе дет­ского восприятия вообразить, будто из каки состоит весь мир, если взглянуть на него с семантической точки зре­ния. Однако если ребенок, несмотря на все родительские старания, трогает то, чего трогать нельзя, то удар по ру­кам, а то и по лицу должен помочь ему понять, что это действительно кака.

Я клоню к тому, что мы имеем дело с вещами окружа­ющего мира не непосредственно, а связывая их с идея­ми, суждениями, и так или иначе мы уже знаем, что зна­чат вещи, значат прежде всего для нас. Не только мы чего-то ждем от вещей, хотим, чтобы они удовлетворя­ли наши потребности, шли навстречу нашим интересам, но, в первую очередь, вещи тоже чего-то ждут от нас, требуют от нас определенного отношения. Для немца лес

[132]

значит что-то иное, чем для испанца basque*,и потому немецкий лес ожидает от немца чего-то иного, чем ис­панский bosque от испанца. Я почти готов сказать, что bosque ничего не ожидает от испанца, который может обращаться с ним как заблагорассудится, преспокойно оставить мусор после пикника; сосны служат ему летом приятными дарителями тени во время сиесты, а больше он ничего не замечает: ни красоты деревьев, ни их раз­новидностей. Для немца же его лес — нечто священное; лес ожидает бережного отношения к себе и благогове­ния, т. е. является чем-то квазиэтическим, и немец не осмеливается бросать в лесу окурки.

То, что не ждет от меня ничего, позволяет инструментализировать себя по моей прихоти, является сред­ством для моих надобностей (как даритель тени для места пикника) или для моей выгоды (как промышлен­ная древесина) и, таким образом, имеет для меня цен­ность в аспекте моих потребностей и интересов, соот­ветствующих обстоятельствам, имеет инструменталь­ную ценность. Напротив, то, что ожидает от меня опре­деленного отношения, является для меня устойчивой ценностью, не зависящей от моих колеблющихся потреб­ностей и интересов. Оно свято для меня, и от исполне­ния связанных со мной ожиданий зависит если не спа­сение моей души, то хотя бы психическое равновесие. Однако ожидания богов, людей и вещей, связанные с моим поведением, являются не чем иным, как проеци­руемым на этих Других желанием быть должным, быть в долгу ради моей собственной эк-зистенциальной раз­грузки. Вообще это — скрытое мета-физическое ожида­ние быть ожидаемым. В том, чего конкретно ожидает от меня ДРУГОЕ, ради которого я существую, выражено мое хотение, обусловленное вовлеченностью, которое

* Лес (исп.).

[133]

вследствие идентификации с целью, ДРУГИМ, отра­жается во мне в качестве должного. Лишь поскольку цели обособляются, могут становиться независимыми от условий, которые впервые конституировали их в ка­честве целей, оказывается возможным то, что отражае­мое в человеке в качестве должного и ожидаемого про­истекает также и из чужой воли; и только на основании мета-физической потребности человека быть должным возможно то, что он следует чужой воле будто своей собственной.

И еще раз вернемся к немецкому лесу, специально за­метив, что многие граждане Германии по воскресеньям за­пасаются в нем здоровьем. Лес, как мне видится из испан­ской перспективы, представляет для многих или некото­рых немцев должное, pendant к Я, Другое, религию при­роды, эрзац-религию, предмет почитания, этос в изна­чальном греческом смысле как место существования, в котором отдельное Я чувствует себя снятым. Это — ме­сто воскресных трансценденций и одновременно объект восприятия, а благодаря восприятию — aisthesis,просто эстетическое. Адорно как-то спросил, как можно еще пи­сать стихи о лесе после Освенцима. Но разве можно при виде чистого, умытого дождем леса не прославлять его поэтически! И пусть он будет свят для нас хотя бы уже потому, что так эстетичен. А древесину для паркета мы, немцы, лучше завезем из умытых дождем лесов Ама­зонки.

