nonf_criticism Юрий Штеренберг Истории, связанные одной жизнью ru Юрий Штеренберг ABBYY FineReader 11, FictionBook Editor Release 2.6, Fiction Book Designer, Fiction Book Investigator 11/19/2013 ABBYY FineReader 11 FBD-616FB0-436C-C84C-CDA8-5516-D526-6F0B1F 1 Истории, связанные одной жизнью Voordston Publisher 2010 978-0-557-38971-1

Юрий Штеренберг

Истории, связанные одной жизнью

I. ТРИДЦАТЫЕ

Детство

Родился я в городе Ростов-на-Дону. Мне кажется, что я помню себя еще лежащим в кроватке с сеткой, но достаточно отчетливо вижу себя четырех-пятилетним. Я запомнил наступление 1930 года нового десятилетия, именно так я запомнил это событие, хотя что такое десятилетие, я, конечно, не понимал.

Конец двадцатых – начало тридцатых годов. Только-только закончилась гражданская война, наступали не менее драматические социальные и экономические события. Но простой человек, если в данный момент эти события его прямо не касались, жил своей жизнью, своими узкими повседневными интересами. Все как бы проходит стороной.

Мне кажется, что именно так жила тогда наша семья, да и большинство наших родственников и знакомых. В народе, когда вспоминалось прошлое, говорили: “Это было при царском режиме” или “Это было в мирное время”. Именно “мирное”, а не дореволюционное. И оно казалось очень далеким, несмотря на то, что молодые люди того времени оставались еще молодыми, а старики продолжали жить. Я учился во втором или третьем классе, когда к нам в школу пришел француз, участник или свидетель Парижской коммуны 1870 года. Мы, ребята, пытались вычислить, сколько же ему лет, и с ужасом пришли к выводу, что ему где-то за семьдесят, совершенно немыслимый возраст.

Запомнились еще две истории, характерные и для того времени, и для последующих годов. Соученик моей сестры, Моня Леин, жил недалеко от нас, тоже на Канкрынской улице. Почему-то я помню его образ симпатичного и улыбчивого мальчика. Где-то в первой половине тридцатых годов стало известно, что семья Леиных выезжает в Палестину. Это был первый для меня случай отъезда кого-либо за границу, и я был искренне поражен: как такое возможно, чтобы люди добровольно уезжали из такой замечательной страны, как СССР. Про себя я решил: первое, что сделает Моня в Палестине – это организует пионерский отряд и начнет борьбу с капитализмом… Как в старой кинохронике, я вижу собрание жителей нашей улицы, посвященное первым выборам в Верховный Совет СССР. Были, конечно, восторженные выступления, славословия товарищу Сталину. Но в памяти осталось только выступление одного еврея, из рабочих, у которого постоянно был непорядок с голосом, он почему-то хрипел. Этот человек задал ведущему собрание какой-то неясный для меня вопрос. Осталось в памяти потому, что больше я этого человека никогда не видел.

Совсем недавно прикрыли НЭП, но некоторые признаки недавней сытой жизни еще сохранились. Почти каждое утро во двор приходили торговцы с коробами, бидонами и с аппетитными предложениями: “Горячие бублики”, “Кислое молоко” или что-нибудь еще. Старьевщики с мешками: “Старые вещи покупаем – новые вещи продаем”, ремесленники с переносными инструментами, которые тут же чинили жестяную посуду, лудили примуса, точили ножи и ножницы, вставляли стекла. На улицах тетки с лотков продавали самодельные сласти, жареные семечки. Еще работали частные магазинчики. Помню, отец завел меня в маленький букинистический магазин на Казанском переулке и купил сборник детских рассказов Льва Толстого. В нашем доме – во дворе и на чердаках – не хранились, но валялись орудия прикрытого недавно небольшого частного парфюмерного предприятия “Санитас”, одним из работников и совладельцев которого был мой отец.

Наша семья жила в небольшой квартире в полутораэтажном доме на тихой улице, круто спускавшейся к Дону, в двух кварталах от самого Дона. Лишь изредка по этой улице, Казанскому переулку, или по пересекающей ее Канкрынской улице, мощенных булыжником, проезжала чем-то груженая телега или, еще реже, пролетка на резиновом ходу с седоком. Зимой эти пролетки превращались в сани, и высшим признаком молодечества для нас, пацанов, было незаметно на ходу подцепиться сзади к саням и прокатиться, стоя на полозьях, пока кучер не пуганет матом или не огреет кнутом.

Наша квартира состояла из трех небольших проходных комнат, причем вторая комната, детская, была без окна, а кухню – четвертую комнату в линейке трех жилых – отец построил из расположенного рядом сарая. Печное отопление в двух комнатах, отсутствие ванной, туалет выгорожен в кухне. По нынешним меркам эта квартира мало пригодна для комфортного жилья. Однако посторонние люди, впервые оказывавшиеся у нас в квартире, удивлялись непонятно откуда взявшемуся комфорту и уюту. А это было делом рук и вкуса моей мамы.

Несколько слов о языке общения в нашей семье. Я хорошо помню, что мои родители, если не хотели, чтобы мы с сестрой понимали, о чем идет речь, говорили по-еврейски. Но это происходило достаточно редко, а так как в школе Инна начала изучать немецкий и стала понимать еврейские слова, то такая конспирация потеряла свой смысл. Именно поэтому, к сожалению, я совершенно не понимаю идиш, за исключением всего лишь нескольких ходовых словечек.

Говорить о моем детстве и вообще о довоенной жизни нашей семьи в Ростове и ничего не сказать о наших ростовских родственниках – это значит удалить очень важный фон нашей жизни, даже больше, чем фон, качество жизни. И у папы и у мамы было много братьев и особенно сестер, большинство из которых1, со своими семьями жили в Ростове и все неподалеку от нас: на Канкрынской, на Донской, на Тургеневской, на Малом… И, в отличие от теперешних взаимоотношений, родственность эта была не номинальной, а настоящей. Мне кажется, что каждый день либо у нас были гости, либо мы шли к кому-то. Особенно близкие отношения у нас были с семьями трех маминых сестер Мани, Раи и Сусанны. Семья Мани, Ицковичи, жили почти что напротив нас, и в течение дня и взрослые, и дети много раз забегали друг к другу. А теплота человеческих отношений взрослых очень чутко воспринимается ребенком. Я любил Солю и Фаню, детей Ицковичей, и хорошо чувствовал их отношение ко мне. Тот же Соломон, который был старше меня на семь лет, во время какого-то семейного праздника напоил меня так, что я по-настоящему опьянел. А мне было тогда всего пять лет. Но зато однажды Соля мне притащил такое, чего не было ни у кого из моих знакомых ребят – настоящий огромный тяжелый американский револьвер “Смит-Вессон”, скорее всего, девятнадцатого века. Не знаю, можно ли было из него стрелять, но барабан крутился, курок работал. Куда он потом делся, я не помню.

Да, мое детство было очень уютным и спокойным. Мне кажется несколько удивительным тот факт, что, будучи совсем ребенком, я ощущал эту атмосферу. В памяти зрительной и памяти чувств осталось несколько сценок, совсем незначительных, когда я понимал, а, вернее, ощущал, что мне хорошо.

Например, меня купают в ванночке в кухне, завертывают в полотенце или простыню и несут через столовую в детскую. В столовой сидят знакомые люди, все улыбаются, у всех хорошее настроение и мне почему-то радостно.

Раннее утро, меня берут из кровати и подносят к окну столовой. Выпал первый снег. Кругом бело и светло и так же светло у меня – где, не знаю.

Мама что-то печет, по всей квартире распространяется запах сдобного теста. И этот запах был постоянным запахом нашей квартиры, запахом моего детства.

Меня устроили в круглосуточный детский сад на все лето. Сад был по тем временам очень хорошим, размещался в зеленой зоне поселка Сельмаш. Папа меня туда отвез утром, мне выделили постель, повели в столовую, накормили, как сейчас помню, вкуснейшей гречневой кашей. Но что это за запах (обычный запах столовой), он совсем не похож на запах, который царит у мамы на кухне. И потом, мне очень скучно без мамы и папы, я хочу домой. Вечером появляется папа и, не спрашивая меня ни о чем, забирает навсегда. Счастливей меня не было никого.

Мне было хорошо дома, но я все же больше любил бывать в нашем дворе или на улице. Весна, по Казанскому переулку, по краям его проезжей части, бегут мощные ручьи, пацаны из снега делают запруды, вода разливается, прохожие ругаются. Мы мокрые, резиновых сапог тогда еще не было, но веселье и смех не прекращаются целый день.

Тротуары только-только подсохли. Мы наконец-то снимаем галоши и ботики, и тут же начинаются бесконечные игры. Дозваться меня домой было очень трудно. Особенно я не любил, когда из кухонного окна, выходившего во двор, неслось настойчивое: “Юрочка, иди пить какао”.

Но самыми замечательными были походы на Дон. Собиралась компания ребят во главе с кем-либо из взрослых. Мы шли к набережной Дона, затем по набережной до Буденновского (бывшего и нынешнего Таганрогского) проспекта, переходили через Дон по наплавному, на баржах, мосту (при немцах он стал железобетонным) и оказывались на Левбердоне, ростовский жаргон, на левом берегу Дона. По песчаному левому берегу шли в обратном направлении на пляж. Мы проходили мимо торговцев вареной горячей кукурузой, дымящейся картошкой, первыми ягодами, жареными семечками и обязательно водой со льдом. Водой обычно торговали такие же мальчишки, как и мы. И, наконец, купание в мутной, теплой, пахнувшей водорослями реке.

В моей памяти сфотографировалась еще одна картина, связанная с Доном. После очередного весеннего разлива мы с папой и дядей Матвеем, мужем тети Раи, спустились к реке и вышли на набережную, которая в то время имела чисто служебное назначение городских складов с подъездными железнодорожными путями. Повсюду были следы и запахи отошедшей речной воды. Эти запахи я помню и сейчас, а дядю Матвея я запомнил только на этой набережной. Матвей умер очень давно, не то в конце двадцатых, не то в самом начале тридцатых годов, причем скоропостижно. И когда я слышал от взрослых “Матвей сгорел”, я понимал это дословно.

Дошкольная осень почему-то не оставила ярких следов в моей памяти. Самым любимым временем была зима. Несмотря на то, что Ростов – южный город, я не помню ни одной бесснежной зимы. Более того, зимы бывали настолько снежными, что для прохода в снегу прокапывались траншеи, а для ребят было полное раздолье – подснежные ходы, снежные крепости во всю ширину улицы, “непримиримые” баталии между дворами, а иногда даже между улицами.

Но и в обычные зимы наш Казанский становился, к ужасу прохожих, скоростной трассой для саночников. Старт был обычно на третьей от Дона улице. Мы хорошенько разгонялись, держа санки за поводок, а затем на ходу прыгали на санки и, управляя одной спущенной ногой, неслись вниз со страшной для пешеходов скоростью. Если на пути встречался участок дороги, не покрытый снегом или льдом, санки со скрежетом его преодолевали, поднимая сноп искр. И так многие десятки раз, с утра до вечера. После школы я быстро обедал, полчаса делал уроки и бегом на улицу. Папа мне на работе сделал крепкие тяжелые санки на стальных полозьях, и я на них мог разгоняться до очень хорошей скорости. Кстати, для того, чтобы остановить спуск, обычное торможение ногами не помогало. Перед самим Доном надо было взять в руку санный поводок и на полном ходу вывалиться в снег. Уже позже, когда у меня появились коньки-снегурки (с закругленным носом), я любил спускаться на них, но не по улице, а по тротуару. Для этого надо было прыгать с “гополок” – ступенек, которыми обычно кончались тротуары на пересекающей улице. Редко удавалось пройти всю трассу без падения, но все равно – какое удовольствие!

Можно вспомнить и о других обычных мальчишеских развлечениях, например, самодельных самокатах, поисках кладов и оружия на чердаках домов, собирании марок, о первом велосипеде – это был, правда, подростковый велосипед, но и такой велосипед для того времени был редкостью. Нельзя сказать, что ассортимент наших игр был широким, но играли мы с упоением часами, заканчивая один кон и тут же начиная следующий. Самыми ходовыми играми были жмурки, ловитки и чилика (лапта и четырехгранный деревянный брусок дерева с заостренными концами, на каждой грани бруска вырезана цифра от нуля до трех – столько раз надо подбивать на лету чилику, чтобы как можно дальше отогнать партнера от кона). Игра в жмурки была у нас непростой, так как в распоряжении прячущихся были сараи, очень глубокий темный подвал и доступные крыши с чердаками.

Были различные игры с мячом, в основном волейбол. А вот с футболом дело обстояло хуже – футбольные мячи тогда были большой проблемой. Тем не менее, мы играли в футбол на Канкрынской, били очень “удобные” для этой цели окна соседей. Для того чтобы избежать почти неизбежных неприятностей, мы иногда играли на соседней улице, на Ворошиловском проспекте, на спуске к Дону, где дорога имеет достаточно большой наклон, но зато вместо “притягательных” окон имелись круто спускающиеся по бокам склоны. На всю жизнь запомнил один трагический случай, когда где-то выше того места, где мы играли, лошадь с седоком в телеге понесла, седок успел спрыгнуть, мы успели отскочить на насыпь, а лошадь промчалась вниз и у самой набережной лбом вышибла рельс, который ограничивал проезжую часть дороги, и рухнула вместе с ним с двухметровой высоты.

Бывали у нас и культурные мероприятия. Например, я помню театральные постановки, причем “постановка” и “либретто” придумывались на ходу. Кроме того, я был владельцем уникального для того времени устройства под названием “Волшебный фонарь” – теперь это устройство называется просто проектором. Мой “Волшебный фонарь”, еще дореволюционного производства, имел в качестве источника света маленькую керосиновую лампочку, а в виде носителя информации – цветные стеклянные диапозитивы нескольких сказок Андерсена. Иногда, по вечерам, у нас на балконе собирались ребята, а порой и не только ребята – ведь даже слово “телевидение” тогда еще никто даже не слышал – и я “крутил кино”.

Конечно, я читал и читал немало. В основном это были приключения и фантастика. Благодаря нашей соседке, Полине Борисовне Тилес, я имел доступ к замечательным журналам дореволюционного времени и двадцатых годов: “Вокруг Света”, “Задушевное Слово” и “Всемирный Следопыт”. Я до сих пор не могу забыть того удивительного ощущения погружения в приключения и в совсем недавно прошедшую эпоху, которую источали эти журналы. Вообще с книгами в то время было тяжело. Достать книгу Жюль Верна, Майн Рида, Вальтер Скотта, Дюма – даже только почитать – было большое счастье. Поэтому я часто бывал в читальном зале нашей районной детской библиотеки “Ленинские Внучата”.

Здесь мне хотелось бы рассказать о несколько забавной процедуре посещения этой библиотеки. Так сложилось, что мы с моим товарищем, Сеней Фиранером, учились в одном классе, жили в одном дворе и читали в одно и то же время одни и те же книги. В читальном зале интересные книги были, как правило, в одном экземпляре. И вот после школы, после обеда, после выполнения домашних заданий мы часто заходили друг за другом и шли в библиотеку. Библиотека располагалась не очень далеко от нашего дома, даже по ростовским масштабам. Мы шли спокойно до какого-то момента, пока тот, у которого первым сдавали нервы, не начинал бежать. И тут начиналось соревнование в скорости. Что получал победитель – это ясно, книгу. А проигравший анализировал причину своего поражения и решал, какую избрать тактику в следующий раз.

Мне хотелось бы коротко рассказать о нашем дворе и о моем дворовом окружении. Двор наш был небольшой, внутри одноэтажных домов подчас имелись подвальные помещения, в которых тоже жили люди. Более или менее приличных квартир имелось всего несколько. Остальные “жилые” помещения представляли собой комнаты без всяких удобств. Во дворе был водопроводный кран и общественная уборная. Однако благодаря воле и настойчивости бывшей владелицы всех строений, Марии Александровны, двор имел очень живописный вид. Около каждой веранды или входа в каждую квартиру росли не только цветы, но и растения для стола, такие, например, как помидоры, огурцы, подсолнух и даже картошка. Большинство стен и веранд были увиты повителью. Двор был чистым и приятным.

Но, главное, мальчишек и девчонок с относительно небольшим разбросом возрастов насчитывалось больше двадцати.

Мне хочется упомянуть о них хотя бы петитом. Пройдусь вокруг двора и начну с Фиранеров. Нина и Сеня Фиранеры. Нина была старше Сени на пять лет. Она была подругой, может быть, не самой близкой, моей сестры Инны. Сейчас она еще достаточно бодра и продолжает жить со своим сыном в Ростове. Хорошо помню их родителей Марию Семеновну и Соломона Владимировича. Соломон Владимирович носил пенсне и очень оригинально держал ноги при ходьбе – носки врозь. Сеня “русифицировался” и в дальнейшем вместо Семена Соломоновича стал Семеном Семеновичем. Мария Семеновна была очень мягкой и доброй женщиной. Однажды, когда, как обычно, я забежал за Сеней, чтобы вместе идти в школу, она мне сказала: “А ты знаешь, Юра, мне приснилось, что твои волосы наконец-то улеглись”. У меня волосы были тогда чрезмерно густые, жесткие и торчали в разные стороны. Глядя теперь на свою лысую голову, обрамленную серебристым пушком, я с сожалением в который раз убеждаюсь, что сон Марии Семеновны был пророческим. С Сеней нас жизнь связывала более 70 лет, об этом – в следующих главах. Умер Сеня в 1998 году.

Инна Туркина. Очень спокойная, доброжелательная девочка. Такими же были и ее родители. Ее отец, дядя Миша, часто составлял нам компанию для игры в преферанс во время моих приездов в Ростов на каникулы. У Инны не сложилась личная жизнь, а была она неглупой женщиной и добилась в науке некоторых успехов – стала кандидатом наук. Умерла очень рано, в возрасте чуть больше 50 лет.

Ася Шуер и Маня Домбровская. Сводные сестры по матери.

Ася была примерно моего возраста, Маня значительно старше. Девушкой и молодой женщиной Маня была очень симпатичной, но родила дочку без мужа. Это произошло одновременно с рождением Юли, дочки моей двоюродной сестры Фани. Так получилось, что Маня стала кормилицей Юли. Вся семья в конце сороковых переехала в Ленинград, где работал муж Аси, подполковник, преподаватель какой-то военно-политической академии. Я иногда бывал у них.

Лиля Лисицкая. Главной ее особенностью было то, что она училась в какой-то балетной школе. Ну и конечно, фигура у нее была соответствующая. Почему-то считалось, что я ухаживаю за ней. Из-за этого случилось запомнившееся мне столкновение. Я спускался на коньках по Газетному переулку, когда неожиданно на моей трассе появился мой соперник, и я что-то почувствовал. Ни секунды не раздумывая, я двинул ему кулаком в лицо.

Он упал, а я едва устоял на коньках. Вокруг сразу же собралась толпа ребят, настроенных явно против меня. Но откуда-то появился известный в нашем районе “урка”. Он неожиданно стал на мою сторону, и этого оказалось достаточным, конфликт был исчерпан.

Три сестры Фирсовы: Люба была чуть старше меня и своих сестер, Мили и Вали. Жили они с матерью, которая торговала на базаре. Ничего особого я бы о них не написал, обычные девочки того времени. Однако у нас с семьей Фирсовых был конфликт, судебный конфликт. Во время нашей эвакуации они захватили нашу квартиру, а когда мама с Инной вернулись в Ростов, отказались ее освободить. Суд был справедливый, и нам квартиру вернули. Запомнился один эпизод “внесудебного” разбирательства. Фаня, моя двоюродная сестра, ей тогда был 21 год, зашла во двор, подбоченилась и покрыла Фирсовых таким отборнейшим матом, от которого получили огромное удовольствие не только она сама, но и все при сем присутствовавшие.

Виктор Сысоев. Семья Сысоевых появилась в нашем дворе в середине 30-х. Виктор учился в одном классе с Инной. С самого начала войны Виктор был мобилизован, а в конце войны со слов его матери, тети Усти, он исчез. Появился он через несколько лет после войны – возможно, был в лагере. Эту тему он ни с кем не обсуждал. Стал мрачным, неразговорчивым. Со своей одноклассницей, Инной, при встрече даже не здоровался. С матерью поступил очень жестоко или глупо. У нее случился сердечный приступ, а он, это видели соседи, пешком, не вызывая скорую и не взяв такси, повел ее в больницу, где она сразу же скончалась.

Витя Орлов. Был достаточно занудливым мальчишкой. Окна комнаты его приемных родителей выходили на балкон нашей квартиры. Отец был бондарь, и мы, ребята, могли часами наблюдать за его умелой работой, в результате которой появлялась новенькая бочка. Однажды на работе ему прорубили голову топором, он остался жив, но только было страшно смотреть на огромную яму у него на голове. О причине покушения во дворе не знали. После войны семья Орловых в нашем дворе уже не жила.

Вера и Маня Бершадские. Семья Бершадских бежала от голода на Украине в самом начале 30-х. Жили они в подвальном помещении, прямо под нами. Отец, Антон Антонович, работал милиционером, а при немцах служил в полиции. Каким-то образом он потерял ногу и, возможно, поэтому не был подвергнут репрессиям. Почти сразу же Бершадские выписали из своей деревни Таню – Татьяну Андреевну Колесниченко – которая, с перерывом на время войны, прожила в нашей семье няней более 30 лет. За это время выросли Инна и я, родилась и выросла дочь Инны, Мариночка. Таня стала нам родным человеком. В конце жизни она вышла замуж, заимела собственный дом на Нахаловке – одном из районов Ростова. Сестры Вера и Маня Бершадские, особенно младшая Маня, были самыми активными участницами нашей дворовой жизни. Манька была хулиганистой, боевой, как мальчишка. Жива ли она сейчас – я не знаю, но знаю, что Вера умерла совсем недавно.

В том же подвале жила семья Гришиных. У них было четверо детей. Старшая Вера – красивая замужняя женщина жила отдельно. Далее шли Мария, старая дева, Юра и Тамара. Юра и Тамара были в нашей компании. Дядя Трофим, пожалуй, был самым старшим жителем нашего двора. Он пережил войну и еще жил долго, хотя вся жизнь у него прошла в подвале.

Лебедевы. Из оставшейся после строительства нашей кухни довольно большой части сарая, где размещались выделенные для каждой семьи маленькие сарайчики, Лебедевыми была отстроена нормальная квартира со всеми удобствами. Я не знаю, кем работал дядя Миша Лебедев, но он был владельцем редкой по тем временам собственности – автомобиля. Этот автомобиль постоянно находился в нашем дворе. Очень редко Лебедев собирал несколько ребят и катал нас на своем автомобиле. Можно себе представить, какое это было удовольствие. Жену звали Наталией Александровной, она дружила и с моей мамой, и с Инной. Обе их дочки, Инна и Лена, были красивыми девочками, но красота Леночки проявилась уже значительно позже – она родилась за год до войны. Инна выбрала редкую для женщины специальность – морскую, окончила какой-то мореходный институт в Таганроге.

Мария, Вовка и Валя Королевы (вы заметили, сколько было в нашем дворе Марий и Инн?). В конце двора, в выгородке за общественным туалетом, в бывшем производственном помещении “Санитас”, проживала семья Королевых. Из бывших крестьян, приехали из какого-то центрального района России, наверное, бежали от коллективизации. Очень активные ребята. Половое воспитание, знакомство с матом в основном шло от этой троицы.

Рос я общественным мальчиком – для меня двор и улица были немыслимы без компании мальчишек и девчонок. Я даже представить себе не мог одиночное препровождение времени, несмотря на то, что наши отношения далеко не всегда были мирными и бесконфликтными. Иногда, правда, возникало выяснение национального происхождения – это были первые уроки, но и они оказались важными элементами подготовки к будущей советской жизни. Я тоже не всегда был безобидным. Часто я предлагал своему товарищу Сене, без которого я вообще не помню своего детства, подраться или побороться. Я был сильнее его, и поэтому он обычно благоразумно находил причину отказа. Чаще всего это было отсутствие песка, который бы мог смягчить падение во время драки. Запомнился один трагикомичный случай. Мы были еще совсем маленькими, четырех-пятилетними, во всяком случае, далеко дошкольниками. Я привязал к дужке детского ведерка бечевку, насыпал в ведерко песок, все тот же песок, и начал это сооружение раскручивать. Как сейчас помню, что страшно удивился, когда увидел, что ведерко вдруг полетело и еще больше удивился, когда увидел, что оно “благополучно” остановило свой полет на шапочке Сени. В замедленном кино вижу, как Сеня падает, поднимается и молча бежит по направлению к своему крыльцу, поднимается по ступенькам и только после этого раздается оглушительный рев (потом, в других случаях, эта последовательность повторялась – конечно, Сеня, помимо обиды и боли, демонстрировал и неплохие артистические данные).

Хочу вспомнить о своих вокзальных впечатлениях и о наших поездках на Юг. Оказаться на вокзале – это было большое счастливое событие. Это значило, что мы куда-то едем. Но, честно говоря, я не знаю, что меня больше возбуждало: новые места, которые мне удастся повидать, или сама поездка. Мы выходим для посадки в поезд на перрон. Почему-то мне кажется, что это всегда было вечером или даже ночью. Люди снуют с чемоданами, узлами, свет перемежается с мраком, крики, свистки. Мы обязательно проходим мимо страшного чудовища – паровоза. Он не просто живет, он угрожает, он шипит, кряхтит, пышет жаром и злобой, неожиданно выпускает пар, чем-то лязгает, бросает вперед слепящие снопы света. Я стараюсь держаться от него, как только можно дальше, но он завораживает, я не могу от него оторвать взгляд, крепко держа за руку папу. Наконец, мы подходим к нашему вагону, поднимаемся по ступенькам и о счастье – мы садимся на наши полки, и я, конечно, у окна. Свисток, и начинается замечательная мелодия – перестук колес. Мы поехали.

До школы я смутно помню две поездки: в Ессентуки и в Нальчик. Первая была, по моим подсчетам, в 1929, а вторая – в 1930. В Ессентуках мы жили где-то в районе железнодорожной станции, под нашим балконом проезжал маленький паровозик (такие паровозы назывались “кукушками”), а я “управлял” движением и махал флажками. Здесь проявилась удивительная цепкость детской памяти: в парке был какой-то дедушка, скульптура, и я любил сидеть у него на коленях. Потом много раз спрашивал у мамы и у Нонны, бывавших позже в Ессентуках, что это за дедушка, но они не знали. И вот спустя более чем полсотни лет я оказался в этом парке и с радостью нашел маленькую малозаметную скульптуру “дедушки”, того самого, который остался в памяти трехлетнего ребенка. Нальчик мне запомнился замечательной прозрачной горной речкой и Волчьими Воротами, я это место боялся – а вдруг появятся волки. Наша семья была в полном составе, но в памяти у меня почему-то выделился главным папа.

Перед войной

У меня сложилось впечатление, что для некоторых людей одними из важных событий прожитого года являются поездки на отдых или интересные деловые поездки. Я легко вспоминаю почти любой год прожитой жизни, и главной “зацепкой” для моей памяти является то, что я сказал выше.

Лето 1934 я вместе с папой и мамой провел в Горячем Ключе. Этот выезд из Ростова был для меня знаменательным потому, что несколько лет до него, а что значит несколько лет для восьмилетнего человека, меня никуда не вывозили – почему, не знаю. Кроме того, в том году я шел в первый класс. Мы жили в санатории, главным врачом которого был Абрам Слободкин, муж моей тети Ривы. Горячий Ключ находится в самом центре Северного Кавказа, с характерными для этого района природой и людьми. Добраться тогда до Горячего Ключа было непросто. Мы приехали в Краснодар поездом, но на автобус сесть нам не удалось, и мы добирались до места на. волах: “Цоб-Цобэ”. В санатории проводил время с однолетками, купался в горной речке, впервые почувствовал, что такое Кавказ. Запомнилась одна история. На территории санатория, на хоздворе, рядом с водопроводным краном, я обнаружил большое осиное гнездо. Сколько их там было – сосчитать невозможно. Недолго думая, пристроил к крану какой-то шланг и стал поливать гнездо водой. Осы в строгом порядке поднялись вверх и эскадрильей пошли на меня. Я бросился бежать, но меня нагнали. Несколько дней потом я не мог ни двигаться, ни сидеть, но все говорили, что дешево отделался.

Первые впечатления от Сочи и Черного моря у связаны с младшей сестрой папы – тетей Соней. Впервые мы с мамой приехали в Сочи к тете Соне после того, как я окончил первый класс – в 1935. Этот год мне запомнился войной между Италией и Абиссинией. Газеты (радио в то время практически не было) регулярно сообщали о военных действиях, но эти события были так далеко и по расстоянию, и по влиянию на нашу жизнь, тем более в детском восприятии, что кроме ограниченного любопытства – вот ведь где-то идет настоящая война – ничего не вызывали. Тетя Соня работала тогда в Санатории №8, впоследствии переименованном в “Горный воздух”, так как он находился относительно высоко на горе, на границе между Сочи и Адлером. Такое расположение санатория практически исключало регулярные, а тем более многоразовые, походы на море. Для этой цели санаторий имел крохотный допотопный автобусик, с характерным запахом и урчанием – почему-то это мне запомнилось. Сама посадка в автобус уже входила в комплекс удовольствий, связанных с купанием в море. Мне трудно передать словами, как мне понравилось море, и какое удовольствие я испытывал, находясь среди волн в теплой соленой голубой воде. Камни, запах, плеск волн – настолько глубоко запали в мою душу, что много лет спустя, в годы войны и всяких невзгод, воспоминание о них неизменно улучшало настроение. Но мое первое посещение моря помимо радости вызвало совсем другое чувство – зависть. Дело в том, что моя сестра Инна приехала в Сочи примерно на месяц раньше нас с мамой, за это время научилась плавать и гордо демонстрировала “высокий” стиль плавания – по-собачьи. Я такое превосходство долго терпеть не мог и, кажется, спустя три-пять дней тоже уже плавал. Более того, за день-два до отъезда я сделал то, о чем мечтал с самого начала – я доплыл до утеса, который торчал неподалеку, в 30-50 метрах от берега.