Исток этического — в эстетическом? Переход обозна­чен там, где деятельность осуществляется не ради Я, но ради ДРУГОГО, где индивид руководствуется не прихо­тью, но долгом, где индивид не инструментализирует Дру­гое, но, наоборот, инструментализирован ДРУГИМ, где эстетическая радость, экстаз превращаются в этическую радость трансценденции, эк-стаз, frutio. Этический чело­век, как говорит Бюгер, ссылаясь на Киркегора,— это

[134]

новообращенный эстетический человек. Разумеется, он высказывает это в перспективе того отчаяния, которое для Киркегора представляет эстетический образ жиз­ни, как и для Ницше, который «в отчаянии скуки», стра­дая от «distraction глаз», тем не менее направляется «к цели», и «это уже искупает суровость и тяжесть жиз­ни». Тот же Ницше в другом месте говорит: «Терпеть не могу быть бесчувственно-полезным»16. Но человеку, прежде всего, в интересах своего собственного выжива­ния нужно стать этическим, этически прибавочно-действующим. Вместе с тем, хотя мы эк-зистенциально, мета-физически, исходно нуждаемся в ЭТОСЕ, как это видно в случае Киркегора и Ницше, сегодня приходит­ся спрашивать себя, возможно ли вообще рациональны­ми, достоверными методами обосновать СМЫСЛ, ЭТОС так, чтобы нынешний эстет мог обратиться в эти­ка, или же современный человек скорее всего обречен оставаться эстетом.

ДРУГОЕ, ЦЕЛИ, которые затем конституировали что-то вроде ЭТОСА, СМЫСЛА, изначально предпо­лагают, что в духовном предвосхищении открылись воз­можности более красивого, надежного и безопасного мира и что человек стремился к нему, увлеченный эти­ми возможностями и побуждаемый своей эстетической мета-физической потребностью прибавочной деятель­ности. И тогда это были действия по достижению жела­емого или желаемые, которые предписывали человеку, как нужно действовать. Так собственная воля17 возвра­щалась к нему из ЦЕЛЕ-полагания, из ДРУГОГО как долженствования. С финализацией возможностей и установлением самоценностей человек уже не был пре­доставлен исключительно совокупности своих физи­ческих потребностей, а окружающие его вещи и люди имели теперь не только инструментальную ценность. Предвосхищая свои потребности и возможности мира,

[135]

человек наделял финальной ценностью также и те сред­ства, которые не теряют своей значимости после упот­ребления. Ему приходилось искать способы их сохра­нения для будущих нужд: божествам нужно сохранять тепло, женщине — настроение, рабам — силу. Приходи­лось обеспечивать их не только как актуальные, но и как потенциальные потребительные ценности, беречь, кор­мить, заботиться о них. Человек — ансамбль обществен­ных отношений. Это свидетельствует о том, что Я нуж­дается в других людях, они имеют для него инструмен­тальную, потребительную ценность; но Я может также предусмотреть, футуризировать потребительную цен­ность других людей, и с учетом будущей потребности в них и будущего их использования так поступать в дан­ный момент, когда они не нужны, как поступают с потен­циальными потребительными ценностями, чтобы они были в распоряжении, могли быть востребованы как свободная наличность, И пока это так, другие люди яв­ляются для него целью, самоценностью, Я принимает их в расчет, входит в их положение. Только так другие люди могут стать ДРУГИМИ, общностью, polis'oм,которому служит индивид.

Служение общности, которая является или, лучше ска­зать, являлась также оборонительным сообществом, было выгодно для Я. Нечто, принятое когда-то за самоценность, например общность, так удаляется от породивших его ус­ловий, что и футуризированная потребительная ценность его нередко исчезает из сознания. Великий голод не мо­жет подвергнуть сомнению святость коровы в Индии без предварительного ослабления религии. Но корова может быть для меня свята и в другом смысле: чтобы доить ее завтра или послезавтра, мне не следует сегодня выдавливать из нее молоко, пока она не околеет. Это касается и нашего отношения к природе. Когда-то она в целом была свята для нас, хотя в чем-то и враждебна, но

[136]

затем мы ее обезбожили, десакрализовали, чтобы бес­церемонно инструментализировать ее в угоду нашей иллюзии господства и с целью физической разгрузки. Когда-то человек был вынужден защищаться от враж­дебной и одновременно святой природы, чтобы выжи­вать. Сегодня он стал таким могущественным, что нуж­но защищать природу от него самого, его технологи­ческой мощи, чтобы человечество, нуждающееся в при­роде, выжило. Если бы за всеми финализированными ценностями маячила футуризированная польза, то, ра­зумеется, того счастья, которого люди ждут и которое от нас ожидает определенного отношения (если оно нам не подарено), достаточно, чтобы дело двигалось и без объяснений, что мы приближаемся в данный момент к цели; к тому же благодаря такому приближению при­бавляется счастье трансценденции, психическая валю­та, нечто эстетическое, эмоциональное.