Несколько слов о том Сочи, который я увидел и запомнил. Небольшой курортный провинциальный городок, совсем немного отдыхающих, главным образом, организованных. На узких зеленых улочках почти не видно ни людей, ни транспорта, но зато попадаются киоски с самыми различными дешевыми и вкусными фруктами и орехами. Недалеко от пляжей широкие кусты колючей ежевики, и никому не принадлежащие деревья – инжир с легко доступными плодами. А сразу за городом горы…

Так случилось, что и на следующий год мы с мамой оказались у тети Сони. Год 1936 ассоциируется у меня с двумя событиями: с испанской войной – с началом путча генерала Франко, и с небывалым наводнением в Ростове. Нам потом рассказывали, что по улицам, спускающимся к Дону, неслись настоящие полноводные реки, все сметающие на своем пути. Было много смешных историй, но были и жертвы.

В 1937 всем памятном году мама, Инна и я, в компании еще двух семей наших ростовских знакомых, среди которых были и наши сверстники, провели лето на Дону, в станице Вешенская. Почему наши знакомые туда забрались, я не знаю, но моя мама выбрала это место потому, что там, якобы, растут густые хвойные леса, а у меня не совсем в порядке “железки” – предвестник легочных заболеваний. Дон действительно оказался тихим, замечательным, но вместо густого леса мы прятались от нестерпимого солнца в жалких реденьких рощах. Вешенская уже была вотчиной писателя Михаила Шолохова, совсем недавно ставшего всесоюзно известным. Шолохов жил в очень большом доме, огороженном со всех сторон высоченным деревянным забором. Мы, конечно, не пытались туда проникнуть, но, думаю, что это было бы непросто. Хотя однажды какие-то люди подошли к нашей молодежной компании и предложили нашим девочкам, правильнее сказать, девушкам, познакомить их с Михаилом Александровичем. Оказывается, и такая служба была у Шолохова. Но встретились мы с Шолоховым совершенно неожиданно и не в его доме. Как-то мы гуляли на левом берегу Дона и заметили садящийся неподалеку от нас маленький самолет У-2, “кукурузник”. Мы, конечно, бросились к нему, но почти одновременно с нами к самолету подкатила автомашина ”эмка”, из которой вышел рыжеватый молодой человек, можно сказать, паренек. Этот человек о чем-то коротко переговорил с пилотом, и тот что-то ему передал. Самолет взлетел, машина уехала. Это был Шолохов.

Вешенская запомнилась и богатыми “боевыми”, пожалуй, надо без кавычек, трофеями. После всяких обменов с местными ребятами я оказался владельцем замечательных вещей, мечтой каждого мальчишки: настоящего казацкого кинжала, правда, без ножен, и полевого бинокля времен гражданской войны. И то и другое всегда было при мне, но на следующий же год я подарил бинокль своему двоюродному брату, а летом 1942, когда мы оказались почти что в окружении, кинжал был выброшен моим отцом.

В 1939 Инна сдавала вступительные экзамены в Мединститут, мама не хотела ее оставлять одну, и меня решили отправить в пионерский лагерь. Лагерь “Медсантруд” для детей сотрудников медицинских учреждений города снимал помещение школы в поселке Джубга Краснодарского края. Ехали мы поездом до Туапсе, а от Туапсе до места – морем, на катере.

Море было неспокойным, и многих, в том числе меня, укачало. После этого на долгие годы я был уверен, что подвержен морской болезни. Впечатлений от пребывания в лагере было немало. Главным же для меня обстоятельством было то, что я впервые, если не считать один день в упомянутом детском саду, оказался один, без родителей. В этом было и что-то значительное, и что-то грустное. Поэтому можно представить мою радость, когда неожиданно в нашем лагере появился все тот же Соломон, который работал в это время завхозом в пионерском лагере в Архипо-Осиповке, в нескольких десятках километров от нас. Он не только меня разыскал, но и притащил большой брусок сплющенных соевых конфет “Кавказские”. Моя жена знает, что всю жизнь моими самыми любимыми были, да и остались поныне, именно эти конфеты. Запомнились также утренняя побудка горниста, походы в горы, переход через ущелье по висячему выскакивающему из-под ног мостику.

Летом 1940 года маме предложили открыть зубоврачебный кабинет в станице Усть-Быстрянка, расположенной на берегу Северного (Северского) Донца. Мама решила совместить необходимое с полезным и взяла с собой нас с Инной. Отдых получился замечательным. Тишина, зеленая, богатая фруктами и овощами, казацкая станица, я там впервые сел на лошадь и впервые с нее упал, чистейшая прозрачная речка и. хорошее настроение молодых здоровых людей. Лодка и рыбная ловля. Левый берег Донца был каменистым и крутым, и я там научился не бояться нырять вниз головой со значительной высоты. И незабываемая полуденная сиеста – отдых в тенистом саду.

Запомнилось одно событие – наша поездка в колхоз за медом, сметаной и фруктами. Мы переправились на общественной лодке на другую сторону реки и прошли по полям один-два километра. Все было спокойно и хорошо. Однако на обратном пути погода резко испортилась, подул ветер, пошел дождь. А когда мы подошли к реке, то увидели, что она, как в сказке Пушкина, не на шутку разбушевалась. Общественная лодка находилась на нужной для нас стороне реки. Но по реке ходили большие волны выше борта нашей лодки, сильный ветер и, к тому же, уже смеркалось. Никого ни на этой стороне, ни на той. Что делать? Ждать? Кого и сколько? И я предложил: поехали. То, что предложил я, мальчишка четырнадцати лет, в этом ничего удивительного не было, но то, что мои взрослые спутницы не побоялись и согласились – это уже потом, когда я мысленно восстанавливал ситуацию, вызывало удивление. Должен сказать, что я, понимая серьезность ситуации, все делал вполне правильно. Я поставил лодку носом против волны и как можно спокойно, но это мне стоило больших усилий, подгребал к противоположному берегу. Нас качало, волны доходили до кромки борта, но вода в лодку не попадала. Нас отнесло довольно далеко от места стоянки лодки, но все было благополучно. А что, если…

Возвращаюсь по времени немного назад. В 1934 я пошел в школу. Мне было уже “далеко” за 8 – восемь с половиной. Семилеток тогда в первый класс не принимали, а в “нулевку” – подготовительный класс – родители меня благоразумно не отдали, хотя мой товарищ Сеня все же туда угодил. Мы немного “заотдыхались” в Горячем Ключе и вернулись в Ростов только в конце сентября, когда занятия в школе уже шли почти месяц.

Я не был на первом уроке, но все равно впечатление от знакомства со школой запомнил. Запомнил и значительную часть соучеников, с которыми мне пришлось проучится семь довоенных лет2. Школа наша размещалась на краю самого большого в Ростове рынка, или как говорят на юге – базара. Место достаточно бойкое, базарное, особенно весной, когда начинали функционировать карусели и другие аттракционы, и все мысли учеников были сосредоточены на то, как бы “проканать” – проскочить на аттракцион бесплатно. Но наружная базарная обстановка ни в коей мере не отражалась на учебном процессе и порядке, царившем в школе.

Дело в том, что наша школа – это бывшая гимназия, и большинство педагогов, еще достаточно молодых, были преподавателями этой гимназии, и гимназический дух еще не полностью выветрился. Кстати, именно в этой гимназии училась в свое время моя мама. В нашей школе училась и моя сестра Инна. Встречались мы с ней в школе редко, потому что учились в разных сменах – я в первой, она во второй. Но я был горд, когда оказывался в окружении старшеклассников -

Инна шла на пять классов впереди. Хотя иногда бывали и негативные моменты нашего совместного обучения в одной школе: некоторые преподаватели, по предметам которых Инна шла не блестяще, при первом знакомстве со мной проявляли некоторое недоверие и сомнение, ставить ли “отл.” или нет. Но были преподаватели и с противоположной реакцией, и “брат Инны” для них звучало гарантирующим авансом. К таким преподавателям относились биолог Фета Михайловна, физик Альберт Николаевич (немец, в 1941 он был депортирован куда-то за Волгу и там умер), математик Александр Васильевич по прозвищу “Индюк” и еще некоторые. Директором школы был Александр Николаевич Беланов, преподаватель истории. Не забуду искреннее непонимание поголовно всех слушавших его лекцию ребят о событиях, происходивших на Дальнем Востоке на КВЖД, когда у Советского Союза были отобраны права на эту дорогу. Как, неужели служащие и жители прилегающих районов не понимали, что они теряют – ни много ни мало советскую власть?

1 декабря 1934, я запомнил этот день, убили Кирова, и начался новый этап советской власти.

Первой моей учительницей была молодая и красивая Антонина Александровна. Очень спокойно, с интересом она занималась с малышами, мы ее полюбили и были по-детски искренне огорчены, когда узнали, что она от нас ушла. У нас хватило желания и организованности, чтобы собраться всем классом и явиться к ней домой с наивной просьбой вернуться потому, что мы ее любим. Конечно, ничего не получилось.

Первый класс я закончил с похвальной грамотой с портретами – слева Ленина, справа Сталина. Во втором классе я учился почему-то хуже, и Нина Георгиевна, наша новая учительница, справедливо сместила меня с пьедестала хорошего ученика. Не буду последовательно “переходить” из класса в класс, однако скажу, что все остальные довоенные классы, вплоть до седьмого, я ходил в отличниках. Но хвастать нечем – ко всем предметам я относился примерно одинаково и желания в какой-либо из них углубиться у меня не было. Сейчас же я убежден в том, что для того, чтобы успешно учиться в школе, требуется только лишь умение быть внимательным и нормальная детская память.

В каждом учебном году для меня, а, скорее всего, для большинства учеников, самыми примечательными были два периода: начало учебного года и его окончание – экзамены.

Встреча с товарищами после такого длинного, в то время, лета (а тогда лето действительно было очень длинным – думаю, раза в три длиннее, чем сейчас), столько новостей, ребята за это время стали взрослее и чуть-чуть другими. А новые предметы, новые учебники?! Книги имели какой-то особый (конечно, типографский) запах и очень заманчивое содержание, их даже в руках держать было приятно. Но, признаюсь – и это проявление или ограниченности, или отсутствие настоящего наставника – я никогда не читал учебники впрок, даже следующий урок. Пора экзаменов – это, прежде всего, весенняя пора. Настроение приподнятое, почти праздничное. Честно говоря, я экзаменов никогда не боялся, может быть, даже любил. Наверно потому, что они мне легко давались, и это был повод себя показать, а честолюбие мне никогда не было чуждо. О том, что я ко всем предметам относился достаточно одинаково, я уже говорил. Но мне хотелось бы немного рассказать о “второстепенном” предмете – о физкультуре. Я очень любил физкультуру и нашего преподавателя Акима Николаевича. Он был уже не молодой человек, но очень спортивный и очень хороший преподаватель. И различные физические упражнения, и освоение спортивных снарядов, и спортивные игры – все было интересным. Во мне, видимо, были заложены неплохие физические данные, и я в последующем, когда только мог, занимался физкультурой в спортивных кружках в школьное время, в институте и позже. У меня, например, дома около сорока лет висели кольца, и в комплекс моих домашних упражнений всегда входили вращения и подтягивание на кольцах. Может быть, это спасало мою жизнь в критические моменты. А все благодаря Акиму Николаевичу.

В школе у меня, конечно, были товарищи. Скорее даже, друзья, но мне кажется, что в таком возрасте понятнее слово товарищ. Так вот моими постоянными и верными товарищами были: Сеня Фиранер, я о нем уже упоминал, Миша Тилес, Глеб Гарби и Гриша Сатуновский. С Мишей у меня произошел какой-то инцидент, что именно, не помню, но ощущение неправильности моего поведения было настолько острым, что я это запомнил навсегда. Миша с нами учился только до четвертого класса, а потом он перешел в другую школу, где его мама, Дора Львовна, работала преподавателем географии. Контакт с ним не прервался, но на расстоянии это было уже несколько другое.

Что такое детско-подростковая дружба? Это внутренняя симпатия, это проведение вместе всяких школьных и нешкольных мероприятий, совместные проделки, не обязательно дозволенные, это походы друг к другу на день рождения. В общем – это стремление быть вместе. Все это у нас было, но отношения друг с другом имели некоторые различия. Мне, например, ближе были Глеб и Миша, хотя больше всего мы проводили время вместе с Сеней – общий двор, тем более такой, каким был наш – имеет большое значение.

Среди наших приключений мне запомнилось одно, едва не закончившееся трагически. Рядом с нашим домом стояло красивое здание, бывшим владельцем которого был барон Врангель – да, тот самый барон Врангель. (Кстати, по имеющимся сведениям наш дом уже снесен, и это очень трудно осознать, а вот дом барона Врангеля, как историческая реликвия – остался). И вот мы с Сеней однажды решили обследовать врангелевский чердак. Благо крыши наших домов, как обычно бывает на старинных улицах, состоящих из одно-двухэтажных домов, смыкались. Мы подготовились к этому исследованию: захватили с собой спички и свечку. Когда мы подошли к чердачному окну – не помню, как оно называется, кажется, слуховое – то выяснилось, что от уровня крыши до уровня чердачного пола расстояние весьма значительное – не менее полутора метров. Это нас не остановило: лежа на животе, мы спускались ногами вперед в проем, а затем, держась руками за край окна, доставали ногами пол чердака. Поход был безрезультатным, мы ничего интересного не нашли, пол чердака был прикрыт стружкой и какой-то истлевшей трухой – и больше ничего, и никакого, конечно, оружия. Ну что же, надо выбираться. Мы все же нашли пару кирпичей, поставили их под окном и с небольшим физическим напряжением по очереди, помогая друг другу, вылезли на крышу. А для удобства мы на третьем кирпиче закрепили горящую свечку. Но когда мы оказались на крыше, мы поняли что оставлять свечу на чердаке нельзя и ничего более умного не придумали, как попытаться сбить пламя свечи камнями. Огонь мы не сбили, а свечу, как и следовало бы ожидать, мы свалили. Она свалилась с кирпича и упала на пол. Я очнулся, лежа на полу, руками гася свечу и начавшую потрескивать чердачную сухость. Это мне удалось – доказательством тому является то, что я рассказываю об этом событии. Когда я вылез на крышу, Сеня стоял с круглыми глазами: “Ты знаешь, Юрка, я сейчас убедился в том, что ты можешь быть героем. Я не успел ни о чем подумать, а ты уже летел вниз головой в чердак.”

Конечно, самым интересным был для нас поход в кино. Кино вообще почти все дети любят. Но то время принципиально отличалось от теперешнего. Не было не только телевидения, но и радио, даже простая “тарелка”, встречались не в каждом доме. При этом надо учесть, что выход на экраны какой-либо кинокартины был просто событием – в год отечественная киноиндустрия, все киностудии вместе взятые, выпускали всего порядка пяти художественных кинолент. Все знали, что каждая кинокартина проходит тщательный контроль в партийном аппарате, и даже лично товарищ Сталин просматривает все, что должно выйти на экраны.

Что же касается заграничных фильмов, то их было совсем мало. За несколько месяцев до начала выхода кинокартины на экран вывешивались афиши, и народ ждал. Когда же, наконец, начинался “показ”, то выстраивались дикие очереди, и было счастьем достать билет. Но очень часто ситуация для нашего брата, детей до 16 лет, была просто невыносимая. Еще можно понять, когда не пускали на какой-нибудь любовный фильм, где героям разрешают целоваться. Но чем можно объяснить возрастное ограничение, например, на фильм “Человек – невидимка”? Я был доведен до такого отчаяния, что прорвался в кинозал вообще без билета. Это, между прочим, был чисто психологический этюд, как и любое, кстати, жульничество. Стоит ли после этого удивляться, что люди смотрели каждый фильм по несколько, а иногда даже по много раз. Смешно говорить, но некоторые умники вроде нас смотрели “Чапаева” до десяти раз, а совсем умные действительно ждали: а вдруг Чапаев выплывет.

Когда же появились “Веселые ребята”, все заболели джазом и наша компания в том числе. Эта болезнь приняла настолько серьезную форму, что мы по дороге в школу заворачивали к Глебу домой и там устраивали многочасовый “концерт” (у нас тогда не было ни одного музыкального инструмента), пока не надо было возвращаться из “школы”. Так продолжалось до тех пор, пока вездесущие девчонки, наши соученицы, нас не выследили и не доложили классной руководительнице, как мы “болеем”. При таком восприятии кино я думаю, что нет ничего удивительного в том, что я решил вспомнить названия всех просмотренных мною до войны кинокартин и, как ни странно, мне кажется, что мне это почти удалось. Назову их число: отечественных фильмов я насчитал 106, а зарубежных – только 133.

Другие культурные мероприятия были достаточно редкими. Походы в театр, на концерты, наверно, можно было бы подсчитать на пальцах, но я и их плохо запомнил. Однако один поход, в полном смысле “поход”, мне запомнился очень хорошо. Это было во время осенних каникул в пятом классе. Мне достался, именно достался, билет в ТЮЗ на спектакль “Хижина дяди Тома”. Когда я вышел из дома, уже была непогода, шел холодный осенний дождь. Но когда я подошел к трамвайной остановке, на город налетела настоящая буря такой силы, что весь городской транспорт остановился. Что делать? Конечно, идти домой, тем более что плаща я тогда не имел. Но не тут-то было. А как же билет? И я под проливным дождем и под пронизывающим ледяным ветром поперся пешком в другой конец города. Когда я, наконец, добрался до театра, я был мокрым и замерзшим до мозга костей. В туалете я, как мог, отжал воду из моей верхней и нижней одежды и пошел в почти пустой и, как мне показалось, очень холодный зрительный зал. Я смотрел душещипательную историю, но больше думал о том, как буду добираться домой. Спектакль я, конечно, досмотрел до конца.

На следующий день, когда отец узнал, что транспорт вчера не ходил, он мне дал хорошую взбучку: “Надо быть абсолютным идиотом, чтобы так себя вести”. И он был прав, я им был. Но что особенно удивительно – в этот же день на этом спектакле, оказывается, была и одна девочка по имени Нонночка. И почему-то мы не увидели друг друга.

В нашем районе, на углу Газетного и главной улицы города, Садовой (тогда проспекта Энгельса), находился Дворец Пионеров. Это был настоящий дворец и по архитектуре, и по организации досуга детей. Помимо утренников и вечеров, которые проводились по праздничным дням, во дворце работало много кружков, посещать которые было и интересно, и полезно. Как можно не отметить то, что одновременно со мной часто бывала во Дворце все та же хорошенькая девочка. Мы с ней встречались много раз и в зрительном зале, и в галерее кривых зеркал, и на парадной входной лестнице, где стояло огромное чучело бурого медведя, но не видели друг друга.

В 36-м или 37-м году была провозглашена амнистия казакам, якобы снявшая все претензии к ним, связанные с их борьбой против Советской власти. По этому поводу проходили пышные, по тем временам, торжества. На эти торжества приехал Семен Михайлович Буденный, и каждый из небольшой группы отобранных ростовских пионеров, стоявших на сцене недавно построенного драматического театра имени Максима Горького, выходил из строя и в стихах приветствовал Семена Михайловича. В этой группе были и я, и Нонна, но мы и здесь не заметили друг друга и поэтому не догадались, что нам предстоит прожить вместе всю жизнь.

В третьем или в четвертом классе наша компания ходила в географический кружок. Энтузиаст-преподаватель проводил занятия очень просто. По очереди члены кружка называли какое-либо географическое место, конечно, малознакомое и необычно звучащее, и задача остальных была определить, что это такое и где оно находится. Помимо спортивного азарта, нам было интересно играть в эту игру и потому, что, называя какой либо город, реку или гору в Африке, Америке, Австралии или в Океании, нам казалось, что это место становится нам ближе и доступнее, и от этого захватывало дух.

Годом позже мы все той же командой поступили в оркестр народных инструментов, струнный оркестр Дворца Пионеров. И здесь четко проявилось различие в наших музыкальных способностях. Самые лучшие слух и мастерство оказались у Гриши, не очень отставал от него Глеб, затем с заметным отрывом шел я (я играл на домре). Что же касается Сени, то медведь уж очень уверенно наступил ему на ухо, и через пару месяцев он в оркестр уже не ходил. У нас оказался умелый молодой преподаватель, и очень скоро он стал дирижером действующего оркестра. Мы довольно часто выступали, правда, только во Дворце Пионеров: и с самостоятельными программами, и с сопровождением вокально-танцевальных коллективов. Мне почему-то нравилось играть в оркестре, хотя, как я уже говорил, “артист” я был весьма средненький.

Точно не помню, сколько мы ходили в этот кружок – год или два, но когда мы перешли в седьмой класс, в нашей школе неожиданно объявили о создании духового оркестра. Да, почти джаза, которым мы все еще были больны после “Веселых ребят”. Конечно, мы все хором записались в духовой оркестр и нас приняли, тем более что о нотах мы уже имели представление. Мне и Глебу достались трубы, Грише – баритон, Сене – альт. Нужно ли говорить, что Сеня в духовом оркестре поиграл еще меньше, чем в струнном.

Но чтобы завершить тему “Сеня и музыкальное искусство”, я должен рассказать об еще одной его попытке приобщиться к музыке, на сей раз на профессиональном уровне. Оказавшись осенью 41-го в эвакуации в городе Сталинабаде, он вспомнил о неутоленной жажде и поступил. в военную музыкальную школу, благо там по тем временам неплохо кормили. И, представьте себе, его сразу же не выгнали, он там проучился довольно долго, может быть, даже полгода. Но вернемся к нашему духовому оркестру. Оркестр наш заиграл, и мы почувствовали себя взрослыми. Мы начали играть на школьных вечерах, и даже были случаи, когда нас приглашали играть вне школы. Денег нам не платили, но что-то давали, например, футболки. Однажды, возвращаясь довольно поздно после танцев в Доме Моряков, мы вышли на Садовую улицу и, подражая нашим кумирам, выстроились вдоль осевой линии и ударили какой-то танец. Почему-то нас в милицию не забрали.

Мои занятия в духовом оркестре не были совсем уж безобидными. Я человек дотошный и разучивал свои партии весьма прилежно. Но что такое труба, да еще в такой квартире, да в руках такого “умельца”, представить себе не трудно. Тихий, вернее, громкий ужас. Это было одной из причин, почему Инна, выступая на моем 75-летии, говорила, что я был далеко не легкий мальчик – ей доставалось больше всех. Первое, что я сделал, когда услышал о начале войны – это побежал в школу и сдал свою трубу, о чем я впоследствии иногда жалел. Желание играть на трубе у меня осталось на долгие годы. Нонна не раз замечала, что иногда у меня начинали двигаться три пальца правой руки: указательный, средний и безымянный – это я “играл” “Наурскую”, “Краковяк” или что-либо подобное из моего весьма скудного репертуара.

Чтобы завершить историю моей довоенной поры, которая получилась, как мне кажется, неполной и отрывочной, я хотел бы кратко рассказать о судьбе моих товарищей – то, что мне известно сегодня. О Сене я уже говорил. Миша Тилес после войны закончил строительный институт. Году в 46-м или 47-м во время моего приезда в Ростов на каникулы обсуждался вопрос о его переводе в Ленинградский институт авиационного приборостроения, в котором я учился. По приезде в Ленинград мне удалось договориться с деканом нашего факультета о его переводе, но Миша передумал. И правильно сделал. Он получил хорошую практику строителя всех уровней вне Ростова и появился в Ростове уже специалистом высшего класса. Под его руководством был восстановлен крупнейший в Ростове театр имени Горького и построен Дворец Спорта. Работал он много и успешно, награжден орденами и званиями, но здоровье потерял. Обширный инфаркт, инвалид. В конце девяностых он с женой, второй женой, эмигрировал в Германию, и контакты наши прервались.

Глеб Гарби. Я так и не знаю, кто он был по национальности. В Глебе всегда чувствовалась какая-то привлекающая к нему бесшабашность, он был верным другом. После того, как немцы второй раз были выбиты из Ростова, его, семнадцатилетним, взяли в армию. Но на фронт он попал только в 1945, на японский фронт. После демобилизации, году в 1950, он вернулся в Ростов на старую квартиру, где его ждала мать, очень приятная и красивая женщина, и старший брат Борис, ставший нам всем хорошим товарищем, даже не хочется употреблять слово старшим.

Хоть немного о Борисе. Прошел всю войну, был танкистом, участвовал в жесточайших сражениях. И как он замечательно рассказывал о войне! Карьера у него сложилась удачно, был главным инженером крупного в Ростове научно-исследовательского института связи, несколько лет провел в командировке в Пакистане. И очень молодым умер. От рака. Для меня память о Глебе неотделима от памяти о Борисе.

А Глеб женился, поступил в Ростовский институт Сельхозмашиностроения (между прочим, оказался на одном курсе с братом Нонны, Юрой), и после окончания института его отправили на работу в Молдавию, в Кишинев. К сожалению, его натура не выдержала соблазна дешевого вина и, когда вернулся в Ростов, но уже без жены, он был уже большим любителем выпить. Кроме того, как и следовало ожидать, он оказался и большим любителем женщин, которые в полной мере отвечали ему взаимностью. В возрасте далеко за пятьдесят, он женится на совсем еще молодой женщине, у них рождается дочь. Но от семейного проклятия ему увернуться не удалось – в шестьдесят два года он умирает от рака. С первой женой Глеба, Тамарой, мы долгие годы переписывались, она несколько раз приезжала к нам в Ленинград, много раз приглашала нас к себе, в Кишинев. В 1991 она с сыном Андреем приехала в Ленинград. Тамара очень хотела встретиться, но я не пошел на встречу – и в письмах и по телефону она обливала грязью Глеба, а поддакивать ей я бы не смог.

Гриша Сатуновский. Тихий, спокойный еврейский мальчик. Но в 1946 я встретил в Ростове высокого, красивого, уверенного в себе парня. Он к тому времени окончил железнодорожный техникум. Жил где-то в Рабочем городке. Но тут я должен написать то, что я сам понять не могу. Мы с ним с того времени не встретились ни разу. Мало того, что я как минимум один-два раза в году бывал в Ростове, с 1953 по 1956 я просто жил в Ростове. И ни разу у меня не появилось желание встретиться с Гришей. Однако когда мне Глеб рассказал, что он однажды видел Гришу в ресторане и не подошел к нему, я почему-то возмутился. Не знаю почему, но если мне удастся побывать в России и в Ростове, то больше всего мне хотелось бы встретиться с Гришей. Если он жив.

Наверно надо что-то сказать и о моем детском восприятии политических событий. Я помню все важные события того времени и внутри страны, и за рубежом: пятилетки, возвращение Горького в Советский Союз, приход фашистов к власти в Германии, съезд писателей СССР, общее ощущение неизбежности войны, эпопею спасения челюскинцев, Итало-Абиссинскую войну, войну в Испании, локальные войны Советского Союза с Японией, судебные политические процессы. Но не столь важно то, что я помню эти события, а то как я к ним относился. А относился я к ним так, как к ним относилось подавляющее большинство населения страны – сугубо патриотически, без каких-либо сомнений в правильности того, что происходило в нашей стране.

Во втором классе я стал пионером и этим очень гордился, был избран председателем совета отряда нашего класса. В 1937, в разгар политических репрессий, на всех углах были развешены плакаты, изображавшие кулак в рукавице с ежовыми иголками, сжимающий змею – гадину. Так вот, у нас, у мальчишек, самым сокровенным желанием было выследить и сдать в милицию какого-нибудь завалящего шпиона-диверсанта. Но еще более удивительным было то, что в нашей семье, мягко говоря, далеко не пролетарской, я ни разу не слышал каких либо критических замечаний по поводу того, что творилось в стране. И я уверен, что это определялось не столько страхом за нас, детей, сколько, вбитым в сознание подавляющего большинства населения страны убеждением в правильности политики партии и правительства. Что тут можно добавить.

В субботу, 21 июня 1941 года, мы с Сеней были в городском саду на открытом концерте Зои Федоровой. Стоял прекрасный южный теплый вечер, мы, уже чувствовавшие себя юношами, были влюблены в Зою Федорову. Жизнь еще только начиналась, но хотелось, чтобы все двигалось скорей.

А на следующий день мы с папой пошли в комиссионный магазин, который размещался где-то между Средним и Малым проспектами на улице Энгельса. Там был продан мой велосипед, из которого я вырос, и, получив 250 рублей, мы возвращались домой. На углу Ворошиловского проспекта и Энгельса вокруг столба с репродуктором собралась небольшая толпа. Ждали какого-то сообщения. Мы тоже остановились. Ровно в 12 часов мы услышали Молотова – началась война. Детство закончилось.

Еще о семье отца

Еще задолго до того, как я начал эти записки, у меня, как и у большинства нормальных людей, было смутное желание узнать что-либо о своих предках. Однако это желание не проявилось тогда, когда еще жили люди, в памяти которых могли сохраниться полезные для этого сведения. Я в полной мере не воспользовался даже памятью моих родителей. Вынужден сейчас признаться, что даже о них знаю совсем немного, о дедах и бабках совсем почти ничего, а дальше – абсолютная темнота. Не могу понять: почему, хотя бы просто из любопытства, я не просил папу и маму рассказать о той их жизни, которую я не застал, об их родителях, о более дальних предках, об их занятиях, нравах, местах жительства, важных событиях. Нетрудно себе представить, насколько была бы интересна любая, даже скудная информация о том времени, о тех людях.