По мнению Бюгера, это эстетическое. Пожалуй, в этом смысле эстетическое имел в виду и Гегель, когда в связи с греками, определяющими себя посредством polis'aкак ДРУГОГО, он говорил: «В общественной жизни, как в приватной и домашней, каждый был сво­бодным человеком, каждый жил по собственным зако­нам. Идея его отечества, его государства была чем-то невидимым, высшим, для чего он работал, что им двига­ло (курсив. — Б. X.). Перед этой идеей исчезала его ин­дивидуальность»18. Таким образом индивид восходил ко всеобщему, Я — к Другому, и это восхождение Я и исчезновение индивидуальности в идее, эта, по Бюгеру, «коллективная нравственность» имела «как форма... для Гегеля одновременно эстетический характер. Она — пре­красная нравственность»19. Подобным же образом Кир­кегор приводит этическое во взаимосвязь с эстетичес­ким: «Только тогда, когда на жизнь смотрят с этической точки зрения, — только тогда обретают красоту, истину,

[137]

смысл, постоянство, надежность»20. Надежда на счас­тье — это ожидание счастья, воля к счастью. Христиан­ская надежда на счастье подразумевает, что человеку нужно заслужить его молитвой, почитанием Бога, бого­угодной жизнью. Подобным же образом марксистские революционные надежды характеризовались ожидания­ми от человека определенных действий, представляя со­бой боевой, революционный этос. Чем более счастье мог­ло быть уверенностью в том, что в один прекрасный день мечта станет действительностью, тем больше было опосредующих моментов между счастьем и Я, отношений, на­пример, religio,молитв, воспоминаний, революционной деятельности, работы. Однако все это психически вос­принимается как счастье трансценденции, которое, по­вторяю, в конечном счете есть нечто эстетическое.

Примечания

1 Bataille G. Das theoretische Werk: Die Aufhelbung der Ökonomie. München, 1975. Bd. 1. S. 12.

2 Ibid. Bd. 1. S. 45.

3 Ibid. Bd. 1. S. 10.

4 Из контекста понятно, что я использую здесь термин «телеоло­гический» не в смысле чужого, навязанного «telos'a».

5 Утопические представления о «еще не» существующем лучшем отрицают настоящее или же отрицательное настоящее подтал­кивает меня к воображению «еще не» существующего лучше­го - в обоих случаях имеется стремление к изменению настоя­щего. Напротив, когда настоящее воспринимается позитивно, од­нако ему угрожает переход в небытие, я пытаюсь удержать на­стоящее, защитить его от превратностей.

6 См.: Freud S. Studienausgabe. Frankfurt am Main, 1956. S. 374-379.

7 См.: Adorno T. Ästhetische Theorie. S. 480.

8 См.: Freud S. Totem und Tabu. Frankfurt am Main, 1956; Benedict R. Urformen der Kultur. Hamburg, 1955.

9 Термин Zweck,«цель» (см. также примечание 18 к главе «Ника­кого должного до желанного») обычно применяется по отно-

[138]

шению к внешнему миру. Однако имеются, строго говоря, м внутренние, эстические цели, равно как и нет бесцельной деятельности. Действие всегда ориентировано на нечто (Дру­гое) и совершается для того, чтобы изменить или сохранить что-либо. Другой вопрос, сознает ли человек, почему и зачем он действует так, а не иначе.

10 См.: Hübner B Der de-projizierte Mensch. S.77.

11 В сравнении с нынешним миром представляются как пози­тивные возможности (утопия), так и негативные (апокалип­сис).