Однако думаю, что мои родители не так уж много могли мне рассказать. Интересоваться фамильной родословной не было в обычаях того слоя общества, к которому они принадлежали. А их родители были многодетными еврейскими ремесленниками, и традиции интеллигенции, прежде всего, дворянской – знать и хранить родословную своей семьи – были им чужды.

Немецко-еврейское звучание обеих фамилий говорит лишь о том, что наши предки в начале девятнадцатого века, скорее всего, проживали в Германии. Дальше – движение на восток. Очень трудно узнать о корнях двух фамилий, но абсолютно невероятно получить информацию о наличии фамильных ветвей, уводящих к совершенно неведомым людям. Хотя обе фамилии – отца и матери – не так уж часто встречаются, так, во всяком случае, мне казалось раньше. Оставалось только фантазировать.

На одной из конференций, проходившей в Ленинграде, ко мне после доклада подошел молодой человек и сказал, что он мой однофамилец, давно следит за моими публикациями, и хотел бы со мной познакомиться. Да, действительно, его фамилия была Штеренберг, с буквой “е” между буквами “р” и “н”. Он выходец из Житомира (города, в котором родился мой отец), и его родные и поныне проживают там же. С ходу определить какие-либо общие корни у наших семей нам с ним не удалось, но телефонами мы обменялись. Через некоторое время мне неожиданно представилась возможность поехать в командировку в Житомир, и перед отъездом я попросил моего нового знакомого дать мне телефон его родственников в Житомире.

Мне очень понравился этот город: зеленый и уютный. Глядя на улицы города и на живописные берега протекающей через город реку Тетерев, я пытался почувствовать те ощущения, которые испытывал здесь мой отец в детском и юношеском возрасте. Вызвала не только усмешку, но и понимание политика местного ГАИ: на автомобильных номерах города Житомира после букв ЖИ встречались все начальные буквы алфавита, все, кроме буквы Д. В городе Житомир, где до войны каждый третий был евреем, жидами не желали представляться не только евреи, но и украинцы.

Родственники моего знакомого очень хотели оказаться и моими родственниками, но ничего не получилось. Никаких зацепок. Зато они мне сообщили адреса большого количества житомирских Штеренбергов. Похоже на то, что когда-то, сто или больше лет назад, в Житомире проживала большая семья с этой фамилией. И все вечера, замечательные летние украинские вечера, я ходил из дома в дом, встречал очень доброжелательных людей, однофамильцев, но вспомнить о людях и событиях такой давности никто не смог. В последний день я пошел в местный музей изобразительных искусств. В большом центральном зале музея демонстрировались полотна художника-земляка, гордости всех житомирян – Штеренберга. Да, того самого Штеренберга, друга Маяковского.

О Либерманах, не входящих в семью моей матери, мне в России приходилось слышать совсем нечасто. За исключением, конечно, таких известных личностей, как сенатор Либер-ман, баллотировавшийся на последних выборах на пост вицепрезидента Соединенных Штатов Америки, и Авигдор Либер-ман, выходец из России, очень важная политическая фигура в Израиле. И совсем недавно я узнал, что такой же фамилией обладал известный во всем мире человек, но совсем под другой фамилией. В книге Марка Штейнберга “Евреи в войнах тысячелетий”, со ссылкой на значительное число первоисточников, утверждается, что настоящей фамилией шефа КГБ и генсека КПСС Юрия Андропова является Либерман. Родился он в Ставропольском крае в семье железнодорожника Вэлва (Владимира) Либермана. Мать его – Геня (Евгения) Файнштейн, учительница музыки, после смерти мужа вышла вторично замуж за грека Андропуло, который усыновил Юрия. Насколько это соответствует действительности, я не знаю – евреи, как и другие малые нации, любят относить к своим соплеменникам многих более или менее известных людей. Теперь о фактах.

В этих главах я называю поименно родственников со стороны отца и со стороны матери. Должен сразу сказать, что обеспечить относительно одинаковую подробность и глубину описания обеих частей нашей большой Семьи мне не удалось. Среди причин и качество памяти, и объем располагаемой информации, и характер взаимоотношений с тем или иным человеком. Так получилось, что наша малая семья на протяжении моей жизни имела более тесные родственные связи с семьями сестер и братьев моей матери, нежели с родственниками моего отца. Это произошло, возможно, потому, что главой нашей семьи была мама, а также из-за раннего ухода отца. Именно поэтому, к сожалению, описание семьи Либерманов оказалось более распространенным и, может быть, более теплым, чем описание семьи Штеренбергов. Хотя я любил их вроде бы одинаково. Но так получилось.

Родители моего отца – Моисей и Мария – какое-то время жили в Житомире. Дедушка был гравером, бабушка, конечно же, домашней хозяйкой. В Житомире у них родились все их дети, не так уж мало – десять человек. Четверо сыновей: Соломон, Иосиф, Овсей и Давид, и шестеро дочерей: Полина, Ревека, Шифра, Раиса, Этель и Сарра. Мне довелось видеть или слышать только о девятерых из них. Соломона уже не было в живых, по неизвестным мне причинам он покончил жизнь самоубийством, застрелился. Вся семья в начале двадцатого века из-за начавшихся на Украине погромов выехала из Житомира, причем большинство из них, включая дедушку и бабушку, оказались в городе Ростове-на-Дону. Мне когда-то отец рассказывал, что в 1905 году у него созревал план эмигрировать в Японию. Почему в Японию и почему этот план не осуществился – я не помню.

То, что семья жила к тридцатым годам в Ростове не так уж долго, свидетельствует тот факт, что и старики, и их дети – холостые и семейные – жили неустроенно: в комнатах коммунальных квартир или в маленьких квартирках, как правило, на первом этаже и без удобств. Семья была дружная, все расселились в одном районе города – от Донской улицы, первой улицы от Дона, до Тургеневской, четвертой улицы, по вертикали, и от Большого проспекта до Таганрогского, по горизонтали всего пять улиц.

Хотя при их жизни я был еще совсем ребенком, у меня сохранились образы дедушки и бабушки. Запомнились выразительные еврейские глаза и маленький рост. Именно таким ростом они наградили всех своих детей, и эти гены оказались настолько сильными, что и последующие поколения, как правило, обладали ростом ниже среднего. До какого возраста дожили бабушка и дедушка, я точно не знаю, но думаю, что им было за семьдесят. Дедушка уже не работал, и жили они в семье дочери Ривы, где-то в районе тоже Тургеневской, сразу же за Рынком. Рива, зубной врач, запомнилась мне, почему-то увеличенной верхней челюстью, но она не была уродливой. Квартирка их была маленькой, две комнатенки на низком первом этаже, насчет удобств – не помню. А ведь муж Ривы был известным врачом в городе, летом он, как правило, совмещал полезное с приятным и работал главным врачом в каком-либо кавказском санатории. Иногда, помимо его семьи – жены и дочери Эммы – он приглашал чуть ли не на все лето какую-либо семью, а то и больше, из родственников Ривы. Так, летом 1934 года в Горячий Ключ были приглашены не только наша семья, как мне помнится – полностью, но и мой двоюродный брат, сын Полины, Иосиф. Мои встречи встречи с дедушкой и бабушкой мне запомнились почему-то только в квартире их сына, дяди Давида. Где-то даже хранится единственная фотография, на которой я стою рядом с дедушкой и бабушкой и Давидом.

Что касается семьи тети Ривы, то во время войны она с дочкой Эммой, сестрой Шифрой и ее дочерью Сусанной эвакуировалась в Свердловск, а после войны всей семьей переехали в Харьков. В настоящее время Эмма уже со своей семьей живет в Израиле.

Давид жил на Донской улице между Газетным переулком и Большим проспектом, совсем рядом с домом, в котором жила семья моей матери. У него и его жены Лизы был единственный сын. С Матвеем, который умер еще в детском возрасте, встретиться мне не пришлось. Дядя Давид пошел по стопам своего отца, он работал гравером. Помню широкую улыбку и толстые красные губы. Его подарки мне и Инне были плодами его рук – печати с нашими именами и фамилиями. Причем печати были не простые, а с механикой: при нажатии они раскрывались, печатка отрывалась от подушечки с краской и с треском прижималась к бумаге. Середина тридцатых годов почему-то для многих, в том числе и для членов нашей большой семьи, стала рубежной – люди переезжали в другие города, в том числе, в столицы. Почему ростовские масштабы оказались недостаточными для простого гравера, я не знаю, но Давид и Лиза переехали в Москву. Поселились они в районе, который звучал для меня достаточно загадочно – на Лосином Острове, в Лосиноостровске. К сожалению, Давид прожил в Москве недолго, всего несколько лет. Он умер от быстро развившегося рака пищевода довольно молодым.

Шифра жила совсем близко от нас – в доме на углу улиц Канкрынской и Николаевской. Канкрынская – это вторая улица от Дона. Ростов стоит на горе, и поэтому, начиная с четвертой-пятой улицы от Дона и ниже, крутизна перпендикулярных Дону улиц резко нарастает. Это очень было заметно по их дому, в котором Шифра жила с мужем Ильей Спектром, а с середины 30-х и с дочерью Сусанной, а также по нашему дому – на углу Канкрынской и Казанского переулка. Со стороны Канкрынской наш дом был одноэтажным, а десятью-двадцатью метрами ближе к Дону – уже двухэтажным. Прожить Шифре с Ильей долго не пришлось. В 41-м Шифра с Сусанной эвакуировались вместе с семьей Ривы куда-то в Сибирь, а затем остались в Свердловске (Екатеринбурге), где Сусанна живет и поныне.

Из всех наших родственников со стороны отца, Сусанна, пожалуй, самый близкий и теплый человек. Она в курсе почти всех событий, происходящих в каждой малой семье, она наиболее подвижный человек, побывавший в гостях у всех, кого только можно было посетить. Со всеми переписывалась раньше и переписывается поныне, лишь бы когда-нибудь этот человек ответил. Именно от нее я имею информацию, где сейчас находятся некоторые из наших общих родственников. Мы с ней много раз встречались, и в Ростове, и в Сочи, когда она каждый год после войны приезжала к нашей общей тете Соне, которая, не имея семьи и детей, относилась к ней, да и к Эмме, в полном смысле слова, по-матерински. До сих пор помню тети Сонино “Эмусенька и Санусенька”. Довольно часто она приезжала и к нам, в Ленинград. Помню ее приезд где-то в середине восьмидесятых, под Новый год. Мы тогда (к сожалению, довольно редкий семейный случай), на ходу сымпровизировали концерт, в котором приняли участие все, включая наших детей и даже кошку Люсю. Помню, как всем было радостно, и как от души смеялась Сусанна. Где-то даже сохранилась, так называемая, программа этого концерта, в которой, в частности, сообщалось что “весь вечер у ковра Люся Штеренберг”. Последний раз Сусанна приезжала к нам в конце восьмидесятых или начале девяностых. Из Америки я написал ей письмо, на которое она ответила и сообщила номер своего телефона. Я с ней разговаривал один, максимум, два раза. После чего все мои звонки, а их было много, оказались безрезультатны.

Самой многочисленной была семья Полины: две дочери, сын и пятеро внуков. Муж тети Поли, Бенцион Айзин, относился к той весьма распространенной категории евреев, – фантазеров, которые всю жизнь находятся в активном поиске лучшей жизни, перебирая самые различные, порой удивительные, работы и специальности. Помню его довольно частые посещения моего отца и их длительные, очень многозначительные беседы. О чем говорили, я, конечно, не знал. Одна из дочерей Полины, Берта, все ее звали Брушей, преподавательница русского языка, жила с матерью и в то время холостым братом недалеко от нас: на Тургеневской улице между Казанским переулком и Николаевской улицей.

У Берты было двое детей, мальчики Леня и Юра. Старший Леня формально был моим племянником, хотя был младше меня всего лишь на несколько лет. Свои родственные отношения со мной он усвоил хорошо, и почти каждый день встречал меня у своей калитки – в школу я ходил всегда по Тургеневской – с громким криком “Дядя Юра!”. Вначале мне это даже льстило – не каждого ученика первого-второго класса называют дядей. Но потом, после того как меня начали высмеивать, я старался всячески избегать этих встреч.

Запомнился мой первый послевоенный приезд на море в 1951 году – в последние месяцы моей холостой жизни. У тети Сони уже гостила целая команда племянников: Эмма, Сусанна и Леня. Тем не менее, с большой радостью она включила и меня в состав своей маленькой, но безразмерной комнаты. Леня жаловался на девочек, на то, что они плохо помогают тете Соне. Я это тоже заметил. Леня окончил военное училище, стал кадровым военным, изобретателем. Теперь он со своей женой Стеллой и детьми Виктором и Наташей живет в Америке, в Калифорнии. Дети добились успехов как компьютерщики и как бизнесмены.

Мой двоюродный брат Иосиф, для родственников Яся (по еврейским обычаям изменять имена с некоторым сюсюканием), был значительно старше меня и до войны казался ужасно взрослым. Он закончил не то Автодорожный техникум, не то институт. Внешне, и не только внешне, очень походил на своего отца. Мы с ним в послевоенное время довольно часто встречались в Ростове, Ленинграде, Сочи и у него дома в Москве. Отец его жены Лили был коммерческим человеком и организовал в середине сороковых подпольное производство шелковых дамских головных платков. Яся, конечно же, ему помогал. Сначала все шло хорошо, семья богатела, но однажды, во время очередной поездки из Ленинграда в Ростов на студенческие каникулы, когда я зашел к ним в дом, вся семья хором поднесла пальцы ко рту – ничего не говори! Они все находились под наблюдением милиции. Отца вроде не посадили, но Ясю – фронтовика (и все его родные очень переживали это событие) исключили из партии. Такое горе и за что?!

Довольно давно, в конце семидесятых или в начале восьмидесятых, Яся с женой и двумя детьми – Борисом и Татьяной – эмигрировали в Америку и поселились в Детройте. До меня доходили слухи, что Борис успешно организовал какое-то дело, и Яся был одним из его служащих. Яся умер в девяностых годах.

Сарра (среди родных Соня) была младшим ребенком. Она родилась в первые годы двадцатого столетия. Получила высшее образование – врач-лаборант. До начала тридцатых годов жила на все той же Тургеневской, почти напротив дома Полины. Соня заболела астмой, и врачи порекомендовали ей сменить сухой ростовский климат на морской. Она переехала в Сочи, где прожила за вычетом военных лет более полувека. Но тетя Соня (я ее узнавал в персонаже Клары Новиковой) не представляла себе жизнь без заботы над максимально возможным числом ее родственников. Причем приглашаемые, нисколько сами не стесняясь, существенно стесняли тетю Соню, проживая с ней в одной комнате в довоенные годы в санаторном корпусе, а после – в ее собственной комнатенке с крохотным балкончиком, на котором едва помещалась одна укороченная коечка.

Раиса Сирота до войны жила в Одессе. Ее единственная дочь Юня вышла замуж за Иосифа Полянского, и я помню эту молодую счастливую пару, посетившую нас в Ростове. Помню и специальность Иосифа – инженер по консервированию продуктов, он мне много и с увлечением рассказывал о своей профессии, и поэтому я его образ навеки связал с консервной банкой. Юня с детьми, Мариной и Эмилием, после войны обосновались в Волгограде. Марина, которая меньше других пользовалась добротой и гостеприимством тети Сони, сыграла важную роль в конце ее жизни. Когда тетя Соня не могла уже работать и фактически ухаживать за собой, Марина вместе с мамой организовала обмен ее комнаты в Сочи на однокомнатную квартиру в Волгограде. Здесь Соня провела свои последние годы под ежедневной заботой добрых и внимательных людей.

Этля жила в Каменец-Подольске. У нее было два сына: Борис и Абрам. Дочь Абрама, Регина, училась в семидесятых годах в Ленинграде Здесь же она вышла замуж, и мы все: Нонна, Миша и я, были у них на свадьбе в каком-то ленинградском ресторане, где я познакомился со своим двоюродным братом. Жили они до начала перестройки в Тирасполе, иногда мы переписывались, но последние годы они замолчали. Скорее всего, уехали – у них после развала Союза там стало слишком “жарко”.

Так получилось, что именно семьи, примыкающие к роду Штеренбергов, оказались наиболее активными участниками и жертвами Великой Отечественной Войны. Вот, возможно, неполный список.

Муж тети Ривы, Абрам Слободкин, в воинском звании военврача 2-го ранга всю войну прослужил начальником военного госпиталя.

Муж тети Шифры и отец Сусанны, Илья Спектр, в 1941 году был призван рядовым и в 1942 году погиб под Сталинградом.

Муж тети Поли, отец Берты и Иосифа, Бенцион Айзин, летом 1942 года как еврей был расстрелян немцами в Ростове.

Муж Берты, отец Леонида и Юры, Арон Гамульский, рядовой, погиб на фронте, но неизвестно, где и когда.

Сын тети Поли, Иосиф, провоевал всю войну в авто механизированных войсках, награжден боевыми орденами и медалями.

Тетя Соня всю войну прослужила в полевом госпитале начальником лаборатории. Что такое фронтовой госпиталь, представить себе нетрудно. За мужество и безупречную работу она неоднократно награждалась. (В связи с наградами приведу здесь один рассказ тети Сони. Однажды какая-то из ее соседок по дому в припадке антисемитизма заявила тете Соне обычную байку о том, что все евреи во время войны укрывались от службы в армии. Тетя Соня ничего ей не ответила, зашла в свою комнату и вышла оттуда в своем кителе, увешанном боевыми орденами и медалями. Соседка обалдела).

Старший сын тети Этли Борис Шамис, профессиональный военный, был ранен в бою, помещен в госпиталь в Одессе, где был расстрелян немцами прямо на койке.

Младший ее сын, Абрам, во время войны окончил военное училище, два года воевал, награжден боевыми орденами, но поступить в военную академию, как еврей, не смог.

О моем отце Овсее рассказ будет впереди.

Никто из прямых или косвенных Штеренбергов, кроме нас, после войны в Ростов не вернулся.

Родные мамы

Когда и как оказалась семья моей матери в исконно казацком краю, в Области Войска Донского, я не знаю. Знаю только, что все дети родились уже в Ростове. В семье было восемь детей, четыре мальчика Лев, Борис, Александр и Давид, и четыре девочки Раиса, Мария, Сарра и Сусанна. Могу сказать, что все они были, как правило, русые или рыжие, с голубыми глазами и все высокого роста, особенно мужчины. Помню, однажды, до войны, у нас дома собралась компания родственников, и кто-то по пьяной лавочке предложил выстроиться по росту. Строй возглавляли гренадеры: Сема, Марк, дядя Лева, Соля, Натан, и замыкал его, конечно, мой отец, далеко не гренадер.

Первоначально семья проживала в Нахичевани – в то время пригороде Ростова. Коренные жители Нахичевани – армяне. Интересно отметить, что город и городской транспорт достаточно четко отделялся от этого пригорода – улица, условно их разделявшая, называлась Границей. Такое понятие существовало даже после войны, когда фактически Нахичевань была уже просто районом города.

По моим подсчетам, семья переехала в сам город на Донскую улицу уже в начале 20 века. Для них всех, и для меня в том числе, квартира на Донской – это родовое гнездо. Вышедшие замуж и женившиеся, сестры и братья, уезжали из родного дома. Все – кроме Бориса – он прожил на Донской со своей семьей до конца.

Квартира Либерманов помещалась на втором этаже, выходившем фасадом во двор дома. Из одной комнаты, в которой до отъезда в Москву жила Сусанна со своей семьей, можно было выйти на балкон, откуда открывался вид на Дон. А из окна очень симпатичной мансарды, лестница на которую шла из кухни, виделся не только Дон, но и левое очень низкое прибрежье вплоть до станции Батайск. Именно через это окно, как рассказывала моя мама, солдаты Белой армии, остановившиеся в их квартире, увидели наступавшие со стороны Батайска колоны красноармейцев и, оставив в печи недопеченный хлеб, стремглав удрали.

Примерно в это же время погиб Давид, младший из братьев. Фотографии Давида почему-то не оказалось ни в одном из семейных архивов, но все родные утверждали, что из всех братьев он был самым красивым и самым рослым. Он был мобилизован в Белую армию, но служить не захотел, дезертировал и однажды явился на Донскую. Родные, естественно, всполошились: как ты мог, это так опасно, тебя могут увидеть. Но сделать они ничего уже не смогли или просто понадеялись на то, что все кончится благополучно. Но окончилось все плохо. Донесла в полицию владелица дома, и Давида забрали. Сарра, моя мама, вместе с Марией (ее в семье звали Маней) вышли на балкон и оттуда громогласно прокричали хозяйке, что ей это так просто не пройдет, вот пусть придут наши красные… На следующий день взяли и Сарру, и Маню. Но в полиции их долго не продержали. Они там заявили, что владеют фабрикой, то есть являются буржуями, а поэтому какие они красные? Семья срочно собрала деньги и отправила Сарру выручать брата. Вроде все вначале шло удачно, удалось договориться, но произошла какая-то нестыковка, и Давида расстреляли.

Бабушка, Юлия Ефимовна, как я помню, всегда жила в проходной маленькой комнатке между гостиной и комнатой с балконом. Ее повседневные заботы – заботы домашней хозяйки. Дед Соломон имел собственное дело, связанное с сельским хозяйством. Что это было за дело, я точно не знаю, но когда он умер (а умер он совсем молодым – в сорок лет, и младшая дочь, Сусанна, родилась уже после его смерти), многочисленная семья в какой-то мере обеспечивала свое существование сдачей в аренду некоторых сельскохозяйственных орудий. Моя мама, в частности, упоминала веялки, культиваторы и еще что-то в этом духе.

Выросшие старшие дети активно помогали бабушке покупать продукты, готовить еду и воспитывать младших. Хотя мне кажется, что такого понятия, как воспитание, в их семье не существовало. Как большинство евреек того поколения, бабушка говорила по-русски плохо, но, как ни странно, еврейский язык не был языком общения в этой семье – все дети говорили по-русски. Все дети называли свою маму “мамашей” и обращались к ней на “вы”.

Бабушка пережила своего мужа примерно на 45 лет. Когда началась война, то ни наша семья, ни семья ее дочери Марии, которые эвакуировались вместе с госпиталями, “не смогли” взять с собой бабушку. Ее взял старший сын Лева, бежавший из Ростова с каким-то железнодорожным управлением, в котором работали его дочь, Сарра, и ее муж, Алексей. После освобождения Ростова Лева и его семья вернулись в город раньше других родственников. Бабушку, по настоянию жены Левы, Анюты, они с собой не поселили, а поместили ее в квартире Марии, где она и умерла. Говорят, от голода. Так это или не так, сказать я не могу. Но моя мама этого своему брату не простила и не пошла к нему даже тогда, когда он лежал на смертном одре. Мария и, кажется, Раиса такого позволить себе не смогли.

Лева пошел по стопам своего отца. Еще задолго до революции он стал хорошим специалистом по экспертизе зерна. Моя мама рассказывала, что ему достаточно было взять зерно в кулак, чтобы определить все его параметры качества, а значит, и его цену. Этим он умело пользовался, зарабатывал хорошие деньги. Любил хорошо и весело жить, как говорила моя мама, разъезжал в “карете ландо”. Но женившись, стал примерным семьянином. После революции работал на комбинате по производству подсолнечного масла и всегда угощал нас, ребят, очищенными семечками. Жили они на главной улице Ростова – Садовой, за Таганрогским проспектом, и постоянно держали собак породы доберман-пинчер, что в моих глазах возвышало их над остальными родственниками. После войны мне удалось повидаться с ним только один раз. Как сейчас вижу его типично либермановское лицо со светлыми глазами и большим носом – он очень походил на главного героя фильма “Этот безумный, безумный, безумный мир” – и удивительно крепкое рукопожатие. А было ему уже далеко за семьдесят. После смерти Левы контакты с его семьей практически прекратились. Только один раз в пятидесятые годы я встретился со своей двоюродной сестрой, дочерью Левы.

Раиса, год ее рождения я знаю точно – 1880 (на год моложе Сталина), была по возрасту второй после Левы. Ее муж Матвей Шульгин, был женат на ней вторым браком. Кто была его первая жена и когда она умерла – мне неизвестно. Зато все мы хорошо знали и любили его дочь от первого брака, тоже Раису, или, как обычно ее называли, отделяя от мачехи, ”Раечка-маленькая”. Она была ровесницей моей мамы, более того, училась с ней в одном классе гимназии, и поэтому выступала не в роли падчерицы для Раисы и племянницы для ее братьев и сестер, а просто как сестра. А мы, считавшиеся племянниками Раисы, будучи по сути дела ее двоюродными братьями и сестрами, обращались к ней на “Вы” и звали ее “тетей Раей”.

Семья Раисы, как и семья Марии, были самыми близкими людьми для нашей семьи. И до войны, и, особенно, после. И главными связными здесь выступали дети Раисы: Сема, Марк и Лиза. Сема был старшим, как мне кажется, не только по возрасту, и это никогда ни братом, ни сестрой не оспаривалось. Он был инженером-строителем. За несколько лет до войны жена его, Зоя, родила двух дочек, Ирину и Таню. Этот брак воспринимался родственниками не очень положительно, скорее всего, из-за того, что Зоя была русская. Со мною, малышом по сравнению с ними (Сема родился приблизительно в 1905-1907 годах, Марк – в 1908-1909, Лиза – 1910-1911), им общаться было не очень интересно. Запомнилось, как однажды Сема и Марк появились у нас во дворе и повели меня в зоопарк – самое любимое место в городе. Зоопарк находился в пригороде, за Рабочим городком, добираться надо было на автобусе – и комплекс всех этих обстоятельств делал каждое посещение зоопарка особенным. Сему взяли в армию сразу же в начале войны, воевал он где-то на Южном фронте, недалеко от Ростова. Это было, наверное, уже летом или осенью 1942 года, когда Шульгиных в Ростове, захваченном немцами во второй раз, уже не было. Зое – жене Семы стало известно, что Сема ранен и находится в какой-то деревне не очень далеко от города. Она поехала туда и нашла его. Его ранение было не слишком серьезное, но самостоятельно ходить он не мог. Сама Зоя потом рассказывала о том, как он просил ее забрать его, вроде для этого не было никаких препятствий со стороны немцев – он был блондином и, хотя имел характерный либермановский нос, за еврея его не приняли. Но она очень торопилась вернуться в город к своим дочкам и к своей корове, которую она приобрела во время войны. Она пообещала вернуться. Не знаю, вернулась ли она и когда, но знаю, что через некоторое время немцы не захотели больше возиться с раненым русским солдатом. Сему пристрелили.

Марк до войны тоже кончил строительный институт, работал архитектором. С юности он не блистал здоровьем, болел костным туберкулезом, и поэтому его в армию не взяли. В эвакуации Шульгины оказались в Сибири, в Новосибирске. В этом же городе жил брат Раисы, Александр, со своей женой, тоже Раисой, Раисой Федоровной. Дядя Саша был главным инженером крупного треста, пользовался благами номенклатурного работника, но Шульгины старались пореже встречаться с Либерманами, чтобы те даже не заподозрили их в каком-то корыстном интересе. Марк занимался всем, чем мог, чтобы заработать деньги на пропитание. В том числе в Новосибирске он работал настоящим сапожником, не только ремонтировал, но и шил обувь. По возвращению в Ростов Марк стал заниматься художественным промыслом: на больших листах бумаги он рисовал примитивные картины на сюжеты русских сказок и, как ни странно, это дело у него пошло неплохо. Настолько неплохо, что он с трудом оторвался от денежного промысла, прежде чем, по усиленному настоянию матери и сестры, начал работать по специальности в каком-то железнодорожном проектном институте. По его проектам на станциях Северокавказской железной дороги было построено несколько зданий и специализированных сооружений. Его очень ценили, хвалили, но уволили день в день, когда ему исполнилось шестьдесят лет. Он выступил на профсоюзном собрании в защиту какого-то сотрудника, неугодного начальству, и этого оказалось достаточным. И после этого на протяжении более чем двадцати пяти лет, до самой смерти, он нигде не работал.

Он всегда старался помогать людям и советом, и делами (в частности, он помог родителям Нонны, когда они переезжали из Ростова в Ленинград; он помог моей сестре, Инне, и ее мужу, Лане, при продаже их дома; он помог Инне и маме, когда они уезжали из Ростова; он помогал своим племянницам в их имущественном споре друг с другом, чем вызвал ненависть к себе их обеих). Много времени он уделял освоению еще одного художественного промысла – изготовлению шкатулок. Причем до всего доходил он сам: разрабатывал технологию изготовления коробок, нанесение многослойных лаковых покрытий и т. д. И у него получалось. Но на этот раз без какой-либо коммерческой выгоды.

Вся семья была очень музыкальная. У них было очень много пластинок с записями классической музыки, но главное – они были обладателями пианино. Назвать это сооружение пианино можно только условно – груда дребезжащих деталей, которые Марк постоянно клеил и настраивал. Но оно стояло на самом лучшем месте в квартире, а играли на нем только для самых близких, самых родственных душ. В одно из своих последних посещений Ростова Нонне удалось уговорить Марка сесть за пианино. И на этом “инструменте” он сыграл ей несколько своих вещей – несколько маленьких вальсов. Нонна была поражена: неужели это твое, а где ноты, как можно не записать такую красоту? Но Марк со своей улыбкой, с характерной отмашкой здоровой рукой сказал, что это все ерунда.

В отличие от Марка, для Лизы музыка была не только источником наслаждения, но и специальностью. Лиза работала художественным воспитателем в детских садах. Спектакли, которые она ставила с детьми, были интересны не только для родителей. После войны она почему-то оказалась в детском садике для глухонемых детей. Для общения с детьми ей пришлось выучить их язык. Но главная ее работа и главная забота – это уход за матерью и братом. Свою семью ей завести не удалось, и вся ее жизнь, все ее интересы были сконцентрированы на этих двух людях – они были для нее всем. Точно такое же значение для остальных членов семьи имели двое других – неразрывное кольцо.

Но кольцо разорвалось. Тетя Рая умерла в возрасте 95 лет. Горе было не адекватно ее возрасту: мать была незаменимым стержнем, смыслом жизни ее детей. Лиза серьезно заболела еще до смерти Марка, но у нее еще оставался последний стимул жить – Марк. Позже, когда мы ей звонили из Петербурга, она, плача, повторяла одно и то же: она осталась одна – умерли ее братья Сема и Марочка…

Точно соотнести возраст Бориса с возрастом старших в семье я не могу. Судя по возрасту детей (сын Натан был моложе всех детей Шульгиных) – скорее всего он был младше Раисы. Борис был образованным человеком, имел хорошую библиотеку, и престижную по тем временам (по теперешним, выходит, тоже) специальность бухгалтера, что позволяло ему не только содержать свою семью, но и помогать младшим сестрам и братьям. Хорошо помню его портрет (не фото, а настоящий, писанный маслом), в котором помимо характерных либермановских черт, ощущалось что-то благородное, блоковское. Чаще всего мы с ним встречались почему-то на углу Газетного переулка и Канкрынской улицы, когда он возвращался с работы домой. Он был немногословным, мне кажется, сдержанным человеком. Хотя в семье бытовало мнение (особенно его муссировала Раиса Федоровна), что молодость он провел весело, а последствия этого проявились в зрелости. Брат жены Бориса, Раисы Исааковны Компанеец, а затем и племянник были известными в СССР композиторами. Некоторые из их песен пела вся страна. Сейчас я вспомнил только песню, с которой многие начинали свой день – “На зарядку, на зарядку, на зарядку – становись”. Со своими невестками, сестрами мужа, Раиса Исааковна имела отношения, приближавшиеся к дипломатическим. Но, тем не менее, бабушка жила именно с нею, а не со своими дочерьми.

Натан, сын Бориса, был старше меня примерно лет на десять. Он был способным человеком, однако с некоторыми странностями, элементами авантюризма, о которых знала вся родня. Борис умер не то в 1939, не то в 1940 году. Натан не воевал, из Ростова он бежал вместе со своей матерью, но как-то так получилось, что весной или летом 1942 года на какой-то станции недалеко от Ростова, которую проезжал наш эшелон с госпиталями, у нас произошла случайная встреча с Натаном. Натан был специалистом по котлам, причем известным. Сразу же после войны Натан с матерью обосновался в Москве. Осенью 1945 я посетил их в каком-то пригороде Москвы, они жили буквально в полуразвалившейся халупе. В этом же году, а может быть, годом раньше, он женился на Лене, дочери известного “врага народа” Исаака Зеленского, осужденного вместе с Бухариным и расстрелянного в 1937. В годы гражданской войны Зеленский был членом реввоенсовета Туркестанского фронта. Его, Председателя Центросоюза, обвинили в искусственно созданном в стране недостатке масла и в перебоях с хлебом. На полном серьезе ему инкриминировали и то, что он сыпал в сливочное масло битое стекло. Мне показали групповую фотографию, на которой Сталин обнимает Зеленского, и его же рукой написано очень теплое обращение. Мачеха Лены Зеленской в то время была, как жена врага народа, в лагерях, а Лену опекал известный партийный функционер Сольц, приходившийся ей, кажется, дядей. Сольц и до и во время войны занимал в партии очень высокий пост – председателя комитета партийного контроля. И Сталин его почему-то не тронул и даже не снял с должности до самой смерти. А умер Сольц в 1945, незадолго до нашей встречи с Натаном. Натан повел меня в “дом на набережной”, в котором еще совсем недавно вместе с Сольцем жила и Лена. Но нас в дом не пропустили – квартира Сольца была опечатана4. Семейная жизнь у Натана с Леной складывалась не очень счастливо: присутствие матери при отсутствии жилья (квартиру они получили только при Хрущеве), и его болезнь. Заболел он в середине шестидесятых, несколько раз подвергался операциям, стал настоящим инвалидом. Но поражало и вызывало уважение удивительное присутствие духа и не менее удивительная творческая работоспособность: за время болезни он написал две книги, которые стали руководством для проектировщиков котлов. После смерти Натана Лена с нами, его родными, знаться не захотела, точно так же как и ее сын, Борис-младший. Однако если быть честным, очереди из родственников, желающих быть близкими этому мальчику, я никогда не видел. Борис-младший, еще будучи ребенком, проявил себя, мягко говоря, не очень надежным человеком. Настолько, что когда пришла пора поступать в институт, его родители посчитали более безопасным выпроводить его из Москвы. Он получил, кажется, в Свердловске экономическое образование и вернулся в Москву, где некоторое время работал в институте Госплана. И вот, примерно год назад – эти строчки дописываются в 2006, в Америке – смотря последние известия по русскому ТВ, я услышал имя одного из членов высокой российской делегации – Борис Натанович Либерман. Пока до меня доходило, что такое же имя носит сын Натана, телекамера уже фиксировала другое событие. И я подумал, какое бывает удивительное совпадение – и имя и отчество и фамилия. Но я удивился, а мой двоюродный брат Володя, более внимательно смотревший эту передачу, заявил, что это никакое не совпадение, это, без всякого сомнения, наш родственник. Ему удалось связаться с Борисом по телефону и теперь мы уже точно знаем, что собой представляет Борис Натанович: Президент крупной московской строительной компании ЗАО “Социнвест”, член президиума Российского еврейского конгресса и др. Скорее всего, полновесный олигарх. Так чьи же гены оказались определяющими: талантливого, с авантюрным уклоном отца-инженера или несгибаемого большевика-ленинца деда?

Год рождения Марии я знаю почти точно – 1890. Всю жизнь: и до войны, и после, две сестры Маня и Сарра, моя мама, прожили не просто рядом (на одной и той же улице, через два дома), но и фактически вместе. Мне кажется, за все это время, а это примерно шестьдесят лет после замужества за вычетом четырех лет войны, не было ни одного дня, чтобы, по крайней мере, по одному разу Сарра не побывала у Мани, а Маня не побывала у Сарры. Но это вовсе не означает, что между сестрами постоянно был мир и согласие. Чаще – даже наоборот: имело место и соперничество, и недовольство, и взаимные претензии и обиды. Но эти естественные человеческие чувства не повлияли на взаимную привязанность и необходимость друг в друге. Тетя Маня была очень добрым человеком, более добрым и непосредственным, чем Сарра, но у Сарры, так считалось, было побольше такта и ума. Различия в характерах проявились еще в детстве. Маня не хотела учиться. Сколько классов гимназии она закончила, я не знаю, но думаю, что немного. Зато повеселиться, погулять она очень любила, и этим, пожалуй, тоже отличалась от своих сестер. Я не могу сказать, что они была монашками, все они вышли замуж, имели детей, но по темпераменту были иными. Не позже, чем в 1918, Маня вышла замуж. Ее муж, Григорий Ицкович – дядя Гриша, был другом моего отца. Они оба получили среднее фармацевтическое образование – звание помощника провизора, а затем женились в Ростове на сестрах – вначале Гриша, а потом Овсей. Вместе организовали производство качественных парфюмерных товаров, нечто вроде небольшой фабрики, прямо во дворе дома, где жили мои родители. Дядя Гриша, в отличие от моего отца, учиться дальше не стал – злые языки говорили, что не хватило способностей, а я думаю, что желания и упорства. Не помню, кем он работал до войны, но когда началась война, дядю Гришу, так же, как и моего отца, мобилизовали и направили в эвакогоспиталь начальником аптеки. Так же, как и наш, их эвакогоспиталь побывал и в тылу, и на фронте, но вроде без особых приключений. В 1945, еще до победы, семья Марии была уже в Ростове. После войны дядя Гриша работал главным инженером крупной ростовской химико-фармацевтической фабрики “Красная Заря”. После того, как я оказался в Ленинграде уже студентом 3-го курса, Ицковичи, и, как мне говорила мама, прежде всего дядя Гриша, решили мне помогать материально, причем не от случая к случаю, а регулярно. Я до сих пор храню записную книжку, где под рубрикой “мой долг т. М. и д. Г.” записаны денежные переводы с осени 1945 до лета 1948, которые я получил от Ицковичей. Получал ежемесячно, как правило, по 500, а иногда даже по 750 рублей. Я никогда не забуду его радости, радости отца, когда в 1949 я приехал в Ростов с дипломом инженера, а в 1959 – с дипломом кандидата наук. Но долг не оказался красен платежом. Кроме чувства благодарности и любви, я ничем с ними не расплатился, может быть и потому – это я в качестве оправдания – что они ни в чем практически не нуждались.

Дети Марии и Гриши – Соломон и Фаина. Я всю жизнь очень дорожил нашими встречами с Соломоном, которых, к сожалению, после войны было не так уж много: две встречи в Ростове, в том числе после смерти тети Мани (в 1978), несколько раз он приезжал в Ленинград, три раза я был у него в Риге. Еще задолго до начала войны Соломон поступил в Ростовский мединститут. Учился он, мягко говоря, неважно, постоянно имел хвосты, и неизвестно, чем бы кончилась его учеба, но началась война, его мобилизовали, перевели в Военно-медицинскую академию, которую он, слава Богу, закончил в 1943 или 1944. Попал в войска НКВД. Командовал санчастью, а затем оказался в Риге – война с “лесными братьями” продолжалась, по-моему, даже в пятидесятых годах. На зимние каникулы в начале 1948 я был приглашен в Ригу. Старший сын Ицковичей, Захар – Зоря, только родился. Неоднократно и другие родственники приглашались Солей отдыхать на его казенной даче в Юрмале. Соля, как говорила ростовская родня, стал большим человеком. Он после демобилизации остался в Риге, и вот тут вовсю проявился его талант организатора. Под его руководством была построена и функционировала крупнейшая в республике больница. Он получил хорошую квартиру в доме вместе с Раймондом Паулсом, звание заслуженного врача республики, был избран членом ЦК компартии Латвии.

В 1996 во время моего пребывания в Нью-Йорке моя племянница, Марина, пригласила к себе одного гастролировавшего по всему миру врача-рижанина. Когда мы сказали этому врачу, что в Риге не так давно жил наш ближайший родственник по фамилии Ицкович, его реакция была неожиданной. Он нам заявил, что, конечно, знал Соломона Григорьевича, но ничего хорошего он о нем сказать не может: Ицкович был очень плохим человеком, карьеристом и даже антисемитом, все окружающие его не любили и боялись. Мы были поражены. Хотя… Хотя вспомнились некоторые факты поведения Соли, которые ничем другим, как странностями его характера, объяснению не подавались. Например, за многие десятилетия он, многократно бывая в Москве, ни разу не только не зашел, но даже не позвонил своей когда-то любимой тетке Сусанне и брату Володе. Он не приехал на похороны отца, последние годы не ладил со своей сестрой Фаней. В 1978 он с опозданием, но все же приехал на похороны матери, целые сутки пробыл в Ростове, но даже на минутку не зашел посмотреть на престарелых Марка и Лизу, с которыми он не виделся лет тридцать и с которыми он уже никогда больше не встретится. И тем не менее Соля при всех его странностях был и остается дорогим мне человеком. Его облик (а он был красивым, чем-то похожим на Муслима Магомаева) всегда в моей памяти. Соля умер в 1991, я не смог поехать на его похороны, так как в это время Нонне делали серьезную операцию. Два его сына, Захар и Володя, живут в Риге.

С Фаней, если бы она была мальчиком, мы были бы, наверно, самыми близкими друзьями – разница в возрасте была всего два года. Она всегда была очень родственная, очень заводная и очень темпераментная. Не зря еще в детстве Соля называл ее “берберийским львом”. Хорошего образования Фане получить не удалось – она окончила строительный техникум, но всегда была в центре любой компании, и особенно она любила принимать гостей у себя дома. Толя Дохман, ее муж, в 1945, после фронта, где он был очень серьезно ранен, поступил в Ленинградскую Военно-медицинскую академию. Но испытывать всякого рода неудобства в сумрачном Питере ему и Фане не захотелось, и они благополучно перебрались в Ростов – в уютное гнездо на Канкрынской улице и в не менее уютный Ростовский мединститут. По окончании института Толя с семьей уезжает в шахтерский городок Гуково, где становится высококлассным хирургом-универсалом, в том числе хирургом-онкологом. В 1946 году у них рождается дочь Юля, а в 1957 – сын Саша. Саша проучился на географическом факультете Ростовского университета только один семестр и был призван в армию, вернее, во флот – на атомную подводную лодку акустиком. Мне он потом рассказывал о “прелестях” службы на судне с ядерным реактором. Вся команда и он, в том числе, регулярно оказывались в госпиталях, были и трагические случаи. Саша окончил службу благополучно, но учиться больше не захотел Он стал очень сильным парнем, владеющим приемами восточных единоборств. Сила из него так и перла и, к сожалению, выход для нее нашелся. На него на темной улице напали двое грабителей, он с ними легко справился, да так, что один уже не поднялся. До суда, а может быть, даже до следствия – я забыл, дело не дошло, но… Я хорошо помню, как об этом случае нам рассказывала Фаня, и мне показалось, что гордости за своего сына было больше, чем сожаления о случившемся.

Сейчас из всей нашей когда-то многочисленной семьи остались в Ростове только Юля с отцом и дочерью Машей. Саша с женой-педагогом и дочерью уже лет десять как живет в Израиле, в каком-то кибуце. Причем его жена, русская, там преподает иврит, а он вроде работает лесником в местном заповеднике.

Юля пошла по стопам своего отца – стала врачом. В отличие от всех Ицковичей, она училась охотно и успешно, и стала анестезиологом, а потом рентгенологом (или наоборот). Личная жизнь у нее сложилась не самым лучшим образом: муж, будучи еще достаточно молодым человеком, скоропостижно скончался от сердечного приступа. Дочь Маша – названа в честь прабабушки Марии – удивительно красивая и способная девочка. Года три назад она вышла замуж, и у нее растет сыночек Леня.

Александр, 1896 года рождения, один из самых любимых братьев и самый удачливый. В молодости он был сильным, спортивного склада человеком. Он мне рассказывал, что с легкостью крутил “солнце” на перекладине. Рано полысел, но его лысая, большая голова была если не прекрасна, то, во всяком случае, очень выразительна. Из всех родственников он больше всех был похож на Сару. Многие, в том числе Раиса Федоровна, говорили и о моем сходстве с ним. Поступить в институт ему сразу не удалось: в течение двух лет он сдавал вступительные экзамены, и каждый раз ему по какому-то предмету ставили 5 с минусом. И этого было достаточно, чтобы отказать в приеме еврею. Но в третий раз его все-таки приняли. А это был всего-навсего Новочеркасский политехнический институт. Сразу по окончании НПИ возглавил контору, которая занималась электрификацией предприятий области. Работа его была успешной, и в середине 30-х его переводят в Ленинград, где он становится главным инженером треста по электрификации промышленных предприятий всего Северо-запада СССР. Он стал также председателем Всесоюзного общества электротехников (ВНИТОЭ). Ему предоставили квартиру в доме на углу Невского и улицы Гоголя. Тогда было принято присваивать сугубо штатским людям, занимавшим высокие посты на производстве, воинские звания, в каком-то смысле адекватные их гражданским должностям. Так вот, однажды его вызывают не то в военкомат, не то в партийные органы, и предлагают начать оформление документов на присвоение какого-то адмиральского звания. Чиновник был страшно удивлен, услышав категорический отказ. Жена Саши потом вспоминала, что в конце тридцатых годов они каждый вечер ждали “гостей” – такова была судьба практически всех ведущих, да и не только ведущих, специалистов страны. Но Саше повезло – его не тронули. Примерно в 1926 он женится на Раисе Федоровне, урожденной Шевцовой, которая была моложе его на 9 или 10 лет.

Семья Шевцовых была не совсем обычной. Они были русскими, но иудейского вероисповедания – они были герами. Отмечали все еврейские праздники, мальчикам делали обрезание, регулярно ходили в синагогу. Все дочери, а их, кажется, было пятеро, кроме одной, вышли замуж за евреев. Надо отметить, что все девочки были красивы той аристократической (откуда бы ей взяться?) русской красотой, чего, вообще говоря, нельзя было сказать о мальчиках. Раиса и по стати, и лицом в то время очень походила на Любовь Орлову. Первоначально бабушка, Юлия Ефимовна, была категорически против этого брака, но когда Саша рассказал об особенностях этой семьи и сказал, что венчание произойдет в синагоге – вопрос был решен. Детей у Саши не было: Раиса сделала аборт первенца и лишила себя возможности иметь детей вообще – это крест над ними и, прежде всего, над ней висел всю жизнь. Может быть, и поэтому она была эгоистичным и недоверчивым человеком. В году 1947 или 1948 дядя Саша защищает кандидатскую диссертацию, по тому времени событие редкое. Ему присуждают степень кандидата технических наук, хотя ученый совет, высоко оценив его труд, принял решение о присвоении докторской степени. Но он был Либерманом…

В 1951 он заболевает – тяжелейший инсульт. Материальное положение семьи резко ухудшилось. Его продержали, сколько положено по закону, на больничном листе, два или три месяца, после чего ему была назначена пенсия по инвалидности. Я точно не помню размер этой пенсии, что-то в районе 100 рублей. И все. Подумаешь, главный инженер крупнейшего союзного треста, идеолог принципов развития электроснабжения промышленных предприятий мирового уровня, председатель научно-технического общества СССР, кавалер ордена Трудового Красного Знамени, награжденный за обеспечение эвакуированной за Урал в годы войны промышленности электроснабжением и т. д. Никто не виноват в том, что он допустил непоправимую ошибку – родился евреем и заболел в период подготовки сталинского варианта решения еврейского вопроса. Единственным из всех моих родственников, который, кроме меня, интересовался историей своей семьи, был дядя Саша. Во всяком случае, Раиса Федоровна мне говорила, что он хранил документы своих родителей и, скорее всего, не только их, и она неоднократно обещала мне их передать. Но перед отъездом из Ленинграда в 1989 она мне заявила, что никаких документов у нее нет, и никогда не было. Вероятно, забыла.

Третьим человеком в семье Саши была Варвара Ильинична Царан, румынка, формально – домработница, а фактически – полноправный член семьи. Судьба Вари определилась одной единственной ошибкой, допущенной ею же во время гражданской войны. Она перепутала поезд, поехала в обратном направлении, оказалась после ночи пути на территории красных и почему-то обратной дороги не нашла. Несколько лет она бедствовала и скиталась по России, пока в Ростове не попала в дом Шевцовых, а затем Раисы Федоровны и не осталась в их доме навсегда. На улице Правды у нее была маленькая кухня без окна, где она и работала, и спала. Очень много читала, в том числе почти постоянно – библию.

Сусанна, самая молодая из семьи Либерманов. Я ее помню совсем молодой, во всяком случае, еще до тридцати. Она, надо сказать, во все времена, в любом возрасте всегда выглядела моложе своих лет, с прекрасным цветом лица и удивительной непосредственностью. Не знаю, в каком году она вышла замуж за Моисея Леонтьевича Фрейзона, но Вовочка родился в 1930. Хорошо помню, как я сижу на подоконнике в комнате, выходящей на Казанский переулок, и слышу, как взрослые говорят, что сейчас должна проехать из роддома наша Сусанна с новорожденным. И я вижу быстро спускающуюся по улице пролетку, и в ней сидит женщина с каким-то узлом. Как и большинство детей, мы, старшие, я и Инна, обожали младшего. И это было настоящее горе, когда – Вове еще не было четырех, – их семья поднялась и уехала в Москву: Моисей оказался видным специалистом в области теплоизоляционных материалов, а индустрия страны только-только становилась на ноги. В 1938 Сусанна с Вовой приехали в Ростов, а потом мы, мама и я, вместе с ними поехали отдыхать в село Графское, между Воронежем и Москвой, расположенное в сосновом лесу в окружении озер. Вова в том году должен был пойти в первый класс.

Запомнилась мне еще одна наша встреча с Вовой в Ростове в 1946. В первое послевоенное лето настроение у всех было приподнятое, всем хотелось повидаться с близкими, порадоваться мирной жизнью. Но. Я приехал на каникулы и сразу же влюбился в одну красивую девушку, звали ее Нелей, студентку мединститута. Она мне вроде отвечала взаимностью. Соломон после неудачной женитьбы решил притеплиться у своих родителей и тоже оказался в Ростове. Вову, как уже взрослого, ведь ему было уже около шестнадцати, отпустили к ростовским родственникам одного. Дядя Гриша купил Вове несколько голубей, которые на второй или третий день все улетели. Неля, которая, видимо, имела на меня серьезные виды, поняв, что я для этих “видов” еще не созрел, неожиданно и скоропалительно выходит замуж. Тетя Маня высказала своему сыну предположение, что, возможно, причиной его неудачной женитьбы является его мужская несостоятельность. Правда, Соломон в ответ предложил своей маме, чтобы она обязательно подглядывала в замочную скважину, когда он приведет очередную девушку. Короче говоря, настроение у нас, троих братьев, испортилось и… Я пошел с двумя трехлитровыми банками на работу к дяде Грише, и он мне их заполнил так называемым “витамином”: подслащенной спиртовой настойкой шиповника, выпускаемым их заводом для аптек. Очень вкусная вещь, если выпить пятьдесят, сто грамм. Короче говоря, мы все так навитаминизировались, что на все предложения слезть с верхушки дерева, росшего во дворе у Ицковичей, хором отвечали нецензурным матом.

Несколько слов о Моисее, которого в семье все звали Мося. Большие очки, крупное красивое лицо, на первый взгляд строгий взгляд, но только на первый. Я даже сейчас помню его голос, чуть-чуть скрипучий. Помню его приезд в Ростов через год или два после отъезда в Москву – сколько было радости. Я даже помню марку, которую он мне подарил, венгерскую, с изображением путника, идущего по заснеженному полю. Должен сказать, что в нашей семье, далеко не аристократической, взаимоотношения детей со взрослыми, тем не менее, были строго регламентированы. Уж насколько мы были близки с тетей Маней, но обращались только на “вы”. А вот с Сусанной и Мосей так не получилось. Сколько я себя помню, я к ним всегда обращался только по имени без добавки тетя-дядя и на “ты”. И они это воспринимали нормально, как само по себе разумеющееся. И эта, как бы формальная, близость еще более укрепляла духовную, человеческую. Ко всеобщему удивлению, такую “вольность” в обращении с Сусанной (Моси к тому времени уже не было) допускали не только Вова и его жена Элла, но и их дочь Леночка. Более того, “Сусанной” называли Сусанну приятели Вовы и даже Лены. Вот так.

В послевоенных сороковых годах прямых поездов или хотя бы вагонов из Ленинграда на Кавказ, а значит, и на Ростов, не было. Совершая поездку в Ростов и обратно, я делал остановку по крайней мере на сутки у Сусанны. Если мой маршрут был из

Ростова, то после того, как мы все укладывались по постелям, начинался неторопливый “допрос” обо всех ростовских родственниках, который затягивался далеко за полночь. Сусанна была не только хорошей матерью, но и удивительной свекровью. Она прожила душа в душу с Эллочкой, а потом уже и с Эллочкиной мамой, своей сватьей, так, как редкая мать проживет с родной дочкой, по моим подсчетам, тридцать лет. Но в Америку она со своими детьми уже не поехала.

II. СОРОКОВЫЕ

Отец

Мой отец, Овсей Моисеевич Штеренберг. У меня сохранилась уникальная “Выпись из метрической книги о родившихся евреях в 1890 году по г. Житомир”. Ни в школе, ни в гимназии он не учился, а, как рассказывала моя мама, сдал экзамены за гимназию экстерном. Мне очень не просто себе представить, как проходило его детство, как, когда и с кем он занимался, готовясь к экзаменам: я не думаю, что его семья могла себе позволить нанимать учителей для изучения такого большого числа и очень трудных предметов, какие изучались в гимназиях. Как учились остальные дети их семьи, я тоже не знаю. Но знаю, что папа был способным человеком.

В Акермане, это где-то в Бессарабии, он получает диплом помощника провизора и там же начинает работать в аптеке. Дальше – разрыв – и он в Ростове. Еще один интересный документ о присуждении ему степени провизора Медицинским факультетом Донского университета в 1920. В каком году отец женится на моей маме – не знаю (моя сестра Инна родилась 22 декабря 1921), но знаю, что уже после женитьбы его мобилизуют в Белую армию, где он работает в госпитале. Идет гражданская война, положение Белой армии на юге России становится критическим. Отца вызывает, как рассказывала мама, какой-то начальник, скорее всего, начальник госпиталя, и говорит – бегите. Папа приходит (или приезжает) в Ростов и остается дома. Совместно с дядей Гришей – приятелем еще по Акерману – организует во дворе дома №10 по Казанскому (теперь Газетному) переулку производство косметики под названием “Санитас”, которое продолжает функционировать и в период НЭПа. (Остатки оборудования и всякого рода наклейки и этикетки фирмы “Санитас” мы, пацаны, находили на чердаках дома до самого начала войны. Я думаю, что если хорошо порыться, то и сейчас там кое-что можно найти).

По окончании НЭПа ”Санитас” ликвидируется. Папа переходит на работу на “Красную Звезду” (вначале артель, а потом завод) – на Верхнебульварной улице, от нашего дома медленным шагом 10 минут хода. Артель выпускала галантерейные товары из “рогов и копыт” домашних животных, а потом по инициативе и под руководством отца наладила одна из первых, по крайней мере, в городе, выработку различных пластмасс и изготовление из них потребительских товаров. Сохранились документы, из которых явствует, что отец был активным рационализатором, многократно за это премировался. Работал он в должности начальника производства, а потом главного инженера.

В 1932 отец получает второе высшее образование – инженера технолога-химика в городе Новочеркасске. В то время дипломированных инженеров было очень мало. Пожалуй, их в стране было тогда меньше, чем теперь докторов наук. Я очень скучал по папе во время его отсутствия. Почему-то запомнилось гуляние в Городском саду. Мы сидели в северо-западной части сада, наверху, около Красноармейской улицы. Там тогда находился небольшой пивной заводик, и я до сих пор помню приятный запах солода. Издалека, со стороны вокзала, слышался гудок паровоза. Я спросил – где папа. И мне показали рукой – где-то там.

1933 год был для нашей семьи тяжелым. Маме сделали операцию по удалению косточек на больших пальцах ног, и она лежала в деревянных колодках, а папа – папу судили. Главный бухгалтер завода, я даже помню его фамилию – Слюсарев, по поддельным документам вывозил и продавал продукцию завода, а деньги клал в карман. Процесс был показательным, а это значит и очень строгим, и Слюсарева приговорили к расстрелу. Это была в то время обычная мера наказания, и Слюсарева, в конце концов, расстреляли. Судьба папы висела на волоске – причастен ли он или просто проявил халатность? Слюсарев, уже понимая, что ему грозит, на вопрос судьи о роли отца в его махинациях, четко и ясно заявил, что Штеренберг ничего не знал, они даже ни разу не сидели вместе в ресторане. Это папу спасло. Я запомнил, что адвокатом одного из подсудимых, который был почему-то заинтересован в обвинительном приговоре отца, был Зозуля, живший неподалеку от нас, на Донской улице. Сын Зозули, Ян, впоследствии учился с Нонной на одном курсе в Мединституте, и на традиционных юбилейных встречах мы явно симпатизировали друг другу. Сейчас Яна уже нет.

Почему-то у меня не сохранились в памяти какие-либо яркие события, связанные с папой. Может быть, ничего яркого действительно не было, а может быть, это просто дефект моей памяти. Однако почти семнадцать лет, что я прожил рядом с отцом, я всегда ощущал его как самого близкого, самого надежного человека на свете. Это был мягкий и добрый, по крайней мере, для своих, человек. Не очень сильный, иногда отягощенный своей национальной "неполноценностью”. В последнем я с сожалением и болью убедился в самые тяжелые годы его жизни – годы войны, годы работы в эвакогоспитале в 19411943 годах. Но сейчас мне хочется попытаться воспроизвести несколько сидящих в моей памяти дорогих мне картинок:

революционные праздники, я на плечах у папы, проходим с колонной демонстрантов по Садовой улице. У памятника Ленина, возле входа в Городской парк, трибуна. Знамена, цветы, банты, лозунги, люди улыбаются, я горд и счастлив – я со своим папой;

середина дня, я с ребятами очень занят – гоняем по Канкрынской в футбол, “чилику” или что-либо еще. Движется со стороны Большого проспекта невысокого роста человек – это мой папа идет домой обедать. Я с радостью бросаюсь к нему, мы обнимаемся, и я тут же возвращаюсь к своим важным делам – к играм я всегда относился очень серьезно;

вечер, папа приходит с работы. Почему-то на ужин ему всегда подают красивый ароматный красный борщ. Он его крепко перчит, поворачивается к буфету – и буфет, и обеденный стол стоят в первой комнате, которая называлась столовой – достает графинчик, наливает полную граненую стопку водки и с удовольствием выпивает. Не больше, но и не меньше – так каждый день. Мама мне говорила, что никогда не видела папу пьяным, хотя выпить он мог много;

наш госпиталь в пути – двигаемся либо с запада на восток, либо в обратном направлении. Папа с медицинским персоналом проводит занятия по фармакологии (или фармакопии?). Безо всякой подготовки, в отсутствие каких либо учебников он по памяти называет десятки-сотни лекарств и их содержимое в процентах. Для меня это было удивительным. Кстати, я не помню случая, чтобы он практически мгновенно не разгадал бы какую-либо шараду, ребус и т. п.;

сентябрь 1942. После многих приключений, связанных с выходом из окружения (вернее, из полуокружения) через предгорья Чечни, не зная, где находятся мама и Инна, мы с папой оказываемся в Баку. Госпиталь должен переплыть через Каспий и развернуться где-то в Средней Азии. А я, решив, что наступило самое подходящее время реализовать свою детскую мечту – стать моряком, вопреки возражениям и уговорам отца, подаю документы в Бакинскую Военно-Морскую спецшколу. В один и тот же день должны были состояться два события: отплытие госпиталя и мой приход с вещами в спецшколу. Папа пошел меня провожать, в руках у меня только маленький коричневый чемоданчик. Мы подходим к воротам школы. Остановились. Я посмотрел папе в глаза и. – с размаху бросаю на землю свой чемоданчик. Мы отплываем в Среднюю Азию.