12 Я употребляю понятие «Другое» для обозначения, во-первых, Другого по отношению к Я, т. е. мира вообще, вещей, людей, ду­хов, а во-вторых, Я «еще-не» ставшего, имея в виду его изменчи­вость или подверженность влияниям.

13 Аккумуляция меновых ценностей, как и аккумуляция власти ради власти, отражает, с одной стороны, мета-физическую по­требность в прибавочной деятельности, а с другой, - вовле­ченность, предусмотрительность, страх, нередко вызывающий патологические влечения.

14 Nietzsche F. KSA. Bd. 10. S. 268 f.

15 «О человек! Этот Бог дал тебе разум, чтобы ты лучше вел себя, а не для того, чтобы ты проникал в сущность вещей, которые Он создал» (Voltaire. Dictionnaire Philosophique. Art. Ame (ed. R. Naves, 14)).

16 Nietzsche F. KSA. Bd. 15. S. 75.

17 Здесь нет чужой воли. При экзистенциальной потребности дол­женствования и повинности (в смысле самоповинности), есте­ственно, чужая воля легко превращается в долженствование, прежде всего тогда, когда за ним стоит какое-либо обещание.

18 Hegel G. W. F. Werke. Bd. 1. S.205.

19 Büger Р. Zur Kritik der idealistischen Ästhetik. - Frankfurt am Main. 1990. S. 175.

20 Kierkegaard S. Entweder/Oder. Bd. 2. S. 289.

[139]

ПРОИЗВОЛЬНЫЙ ЭТОС И МИНИМУМ ЭТИКИ

Каким же образом человеку когда-то довелось, как толь­ко что говорилось, в интересах собственного выжива­ния стать этиком, этически прибавочно действовать, тогда как сегодня нам приходится спрашивать, можем ли мы, помимо констатации факта изначальной эк-зистенциальной мета-физической нужды, еще и рациональ­но обосновать СМЫСЛ, ЭТОС? Изначально и в широ­ком смысле этос был ответом как на всеобщий мета­физический вопрос «куда?», так и на вопрос «как?» в плане нашего отношения к миру. Нa протяжении столе­тий и тысячелетий (вспомним, что культуры каменного века сохранились до наших дней) человек имел удов­летворительные мифологические или религиозные от­веты на вопросы о мире. Человеку эк-зистенциально была важна не правильность или истинность ответа, а то, что он вообще может получить ответ, и это было для него достаточной истиной, это была ИСТИНА. Чело­век истолковывался со стороны ЭТОСА, был в долгу перед ДРУГИМ, вплетен в плотную сеть ожиданий, свя­занных с его существованием, деятельностью, действи­ями, многократно ритуализированными. Постоянству связанных с ним ожиданий и вмененного ему должен­ствования соответствовало постоянство потребностей, ведь ему было предписано (этически), что делать в те­чение дня, как обходиться с людьми и природой, о чем думать, как чувствовать и чему умиляться. При этом тягостный труд жизни, нужда и страдание, с которыми мифы и религии ничего не могли поделать, не были ар­гументами против владеющего и правящего людьми это-

[140]

са в той мере, в какой тяготы и нужды компенсирова­лись валютой души, радостью трансценденции, в общем, этической сатисфакцией, которая является чем-то эс­тетическим. Чем жестче могли быть физические испы­тания и тяготы, тем интенсивнее посредством иденти­фикации Я с ДРУГИМ утверждалось что-то вроде кра­соты нравственности, и таким образом этос и эстетика в какой-то мере совпадали. Почему человек был вынуж­ден становиться этическим? Потому, что по мере осоз­нания мира и озадаченности им на определенной ступе­ни развития он уже не мог удовлетворять свою мета­физическую потребность лишь эстетически, но нуждал­ся в каких-то изменениях в мире. Потому, что ему при­ходилось уже не только инструментализировать, но и финализировать мир, т. с. этизировать свои желания и устремления, так что сообразно объектам своих жела­ний и целям своей воли он в конце концов осознавал себя как ДРУГОГО, как ГЕТЕРОНОМНОГО. Его под­чиненность ГЕТЕРОНОМИИ, с одной стороны, была, конечно, обусловлена функцией ДРУГОГО давать эк­зистенциальную разгрузку. Но с другой стороны, если смотреть с позиций исторического развития, человек на протяжении тысячелетий видел себя слабым перед чуждыми, превосходящими его силами, чьей мнимой воле и предполагаемым знамениям он следовал, и они оставляли лишь немного простора для его собственной воли. Но все же эк-зистенциальная функция разгрузки и предположение о высших, превосходящих человека силах, пожалуй, совпадали, были едиными. Ведь только там, где имеются высшие, независимые от человека бо­жественные воли или телеологические природные и ис­торические закономерности, где имеется всеобъемлю­щее человеческое должное, где имеется этос, человек связывает себя долгом. Даже бытие у Хайдеггера, пер­воначально мыслимое в «Бытии и времени»1 как Dasein,