Я решил описать главные события нашей семьи во время войны в одном месте, в этой главе. События того времени хорошо врезались в память, настолько крепко, что по окончании войны мне казалось, что я могу вспомнить каждый день из этих четырех лет. Сейчас, конечно, уже далеко не так. Но все равно, отдельные картины я вижу достаточно четко. Однако увлекаться не буду – опишу только канву событий.

В июле 1941 отца мобилизуют как провизора и в воинском звании интенданта третьего ранга (одна шпала) направляют начальником аптеки эвакогоспиталя №2095. Госпиталь организован на базе желудочно-кишечного санатория, который размещался в Северном поселке города Ростова-на-Дону. (Через двенадцать лет я уже со своей семьей тоже оказываюсь в Северном поселке. Я написал “двенадцать лет” и подумал, насколько же они оказались емкими и длинными, эти двенадцать лет. Такое впечатление, что они вместили в себя событий не меньше, чем последующие без малого полвека.)

Немцы стремительно наступают. В августе или в сентябре начались первые бомбежки Ростова. Кто может, бежит на восток, на юг. Почему-то решено вывозить эвакогоспитали из Ростова не по железной дороге, а речным способом. Госпитали с имуществом, медперсоналом и их многочисленными иждивенцами грузят на большие баржи. Баржи, их было не менее четырех, соединенные друг с другом – нос к корме – вместили в себя не менее 15-20 госпиталей, все госпитали города. Народа очень много, все трюмы и палубы забиты людьми и имуществом.

И вот 12 октября караван поплыл вверх по Дону – его не очень уверенно, со скоростью, не превышающей 2-3 километра в час, потащил один маленький буксир. Слава Богу, немцы нас почему-то не бомбили – лучшей мишени представить себе невозможно. Через неделю – десять дней добрались мы до Калача-на-Дону, небольшого городка на излучине Дона, узловой железнодорожной станции. Из бытовых особенностей этого “круиза” запомнились ’’удобства”. На корме каждой баржи были сооружены по две будки, и к каждой будке постоянно стояла очередь из нескольких десятков человек. Благоразумные люди, а их было немало, выходя из туалета, тут же становились в хвост очереди – наш караван двигался медленно и очень редко останавливался.

Так получилось, что на нашей барже оказался и госпиталь, в котором работал Соломон Владимирович Фиранер, и мы с его сыном, моим другом Сеней, проделали это путешествие вместе. Сеня был очень важным, в офицерской шинели, которую он не снимал при любой погоде, но которая уже не соответствовала его статусу – ну, прямо как Грушницкий у Лермонтова. Дело в том, что один месяц, сентябрь 1941, Сеня проучился в Ростовской артиллерийской спецшколе и, признаться, я тогда ему очень завидовал – ведь нам было только по пятнадцать лет. Но когда надо было покидать Ростов, родители забрали Сеню из спецшколы, ну а шинель осталась.

Тут же на барже, практически на глазах у “путешественников”, завершалась романтическая фаза любви Нины – старшей сестры Сени: вместе с ней отправлялся в эвакуацию и ее жених – Игорь Миронов; почему он не был взят в армию, я не помню. Несмотря на утомительность этой поездки и далеко не радужное настроение, мы не могли не любоваться родными зелеными берегами Дона, на редких остановках иногда удавалось купить фрукты, виноград. Помню, где-то в районе Цимлянской мы с Сеней, выскочив на берег, решили попробовать свежее донское вино, которое в это время и в этих местах повсеместно изготовлялось, и нам это удалось. Едва не опоздав к отплытию, мы появились перед нашими родителями навеселе, причем, изрядном.

В Калаче нас выгрузили на берег, и через несколько дней на железнодорожную станцию стали подавать составы. В один состав грузилось несколько госпиталей, назначенных в одно направление. Составы формировались из товарных вагонов, оборудованных под “теплушки”. В центре вагона стояла железная печь, а торцевые передние и задние части вагона имели по две полки, размещенные одна над другой, такие, что человек мог лечь на эту полку “с ногами”, а число человек на одну полку, мне кажется, доходило до шести или даже до восьми.

На полках размещались семьями или группами, думаю, что не случайными. Медперсонал был в основном молодежный, даже возраст врачей, как правило, не превышал сорока лет. Самым старшим и очень уважаемым был шестидесятилетний хирург – армянин Абрам Семенович Балабанов. Возрастной состав определял и общее приподнятое настроение людей. Причем, такой настрой был независим от того, двигались ли мы от фронта или на фронт (что произошло через несколько месяцев). Само собой разумеется, что без любви дело не обходилось.

Итак, где-то в начале ноября наш эшелон взял курс на восток. Точное место дислокации нам не говорили, но все знали, что мы едем в Среднюю Азию. Ехали мы долго – что-то около месяца. Днем мы, как правило, пропускали воинские эшелоны, едущие на фронт, а по ночам двигались от станции к станции, где нас загоняли на какие-нибудь “-дцатые” пути, и ни один человек не знал, когда мы тронемся дальше. Конечно, все станционные магазины были пусты, максимум – это кипяток, но почти на всем пути сорок первого года мы сталкивались с необъяснимым парадоксом, особенно с позиции настоящего времени: если на полках в магазинах что-либо лежало, то это были консервы из крабов “снатка”, их почему-то никто не покупал. Но наш госпиталь имел далеко не плохие запасы продуктов, вывезенные из ростовского санатория, а повар, Петя, был великолепным мастером, и мы почти регулярно имели горячую и вкусную еду.

Первый крупный населенный пункт на нашем пути был Саратов; проехали мост через Волгу и очень скоро оказались в Азии. И покатили дальше. Железные дороги в 41-м году были забиты неимоверным количеством паровозов – на каждой узловой станции их находилось десятки, а может быть, и больше единиц, сцепленным друг с другом. Это были и скоростные ИС (Иосиф Сталин), и тягачи тяжелых составов ФД (Феликс Дзержинский), и Су, и другие, в том числе, древние паровозики, названия которых я забыл. Ощущение общего неблагополучия страны усиливалось этой картиной запустения. А бесчисленные и бесконечные составы с оборудованием вывозимых заводов с западных районов страны.

Но при всем при этом железная дорога жила и, наверно, неплохо функционировала, потому что решала и решила фантастическую задачу перегруппировки всей страны в условиях проигрываемой войны. И то, что мы, простояв на какой-нибудь станции или полустанке сутки-двое, в конце концов, опять трогались в путь, было тому подтверждением. Я здесь, видимо, увлекся общими картинами и оценками, но скажу честно: железная дорога 41-42-43-х годов стоит перед моими глазами и поныне.

Запомнилось одно дорожное приключение. Мы стояли на каком-то полустанке, стояли долго и, как обычно, тронулись совершенно неожиданно. Я в это время находился не в вагоне и даже не рядом с ним. Но я услышал лязганье состава и бросился его догонять. Бегал я хорошо и без труда оказался около поезда, когда состав только начал набирать скорость. Однако сесть в вагон я даже не пытался – на теплушках ступенек не было, и я вскочил на подножку последнего или предпоследнего вагона, который имел открытый тамбур. Оказался я там вместе с вооруженным охранником: поезд наш был военным, имущества много и работники госпиталя, в основном молодые, по очереди выполняли эту функцию. На этот раз дежурила одна молоденькая – лет 18-19 – медсестра или нянечка, симпатичная девушка. Уже были сумерки, довольно холодно – сибирское предзимье, поезд шел с большой скоростью и тамбур хорошо продувался. Я начал понемногу замерзать, и тут эта девушка, я даже не запомнил ее имени, пригласила меня под свой тулуп. Перегон был длинным, мои родные очень беспокоились, думали, что я отстал. Но я явился и даже не простудился. А эта девушка очень скоро вышла замуж за какого-то военного и исчезла из моего поля зрения.

В начале декабря мы подъехали к Ташкенту. Шел дождь со снегом, было прохладно, но не холодно – это уже была Средняя Азия. Мне было очень интересно, о Средней Азии я имел сугубо детско-литературное представление: пустыни, ишаки, экзотические фрукты, непереносимая жара, хлопок, басмачи. В Ташкенте мы простояли несколько часов, удар в буфера – к нам подцепили новый паровоз, и мы покатили дальше в глубь Узбекистана, в Самаркандскую область.

Госпиталь выгрузили в поселке Джума. Без всякого труда все сотрудники нашли себе жилье – узбеки, во всяком случае, тогда, проявляли большую благожелательность и охотно пускали в свои дома. В Джуме мы жили в татарской семье, но это ничего не меняет. Папа энергично развернул аптеку уже в стационарном режиме, приходил домой озабоченный, но в хорошем настроении. Инна уехала в Самарканд – ее приняли на третий курс мединститута, а я пошел в восьмой класс.

Появился новый предмет – узбекский язык, к которому, как ни странно, я отнесся с интересом – кое-что из того, что я тогда выучил, и поныне сидит у меня на языке. Там, в глуши, война казалась такой далекой. С удивлением я вдруг обнаружил, что девочки нашего класса стали меня интересовать значительно больше и немного иначе, чем раньше.

Первое наше пребывание в Средней Азии длилось недолго. Уже во второй половине февраля мы были опять на колесах. Нет необходимости пояснять, что на этот раз наш маршрут был на запад. Опять зимняя железная дорога. Средняя Азия, Казахстан, Сибирь. Наш путь, в отличие от предыдущего, проходил севернее. Почему-то запомнился Актюбинск, теперь это Астана, столица Казахстана. Было морозно, снежно, но нам, ребятам, приказали выгулять застоявшихся госпитальных лошадей. И мы верхом, без седел, помчались по пустынным улицам заштатного городишки.

По мере приближения к фронту все чаще навстречу нам двигались санитарные поезда с ранеными. Хотя в это время, перед летним наступлением немцев, на фронтах еще было затишье. Настроение у всех, в том числе у папы, было почти что приподнятое: думали, что вот-вот в войне наступит перелом: ведь не зря же нас срочно вызвали на фронт?

Местом нового назначения госпиталя стал город Шахты Ростовской области, расположенный к северу от Ростова километров на 70. Учитывая прифронтовые условия, всех ребят и девочек старше 15-16 лет официально зачислили санитарами, в том числе и меня. Госпиталь быстро развернулся, стали поступать раненые. Как-то недалеко от нас остановилась колонна странных автомобилей, выступающий верх которых был тщательно зачехлен. Красноармейцы и командиры были неразговорчивы, но я обратил внимание на то, что в петлицах у них были значки электротехнических частей. Это были, как мы потом узнали, первые части с “катюшами”. Линия фронта на юге России проходила по реке Миусс – между Ростовом и Таганрогом, совсем недалеко от нас. Но было относительно спокойно, и мы решили, что Шахты – это надолго. Поэтому мама тоже начала работать, но не в нашем госпитале – место зубного врача было занято. Через военкомат ее взяли зубным врачом в другой эвакогоспиталь, также расположенный в Шахтах. Инна работала лаборантом в нашем госпитале.

В середине или в конце марта мне удалось на одни сутки заехать в Ростов. На подъезде к Ростову, где-то в районе Новочеркасска, я увидел страшную картину: вдоль железнодорожных путей по обе стороны на протяжении нескольких километров валялись сотни, а может быть тысячи трупов лошадей – следы зимних боев за Ростов. Это должна была быть очень жестокая схватка, чтобы погибло столько животных. Что же говорить о людях? Ростов имел боевой, удивительно защищенный вид: перекрестки большинства улиц были закрыты железобетонными баррикадами с пулеметами в глазницах. Проводилась тщательная проверка документов: даже у меня, мальчишки, документы проверялись многократно. Но что может быть прекраснее нашего весеннего Ростова, особенно после почти полугодовой разлуки? Я почувствовал дуновение довоенной жизни.

Ночевал я у Шульгиных. Перед первым захватом Ростова немцами им не удалось бежать из города. Сейчас они были втроем: тетя Рая, Марочка и Лизочка. Но весь вечер разговор был о четвертом: как там наш Семочка, старший брат, мобилизованный в первые дни войны. Но тогда еще с Семой все было в порядке. Мне они очень обрадовались, пришлось обо всем подробно рассказать. Я даже представить себе не мог, что примерно через два месяца мы опять встретимся, но совсем в другой обстановке.

Я не помню точно, когда прервалось это затишье, когда немцы начали свое историческое наступление на Юг, на Кавказ и Сталинград. Мне кажется, что где-то в начале июня мы были опять на колесах. Вначале было неясно: куда? Но маршрут определился сразу: мы с ходу, без остановки проскочили Ростов, благополучно переехали через Дон без бомбежки, но наблюдали жесточайший воздушный бой над Батайском, прямо над нами. Да, самое для нашей семьи главное. Мамин госпиталь (долгие годы я помнил его номер, но сейчас вспомнить не смог) тоже был в нашем составе, но, по договоренности с начальством, мама была в вагоне вместе с нами. Так было вплоть до наступления критического момента.

Почему-то первоначально мы держим путь в юго-западном направлении, в направлении Краснодара. Отъехав от Дона несколько десятков километров, мы получаем приказ разгружаться и разворачивать госпиталь. Однако через несколько часов после того, как началась разгрузка, поступает приказ “по вагонам” и срочно двигаться дальше. Можно себе представить, с какой скоростью наступали немцы. Что касается Ростова, то он вообще был сдан без серьезного боя – это при такой-то подготовке! Помню, в районе станицы Старо-Минская, недалеко от южного берега Азовского моря, вся северная часть неба пылала, хотел было написать “как в огне” – такой был отсвет пожарищ и боев. Проехав еще какое-то расстояние, мы опять получили приказ на разгрузку, и опять он был отменен по той же причине – немцы. Понятно, что все погрузочно-разгрузочные работы выполнялись вручную. Я с удовлетворением тогда отметил, что даже восьмидесятикилограммовые тюки оказались мне по плечу.

Где-то за Армавиром мы остановились на одной станции и нам, ребятам, в очередной раз поручили объездить наших лошадей. К станции примыкал лесок – мы туда и направились. Подъезжая к лесу, мы заметили низко летящий самолет, наш самолет, с нашими опознавательными знаками. Это был обычный “кукурузник” – У-2. К нашему удивлению самолет начал снижаться и не успели мы оглянуться, как он уже стоял на небольшой полянке. Примерно такая же ситуация была пять лет назад в станице Вешенская. Мы направили туда наших лошадей, подъезжаем к самолету. В кабине, естественно, сидел летчик. Нас немного удивило то, что он не захотел с нами разговаривать, отвечать на наши, возможно, неуместные, вопросы. Через некоторое время летчик показал рукой, чтобы мы отъехали от самолета, самолет взлетел, а мы отправились к нашему составу, завели лошадей в вагоны. И вот через некоторое время, через час или два, послышался гул тяжелых самолетов, и станция подверглась жесточайшей бомбардировке. Нарастающий гул каждой падающей бомбы создавал полную иллюзию, что бомба падает прямо на тебя и спастись невозможно. Уже потом со смехом мы вспоминали, как некоторые из нас в панике лезли на или под полки и укрывались одеялами. Наш состав, к счастью, не пострадал, но разрушений на станции было много. И тогда пришла догадка: а не был ли летчик на том советском самолете вражеским разведчиком? Никто нам на этот вопрос ответить, понятно, не мог.

После этого события наш эшелон довольно энергично погнали на юг. Мы въехали в Ставрополье, проехали Минеральные Воды, Георгиевск и свернули на железнодорожную линию, оканчивающуюся городом Буденовск (да, тот самый Буденовск, который более чем через 50 лет стал известен во всем мире). И вот вдоль этого Буденовского тупика стали выгружаться поочередно все госпитали нашего эшелона. Наш госпиталь выгрузили не первым, но одним из первых. Название станции я, наверно, вспомню позже, а вот название городка запомнил хорошо – Воронцово-Александровск. Мамин госпиталь (естественно, вместе с мамой) выгрузился где-то недалеко от нас, через 20-30 км (длина всего Буденовского тупика, мне кажется, не более 100 км).

Это было либо в конце июля, либо в начале августа. Нам только-только прочли приказ Сталина, получивший название ”ни шагу назад”, о создании заградительных отрядов, располагаемых позади частей, участвовавших в боях с гитлеровцами. Задачей этих отрядов был расстрел в упор всех отступающих солдат и офицеров (вроде номер этого приказа был 227).

Наше начальство были уверено, что уж теперь-то немцы до нас не доберутся. И началось планомерное развертывание госпиталя. Под госпиталь было выделено здание школы. Место было замечательное и благодатное: кругом зелень, неимоверное количество фруктов, рядом горная речка Кума (теперь Воронцово-Александровск называется Зеленокумск – не зря) – лето. Но эта благодать длилась совсем не долго, всего лишь несколько дней – немцы посчитали, что мы и так хорошо отдохнули. Вначале из сводок мы узнали, что наступление немцев продолжается, а потом, и это было совсем неожиданно, мы узнали, что немцы высадили десант в Георгиевске и захватили все курортные города Минеральных вод5.

В один из наступивших тревожных вечеров я с несколькими ребятами решил пронаблюдать, конечно, не за боями – они еще шли довольно далеко, но за их отражением в темном южном небе. С этой целью мы взобрались на дерево, нельзя сказать, что высокое, но, судя по всему, довольно старое. Кроме того, дерево было абрикосовым, а эти деревья не отличаются крепостью. Короче говоря, ветка обломилась, и я полетел вниз головой с вытянутой правой рукой. И не просто упал на землю, а угодил в вырытую в этом месте траншею. Лечу вниз и внимательно наблюдаю за сорвавшейся с ноги сандалией – чтобы потом легче было ее найти. Падение, какой-то внутренний треск, дикая боль. Я вскакиваю, до руки дотронуться невозможно, но сандаль я разыскал. Ночь кое-как проспал-пролежал, а утром меня повели в действующий фронтовой госпиталь – в нашем госпитале рентген еще не работал. Вколоченный перелом. Поломалась кость около самого плечевого сустава и обе части этой кости вошли, вколотились друг в друга. Мне накладывают огромную гипсовую повязку на всю правую руку и на грудь до пояса – “самолет”.

А между тем обстановка быстро осложнялась Двигаться по железной дороге мы уже не можем: у основания тупика, в Георгиевске, немцы – они нас, конечно, не пропустят, несмотря даже на мою поломанную руку. Из транспорта в нашем распоряжении один грузовичок и несколько лошадей. А имущества очень много, очень много и людей. Что делать? Мобильность немцев нам уже хорошо известна – решать и действовать надо было незамедлительно. Начальство госпиталя принимает решение, единственно правильное решение: уходить от немцев, но не всем сразу, а двумя группами, так, чтобы обеспечить погрузку и выгрузку транспорта, двигающегося челночно от одной группы к другой. Я написал “единственно правильное решение” и вдруг сам усомнился. Ведь никто не мог знать, когда появятся немцы. Стремление вывезти все имущество было связано с огромным риском захвата части наших людей. Задним числом можно назвать это решение правильным, но только потому, что все закончилось хорошо.

Помимо общих забот у нашей семьи были две дополнительные: мама и моя рука. Что решило мамино госпитальное начальство, нам было неизвестно, связаться невозможно: нет никаких транспортных средств и средств связи. Короче говоря, мы ничего не знаем и ничего сделать не можем. Кстати, как потом выяснилось, начальство нескольких госпиталей, размещенных, как и наш, вдоль Буденовского тупика, не предприняло энергичных действий, и эти госпитали были захвачены немцами.

Мы двигались по дороге, которая через предгорья Чечни соединяла некоторые станции Буденновской ветки с основной железнодорожной магистралью: Моздок, Прохладное, Дагестан, Азербайджан. Мы с отцом и Инной попали в группу, двигавшуюся впереди, и на следующий день, а, может быть, в тот же самый, нас нагнал первый рейс наших транспортных средств. Мы произвели разгрузку машины и повозок, и они отправились назад к группе, которая пока еще оставалась в Воронцово-Александровске. Здесь мне хочется немного вспомнить обстановку на этой дороге.

По дороге шли отступающие войска, в основном пешком. Жара, пыль и стремление быстрее и на возможно большее расстояние оторваться от немцев. Но самое тяжелое зрелище представляли собой раненые. Конечно, вышли на дорогу только те, кто мог хоть как-то передвигаться. Но видеть нечеловеческие усилия, которые прилагали эти люди, чтобы преодолеть боль и как-то двигаться. Вдоль дороги встречались крестьянские хозяйства, в том числе коллективные. Но ни одного живого человека. Нам объяснили, что, в основном, это были немецкие хозяйства, и их всех выгнали или вывезли. Видимо это было не так давно потому, что дома были еще “теплыми”: неснятый урожай, много живности, даже лошади, но ни одной хотя бы захудалой повозки. Все, что двигалось, было использовано. Однако, как ни странно, в одном селении мы обнаружили. трактор. Он не заводился – поэтому его в спешке и бросили, но у нас нашлись умельцы, и трактор завелся. Это оказалось существенным увеличением наших транспортных возможностей. Забегая вперед, скажу, что перед погрузкой на баржу, уже в Баку, наши ’’комбинаторы” обменяли этот так пригодившийся нам механизм на повозку с арбузами – русская предприимчивость.

Не помню, когда это произошло – во вторую или в третью ночевку на дороге. Было уже достаточно темно, мы остановились на ночлег, но поток проходящих мимо нас людей не прекращался. И вот кто-то из нас – папа, Инна или я – заметили среди проходящих знакомых, но главное: эти люди были из маминого госпиталя. Вот это да! Тут же мы увидели и то, на что мы уже почти не надеялись – маму! Нашей радости не было конца, ну прямо как в кино, где случаются подобные невероятные события. Колонна с маминым госпиталем останавливается неподалеку от нас, и мы, наконец, все вместе решаем проблему – как нам быть дальше. Отец разыскивает начальника маминого госпиталя, но тот категорически отказывает в освобождении мамы. Что делать? Нельзя же маму в такой ситуации оставлять одну. Трое и одна. Нет, пусть будет двое и двое: мама с Инной, я с папой. Отец с Инной разыскивают теперь нашего начальника – и на этот раз удачно, согласие получено – Инну отпускают. На радостях мы собрались все вместе поужинать. Но. где же мамин госпиталь? Пока бегали и договаривались с нашим начальством, их колонна поднялась и пошла. Надо нагонять, благо идут пешком и известно, в каком направлении, далеко уйти не могли. Посылают меня, и я почти бегом, как только позволяет мне мой ’’самолет”, пытаюсь нагнать исчезнувшую колонну. Правда, последний участок мне удалось преодолеть, сидя на повозке, запряженной верблюдом – первый и последний раз воспользовался таким видом транспорта.

Теперь мы с отцом остались вдвоем. В конце концов, мы добрались до железной дороги, это было где-то между Моздоком и Прохладным. Через некоторое время прибывают все люди и все имущество. Но обстановка остается тревожной – немцы не за горами, а если говорить точнее – за какой-то одной из недалеких гор. Нашему госпиталю выделяют несколько вагонов с открытым верхом, я забыл их название, в таких возят сыпучие материалы. Погрузка идет очень срочная, некоторые вещи передают из рук в руки, некоторые просто забрасываются. Отец командовал загрузкой одного из вагонов, а я, хоть и однорукий, активно помогал.

Когда дело дошло до некоторых наших вещей, состав неожиданно без всякого предупреждения тронулся и, набирая скорость, поехал на восток. Папа был в вагоне, вернее на вагоне, а я с остатками нашего барахла – на перроне. Признаться, я растерялся, но не более того: не испугался потому, что слева, как бы с Запада, на полной скорости подошел к станции и остановился какой-то пассажирский поезд. Видимо из-за него так срочно убрали состав с нашими вагонами. Думать было некогда, все кричат, что это последний поезд, за ним немцы, и я сколько смог нагрузил свою левую руку, вскочил в первый попавшийся вагон, двигаюсь по тамбуру, смотрю в одном купе людей не очень много, врываюсь в него, сажусь, захватывая место, поднимаю глаза: напротив меня сидят и улыбаются тетя Рая, Лизочка и Марочка. Вот тебе опять чисто киношное совпадение!

Поезд стоит очень недолго, я пытаюсь что-то объяснить, но это непросто: и почему я один, и почему мы вдвоем, и почему у меня такой вид – в галифе с обмотками и до горла забинтованный. Очень скоро пассажирский поезд догоняет товарный, папа переходит к нам: маршрут товарного известен – до станции Хачмас, это уже в Дагестане. И вот мы, как в старые добрые времена, едем в пассажирском вагоне, почти с удобствами и в такой замечательной компании. Поезд идет вдоль созревших полей кукурузы, арбузов. Иногда настолько медленно, что на ходу можно соскочить с подвесных ступенек вагона, хватануть несколько початков кукурузы или арбуз, догнать свой вагон, передать добычу в протянутые руки и героем вскочить на ступеньки. Как ни странно, а тем, кто меня знает, это не покажется странным, одним из самых активных “добытчиков” был я – одна рука это, конечно, помеха, но, с другой стороны, позволяет продемонстрировать и ловкость, и храбрость.

До Хачмаса мы добирались несколько дней. (Сегодня скорый поезд проходит это расстояние за несколько часов.) И тут нам, вернее, отцу, пришлось решать непростую задачу, прежде всего моральную. Как быть Шульгиным, точнее, как поступить с Шульгиными? В Хачмасе мы должны были выйти из пассажирского поезда и соединиться с основным составом госпиталя. Шульгины были явно настроены на то, чтобы примкнуть к нам на правах родственников и двигаться дальше всем вместе. Тем более что семья наша сократилась вдвое. Но папа на это не пошел. Мне кажется, что он даже не попытался поговорить на эту тему с начальством. Я тогда всего этого до конца не понимал, не прочувствовал. Однако сейчас, когда я пишу эти строки, и когда из пяти участников той истории остался в живых лишь один я, мне стыдно и за себя, и за отца. Единственным объяснением и слабым оправданием тогдашнего поведения отца может быть лишь его недостаточная уверенность в себе, которую я иногда с горечью замечал, и которая, безусловно, связана с антисемитизмом, пусть неявным, но проявлявшимся и в отношениях начальства, и в отношениях с сотрудниками. А еврейские души всегда к этому очень чувствительны. Однако я думаю, что если бы это были прямые папины родственники, то решение могло быть другим. Мы расстаемся с Шульгиными. Здесь мне хочется сказать, что и во время нашей первой встречи после войны, и в последующие годы я чувствовал их обиду. Маме они ее, кажется, высказали. И это такие щепетильные люди – значит, обижены они были очень сильно.

В Хачмасе мы пробыли недели две, и далее прямой путь на Баку. Баку внешне жил нормальной тыловой жизнью. Все почему-то были уверены, что немцы до него не дойдут. Я думаю, что в такой уверенности пребывали и другие города, “благополучно” захваченные немцами. Ходили, правда, слухи о немирных намерениях турок. Но реальной угрозы население не ощущало. Как уже упомянуто выше, я решил поступить в Бакинскую Военно-Морскую спецшколу. Отец возражал, но против моего напора устоять не смог. В Баку мы с папой побывали у наших родственников – у Раисы и Софы Соколовских. Мы были у них тогда, когда моя судьба как курсанта спецшколы, казалось, была решена. Действительно, несмотря на явное нежелание начальника спецшколы Дворянкина и на то, что буквально только за один-два дня до медкомиссии мне сняли гипс, и правая рука была вдвое тоньше левой и неизмеримо слабей, все комиссии я пришел, и был принят. О том, что в самый последний момент мои нервы не выдержали, и я остался с папой – Соколовские так и не узнали, что я уехал из Баку.

Последний перегон

В Баку мы погрузились на большую металлическую баржу, трюм которой был загружен мелкой марганцевой рудой, а на палубе разместилась эскадрилья истребителей – в Среднюю Азию перебазировалось какое-то военно-воздушное училище. Мы, как могли, разместились на палубе прямо под самолетами. Каждое утро, когда народ просыпался, слышались раскаты гомерического хохота – руда была настолько мелкой и едкой, что она прорывалась через задраенные люки и покрывала все, в том числе и лица людей, черной плохо смываемой пылью. Короче говоря, узнать не только других, но и самого себя, было трудно – все были неграми.

Как всегда, планируемые сроки не совпадают с реальными – мы плыли по Каспию значительно дольше, чем предполагалось, и одним из последствий этого стала нехватка воды. Воды не было не только для того, чтобы помыть наши негритянские рожи, но и для питья. Некоторые догадались организовать небольшие запасы воды, но далеко не все. Дело дошло до того, что стали воровать бутылки, и однажды вор был наказан: схватив бутылку и сделав несколько жадных глотков, несчастный с отвращением, под общий хохот, начал отрыгивать авиационный бензин – некоторые люди припасли бутылочки с бензином для будущих хозяйственных нужд.

Мало того, что мы еле плелись по морю, но когда мы все же подошли к Красноводску, нас поставили на рейд, а это значит, что пристань для нас была недосягаема. На рейде в описываемых выше условиях мы простояли несколько дней, и некоторые, в том числе, конечно, я начали купаться в море, прыгая прямо с борта баржи в замечательную горько-соленную каспийскую воду. Удовольствие от такого купания, после сухого прожаривания на раскаленной сковородке – барже, даже в обмундировании, было огромным. Однажды, купаясь, я столкнулся в воде с большим тюком натурального листового каучука – это было богатство, но что можно было с ним сделать в наших условиях?

Наконец-то нас подводят к пристани и пока, до начала выгрузки имущества, разрешают спуститься на берег, что мы с радостью делаем. И. только не подумайте, что пишу сценарий для кино: первые, кого мы встречаем, а правильнее сказать, кто нас встречает – это мама и Инна! Да, они тоже прибыли в Баку, несколько позже нас, тоже побывали у Соколовских, от которых узнали, что я поступил в училище, и помчались туда. Но в училище им сказали, что героический военмор не состоялся. Удалось им узнать, с помощью какого плавсредства мы переплываем Каспий. Их госпиталь погрузили на нормальный пассажирский пароход, на котором они без всякой задержки прибыли в Красноводск раньше нас – ну вот и все. Не знаю почему, но на этот раз мамино начальство отпустило маму очень легко. Это было в самом начале сентября.

Почему-то Красноводск не сохранился в моей памяти, несмотря на то, что мне пришлось побывать в нем еще раз – ровно через три года. Помню только мелкую соленую очень вкусную рыбу, кажется, называемую “тилькой” – и все. Погрузились опять в товарные вагоны и тронулись в путь дальше – на восток. Проехали мы не очень много и остановились на станции Милютинская (сейчас я даже не помню, находится эта станция до или после Ашхабада). Выгрузились только люди – госпиталь развертываться не стал – это еще не было назначение. Жили мы в помещении школы, в больших классах, и ждали.

В это время на меня нашла волна какого-то фантастического социального творчества. Сказать наивного – это значит, ничего не сказать. Вроде я был не такой уж маленький и не такой глупый, но мне показалось, что я нашел уникальное средство против всех людских неприятностей, даже против войн. Я был увлечен этой идеей настолько, что начал делать какие-то записи, рисовал чертежи, ни о чем другом не думал, ну настолько ”дерябнулся”, что был уверен – узнай об этой идее Гитлер, и он тут же остановил бы войну. Естественно, вы ждете, что я расскажу что-то интересное, пусть наивное, спорное, но все же что-то. Но, нет, даже этого не было. Судите сами. Я мысленно, а потом в неумелых чертежах, создал дом, в котором должна жить каждая семья. Почти год, прожитый практически на колесах, в условиях, которые никак не назовешь комфортными, особенно обострил понимание важности для человека жить нормально. Поэтому я наделил дом всеми тогда мне известными удобствами, очень важным было, по моему мнению, даже расположение комнат, этажность и т. п. Я физически ощущал, что человек, живя в таких условиях, не захочет делать гадости другим людям, а тем более воевать. Внутреннее мое состояние было необычайно приподнятым, несмотря на то, что именно в это время я жестоко страдал от фурункулеза. Я был уверен, что мне известно то, что никому неизвестно. Что это было? Просто сдвиг, необычное вдохновение, или все же реакция на длительное пребывание на колесах? Но ощущение было очень яркое, и я его запомнил.

В октябре мы вторично проехали Ташкент и остановились недалеко от него на станции Кадырья, поселок Дурмень. Поселок Дурмень, как и другие поселки Орджоникидзевского района Ташкентской области, был живописным, настоящая оазисная Средняя Азия, неимоверные по площадям фруктовые сады и необозримые, от горизонта до горизонта, моря хлопка. Интересно отметить, что, где бы ты ни находился, вдали, на юге, всегда видна гряда гор – Гималайские горы. В октябре урожай уже был снят, посещать сады не возбранялось, и мы с жадностью собирали полузасохшие яблоки и груши. Но главное – это запах садов! Тогда Дурмень представляла собой две узкие полосы домов дехкан с приусадебными землями, тянущиеся вдоль шоссейной дороги, начинавшейся в Ташкенте. Снять комнату, большую комнату, как и год назад было нетрудно. Наши хозяева, фамилия их была Махмудовы, гостеприимные и доброжелательные люди, составляли обычную для узбеков большую семью, а диапазон возрастов детей был настолько значительным, что старшие дети годились в родители младшим и разобраться в их взаимоотношениях было непросто: кто тут был ока, кто апа, кто ана и т. д. Я подружился и по-настоящему с сыном хозяев, моим сверстником Хайдаром. Широкое добродушное лицо, узкие умные глаза, характерный узбекский акцент, но русским владел отлично.

Зима в Средней Азии нехолодная, но в помещениях, где отсутствуют нормальные печи, а пол и стены сделаны из глины, замешанной с сухими отходами стеблей хлопка, далеко не тепло. Но узбекский народ, как и все народы в любых условиях, нашел свое решение. Это решение называется сандал. В центре спальной комнаты выкапывается яма, глубиной в полторы голени, на дно устанавливается жаровня с прогоревшими, но тлеющими углями, сверху устанавливается столик, выступающий из ямы, столик закрывается коврами и одеялами. Семья усаживается вокруг столика, ест или просто разговаривает, тепло от углей идет к ногам, а значит, и ко всему телу. Тепло и уютно при любой окружающей температуре. Люди согреваются, отбрасываются веером вокруг сандала и, прикрывшись одеялами, засыпают. Вообще узбеки очень изобретательный народ. Вот, например, как решается проблема с пеленками для маленьких мальчиков. Мальчику надевается нечто, похожее на катушку для ниток, с другой стороны катушки вставляется трубка – и все, никаких забот целый день. А как только ребенок начинает ходить, он становится почти самостоятельным человеком. Конечно, материнский глаз за ним следит, но все равно это не то, что в европейских семьях.

Я начал ходить в девятый класс. Но в Дурмени школы не было, вернее она – была, но ее занял наш госпиталь. Пришлось ходить в школу в соседний поселок – Кибрай: ровно 5 км туда и 5 обратно. Иногда нас подхватывали попутные машины, но это было редко. Мне купили очень прочные, но и очень тяжелые английские ботинки, и я помню, с каким удовольствием отпечатывал свой каждый шаг по асфальтовому шоссе, а разойдясь, продолжал “печатать” уже по коридорам школы.

О Кибрае я буду вынужден еще говорить чуть позже, а пока скажу, что учиться в школе во время войны было очень просто: ученики по подготовке были совсем разные, и установить жесткие общие для всех требования было невозможно. Я, например, в восьмом классе почти не учился, в девятый начал ходить только во второй половине ноября, а закончил в марте. Тем не менее, именно тогда начали думать о моем будущем. Тем более, что мне вот-вот должно было исполниться семнадцать лет. До нас дошли слухи, что при многих институтах открываются подготовительные отделения, куда принимают школьников, окончивших девять классов. Вроде время еще было.

Однако хотелось как-то прояснить обстановку. И вот однажды, это было, скорее всего, в середине февраля, мы с папой поехали на разведку в Ташкент. Мы узнали, что подготовительные отделения начнут свою работу только в июле или в августе, но тянуть с подачей документов нам не посоветовали. В Ташкенте в то время было довольно много институтов как местных – Университет, Медицинский, Педагогический, Железнодорожного транспорта, так и эвакуированных из различных городов Советского Союза, в том числе Воронежский Авиационный институт – ВАИ. Именно на ВАИ я и положил глаз. У папы были какие-то служебные дела, потом мы зашли в гости к нашей старинной ростовской знакомой Софье Исааковне, имевшей в Ростове частный зубоврачебный кабинет на Книжной улице. Я даже запомнил, каким вкусным супом она нас угостила.

Разговор шел о маме, чувствовала мама себя тогда неважно, и папа был этим очень озабочен. (Здесь мне хочется вспомнить еще об одной встрече с Софьей Исааковной – это было в середине пятидесятых, я тогда в связи с гонениями на евреев-врачей был переведен из Ленинграда в Ростов. Мы с Нонной встретили Софью Исааковну на улице, на Газетном переулке, и она, обижаясь на нас за то, что мы ее никогда не навещаем, сказала горькую фразу: “Вы не бойтесь, старость болезнь не заразная”. Ей тогда было лет 60.)

От Софьи Исааковны к вокзалу мы шли с папой по Старому городу: узкие, кривые средневековые улочки. Я обратил внимание на то, что папа идет как-то тяжело. Я спросил, как он себя чувствует, он ответил, что все в порядке. Разговор зашел о том, как я буду добираться из Дурмени в Ташкент, если я попаду на подготовительное отделение: местная железнодорожная линия, связывающая Ташкент с пригородами, работала редко или не регулярно – я сейчас не помню. Я, как всегда, оказался на “высоте” и предложил фантастический вариант: продать мои замечательные бутсы и купить велосипед, на котором я буду ездить в Ташкент и обратно – это примерно 20 км. Папа не стал обсуждать эту идею.

Через несколько дней, в самом конце февраля, папа заболел. Он слег в постель, температура была высокой, но первоначально он чувствовал себя терпимо. Он жаловался на спину, которая действительно была воспалена, как выяснилось потом, это было рожистое воспаление. Врачи госпиталя и, прежде всего, доктор Кобзев – он считался хорошим специалистом, отнеслись к папиному заболеванию несерьезно, с шуточками, без должного внимания. Я же, как идиот, продолжал ходить в школу. И вот, однажды, возвращаюсь из школы, и мама с плачем мне говорит: “Папа умирает, а ты зачем-то ходишь в школу”. Врачи засуетились, выяснилось, что помимо рожистого воспаления у папы еще крупозное воспаление легких и, как следствие, заражение крови – сепсис. Сказали, что может помочь новое средство, кажется, пенициллин, но в нашем госпитале, работающем госпитале, его не оказалось. Однако выяснили, что примерно за 5-7 км от нас, в больнице поселка Орджоникидзе, есть это лекарство, но почему-то нет свободного транспортного средства для его доставки. Я выскочил на дорогу и побежал. Задыхался, но бежал, туда и обратно. Мне казалось, что чем мне будет труднее, тем папе будет легче.

В ночь с четвертого на пятое марта папа подозвал всех нас и бессловесно попрощался. Может быть, мне показалось, но он особенно долго смотрел на Инну. Ночью мы все трое слушали его дыхание и пытались дышать в его ритме, но это было невозможно. Утром 5 марта папа умер.

В Средней Азии весна очень ранняя. На следующий день после похорон, 8 марта, мы пошли на могилу. Все поля, что мы проходили, было кроваво-красными – цвели маки, тогда с ними еще не боролись. Похоронили папу на небольшом холме, не очень близко от дороги. Там было еще десятка два-три могил, в основном узбеков. Через несколько дней могилу обложили кирпичом и залили цементом. На другое в то время рассчитывать было нельзя.

Жизнь в Ташкенте

В конце апреля 1943 наш госпиталь получил новое назначение. Госпиталь направлялся в только что освобожденный Сочи, самое экзотическое место в России6. К этому времени немцев уже выгнали с Кавказа, и настроение было победное.

Задним числом мы теперь знаем, что радоваться было еще рано – ведь стояла только весна сорок третьего. Папы уже не было, но, тем не менее, начальство госпиталя пригласило нас вернуться в Россию вместе с госпиталем. Мы подумали и почему-то решили остаться. Как ни странно, но таково было и мое мнение. Несмотря на мой авантюрный характер, несмотря на отказ от возможности жить у моря, несмотря на необходимость расстаться с моей госпитальной и школьной подружкой Галей.

Маме помогли устроиться зубным врачом в дом отдыха в Кибрае, в том самом поселке, куда я несколько последних месяцев ходил в школу, в девятый класс. Кстати, начальство госпиталя договорилось с директором этой школы о том, чтобы всем отъезжающим ребятам, и мне в их числе, разрешили сдать экзамены за текущий год досрочно. Понятно, что серьезность этих экзаменов была такой же, как и само обучение.

Прежде чем окончательно расстаться с госпиталем, я хочу немного рассказать о некоторых его сотрудниках, а также о моих сверстниках, с кем мне пришлось прожить бок о бок, причем, в полном смысле этого слова, первые полтора года войны. Всего полтора года, но зато какие.

За полтора года сменилось три начальника госпиталя. Выезжали мы из Ростова и первый раз оказались в Средней Азии с Израилевичем, достаточно молодым и красивым человеком. Вместе с ним были его сын и “официальная” любовница, Дора. Сын Израилевича был старше меня на два-три года и, как мне помнится, по приезде в Джуму очень скоро был взят в армию, в военное училище. Отъезжали мы на Запад уже с другим начальником, военврачом 1-го ранга Рутенбергом. Рутенберг пробыл у нас начальником тоже недолго, несколько месяцев. Человек он был суховатый, но оставил о себе добрую память.

Следующим начальником была назначена врач нашего госпиталя, Ольга Георгиевна Хитарян. Ольга Георгиевна была внимательным и доброжелательным человеком, совершенно не кичилась своим начальствующим положением. Она с большим уважением относилась к папе, и именно она предложила нашей семье вместе с госпиталем переехать в Сочи. Из врачей я помню Балабанова, Блажевича, Степанову, Давидович и чету Кобызевых, Анну Митрофановну и Алексея Степановича, и фармацевта Пашинцеву, которая после смерти папы стала начальником аптеки. Еще я помню Андрея Хатламаджиева, он всегда был “особой, приближенной” к начальству, Леню Прждецкого – парикмахера, и повара Петю. Леня и Петя были большими друзьями не только во время их работы в госпитале, но и в первые годы после войны. Рассказывают, что Петя не смог пережить смерть Лени, которого якобы отравили.

Наверное, я вспомню не всех ребят, но остальные меня простят. Из девочек это были Ада Кобызева, Галя Василенко и Наташа Блажевич, из мальчиков – Вова Ткаченко, Саша Давыдович и Витя Степанов. Мама Гали была высококвалифицированной медицинской сестрой, и так получилось, что именнно она ухаживала за моим отцом в последние дни его жизни. Вова был сыном комиссара госпиталя, батальонного комиссара второго ранга Николая Ивановича Ткаченко, второй фигуры в госпитале. Когда представлялась такая возможность, то все мы ходили в школу. Мы с Галей учились вместе – я уже рассказывал о том, что значит “учились” – в восьмом и девятом классах, остальные – на класс младше, но были случаи, когда мы все сидели в одном помещении и слушали одного преподавателя. Нельзя сказать, что между всеми нами, ребятами, были постоянно дружеские отношения, но мы и не враждовали, во всяком случае, из-за девочек.

Никогда не забуду, как на второй или третий день после смерти папы Вова Ткаченко пришел ко мне и предложил пойти прогуляться в колхозный сад. Стояла весна, на некоторых деревьях появились первые листочки, но птиц уже было много. Володя лезет в карман, достает пистолет, браунинг, и говорит: “На, постреляй”. Нетрудно себе представить, что значит для мальчишки подержать в руках боевое оружие, а тем более из него стрелять. Конечно, эта прогулка имела некоторый психотерапевтический эффект и, как я потом понял, ее инициатором был отец Вовы.

Теперь о взаимоотношениях с девочками. С Галей мы познакомились еще на барже, вместе с Сеней, она нам очень понравилась, и мы с ним вдвоем начали за ней ухаживать. Потом выяснилось, что мы с Галей будем видеться часто или даже постоянно – мы оказались связаны одним госпиталем. Однако Ада мне тоже нравилась, может быть, вначале даже больше, чем Галя. Особенно после того, как она, когда наши две семьи оказались на одной полке теплушки, потребовала, чтобы ее уложили рядом со мной. Ада была волевой девочкой, и родители обычно “слушались” ее беспрекословно. Правда, ее мама, Анна Митрофановна, пару раз провела рукой между нами, проверяя, естественно, нет ли каких либо недозволенных контактов. Однако, к моменту расставания, Галя у меня все же вышла на передний план и, судя по всему, это было взаимно. В первом письме, которое она отправила в пути, еще не добравшись до Сочи, было написано (я запомнил эту строчку, потому, что тогда она была мне очень дорога): “Наши девушки часто поют «Он уехал, а слезы льются…»А у меня слезы льются потому, что он остался”.

Забегая вперед относительно времени моего рассказа, скажу, что мысли о Гале меня согревали все годы нашей разлуки, они мне казались очень долгими, а всего-то два с половиной года – сейчас такой отрезок времени кажется почти мгновением. Однако наши первые встречи в 45-м и последующие не принесли того, что мы, и я и она, ожидали.

Мы встречались после войны несколько раз в Ростове, она пару раз, будучи уже замужней женщиной, появлялась в Ленинграде. За три с половиной года, что я прожил в Ростове на исходе сталинской антисемитской кампании, нам ни разу не пришлось повидать друг друга. Тривиальная вроде, но все равно не очень веселая история. Последний раз я услышал о Гале от Саши Давыдовича, постоянно жившего в Ростове, который побывал у меня в гостях в семидесятые годы. То, что он рассказал, меня и удивило и немного расстроило. Как-то он встретил Галю и они, вспоминая обо всех наших ребятах, неожиданно для него много времени уделили мне. Галя почему-то решила рассказать ему о наших былых отношениях, о том, что она до сих пор любит меня и не может себе простить того, что мы так просто расстались.

Кое-что мне стало известно о послевоенных делах моих “соратников”, хотя кроме Гали и Саши я никого никогда не встречал. Галя и Саша стали инженерами, Ада – врачом, Витя – ученым, вроде даже защитил докторскую диссертацию, а Вова окончил военное училище и служил где-то на Дальнем Востоке.

В мае наша семья переехала в Кибрай, и мы все получили работу в доме отдыха. О маме я уже говорил, Инну взяли медсестрой-регистратором, а меня – дворовым рабочим. Круг моих обязанностей был очень широк. Начал я с того, что из обычного стула сделал маме зубоврачебное кресло с нужным наклоном, с подголовником, с подлокотниками. Мама говорила, что ей работать на нем было удобно. Я научился без алмаза, с помощью разбитого кремня, резать стекло и вставлять его в окна. Приходилось и крыть крышу. Запомнилась одна такая работа под жарким среднеазиатским солнцем, когда я периодически слазил с крыши и залпом, как лошадь, выпивал чуть ли не полведра воды. В июне лето в Ташкенте в полном разгаре, а в июле – пора плодоношения. Домик, одну из комнат которого занимала наша семья, углом входил в очень большой виноградник, чуть подальше – яблоневый сад с удивительными узбекскими яблоками. Поэтому позже я с удовольствием согласился сменить сферу деятельности и стать охранником сада. И здесь проявилась не самая лучшая, по крайней мере, в этой ситуации, черта моего характера – дотошная исполнительность. Я добросовестно исполнял свои обязанности и вовсю гонял отдыхающих из сада. Моя сестра, Инна, потом рассказывала, что многие отдыхающие, не зная о нашей родственной связи, говорили, что им очень понравился наш дом отдыха, но вот только сторож в саду уж очень противный парень. Вообще ситуация была почти нереальная: идет страшная война, а мы оказались, пусть на время, но почти в идеальных условиях. Вот только незатухающая боль: папа был недалеко, но так далеко.

В апреле мне исполнилось семнадцать лет, и я мог ждать повестки из военкомата в любое время (Кстати, а ведь благодаря папе по паспорту я был не апрельским, а июньским. Очень может быть, что эта, казалось бы, непонятная папина “блажь” – подробнее об этом ниже – сыграла решающую роль в моей судьбе). Как-то на семейном совете мы решили, что я должен ехать в Ташкент и пытаться поступить на подготовительное отделение какого-нибудь института. Я был еще недостаточно зрелым человеком, и мама решила ехать со мной. Это уже было в середине июля. Мы сразу же направились в Воронежский Авиационный Институт.

Однако разговор с начальником подготовительного отделения Вишневецким был короткий: набор на подготовительное отделение закончен, причем с перебором, и занятия уже начались. Нам посоветовали пойти в железнодорожный институт. И, действительно, там меня были готовы зачислить с ходу. Мама меня просила тут же написать заявление, но я не согласился. Что же ты собираешься делать? Не знаю, но я хочу только в Авиационный институт. Знаешь что, сыночек, давай я попробую поговорить с самим директором института. Мама попала к директору и, как не странно, ей удалось его уговорить. Правда, вышла она вся в слезах. Но я был счастлив, хотя место в общежитии мне не дали. Одна наша сотрудница из дома отдыха предложила временно пожить в ее пустующей комнате в Ташкенте – это казалось решением проблемы.

С первых же занятий я понял, что я ничего не знаю и даже не совсем понимаю, о чем идет речь на занятиях – я уже говорил, как “учился” в восьмом и девятом классах. Фактически я имел подготовку в объеме семи классов, а мы должны были пройти на подготовительном отделении курс десятого класса без каких либо сокращений программы за два месяца, а я и того меньше. При этом нам объявили, что каждые десять дней из отделения будут неумолимо исключаться те, кто по каким-либо предметам будут иметь неисправленную двойку. Здесь, хочешь, не хочешь, но мне придется немного похвастаться. Я взялся за учебу так, как ни до, ни после – включая аспирантуру – не приходилось. Я занимался, без преувеличения, день и ночь. И почему-то предо мной был образ моего дяди Саши, о его трудностях с поступлением в институт я еще расскажу. Первые десять дней были особенно тяжелыми, но я все же устоял. Однако примерно в это время я оказался на улице – хозяйка по непонятной мне причине выгоняет меня из своей комнаты. Иду в деканат, рассказываю о своей беде и, о чудо, мне тут же дают место в общежитии.

Несколько слов о моем первом общежитии. Общежитие помещалось в Старом городе Ташкента на улице Укчи. Здание было не приспособлено для общежития, во всяком случае, для такого количества проживающих: помимо “действительных” студентов в нем жили съезжающиеся к началу занятий первокурсники и наш брат иногородние “подготовишки”. Я, как и десятки других, жил в коридоре второго этажа. Какие-то трудности были с туалетами, и нам не раз приходилось справлять свою малую нужду прямо с балкона второго этажа, конечно, здесь были и элементы хулиганства. Почему-то никого из своих соседей по этому общежитию я не запомнил.

Наши занятия проходили в одной из ташкентских школ, и сидели мы за обычными ученическими партами. Так получилось, что моим соседом по парте оказался один паренек, который мне сразу понравился. Очень симпатичный и толковый, хороший знаток русского языка. Кроме того, он тоже был приезжим и тоже жил на Укчи. Звали этого мальчика Марк Одесский. “Но я не из Одессы, я из Жмеринки”.

Темп наших занятий стремительно нарастал и, наконец, мы подошли к экзаменам. Нам предстояло сдать двенадцать или тринадцать экзаменов, по всем предметам, что мы проходили. Как ни странно, но я уже чувствовал себя настолько уверенным, что некоторые экзамены я сдавал по-спортивному: беру билет и без подготовки сразу отвечаю. Мы с Марком дали обет: не бриться до первой непятерки. И хотя наша растительность была еще не очень бурной, но к концу сессии мы изрядно обросли. Однако марафонскую дистанцию прошли далеко не все: из 1000 человек, зачисленных на подготовительное отделение, успешно закончили его лишь человек 600. В ВАИ было два факультета: самолетостроительный и моторостроительный. Мы с Марком выбрали моторостроительный.

Я – студент

Занятия во всех среднеазиатских учебных заведениях в годы войны, а может быть, и позже, а может быть, и сейчас, начинались с месячным опозданием – в октябре месяце. В сентябре все учащиеся и студенты работают в поле на сборе хлопка. Но бывших подготовишек в этот осенний сезон 1943 года не тронули, и мы имели небольшие каникулы.

Институт помещался в хорошем большом здании в центре города на улице Куйбышева, дом 8. Адаптация к форме занятий в высшем учебном заведении произошла не сразу, но достаточно быстро. Почти все предметы первого семестра, кроме физики, химии и черчения, звучали необычно: основы авиации, начертательная геометрия, аналитическая геометрия, теоретическая механика. Институт был из Воронежа, но большинство преподавателей – из Ленинграда и Москвы. Я помню замечательных профессоров и преподавателей: физика Василия Ивановича Блинова, химика Анатолия Александровича Петрова, математика Бориса Абрамовича Фукса, автора многих учебников по начертательной геометрии доцента Рындина, профессора кафедры теоретической механики и альпиниста Назарова, преподавателя черчения Онисима Афанасьевича Картавцева. Большинство из них были еще просто молодыми людьми, но уже имели имя в Советском Союзе, а некоторые и за рубежом. Учиться у них было интересно, а значит, и не очень трудно.

Но тут мне бы хотелось, чтобы читатель оценил степень моей претенциозности, а может быть, даже нахальства. Первую сессию я прошел удачно: пятерки и четверки. Четверки по основам авиации и теоретической механике. Но я не был удовлетворен этими результатами. Разгон, который я получил на подготовительном отделении, продолжал действовать. И я решил пересдать эти предметы, благо первый раз я сдавал экзамены не профессорам, а их ассистентам. Это вызвало у экзаменаторов некоторое недоумение: видите ли, его четверка не устраивает, и существенно повышенные требования во время повторного экзамена. Но я получил пятерки. Когда я в молодости сдавал какой-либо экзамен, это я заметил еще в школе, мне иногда не нужно было вспоминать какую-то формулу или определение. Я просто мысленно перелистывал страницы учебника или конспекта, находил нужное место и зачитывал его или записывал.

Возвращаюсь теперь к житейским делам, а если точнее, то к общежитейским. Я сейчас точно не помню, когда нас переселили в новое общежитие, которое находилось совсем рядом с институтом, тоже на улице Куйбышева, в доме №12. Скорее всего, это было уже после начала занятий, в октябре или ноябре месяце. Меня и Марка поселили в комнате на втором этаже, в которой было десять кроватей, десять тумбочек и стол с каким-то количеством стульев. Попробую вспомнить всех своих товарищей-соседей. Миша Туровер, Саша Бомаш, Саша Фидельман, Цаля Занделис, Меир Вейнронкс, Гарри Левинсон, Фима Сендерович, Юра Малашенко. Юра Малашенко из Сталинабада был хорошо антисемитски подкованный парень, но даже и без такой подготовки выдержать подобную критическую массу евреев бедному человеку было очень непросто. И он сорвался. В результате его из нашей комнаты отселяют. Вместо него на десятую койку помещается участник обороны Сталинграда, инвалид с покалеченной рукой, балагур Яша Фаенсон.

Миша Туровер занимался в одной группе со мной, мы с ним сразу же подружились, и именно я его пригласил в нашу комнату. За его спокойный уравновешенный характер и большую физическую силу он получил навечно кличку Бычок, против которой он никогда не возражал. Саша Бомаш, большой и очень добродушный парень, любил пошутить, ему обычно отвечали шуткой, но с самым маленьким по росту и с самым язвительным, Цалей, словесные баталии, ко всеобщему удовольствию, происходили почти постоянно.

Три прибалтийских еврея – Занделис из Литвы, Вейнронкс и Ливенсон из Латвии – чудом спасшиеся от фашистов, были разными людьми и по характеру, и по способностям. Но их объединяло то, что они были выходцами из другого мира и откровенно ненавидели советскую власть. На этой почве у меня, стопроцентно советского человека, неоднократно случались с ними стычки, едва не доходившие до драки, что вызывало восторг у остальной более умной части аудитории. (Марк Одесский напомнил мне об одной такой ”баталии”, когда я, стоя на своей кровати в кальсонах, отстаивал непонятно какие преимущества командиров Красной Армии по сравнению с офицерами других армий – и это после уничтожения Сталиным руководства советской армии.)

Саша Фидельман, круглолицый, немного замкнутый умный парень. Основное его положение – это положение лежа. Удивительно хорошо знал химию. Тихий, тихий, однако на пятом курсе вляпался в историю с одной сверхдоступной студенткой, и на волне кампании за студенческую нравственность был исключен из института. Заканчивал он уже другой институт.

Фима Сендерович, нормальный еврейский парень, предприимчивый и деловой, но учился весьма слабо. Всех нас он научил подделывать печати – и круглые, и штампы. А эта “технология” для полуголодных студентов, имевших в обороте хлебные и продуктовые карточки, была очень важна. Заканчивая характеристику своих товарищей, предваряя дальнейшее изложение, скажу, что, из десяти случайно соединившихся в одной комнате соседей стали самыми близкими друзьями на всю жизнь четверо: Марк Одесский, Миша Туровер, Саша Бомаш и я.

Жизнь студента, живущего в общежитии и имеющего в качестве единственного дохода студенческую стипендию, в ту пору была очень нелегкой. Это, конечно, не то, что терпел солдат на фронте, но и совсем не то, как живут сейчас даже бедные студенты. Утро начиналось с того, что дежурный по комнате, накануне с вечера собравший у всех хлебные карточки, бежал в хлебный ларек и получал одним весом на всех хлеб. По возвращению в комнату он на самодельных весах развешивал хлеб на пайки и приступал к раздаче. Для этого выбирался кто-то, желательно из тех, кто до конца еще не проснулся, его заставляли повернуться к стенке и называть в любом понравившемуся ему порядке всех, включая самого себя. Ребята, голодные еще с вечера, как правило, тут же приканчивали свою долю, в лучшем случае с кружкой кипятка, и бежали на занятия. В обеденный перерыв мы шли в студенческую столовую и там, по карточкам, получали обед: какую-нибудь “затируху” на первое и мамалыгу или вареные овощи на второе. Изредка попадался кусочек рыбы или мяса.

Довольно часто нам давали талоны на дополнительное питание ДП или улучшенное УДП (“умрешь днем позже”) – макароны или овощи. И на этот день все. Вечером, после занятий в институте, мы были изрядно загружены чертежной или расчетной работой, но главной заботой было одно – где, у кого можно хоть что-либо стрельнуть пожрать. Именно пожрать, потому, что даже если повезет и ты достанешь, например, пару ложек крупы, то вряд ли побежишь в кубовую варить кашу, а нетерпеливо, тут же всухую, сожрешь драгоценные зерна. Если же смертельно повезет и тебе доверят в долг кусочек хлеба, то в этом случае, используя только что полученные навыки, ты с хозяином делаешь чертеж – снимаешь три проекции драгоценного вещества с тем, чтобы завтра по этому чертежу вернуть долг.