[141]

представляло собой такой этос, тогда как после «пово­рота» Хайдеггер, наоборот, мыслил Dasein бытия как существование-ради-БЫТИЯ.

Развенчание этих сил и принятие человеком на себя полномочий со времен оседлости стало предпосылкой того, что всеобщее долженствование раздробилось на индивидуальные хотения и произошло превращение ге­терономии в автономию, субстанциального этоса2 - в формальную этику, ручательства извне — в самоудос­товерение. Словом, человек ликвидировал этос как бо­жественное определение и обусловливание извне. Не то чтобы человек стал благодаря этому всесильным, но его могущество росло по мере того, как он переставал служить чуждой власти, которая все более и более ума­лялась, и осознавал себя господствующим, становился властителем. Освобождение от этоса, экзистенциальной вины, долженствования, от ожиданий и ответов приве­ло к преобладанию у человека вопросов, адресованных самому себе как существованию-в-мире. Это привело также к современному кризису легитимации человечес­кого существования и деятельности, временные фило­софские и идеологические снятия которого не могут не вводить в заблуждение на тот счет, что речь идет о за­тяжном кризисе (вспомним прежде всего о меганаррациях Гегеля и Маркса, а также о метафизике бытия Хай­деггера).

Частые перемены смысла, этоса, веры, религии и иде­ологии в последние столетия, происходящие у многих в течение жизни, указывают не столько на состоятельность одного смысла, сколько на бегство от Я. Значит, здесь можно заподозрить наличие эстетического, ведь частая смена смысла скорее объяснима ее эмоциональным мета­физическим истоком, чем какой-нибудь объективной истиной, независимой от человеческой воли. Где смыс­лов много, где смысл становится каким угодно, там уже

[142]

нет СМЫСЛА. Процитируем еще разАдорно в связи с его размышлениями об искусстве: «Стало само собой разумеющимся, что уже нет... само собой разумеющего­ся, ...нет даже права на его существование»3. Утрата ис­кусством своей очевидности была лишь выражением и следствием того, что человеческое существование вооб­ще стало спорным с тех пор, как на место этических обя­зательств заступили чистые возможности, которые че­ловек лишь исследовал и хотел конкретизировать как свои собственные. Но чего он хотел и чего хотел бы? Пос­ле ликвидации этоса, благодаря которому человек осоз­навал себя в качестве обязанного, оказалось, что он по сути — должно-хотящий [Sollen-Wollender], и это про­явилось на фоне вопроса о том, может ли он вообще еще хотеть долженствовать. Вспомним Ницше, для которого лучше хотеть ничто, чем ничего не хотеть. Однако до тех пор, пока еще нужно было одолевать гетерономии, жизнь имела смысл, хотя бы и негативный по содержанию.

Что мы должны делать, для чего жить? Сам факт та­кой постановки вопросов, такого рода определения смысла вопросов в аспекте должного свидетельствует о том, что мы или некоторые из нас втайне надеемся, буд­то кто-нибудь может любезно подсказать нам, что де­лать и для чего жить. Этим другим, как предлагал Тей­лор, мог бы быть прежде всего кто-то из философов, кто поставил бы цель, указал СМЫСЛ жизни. Не хотеть мочь — смертная скука, означающая замкнутое суще­ствование в застенке Ничто, невозможность выйти на­ружу, невозможность трансцендировать Я. С топофобической, мета-физической точки зрения, с которой связаны данные рассуждения, человек имеет потреб­ность в прибавочном существовании, прибавочной дея­тельности, он хочет,желает цель (Другое), чтобы в иден­тификации с нею, желающей в свою очередь человека, стать долженствующим.