Кроме голода, студентов мучили насекомые, обязательные компаньоны войны. Сидишь на лекции и отслеживаешь, куда ползет и по дороге покусывает очередная вошь. Максимум, что ты можешь сделать – это почесаться. Раз в неделю или, скорее, в две нас водили в баню, давали маленький кусочек мыла, но главное то, что все наши вещи прожаривали в вошебойке. По-моему, большего удовольствия, чем одеть после бани теплое без вшей белье, я не испытывал. Но уже через несколько дней – ах ты сволочь, и откуда ты взялась? Не знаю, что лучше или хуже, но клопы – это страшные животные. Стоило тебе прижаться голой рукой к краю стола, как тут же на руке появлялась кровавая полоска – след от укусов десятка клопов. Но самое страшное было ночью. Какие только ухищрения не придумывали хитрые студенты, но ничего не помогало. Например, если ножки кровати изолировались от пола баночками с водой, то клопы адресно пикировали с потолка. Летом изможденные студенты пытались спастись на улице. Вытаскивали на крышу матрацы до захода солнца, чтобы матрацы немного прожарились. Но даже утром солнце в Ташкенте уже печет, ночь оказывалась короткой, и мы не высыпались. Некоторые, кто любил экзотику, устраивались на ночь в кабинах двух стоявших во дворе общежития самолетов. Мне кажется, что во второй год нашего пребывания на Куйбышева, 12, вшиво-клоповные страсти немного поутихли.

Отсутствие вступительных экзаменов, наличие подготовительного отделения, низкий уровень требований к документам привели к тому, что студенческий состав был, как правило, очень молодой. Даже я, вместо того, чтобы потерять два года, в течение которых я с госпиталем практически непрерывно перемещался, получил аттестат на год раньше, чем должен был бы получить при нормальной учебе, и стал студентом в семнадцать лет. Однако многим студентам было по шестнадцать лет, например, нашему Мише, а были даже и пятнадцатилетние. Не дети, но и не взрослые, а жить надо было самостоятельной жизнью и в далеко не легких условиях. Да, без жизненного опыта, вдали от родителей, нам было нелегко, но мы были молоды, радовались жизни, шутке и общению друг с другом. И радость общения у большинства из нас сохранилась на десятилетия, можно сказать, на всю жизнь. Вот некоторые из многих казусов, которые с нами случались постоянно и которые веселят нас, еще живущих на Земле, и поныне.

Нам не хватало еды, каждый день, постоянно – я об этом уже говорил. И мы мечтали хорошо, много поесть, и в этом отношении наши возможности казались нам безграничными. На эту тему было много рассказов и много споров. На нашем этаже жил один студент, в общем, неплохой парень, Леня Готлиб. Имея немного денег, предприимчивый характер и умение сдерживать свой аппетит, он создал реальный капитал: несколько хлебных карточек, число которых из месяца в месяц увеличивалось. Увеличивалось благодаря тому, что он “отоваривал” карточки пончиками с повидлом, которые выгодно продавал не то по 5, не то по 10 рублей за штуку. Типичная схема становления капиталиста. Пончики в авоське аппетитно висели над его кроватью, рядом мешочек с деньгами. В отсутствии хозяина мы подходили, брали пончик и тут же рассчитывались.

Однажды кто-то задался вопросом: а сколько пончиков можно съесть за один присест. Миша Туровер заявил, что он сможет съесть 50 штук. Возник спор. Условия спора были следующие: проигравшая сторона оплачивает все съеденные пончики и столько же выкладывает дополнительно, время не оговаривается, но есть надо непрерывно. Первые штук десять Миша проглотил, можно сказать, с удовольствием. Дальше дело пошло хуже, но Миша ел. Сердобольное жюри разрешило ему выбрасывать содержимое пончиков – повидло. Борьба продолжалась. Наконец Миша заявил, что ему нужно в туалет. После недолгого совещания жюри решило, что это не будет нарушением условия, если, сидя на горшке, он не прекратит жевать и глотать. Все участники и болельщики переместились в уборную. Миша ел. Сейчас я не помню, сколько штук он не доел, но проиграл. Это обошлось ему и его коммерческому компаньону того времени, Саше Бомашу, в изрядную сумму, которую они погашали не один месяц.

Вторая история тоже связана с туалетом, но на этот раз главным действующим лицом был я. Я не помню, было ли это на Укчи или уже на Куйбышева, но мне сильно приспичило. Я помчался в туалет. Находился я там некоторое время, но особенно не торопился. Однако перед выходом я обратил внимание на то, что все время был в гордом одиночестве. Загадка прояснилась, когда, выходя, за дверью я обнаружил стайку отчаянно хихикающих девочек. После этого при встрече с некоторыми из них, я замечал, что они смотрели на меня весьма многозначительно. К сожалению, это был не единственный и не последний случай проявления моей рассеянности.

К нашему Меиру иногда приходила одна девушка, не очень разговорчивая, но симпатичная. Меир говорил, что она чуть ли не его невеста. Однажды, это, скорее всего, было воскресенье, так как мы оставались дома, она стучится и входит. Мы все были на своих местах, значит на койках, все кроме. Меира. Прождав некоторое время и не дождавшись, она поднимается и уходит. Как это часто случается, сразу после ее ухода появляется Меир. Узнав, что она только-только ушла, он помчался ее догонять. Наверно, у вершителя судеб было хорошее настроение, и он решил создать комедийную ситуацию, потому, что сразу после ухода Меира опять появляется девушка, которая заявляет, что она все же решила его дождаться. И она его дождалась. Открывается дверь, появляется Меир и, ни на кого не глядя, мрачно произносит со своим прибалтийским акцентом: “Ушля п.” Раздается гомерический хохот, и громче всех смеется сама п.

Наступал 1944-й. Впервые мы встречали Новый год сами, без родителей, и впервые нам предстояло самостоятельно организовать встречу Нового года. Это было интересно, но возможности наши были крайне ограничены. Правда, наши продуктовые карточки имели талон на водку, а это, конечно, самое главное. Однако нас очень смущал объем – всего навсего 500 грамм. По нашим прикидкам Новый год нам надо было встречать примерно так: выпить по стакану водки до 12 часов, потом по стакану после и, наконец, перед тем, как мы пойдем на танцы – еще по стакану. То есть пол-литра на рыло – это маловато. Но мы решили, что при небольшой экономии, если чуть-чуть не доливать стаканы, должно хватить. Нам ”повезло” и вместо обычной водки мы достали так называемую коньячную водку, во всяком случае, что-то коньячное в названии звучало многообещающе – и не зря.

Теперь о закуске. Крутили, вертели, но ничего не получалось – ни о колбасе, ни о сыре, даже о сливочном масле мы не могли даже мечтать. Получалось только одно – винегрет. Но раз только одно блюдо, то его должно быть много. И мы сделали ведро винегрета и ведро прямо поставили на стол. Все началось по плану, но так как стаканов у нас не было, то наливали мы в эмалированные кружки и, решив не мелочиться, по полной. Пожалуй, последнее, что я более или менее помню – это то, с каким неимоверным усилием я заливал себе в глотку какую-то умопомрачительную гадость. И все. Дальше только обрывочные, смутные видения. В таком состоянии оказались почти все. Какая-то сила нас сразу же вынесла в коридор, и мы с гоготом помчались по направлению к комнатам девочек. Те, увидев приближающуюся пьяную ватагу, срочно заперли свои двери и притаились. На все наши уговоры они даже не отвечали. Миша решил навести порядок. Но дверь ему открыть не удалось, однако оторванную ручку от двери он с недоумением вертел в своих руках.

Единственным более или менее соображающим среди нас после выпивки был и, кстати, оставался и на грядущих наших вечеринках, Марк Одесский. С большим трудом он загнал “разбушевавшихся” в комнату, где мы все же смогли отыскать свои кровати, и на этом завершили грандиозную новогоднюю программу. Вещественными доказательствами нашего приобщения к миру взрослых студентов осталась ручка от двери и несколько луж блевотины винегретом в коридоре. Однако гроза всех общежитейцев, комендант общежития и студент нашего курса, в будущем наш хороший друг Аркадий Оваденко, никаких репрессий против нас не предпринял. У меня же “коньячный” запах и даже вид эмалированной кружки долгое время вызывали отвращение.

То, что я рассказывал о трудностях студенческой жизни, меня касалось, но не в полной мере, во всяком случае, первое время. Дело в том, что мама и Инна продолжали жить в Кибрае, и я в конце субботы приезжал к ним. Я испытывал большую радость даже от сознания, что повидаю близких, побуду дома, ведь где бы ни жила мама, это всегда дом, и. хорошо поем. Правда, иногда мест в вагонах пригородного поезда не было и я, как и некоторые другие, спокойно размещался на крыше вагона. От станции до дома отдыха надо было пройти километра полтора-два, дорога была очень живописная, вдоль водоотводного канала, через огороды и бахчу. Не случайно президент Узбекистана Ислам Каримов из многих замечательных мест этой благодатной страны в качестве резиденции выбрал несколько лет назад именно это место.

За неделю мама накапливала запас кое-каких продуктов, который я незамедлительно уничтожал, а остальное брал с собой. Маме иногда на кухне давали невостребованный остаток супа или каши, и она это как-то выпаривала и мне отдавала уже в достаточно концентрированном виде. Кроме того, ей в какой-то мере были доступны фрукты из сада, и в понедельник утром я уезжал, по крайней мере, с одной полной сумкой. Очень для меня важным было и то, что мама мне устраивала внеочередную санобработку. Не заходя в дом, я раздевался догола, как-то обмывался, и мне давали чистое белье. Это было здорово. Несколько раз вместе со мной приезжал и Марк. Для него это тоже были приятные дни.

Однако эта благодать закончилась не то в конце октября, не то в начале ноября. Инна с небольшим опозданием к началу занятий поступила на третий курс Ташкентского медицинского института, и они с мамой уволились из дома отдыха и переехали в Ташкент. Поселились они на окраине города, в городке Тельмана, в полуподвальной комнате, но у очень симпатичной, доброжелательной хозяйки. Мама, как обычно, навела такой уют и порядок, что вряд ли кто-либо мог заподозрить, что в качестве главных элементов мебели она использовала. кирпичи. Ташкент Ташкентом, но зимой и в Ташкенте сыро и прохладно. Поэтому в центре комнаты у них стояла буржуйка. Дрова в Средней Азии, из-за отсутствия лесов, вещь дефицитная и дорогая. На бесчисленных уличных базарчиках дрова продавались маленькими кучками. Чаще всего в качестве дров продавалась “гуза-пая” – вязанки сухих стеблей хлопка, навешенные на безропотных ишаков.

Жить в Ташкенте эвакуированным было, конечно, легче, чем, например, в городах Сибири. Но в любом случае требовались какие-то источники существования. Эвакуированные не имели ни пенсий, ни пособий. Либо работай, либо продавай что имеешь. Поэтому, главной частью любого рынка была барахолка, которой пользовались все, в том числе и студенты. У меня, например, самым критическим было положение со штанами. Штаны, в которых я ходил в институт, имели сзади две большие латы. Через некоторое время мама была вынуждена на латы еще пришить латки. О покупке новых штанов я даже не мечтал – вся стипендия, даже повышенная, уходила на “отоваривание” хлебных и продуктовых карточек. И, о счастье, после окончания первого семестра меня, вернее, мои штаны, заметили и, как отличнику, дали ордер на приобретение отреза шерсти. Я с этим отрезом помчался на центральный в Ташкенте Алайский базар и с ходу продал его за 1200 рублей. Однако ничего приличного на эти деньги купить было невозможно, и я обрадовался, когда мне “уступили” хлопчатобумажный рабочий костюм. Сколько лет я его носил, я сейчас уже не помню, но фотография, где я в новом костюме у стены института, сохранилась. На фотографии видно, какой я был тогда худой – чуть больше пятидесяти килограммов.

А как же мама с Инной, неужели они не могли помочь, ведь кое-что все же вывезли? Да, вещи, которые намечались на продажу или на обмен у нас были, не очень много, но были. И мы их берегли как зеницу ока, как постоянную добавку к тому скудному питанию, которое мы имели по карточкам. Никто не знал, как долго продлится война и что нас ждет впереди. Кроме кое-каких вещей мама вывезла и все семейные драгоценности. Опять же их было немного, но они были. Но почти весь наш “золотой запас” погиб. Первым к этому приложил руку я.

Это было осенью сорок второго, кажется в станице Милютинской. Мама стирала белье и, сняв с пальца кольцо с бриллиантом, попросила меня подержать его или куда-нибудь положить. Не долго думая, я повесил колечко на пуговицу своей рубашки. Через некоторое время мама велела мне снять рубашку, чтобы постирать и ее. Когда же стирка закончилась, мама попросила у меня кольцо. Поиски на полу комнаты и во дворе в месте, где я выливал воду после стирки, ничего не дали.

Однажды Инна встретила меня за полквартала от дома и, плача, рассказала историю. К маме подошли какие-то люди и предложили дешево продать золотые монеты пяти и десяти рублевого достоинства, причем, несколько монет они тут же вытащили из мешочка. Мама была зубным врачом, и такое предложение не могло ее не заинтересовать. Однако она вынуждена была сказать, что денег на покупку золота у нее нет. Тогда они предложили обменять, как они сказали, очень выгодно, эти монеты на какие-нибудь золотые вещи. Мама пошла домой, люди остались на улице. Мама вынесла несколько золотых вещей и ей тут же отсчитали какое-то количество золотых монет, всыпали их в мешочек и отдали ей в руки. Получив мешочек, мама вспомнила, что где-то в другом месте что-то есть еще и попросила “добрых” людей подождать, пока она это не найдет. Они согласились. Когда она вернулась и отдала то, что нашла – одну или две вещи – ей в ее мешочек доложили еще несколько золотых монет. Через некоторое время маме захотелось посмотреть на свое богатство. В мешочке находилось только несколько десятков обыкновенных советских монет двадцати и пятнадцатикопеечного достоинства. “Ты скажи маме, что все это ерунда, и мы спокойно проживем и без этих вещей”. Я, конечно, так и сказал, но мама до конца своей жизни не могла простить себе этой истории. Жизнь любит иногда завершать трагедию фарсом. Лет десять спустя, мы жили тогда в Ростове, одна из нянек нашего Миши украла этот злополучный мешочек, который, чтобы не попался маме на глаза, лежал у нас на дальней полочке в туалете.

Маме в 43-м году только-только исполнилось пятьдесят лет, фактически она была еще молодой женщиной. И она действительно все тяготы нашей бивуачной жизни переносила легко и с хорошим настроением. Но в Ташкенте она стала другой, прежде всего, она стала себя плохо чувствовать. Очень похудела, выглядела изможденной, постоянные боли в желудке. Тем не менее, чтобы хоть как-нибудь улучшить нашу жизнь, она пошла работать. Ее наняла одна женщина, Роза, зубной врач по специальности, которая имела зубоврачебный кабинет в центре города, но сама работать не хотела. Мама быстро проявила свою квалификацию, давала своей хозяйке хорошие деньги, однако сама получала лишь малую долю. Она обижалась на свою хозяйку, но делать было нечего – других источников дохода не было. Я не помню, как долго мама проработала у Розы, но ее самочувствие ухудшалась, и с помощью Инны нам удалось поместить маму в больницу. После больницы мама почувствовала себя лучше, но больше у Розы она уже не работала.

В конце лета 44-го я воспользовался приглашением Марка, и мы с ним поехали в Чимкент, где жили его родные, мама и младший брат. Целью моей поездки была мука, которая в Чимкенте стоила значительно дешевле, чем в Ташкенте. Переезд из города в город во время войны, да и первые годы после ее окончания, был возможен либо при наличии разрешения, выдаваемого милицией, либо при наличии командировочного удостоверения – иначе просто не продавали билетов, а в пути документы обязательно проверялись вооруженным патрулем.

Мы пошли по второму пути. Достали бланки командировочных удостоверений и по технологии, отработанной для “прикрепления” купленных на базаре карточек, поставили на командировочных удостоверениях фиктивные круглые печати и штампы. Я уверен, что и кассиры, и патрули видели липу, но зачем им было связываться с мальчишками? В Чимкент я привез довольно много вещей, в основном постельное белье, которое очень удачно обменял на муку. Мне кажется, что я получил более 10 килограмм муки, может быть, даже пуд. Но без приключений у меня, как обычно, не получилось.

В качестве подарка брату Марка я привез. боевую гранату РГД, зачем-то захваченную мною из прифронтовой полосы. Слава Богу, без запала. Мы сидели за столом: Марк, его мама, брат и я. И именно за столом Марк решил показать брату, как надо бросать гранату. Он взвел гранату (держась за корпус левой рукой, правой рукой оттянул и повернул рукоятку на боевой взвод), сделал правой рукой замах и.я увидел взрыв. К счастью, только увидел и только я. Потому, что после того как Марк сделал движение, имитирующее бросок, оборонительный чехол – чугунный цилиндр с насечками для поражения живой силы – соскочил и угодил мне прямо в лоб. Мой лоб оказался тоже почти чугунным и кроме искр из глаз, создавших впечатление взрыва, и рассеченной кожи на лбу, эта учеба последствий не имела. Возвращались мы в одном купе в компании двух девушек, с которыми мы познакомились еще в Чимкенте и которые по нашему совету ехали поступать в наш институт. За одну или две станции до Ташкента, из предосторожности, я слез с поезда – ведь я вез целый мешок муки – и добирался до дома, как мог. При маминой экономности этой муки хватило почти на полгода, а может быть, и дольше.

Еще три семестра, что я проучился в Ташкенте, ничего особо яркого в памяти у меня не оставили. Были новые предметы, были новые преподаватели. Запомнилась “Технология металлов” и преподаватель Смирнов, который начал первую лекцию примерно следующими словами: “Что это за наука и каково ее логическое построение, можно представить себе из следующего утверждения: если любого из вас посадить в тюрьму и сказать, что будете выпущены только после того, как сформулируете основные положения этой науки, большинство из вас с этой задачей справилось бы”. Читал лекции он интересно, много лет спустя я видел его фамилию среди ведущих профессоров Ленинградского Политехнического института.

Обычно студентов пугают трудностью курса “Сопротивление материалов”. Наш преподаватель, Дольберг, не опроверг это утверждение: он не только блестяще проводил занятия, но и точно определял уровень знаний студента. Впервые мы столкнулись с удивительной ситуацией, когда шпаргалки были просто не нужны: Дольберг разрешал в процессе подготовки ответа на экзаменационный билет пользоваться любыми учебниками, любыми конспектами. Сдать ему экзамен было очень непросто.

У меня все шло, как обычно, достаточно легко и успешно до тех пор, пока я не напоролся на. химию. Да именно на тот предмет, в котором мой отец был корифеем. Почему-то на химии моя система не сработала, и в голову химия достойным образом не уложилась. Я отвечал очень слабо и попросил экзаменатора поставить мне двойку, но он не согласился и поставил тройку. И, вопреки своему правилу, пересдавать химию я не пошел. Эта тройка сыграла свою роль, но об этом разговор будет впереди.

На меня большое впечатление произвела защита дипломных проектов выпускников самолето- и моторостроительного факультетов. Прежде всего, меня поразило качество и количество чертежей. По имеющемуся уже у меня опыту изготовления чертежей, это мне казалось просто недостижимым. Но этого мало. Дипломанты показывали удивительную эрудицию, легко оперируя типами самолетов и моторов, их параметрами и фирмами-изготовителями, в основном – зарубежными. Успокаивало только одно – подобная задача возникнет передо мною еще очень нескоро.

Два ташкентских года прошли для меня без особых приключений. Хотя кое-что все же было. Однажды я потерял свою хлебную карточку – главный источник жизнеобеспечения. Как бы я прожил без хлеба – я не знаю, но как-нибудь все же прожил бы. Но об этом узнала моя сестра, Инна, и она по-сестрински поделилась со мной своей карточкой. Правильнее, конечно, было бы наказать меня за такую безалаберность. Я дважды был объектом нападения не то грабителей, не то хулиганов. И оба раза интерес вызывали мои часы. А часы мои были особыми. В пятом или шестом классе, после моих настойчивых просьб, а настойчивым я мог быть, папины старинные карманные часы фирмы Омега переделали в наручные. Часы были очень большими, настолько, что выходили за пределы моего запястья. Кроме того, часовщик так вставил механизм в корпус , что цифра 12 оказалась повернутой и заняла место цифры 9 и, чтобы посмотреть который час, шею, по крайней мере, первое время, приходилось искривлять. Тем не менее, более гордого ученика в школе найти было трудно – ведь часы были тогда большой редкостью. И, конечно, эти часы сопровождали меня и в годы войны, и несколько лет после. Первый раз попытка лишить меня моей самой большой ценности была предпринята во время поездки в трамвае. Трамвай в Ташкенте в годы войны был единственным видом транспорта, а население города, из-за большого количества эвакуированных, резко увеличилось. Войти в трамвай и выйти из него было очень трудно, обязательно с боем. Поэтому мы, студенты, часто пользовались “плацкартным” местом – на колбасе. Вот и я в этот раз ехал на колбасе, уцепившись руками за раму открытого сзади окна – было лето. И тут я заметил, что парень, стоявший на задней площадки у окна, с интересом разглядывает мои часы. После этого он, не торопясь, для удобства немного повернул мою руку и приступил к расстегиванию ремешка часов. Я начал отчаянно вырывать свою левую руку и, чтобы не сорваться, что есть силы держался за трамвай правой рукой. Борьба продолжалась, хотя исход ее был, конечно, предрешен. Но тут трамвай остановился, я рванул руку и соскочил с колбасы. Парень с напускным безразличием отвернулся.

Второй случай произошел в городском парке, который примыкал к зданию нашего института. Мы с Марком пошли туда прогуляться и решили покрутиться на бесхозном аттракционе – вращающемся колесе. Вначале покрутился я и, чтобы не повредить часы, отдал их Марку. Затем начал крутиться Марк, а я его часы одел на правую руку. Я стоял, ожидая Марка, как вдруг почувствовал, что обе мои руки крепко схвачены и отвернуты назад. Затем я понял, что происходит одновременное снятие обеих пар часов. Все мои потуги вырваться были тщетны. И тут я испытал мощный удар в зад и для того, чтобы не упасть, я должен был рвануться вперед и быстро побежать. Когда я остановился и оглянулся, то увидел Марка, стоявшего между двумя парнями. Марк, наблюдая сзади за происходившим, принял единственно правильное решение – выбить меня из рук грабителей. Что он и сделал, со всей силой толкнув меня ногой. Обе стороны мирно разошлись.

После окончания второго семестра всех студентов нашего института послали на сельхозработы, в один из колхозов Ферганской области. Средняя Азия вообще удивительно красивая страна, но Фергана, пожалуй, выделяется и красотой, и плодородием. Необозримые поля и сады, утренняя и вечерняя прохлада, испепеляющая дневная жара. Обеденный перерыв длится два часа – с двенадцати до двух. В это время все живое отлеживается где-либо в тени, но лучше всего около арыка. Пить хочется безостановочно, но местные люди предупреждали, что это очень вредно. Хорошо утоляет жажду смесь примерно один к одному воды с кислым молоком (я сейчас забыл, как по-узбекски называется кислое молоко).

Кто-то распустил слух, что в том районе, где мы оказались, свирепствует сифилис. Поэтому мы, как крупные специалисты в этой области, решили ограничить себя в контактах с местным населением, и даже во фруктах. Кто-то сказал, что совершенно безопасно опять же это самое кислое молоко, и наш завтрак обычно состоял из большой миски кислого молока, густо смешанного с ягодами тутовника, деревья которого росли повсеместно. Я уже начал привыкать к такому житью-бытью, хорошо загорел, но тут со мной, как обычно, случилось ЧП. Во время прополки сорняков я очень глубоко поранил свою ногу тяпкой. Рана была настолько серьезной, что наше начальство решило отправить меня досрочно в Ташкент, что я с удовольствием и сделал.

В этой главе, в отличие от предыдущей, я ничего не говорил о самом главном – о войне. Но это совершенно не значит, что события на фронтах нас не интересовали. Каждая наша победа, любое продвижение вперед встречались как праздник. Более того, все важные сообщения, публикуемые в газетах, я старался вырезать и сохранить для себя и потомков. (Несколько лет назад мой сын обнаружил у меня папки с газетными вырезками того времени и с удовольствием забрал их.) Но я сделал одну промашку и до сих пор жалею об этом. Не помню даже приблизительно, когда это произошло, скорее всего, в 44-м году. В центральном органе ЦК и Совмина Узбекистана в газете “Правда Востока” был опубликован очередной Приказ Сталина об освобождении какого-то города или о результатах очередного наступления. Однако по недосмотру корректора или по какой-то другой причине, заголовок этого приказа имел следующий вид: “Приказ Верховного Гавнокомандующего” (выделено мною: можно вспомнить соответствующий эпизод в фильме Тарковского “Зеркало”). И вот эту газету я не сохранил.

Мы постепенно привыкали к мысли, что долгожданная победа не за горами. И, тем не менее, начиная со второй половины апреля 45-го года, ожидание становилось почти нестерпимым. Радиоприемников ни у кого не было, только газеты. Последние дни тянулись особенно медленно. Наконец, кому-то все же удалось восьмого мая узнать, что немцы сдались и что завтра об этом будет объявлено по радио. На следующий день большая толпа народа, в основном студенты, собралась под громкоговорителем, расположенным на углу улицы Куйбышева и одной из центральных улиц Ташкента, название которой я забыл. Собрались с утра, но только в двенадцать мы услышали голос Сталина. По правде говоря, я не очень запомнил, что было потом. Помню только, что люди шли по улицам и плакали. Помню, что мы пошли на Красную площадь (такая площадь в Ташкенте тоже есть), куда выкатили какие-то маленькие орудия и из этих орудий производились залпы. Как мы отмечали Победу вечером в общежитии, не помню.

Семья сестры моей мамы, тети Мани Ицкович, вернулась в Ростов еще до окончания войны. Переписка с ними не прерывалась в течение всей войны, и вот сейчас мама попросила сделать вызов в Ростов ей и Инне. Все было проделано достаточно быстро, и в июне или в начале июля сорок пятого билеты в Ростов были уже на руках. Места, конечно, в бесплацкартном вагоне, но все равно, это даже трудно себе представить – возвращение в Ростов! Несколько моих друзей, и среди них обязательно Марк и Миша, поехали провожать маму и Инну на вокзал. Предстояло брать места с боем, и Яша Фаенсон предложил мне для усиления моей позиции нацепить его медаль “За оборону Сталинграда”. В вагон я проник через окно, места удалось захватить, но профессиональный удар в глаз я все же получил – медаль меня не защитила. Возвращался в общежитие с хорошим фингалом.

Еще до дня Победы в институте усиленно циркулировали слухи о том, что наш институт, к тому времени он уже назывался Ташкентским авиационным институтом, будет расформирован, и основная его часть будет переведена в Ленинград. К моменту окончания летней экзаменационной сессии эти слухи официально подтвердились, отъезд на сельхозработы был отменен, и студентам было категорически приказано на лето никуда не разъезжаться. Однако студенты народ ушлый, и большинству удалось рвануть к своим родным, особенно если это было в пределах Средней Азии. Тем не менее, и Марк, и я, и еще несколько ребят получили разрешение на дальний отъезд. Мне помогло то, что одним из высших должностных лиц администрации института, кажется, замдиректора по науке, был профессор, которому я накануне сдал экзамен по термодинамике. У нас взяли адреса, по которым мы будем находиться летом, и обещание немедленно вернуться в Ташкент по получении вызова.

Для того чтобы сэкономить время, я решил ехать через Ашхабад и Каспий, то есть тем путем, по которому мы последний раз добирались до Средней Азии. Дополнительным аргументом в пользу этого маршрута было то, что моим попутчиком, правда, коротким, до Самарканда, был Миша Туровер. Вещей у меня было мало – все тот же чемоданчик. Мы сели в вагон, поезд тронулся. Прощай, Ташкент, прощай, война, прощай, папа.

Жизнь и учеба в Ленинграде

Нетрудно представить себе мое состояние. Я еду после войны в родной город, в родной дом. Мне предстоят встречи с близкими людьми, с которыми я не виделся – это даже трудно вообразить – почти четыре года! Мне девятнадцать лет и я студент третьего курса, не какого-то там Экономического или Строительного, а самого настоящего Авиационного института!

Поезд движется почти строго на Запад. Мише скоро выходить – до Самарканда половина суток, а то и меньше пути. Поезд въезжает в зону Кара-Кумской пустыни. Жара и невыносимая духота. Окна и двери вагона открыты, но это помогает слабо. Некоторые, и я в их числе, находят “спасение” на ступенях вагона – мы, крепко держась за поручни, в потоке знойного с примесью песка, но все же движущегося воздуха. Кто-то сообщает, что началась война с Японией. Это было воспринято спокойно, без эмоций. Проезжаем Ашхабад и вот, наконец, Красноводск. Без малого три года назад здесь мы с папой неожиданно встретились с мамой и Инной.

Переезд через Каспий не оставил в памяти ничего интересного. Запомнилась обстановка на привокзальной площади уже в Баку. Началось обратное переселение народов, с которым, естественно, железные дороги не справлялись, и люди, не имея крыши над головой, сутками с детьми жили на площади. Кругом чемоданы, тюки, сумки. И, конечно, воры, в основном, молодые местные ребята. Процесс “изымания” упрощен до предела. Высмотрев какой-нибудь объект, вор, выбрав удобный момент, хватает этот объект и бежит. Хозяин (чаще это хозяйка) с воплем бежит за ним. Как правило, только потерпевший, остальные пассажиры с интересом наблюдают за “спектаклем”. Успех мероприятия решается в течение нескольких секунд: если вор уверенно отрывается, то вещь его, если нет, то он бросает украденное и, пробежав десяток-два метров, останавливается. Его никто не преследует, и он. через некоторое время занимает исходную позицию.