[143]

Вернемся еще раз к мысли Маркса о том, что живот­ное желает нужного, а человек нуждается в желаемом, и к нашему дополнительному вопросу: чем обусловлено желание человека нуждаться в желаемом? Ответ на это гласит: мета-физическая потребность в приращении бы­тии, прибавочной деятельности. Однако на протяжении веков, почти двух тысяч лет, эта потребность перехва­тывалась, предписывалась и удовлетворялась этически при посредстве христианского этоса мира иного. И вот при разрушении этого этоса данная потребность вновь открыто связывается с прибавочным бытием, прибавоч­ной деятельностью, новыми целями. Если христианс­кий этос, ориентированный на счастливый мир иной, придавал СМЫСЛ земной нужде и страданию, компен­сируя их радостью трансценденции, то с разрушением этоса страдание утратило свой метафизический СМЫСЛ, и потому с упразднением этоса необходимой целью человеческой деятельности стало устранение нуж­ды и страдания.

В Задолжавшем себе будущем я попытался выявить причины, которые вели к ликвидации христианского этоса, метафизики ВЕЧНОГО ДРУГОГО и таким об­разом к метафизике ПЕРМАНЕНТНОГО ИЗМЕНЕ­НИЯ* современности. Там же был поставлен вопрос о том, соответствуют ли все изменения мира каким-либо определенным целям и представлениям или они явля­ются, скорее, результатом бесцельных поисков ради по­исков и действий ради действий, бурно развивающих-

* При переводе выражения Metaphysik der PERMANENTEN VERÄNDERUNG der Moderne стоит обратить внимание на сло­во Veränderung (изменение), буквальный перевод которого мог бы значить и «переход в другое». Такой «буквализм» позволяет нам уловить труднонереводимую игру слов: ликвидация «Веч­ного Другого» ведет к процессу «перманентного превращения (современности) в другое, т.е. изменения современности».

[144]

ся во всех направлениях и послушных скорее мета-фи­зическому влечению к приращению бытия и к приба­вочной деятельности, следствия которых и следствия их следствий были непредсказуемы. Только так приро­да и общество могли быть радикально изменены4. С лик­видацией ЭТОСА, ДРУГОГО, ГЕТЕРОНОМИИ и по­явлением у человека автономии все стало допустимым, осуществимым, изменяемым. Это вызвало невиданный до сих пор взлет рефлексии и рационализации и по­влекло выдвижение и реализацию все новых и новых целей, появление все новых и новых потребностей, при­вело к многообразию целей и потребностей. Вместо того чтобы истолковывать себя с точки зрения всегда неиз­менного ДРУГОГО, должного, предопределения, пред­назначения, судьбы или смысла, человек, напрасно рас­ходовавший ради всего этого метафизический избыток энергии, теперь понял, что нужно истолковывать себя с точки зрения своих собственных потребностей и хоте­ний5. Но чего же он хочет?

Целерациональность заместила этос. Человек ставит цели, а цели должны достигаться рациональными спо­собами. Действия, служившие целям, заданным извне, ни к чему не приводившие и, значит, напрасные, как и действия, достигавшие успеха ценой больших затрат времени, человеческих и материальных ресурсов, были устранены или заменены другими, более рациональны­ми. Но какие цели и задачи поставил перед собой чело­век? Ретроспективно можно констатировать, что во всех областях культуры не было действий, являвшихся са­моцелью, не ориентированных ни на актуальные потреб­ности, ни на конкретные цели и, значит, ставших само­стоятельными и объяснимыми только мета-физически, каковы, например, изменение ради изменения, револю­ция ради революции, вооружение ради вооружения, искусство ради искусства, но были также действия, ко-

[145]

торые приводили или должны были приводить ко все большей физической и психической разгрузке. Ведь если пот, нужда и страдание без компенсирующего СМЫСЛА утратили смысл, их надо было устранить из мира. И вот своенравная некогда природа, бросавшая вызов человеку, становилась все более облагороженной и приспособленной к человеческим потребностям и чувствительности. И вот стали делаться коже-, носо-, губо-, руко- и задоугодные вещи и air conditioned*.Сло­вом, благодаря нашей технологической культуре осво­бождения от чрезмерных физических усилий природа стала человеко-авто-угодной (вспомним наше сиамское отношение к автомобилю), став нашим другим телом. Все сводилось к тому, чтобы посредством аккомодации природы, рационализации целей и средств сделать не­нужной борьбу человека за выживание, и одновремен­но дело шло к тому, чтобы производить и предоставлять те средства, которые должны отнимать у человека ощу­щение своей ненужности, помогая ему убивать высво­божденное и ставшее избыточным время, чтобы не было времени для ничто, в том числе для ennui.Утрата этоса, превратившая человека в демиурга целей в радикаль­ном и широком смысле слова и способствовавшая, преж­де всего, культуре разгрузки, вместе с тем лишила чело­века эмоционально-эстетического наполнения, которое ему пришлось теперь создавать искусственно, посред­ством искусства, хотя и не только6.

То, что искусство при этом должно заступить на ме­сто религии, связано, пожалуй, с истинно-эстетически­ми ожиданиями, которые правомерно предъявлялись к искусству, пока оно служило религии; и как считал еще Гегель, задача искусства состоит в том, чтобы чувствен­но являть идею, правда, он не объяснял, как такое воз-

* Кондиционированный воздух (англ.).

[146]

можно. Но не позже чем со времен Ницше искусство избавляется от своей парарелигозной роли (хотя мно­гие и сегодня все еще не допускают такой возможности) и редуцируется в значительной мере к функции стиму­лирования, которую подметил Ницше7. Ведь там, где боги перестали воодушевлять, людям приходится воо­душевляться самим. Иначе говоря, там, где ИСТИНЫ уже не очаровывают, ОЧАРОВАНИЕ становится един­ственной истиной. И на протяжении вот уже более сто­летия эта функция очарования у искусства не была не­значительной до тех пор, пока оно могло инновационно-метафизически (и здесь в смысле promesse du bonheur)раздувать огонь все новых ожиданий и скандалов. Од­нако в конце концов в результате все учащающейся нео-витализации старья (неодикость, неоабстрактность, нео-и-так-далее), т. е. реанимации трупов, оно само себя ин­новационно-метафизически выхолостило и произвело настоящий и непростительный скандал тем, что стало уже не способно провоцировать скандалы.

Ныне ДРУГОЙ, этос, обязывающий человека, от­личается тем, что, с одной стороны, он представляет собой ответ на его мета-физически обусловленную, ус­тремленную к цели потребность, и, с другой стороны, как-нибудь и когда-нибудь он должен оказаться полез­ным для самооправдания. Таким ДРУГИМ был и polis,являясь одновременно оборонительным сообществом, и здесь возникает вопрос, может ли нынешнее обще­ство для современного Я быть такого же рода ДРУ­ГИМ, что, строго говоря, означало бы вместе с тем уп­разднение автономии. Polis как традиционное общество определялся общностью ценностей, происхождения, расы, территории, языка, представлявших для его со­вместно живущих членов общее расширенное Я-про­странство, нарушение которого наносило ущерб каж­дому отдельному Я.

[147]

Автономия современного человека и отказ от долж­ного в пользу человеческих желаний очистили тради­ционное общество от шлаков коллективно исповедуе­мых ценностей, передававшихся по наследству, и пре­вратили его в современное целевое общество [Zweck-gesellschaft], общая цель которого утверждена путем со­гласительных процедур и есть не что иное, как мирное сосуществование автономных членов этого общества. Однако, с точки зрения автономного Я, такое целевое общество является не самоцелью, но лишь средством для жизни, которое оставляет на его усмотрение решать, сто­ит ли ему отказываться от своей автономии в пользу какого-нибудь этоса. Чем больше может быть игровое пространство прихоти и многообразия, тем меньше пра­вил игры, т. е. законы и нормы совместной жизни реду­цируются к необходимой норме, минимизируются до общего знаменателя, минимума ethics.Если в закрытых религиозных и идеологических системах тотальная и тоталитарно обязывающая гетерономия вела к гомоге­низации людей, то автономия современного человека способствует гетерогенизации. Итак, минимальная эти­ка представляет собой минимально равные ожидания по отношению ко всем членам современного общества и является предпосылкой приемлемости их различий, их инаковости. Сидят ли за моим обеденным столом чер­ные, магометане, иудеи или атеисты, — важно, чтобы ими исполнялись подобающие правила приличия... Ведь наши идиосинкразии не столько идеологическо­го, сколько эстетического рода. Однако целерациональность обусловливает и то, что современное общество все более оказывается обществом разделения труда которое как система с ее субсистемами и частями нуж­дается для своего функционирования в частичных, фрагментарных и мобильных людях (здесь я не буду подробнее рассматривать это). Пользуется спросом

[148]

уже не индивидуум, но dividuum*,который в качестве налогоплательщика компенсирует отсутствие тех бла­готворных коллективных действий, которые персональ­но исполнялись им в традиционных обществах.

ПЕРМАНЕНТНОЕ ИЗМЕНЕНИЕ окружающего нас мира, за которым стояло promesse du bonheur,хрис­тианское наследие отрицания настоящего и бонифика­ции в будущем уже не могут быть бесспорной целью че­ловеческой деятельности8. Наше мета-физическое condition humaine**,для которого цели служат лишь пред­логом для ускользания от Я, выявлено. Вот вехи нашей 2000-летней христианской и постхристианской исто­рии: утешение потусторонним раем как компенсация земной юдоли, затем утешения земные, сделавшие рай излишним, и наконец сегодняшнее бегство от Я в кибер-пространство. Раз эстетические сатисфакции не следу­ют больше за этическими трансценденциями или имма­нентными реализациями целей, они должны стать не­посредственной целью нашей деятельности — в воспри­ятии, aisthesis и переживании виртуальных миров. Это нужно для того, чтобы мы узнавали «истории пережи­ваний людей», «которые вновь хотят чувствовать в этой процеженной и лишенной остроты культуре (курсив — Б. X.). Истории, которые начинаются там, где жизнь про­ходит впустую»9.

Так в теории.

Ведь глядя через окно на улицу, я все еще вижу лю­дей, спешащих в церковь.

* Делимый (лат.). Ср.: Individuum- неделимый. ** Человеческое условие (фр.).

[149]

Примечания

1 См.; Heidegger M. Sein und Zeit. Tübingen, 1953.

2 Субстанциальный этос имеет место там, где люди связаны об­щностью религии, языка, происхождения, морали, территории, расы и т. п. Чем выразительнее отличительные черты общнос­ти, чем сильнее Я идентифицирует себя с ней, тем сильнее обо­собление и враждебность но отношению к иноверным, инопле­менным, иноязычным.

3 Adorno T. W. Ästhetische Theorie. S. 9,

4 В социалистических государствах противоположная ситуа­ция: определенные цели, ориентированные на потребности, и предписанные философско-исторические законы развития по­стоянно вызывали действия, тормозящие развитие. 5 Голод, жажда, сексуальные влечения у нас такие же, как и у животных, а все прочее обусловлено обстоятельствами. Все прочее зависит от того, какой ответ мы даем или давали на нашу мета-физическую потребность. Мы можем довольство­ваться природой, окружающим нас миром, по можем и проти­виться ей и стремиться изменять ее.

6 Кому — искусство, а кому — артистизм футбола. Сколько мил­лионов людей мчатся к экрану во время футбольных репорта­жей только для того, чтобы сбежать от себя.

7 Конечно, современное искусство имеет и другие функции, леги­тимированные автономией современных художников и зависит это от вида искусства. Так, литературе perse более, чем живопи­си, свойственна содержательно-эстетическая функция.

8 Об этом подробнее см.: Hübner B. Die selbstverschuldete Zukunft.

9 Из каталога текстов: Hacking the Future. Wien: Passagen Verlag, 1996.