Мне, как всегда, немного повезло, и я на следующий день уже сидел в поезде Баку-Ростов. Тот путь, что летом сорок второго мы преодолевали два месяца, на этот раз поезд прошел за два дня. Замечательные кавказские ландшафты, теперь, слава Богу, мирные. Но, к сожалению, не совсем. И во время войны, и многие годы спустя в составе пассажирских поездов всегда находились один – два вагона с зарешеченными окнами. Нет, не почтовые вагоны, а вагоны с людьми, заключенными или конвоируемыми. Такие вагоны были и в нашем поезде. Мы не видели, как разыгралась драма. На какой-то уединенной станции, окруженной лесистыми предгорьями, мы услышали выстрелы. Прижавшись к окну, мне удалось увидеть вдали две фигуры и на каком-то расстоянии от них военных, на ходу выпускающих по убегающим длинные автоматные очереди. Дальше произошло неожиданное. Машинист паровоза, непонятно чем руководствовавшийся, подал гудок, и поезд сразу же тронулся. Военные, продолжая стрелять, на ходу вскочили на подножки движущихся вагонов. Удивительно, но вроде побег удался.

Поезд медленно проезжает наш замечательный железнодорожный мост через Дон, и мы в Ростове. На том самом железнодорожном вокзале, который в прошлом, да и в будущем, так много значил в событиях моей жизни. Я сейчас не помню тех эмоций, которые сопровождали меня, когда я добирался с вокзала домой. Я даже не помню, ехал ли я на трамвае или шел пешком, как проходил мимо нашей школы, как спускался вниз по Газетному. Мама с Инной жили еще у тети Мани – наша квартира была захвачена соседями. Но очень скоро был суд, буквально через несколько дней после моего приезда, и мы оказались у себя дома.

Помимо семьи тети Мани, в Ростове уже были тетя Рая, Лиза и Марк, Соколовские – тетя Рая (маленькая) с дочерью Софой, и дядя Лева со своей семьей. Все – по линии Либерманов. Ни один из папиных родственников ни к этому времени, ни позже в Ростов уже не вернулся. Шульгины уже получили официальное извещение о гибели Семы – он был расстрелян немцами. С непроходящим горем все трое прожили всю оставшуюся жизнь. С Левой его сестры, Маня и Сарра, прервали всякие отношения – они не могли простить ему жестокое, по их сведениям, отношение к их матери, моей бабушке. Я почему-то проявил солидарность с обвиняющей стороной и на этот раз к дяде Леве не пошел.

Встреч с друзьями в этот приезд у меня было немного. Я увиделся с несколькими девочками из нашего седьмого “Г” и с девочками из нашего госпиталя, который к этому времени уже покинул Сочи и был расформирован. Девочки за два-три года успели стать девушками. Я разыскал Галю – встреча была очень и очень желанной. Из друзей мне довелось увидеться только с Гришей Сатуновским. Остальные служили в армии или где-то учились. Но даже в одиночку ходить по родному городу, обновленному разлукой, страшными событиями и ожиданиями предстоящих обязательно хороших перемен, было приятно и волнительно. Наверно, и поэтому мне не захотелось уезжать из Ростова. Разузнав обо всех действующих ростовских вузах и не найдя ничего подходящего, я поехал в Новочеркасский Политехнический институт. Но и здесь, несмотря на почти ощущаемое мною присутствие дяди Саши – в НПИ начиналась его преподавательская и научная карьера – ничто меня не заинтересовало.

Прошло всего лишь несколько дней после моего приезда в Ростов, я только-только опять почувствовал себя ростовчанином, и вот я получаю Правительственную телеграмму. Текст телеграммы, мне кажется, я запомнил дословно: “Постановлением правительства Ваш институт переведен Ленинград немедленно выезжайте Ташкент”. Телеграмма не была неожиданностью, но ехать назад, в Ташкент, еще два раза преодолевать этот длинный путь, мне не хотелось. Я слишком мало побыл в Ростове, слишком короткой была встреча с родными местами, с мамой, чтобы так сразу взять и уехать. Но что делать? Пожить еще в Ростове, а потом ехать прямо в Ленинград? Я уже упоминал о существовавшем в то время положении, согласно которому проездные билеты можно было купить только при наличии пропуска. Но полученная телеграмма была основанием для получения пропуска только в Ташкент. И здесь моя голова выдала первое “рационализаторское” предложение: из текста телеграммы удалить последнее слово, “Ташкент”. В милиции мне мгновенно дали пропуск в Ленинград, – ну не в Ташкент же?

В Ростове я прожил с удовольствием еще недели две-три, рассчитывая на то, что за это время ташкентская братия вряд ли успеет собраться и доехать до Ленинграда. Прямого железнодорожного сообщения между Ростовом (Кавказом) и Ленинградом тогда еще не было, и я взял билет до Ленинграда, но плацкарту только до Москвы.

В Москве я оказался впервые. Москва для всех советских людей была (чуть было не сказал – и осталась) святым местом. Нетрудно себе представить, в каком ореоле появлялись передо мной Красная площадь, мавзолей Ленина, Москва-река, московские улицы и бульвары. Однако главной московской достопримечательностью была для меня семья моих родственников, Фрейзонов.

Жили они в Гагаринском переулке в двух проходных комнатах в коммунальной квартире. Дом их примыкал к огороженному высоким забором особняку Василия Сталина. Я их всех, Сусанну, Мосю и Вову, очень любил, и увидеть их всех в их доме было для меня большой радостью. Радость увеличилась, когда я узнал, что сейчас в Москве находится дядя Саша. Я его не видел много лет, лет пять-шесть. В сорок пятом ему только исполнилось пятьдесят, и выглядел он здоровым и энергичным. Большая бритая голова и либермановский большой нос придавали ему очень мужественный вид древнегреческих героев. Меня очень тепло встретили, подробно расспрашивали о ростовчанах, вспоминали о событиях военной поры. И кто-то, кажется Сусанна, сказал: “А зачем тебе, Юра, ехать в Ленинград? Оставайся в Москве. Что, здесь мало вузов?” И, действительно, что мне делать в Ленинграде? Город для меня чужой, других представлений о городе, кроме тех, что были взяты из картинок детских книжек Чуковского и эпизодов из фильма “Ленин в Октябре”, у меня не было. Правда, там живет мой дядя Саша с женой Раисой Федоровной – тетей Раей, но это несколько другое, как я себе априорно представлял, чем семья Сусанны.

И я решил сделать попытку. Для меня вариантов выбора института не существовало – только Московский Авиационный, МАИ. Однако родственники меня сразу же поставили на место – в МАИ, как и в другие привилегированные вузы Москвы, евреев теперь не принимают. Да, это было одно из первых проявлений послевоенного государственного антисемитизма. Разговор этот происходил в присутствии дяди Саши, и он неожиданно сказал: “А все же мы попытаемся”. И он попытался.

Саша занимал достаточно высокую должность Главного инженера союзного треста Севзапэлектромонтаж, был Председателем Всесоюзного научного и технического общества электриков ВНИТОЭ. Он был вхож в кабинеты высокого начальства, в том числе в кабинет министра Авиационной промышленности. И на моем заявлении с просьбой о переводе меня в МАИ появилась резолюция “Не возражаю”. Правда, я не помню, была ли подпись министра Шахурина или его заместителя, но документ был очень внушительным. (Я запомнил эту фамилию потому, что Саша говорил, что если потребуется, он пойдет к Шахурину, а также потому, что Шахурин впоследствии подвергся сталинским репрессиям.) Вечером того дня, когда он получил резолюцию, дядя Саша выехал в Ленинград, а на следующий день с утра я отправился в МАИ. “В МАИ я Вас не приму, но если хотите, Вы сможете продолжить учебу в МАТИ (Московский Авиационный Технологический институт)”, – заявил мне директор МАИ, фамилию его я забыл, но помню, что он был академиком.

Адрес Ленинградского института авиационного приборостроения – так назывался институт, в который влился основной состав студентов и преподавателей Ташкентского авиационного института, я знал, но с ленинградского Московского вокзала я поехал не в институт, а к дяде Саше. Он не очень сильно удивился моему появлению, и мне было предложено до устройства в общежитии пожить у них. Раиса Федоровна была тогда еще совсем молодой, в сентябре ей только исполнилось тридцать девять лет, красивой русской женщиной. Не думаю, что она очень мне обрадовалась, но внешне все было нормально. Наверно, на следующий же день я уже был в ЛИАПе.

Институт размещался на тогдашней окраине города в здании бывшей Чесменской богадельни, построенной Екатериной Второй (почему-то нынешние историки ГУАПа – так теперь называется ЛИАП – называют это здание Чесменским дворцом). Добраться до него на трамвае можно было как минимум с одной пересадкой. Последний участок пути надо было делать на трамвае, движущемся по одноколейке до Средней Рогатки, где находился Мясокомбинат. По обеим сторонам этого пути стояли нежилые полуразрушенные и недостроенные из-за войны здания.

Конструкция Чесменской богадельни достаточно оригинальна – трехлучевая звезда с куполом посередине. Общежитие – четырехэтажное здание – находилось рядом с институтом. Несмотря на то, что я не очень торопился в Ленинград – прибыл я только в середине октября – основной эшелон со студентами находился еще в пути. Состояние зданий института и общежития было ужасным: без окон и дверей, внутри полный хаос. Несколько студентов, приехавших, как и я, своим ходом, забивали окна общежития фанерой. Но основные работы должны были развернуться уже после прибытия эшелона. Моих друзей пока не было, большого желания засучить рукава и включиться в работу у меня не появилось, а поэтому я развернулся и поехал назад, к Либерманам.

Что-то я заскучал. Помимо полуголодного существования мне предстояло еще жить в, мягко говоря, малокомфортных условиях. Кроме того, во мне продолжал жить и действовать вирус, впервые проявивший себя в Ростове. Это – желание каких-то изменений. Я начал думать и надумал. Поступить в Военно-морское училище. Конкретно – в Военно-морское инженерное училище имени Дзержинского. Как видите, детские мечты и романтика меня еще не покинули. Училище помещалось в Адмиралтействе, и там мне сказали, что разрешение на перевод из другого института может дать только начальник училища. Как ни странно, но я к нему попал без особого труда. Им оказался не то контр-, не то вице-адмирал Крупский, племянник Надежды Константиновны. Он был внимательным и заявил, что возьмет меня в училище, но только на первый курс. Однако терять два года мне не захотелось. И тут опять возник дядя Саша: “Если ты такой дурак, что хочешь стать военным, то я могу помочь тебе совершить эту глупость. Мой хороший товарищ Миньович, профессор математики, работает в ВИТУ, и я думаю, что он сможет договориться со своим начальством”.

ВИТУ – Военное инженерно-техническое училище, готовило военных инженеров-строителей портов и других военноморских сооружений. Вроде я никогда не интересовался такой специальностью, но у меня на первое место вышло такое понятие, как военный инженер, и я, не долго думая, попросил дядю Сашу поговорить с Миньовичем. Дело закрутилось, я написал заявление, меня пригласили к начальнику училища, генерал-майору Иванову, и с его положительной резолюцией я отправился в канцелярию или, по-военному, в штаб, где сообщил интересующие их сведения о себе и о ситуации с моим институтом – на руках у меня никаких официальных документов не было. Мне было сказано, что все в порядке, я буду зачислен на третий курс, а мои документы, как призванного на военную службу, будут затребованы у ЛИАПа через военкомат. Мне сообщат, когда я должен буду приступить к занятиям и поселиться в казарме.

Когда я проходил на выход по коридору училища, меня остановила группа ребят-курсантов и, узнав о моих делах, они искренне удивились: “Как, ты добровольно хочешь лишиться свободы? Посмотри на нас, мы только и думаем, как бы вырваться и гульнуть. Ты что, ненормальный?” Признаюсь, настроение у меня упало, романтика начала тускнеть. Но дело сделано и дяде Саши о появившихся сомнениях я ничего не сказал. И правильно сделал. В ЛИАП я не ездил – какой смысл, только расстраиваться. Прошло несколько дней, может быть, неделя, меня приглашают в ВИТУ к начальнику училища. Что значит военные, подумал я, дела решаются быстро и четко. Генерал был очень любезен и .начал извиняться. Ничего не получилось. Директор института Федор Петрович Катаев послал военкомат подальше – студенты ЛИАПа имеют броню, и ни о каком призыве на военную службу студента Штеренберга не может быть даже речи.

Я никогда не видел дядю Сашу таким веселым и довольным. Признаюсь, я был тоже очень рад, но старался это не показывать. Дополнительным курьезным обстоятельством этой ситуации, как потом выяснилось, было то, что в тот момент, когда военкомат пытался меня мобилизовать, и еще около месяца спустя, я не был студентом ЛИАПа, так как мои документы по ошибке были из Ташкента отправлены не в Ленинград, а в Казань.

В ЛИАПе было организовано три факультета: радиотехнический, авиационного приборостроения и электромеханический. К тому моменту, когда я появился в институте окончательно, эшелон со студентами из Ташкента уже прибыл, ребят расселили в общежитии, и почти завершилось распределение по новым факультетам. Наибольшим спросом пользовался первый факультет – радиотехнический. Я, если бы очень захотел, смог на него попасть, но почему-то предпочел второй – приборостроительный. Меня зачислили, скорее всего, условно, так как документов моих, как я уже говорил, в Ленинграде еще не было. Но место в общежитии дали. Я попал в комнату, в которой жили два моих товарища – Марк Одесский и Миша Туровер. Также как и в нашей ташкентской, в этой комнате тоже было десять жильцов, но память моя дала сбой и помню я, включая нас троих, только девятерых: Изю Бро, Толю Чудновского, Радика Шапиро, Мулю Горбунова, Рувима Гельфанда и Зюню Дрейзиса. Опять компания как на подбор. Но об этом чуть дальше.

Комната наша была на втором этаже, как раз напротив выхода на лестничную площадку и туалета. Первую зиму мы прожили с забитыми фанерой окнами, но при терпимой температуре. Беда была в другом – крысы. Во время войны здание пустовало, и крысы решили, что эта территория им отдана на вечное пользование. Они время зря не тратили и расплодились в неимоверном количестве. Переборки, полы и потолки были пронизаны их ходами и лазами так, что проблем с перемещением и общением у них не было. Днем, правда, они вели себя достаточно прилично: мы их почти не видели и не слышали. Но с наступлением ночи.

Только мы гасим свет, как сразу же между кроватями и, конечно, под кроватями появлялись столбики. Некоторое время они выжидали, наверно, ждали, когда мы заснем, но кто-то из них не выдерживал, кровь горячая, и делал первый прыжок. После этого вся стая срывалась с места, и начиналась дикая скачка. Крысы, а их готовилось к ночным развлечениям в нашей комнате не менее десятка полтора-два, прыгали через кровати, уже не обращая внимания на то, спим мы или нет. Представление было фантастическим. Иногда мы вскакивали, кричали, зажигали свет, и это действовало – крысы мгновенно исчезали. Но не спать всю ночь мы не могли и. Крысы не только развлекались, но и старались добраться до наших жалких припасов. В тумбочках держать продукты было невозможно. Да что продукты, крысы не брезговали и нашей обувью. Ботинки прятали под подушку, хитроумным способом крепили к потолку. Рано или поздно, но это должно было произойти. Прямое столкновение. И, конечно, судьба выбрала меня.

Однажды, во время очередного представления, одна крыса наверно плохо рассчитала свой прыжок и со всего размаха плюхнулась на меня. Не помню, спал я уже или нет, а сон у нас тогда был хороший, но я непроизвольно сделал движение рукой, чтобы сбросить неожиданно возникшую “приятную” тяжесть. И она хватанула меня за руку. Не знаю, зубами или когтями, но до крови. Это событие переполнило чашу нашего терпения, и мы объявили крысам-террористам войну. Мы и раньше обращались к администрации, но все без толку – только одни обещания. (Через полгода эти обещания все же были выполнены, и на следующий учебный год совместное проживание в общежитии двух народов на равных прекратилось.) А теперь. стоп. Я, было, собрался описать формы нашей войны с крысами, но понял, что жестокость даже по отношению к крысам есть жестокость, и лучше ее не описывать.

Все новые товарищи по комнате были хорошие ребята, и жить с ними было приятно и весело. Коротко о некоторых из них. Изя Бро обладал врожденным остроумием. Такие, как он, пятнадцать – двадцать лет спустя вызывали восторг зрителей в программе КВН. Нельзя не упомянуть и хорошего товарища с постоянной доброй улыбкой – Радика Шапиро. Толя Чудновский был поэт. Ни одно событие, ни один праздник не обходились без его стихов. Я не разыскал в своих архивах его стихотворение, посвященное переезду из Ташкента в Ленинград, которое стало фактически студенческим гимном первых выпускников ЛИАПа. Но два четверостишья ( или шестистишья) удалось вспомнить:

Прощайте, персики,

Прощайте, бублики,

Прощай, Ташкентский виноград.

Из края южного

Семьею дружною

Мы уезжаем в Ленинград

Все безобразия

Остались в Азии,

Горит Адмиралтейства шпиль.

И виден блеск его

В тумане Невского

Сквозь Туркестанскую жару и пыль.

Несмотря на то, что студенческая жизнь в Ленинграде была еще более голодной, чем в Ташкенте – особенно тяжелым был 1946 год – студенты не унывали и развлекались, как могли. Помню, например, такую сценку. Изя Бро медленно, но верно доводит до “кондиции” достаточно взрывного Мулю Горбунова, лежащего на кровати. Муля злится, исторгает ругательства, но пока терпит. Изя, прохаживаясь около двери, продолжает иезуитскую атаку. Наконец, Мулино терпение лопается, он вскакивает с кровати, хватает свой тяжеленный ботинок и запускает его в Бро. Всего лишь одно мгновение, но зрелище, как будто в замедленном кино, продемонстрировало удивительную пластику Изи. Он не торопясь, пригнул голову, открыл дверь и грациозным движением другой руки указал направление полета ботинку. Ботинок полетел в указанном ему направлению, пролетел дверь, вылетел на лестничную площадку и приземлился где-то в районе первого этажа. После этого мы с удовольствием в течение часа слушали перебранку наших героев – кому идти за ботинком.

Мы стали взрослее, но пить так и не научились, хотя и не пропускали ни одного повода. И очень редко подобное мероприятие проходило гладко, без эксцессов. У Толи Чудновского было слабое зрение, и любые чертежные работы давались ему с большим трудом. Накануне какого-то праздника ему удалось закончить очередной чертеж, он аккуратно свернул его в трубку, завернул в газету и положил на свою тумбочку. После праздничного возлияния у выпивших появилось неудержимое желание что-то сделать, как-то напроказничать. И один идиот схватил с тумбочки Чудновского трубку и стал ею колотить по головам чуть меньше окосевших товарищей. В свалке никто не вспомнил, что эта трубка есть чертеж несчастного Толи. Мне кажется, что именно в тот вечер был устроен в нашей комнате дебош, в результате которого было повреждено кое-что из “мебели” и разбит светильник.

В другой раз тоже пострадала трубка, вернее даже не трубка, а труба. Но на этот раз моя. Однажды, прочтя объявление об организации в институте духового оркестра и вспомнив о моем “музыкальном прошлом”, я решил записаться в оркестр. Меня, как “опытного” трубача, с радостью взяли, но эта, последняя музыкальная попытка скоро закончилась, причем с небольшим скандалом. После какого-то праздника двоим моим “сокамерникам”, в том числе тишайшему Радику Шапиро, в мое отсутствие одновременно и очень сильно захотелось поиграть на трубе. Уступать друг другу никто не хотел, каждый тянул трубу к себе, и в результате труба развернулась и из красивого инструмента превратилась в длинную тонкую кривую трубку.

Не помню точно, когда это было, скорее всего, в начале 46-го года, но, во всяком случае, до опубликования постановления ЦК партии о журналах “Звезда” и “Ленинград”, я пошел на рынок. Думаю, что это был Сенной рынок – я тогда Ленинград знал еще слабо. Переходя из ряда в ряд, я заметил небольшую толпу, окружавшую пожилого полного человека, сидевшего на стуле рядом со стопкой книг. Я подошел – это был Михаил Зощенко, который подписывал свои книги. Так я оказался владельцем книги с автографом замечательного, можно сказать, великого писателя. К сожалению, эта книга за пределы общежития не вышла – кто-то ее замотал.

Вторая возможность получить книгу с автографом знаменитого писателя мне представилась уже в Америке, в 2001 или 2002 году. Мы с женой пошли в Бостонскую филармонию послушать симфонию Шостаковича на анти-антисемитские стихи Евгения Евтушенко “Бабий Яр”. Особенностью этого концерта было то, что музыка сопровождала стихи, или наоборот, которые читал сам автор. И надо сказать, что Евтушенко это делал блестяще. По окончании концерта в фойе на столе, за которым сидел и делал автографы автор, женщина продавала последнюю книгу его стихов. Я решил купить эту книгу. Но случайно обратил внимание на то, с каким напряжением Евтушенко следил за каждым экземпляром книги, который брал в руки потенциальный покупатель, следил до тех пор, пока за него не были оплачены деньги.

Не странно ли, что в Ленинграде, так же как и в Ташкенте, я оказываюсь в комнате, населенной одними евреями. Случайно ли это? Конечно, нет. Прежде всего, в нашем институте, особенно еще в Ташкенте, было много евреев. Это объясняется тем, что, во-первых, Средняя Азия была наводнена эвакуированными, а бежали от немцев, прежде всего, евреи, и, во-вторых, в годы войны дискриминация евреев при поступлении в институты практически отсутствовала, а молодые ребята-евреи допризывного возраста были достаточно активны. В том или другом виде, все еврейские ребята уже успели столкнуться с проявлением антисемитизма, и им было комфортнее жить в условиях, в которых такие проявления были исключены. Собственно, на этом наш “сионизм” и начинался, и заканчивался.

Однако, были комнаты и со смешанным национальным составом и, как правило, обстановка там была не только спокойной, но и дружественной, и у некоторых эта дружба сохранилась на всю жизнь. Более того, немало было случаев уже после окончания института, когда в трудную минуту ребята, достигшие определенного положения, помогали с устройством на работу бывшим соученикам-евреям, оказавшимся в безвыходном положении. Мне, например, известно, что Володя Коблов, будучи заместителем Министра радиотехнической промышленности СССР, устроил на работу несколько человек. В этом плане можно добрым словом упомянуть Андрея Чефранова, Колю Помухина и, наверно, других, добрые дела которых до меня не дошли.

Тем не менее, антисемитизм как таковой существовал, и все мы его чувствовали. К этому явлению, весьма влиявшему на мою жизнь, я еще буду обращаться в этих записках не один раз. Здесь же мне хотелось бы высказать несколько, скорее всего, не очень оригинальных соображений на эту тему. Известно, что антисемитизм проявляется в двух формах: бытовой и государственной. В зависимости от места и времени проявления, истории и предыстории общества удельный вес этих форм постоянно меняется. Я был свидетелем грозного наступления государственного антисемитизма в конце войны и в первые послевоенные годы в Советском Союзе. И вот что интересно: были люди, не пораженные этой болезнью, но, подчас неосознанно, относившиеся с одобрением к ее последствиям. Таковыми могли быть: удачное распределение на работу, продвижение по службе, поступление в аспирантуру, получение жилья, премий и наград.

Учеба завершается

Должен сказать достаточно грустную вещь. В отличие от первых двух курсов, мне было не очень интересно учиться в ЛИАПе. Особенно на третьем и частично на четвертом курсах. Обилие технологических и описательных предметов, не очень высокий уровень преподавательского состава (были, правда, и очень известные профессора) вызывали у меня какое-то чувство неудовлетворенности. В том числе, тем багажом, который у меня накапливался. На радиотехническом факультете положение было иное, и я начал жалеть о том, что не попал на этот факультет. Но больше всего я жалел о другом. Мне, если бы я был поумнее и подальновиднее, надо было бы просить дядю Сашу не о содействии в поступлении в Военное училище, а о содействии в поступлении на Физико-технический факультет Политехнического института. Мне Саша говорил, что академик Абрам Федорович Иоффе – его очень хороший знакомый, с которым он активно сотрудничал. Но я об этом варианте тогда даже не подумал.

Тем не менее, учеба продолжалась, и я обычно успешно сдавал экзамены и получал повышенную стипендию. На четвертом курсе у многих из наших студентов появилось желание попробовать себя к научно-технической работе в кружках на кафедрах. Я оказался на кафедре “Авиационные приборы и автоматы”, и мне было поручено разработать метод расчета прибора, измеряющего число Маха. Число Маха – отношение воздушной скорости самолета к скорости звука в данной точке воздушного пространства – является важной аэродинамической характеристикой полета скоростного самолета. Метод я разработал, и для его проверки вместе с Радиком Шапиро собрал макет прибора и провел его испытания, которые оказались успешными.

К этому времени в институте началась подготовка к Первой научно-технической конференции студентов, и я с ходу оказался ее участником. Должен сказать, что эта работа, несоразмерно своему результату и научно-техническому значению, оказала большое влияние на мою судьбу. Пока же были опубликованы тезисы доклада – моя первая печатная работа, сделан доклад – мой первый доклад на конференциях. Далее я был рекомендован с этой темой на Первую городскую студенческую конференцию, сделал доклад и там, получил благодарность в приказе Министра высшего образования. Не могу не сказать, что весь иллюстративный материал для моих докладов подготовила Валя Панченко, студентка, двумя годами младше моего курса, которая была для меня в течение последних лет обучения главной девушкой всего института.

Четвертый курс для нас, теперь уже старшекурсников, ознаменовался переселением в менее населенную комнату, всего на четыре человека – да, тогда это было “всего”. Наша четверка сформировалась из нас троих – Марка, Миши и меня, четвертым же стал Руня Гельфанд. Руня шел на курс впереди нас, мы с ним подружились, еще проживая в большой “ крысиной” комнате. Очень скоро нам подселили пятого, Леню Чернявского. Леня сразу стал нашим близким другом, больше того,членом нашего семейства. Да, я не оговорился, именно семейства.

Бюджет каждого из нас состоял из стипендии, хлебных и продуктовых карточек, денег, которые нам присылали родители или родственники, и ежемесячных продуктовых посылок от них же. За исключением карточек, все остальное различалось. Стипендии были простые и повышенные, чем старше курс, тем стипендия больше. Родители наши имели разные материальные возможности и, соответственно, денежные переводы были разными. Например, моя мама первые два года моего пребывания в Ленинграде, когда Инна еще тоже была студенткой, не имела никакой возможности посылать мне какие либо деньги. Эту нагрузку взяли на себя тетя Маня, моя родная тетка, и ее муж – дядя Гриша. Причем, как рассказывала мама, главным инициатором переводов был Гриша.

Идем дальше. Посылки тоже были разными. Их содержание определялось, прежде всего, местом проживания родителей и их вкусами. Родители Миши еще долгое время после окончания войны жили в Самарканде, и они посылали орехи и сухофрукты. Родители Марка жили в городе Казатин на Украине, которая в то время получала значительную американскую помощь, посылали самые различные консервы, в основном мясные завтраки. Леня получал с Украины большие банки свиной тушенки. Рунины родители тоже жили на Украине, и Руня ежемесячно был владельцем восьми килограммов розового украинского сала.

Мои посылки из Ростова содержали донские рыбцы, лучшей закуски я никогда не пробовал, и мамины пироги. Как обычно поступали в то голодное время в студенческих общежитиях при получении продуктовых посылок? При нормальных отношениях между сожителями хозяин не “отпадал” от своей посылки до полного (и еще немного) насыщения, а затем великодушно (или не очень) угощал своих товарищей. У нас повелось иначе: посылка сразу же поступала в общее владение. Покажу это на примере Руниного сала. Абсолютно не трудно представить себе, с какой жадностью мы на него набрасывались. Так продолжалось день-два: все ходили сонные, но довольные. Затем наступало насыщение: мы хотели, но не могли. Но с этим смириться было невозможно – мы помнили, какие мы были голодные еще совсем недавно. Сало поджаривали, отваривали, клали в любую пищу – и так продолжалось до его полного уничтожения.

В студенческую столовую мы ходили обедать. За мясные или рыбные блюда у нас вырезали соответствующие талоны из продуктовых карточек, но были блюда, которые продавали без талонов – вот на них мы и делали упор, брали сразу по несколько порций. Но раз, а иногда два раза в месяц мы разрешали себе расслабиться – ездили обедать в город в ресторан “Московский” или, это было чаще, в Пельменную №8, что находилась на Суворовском проспекте, недалеко от Староневского. В то время и в ресторанах кормили по карточкам, но вырезали настолько много талонов, что на один обед уходило чуть ли не десятидневное их количество (мы брали обычно не менее двух первых блюд и не менее трех вторых).

Мы не были трезвенниками, и поэтому без выпивки дело не обходилось. Рассчитывался, как правило, кто-то один, но остальные не считали себя должниками. Никаких денежных расчетов между нами не было, и вот это являлось, пожалуй, главным внешним показателем наших взаимоотношений. Да, кошельки были у нас разные, но фактически деньги были общие. И за все годы, что мы прожили такой коммуной, по этому поводу не было ни одного эксцесса, ни одного недоразумения. Конечно, очень важным было то обстоятельство, что деньги мы тратили только на еду и на редкие развлечения. Одежду, тогда очень дорогую, мы практически не покупали. Это делали, если делали, наши родители, когда мы приезжали на каникулы. Я, например, не имел пальто и все время, почти четыре ленинградских года – осенью, зимой, весной – проходил в офицерском кителе, который мне подарил Толя Дохман, муж моей двоюродной сестры Фани. Однако согласитесь, что такая коммуна далеко не заурядное явление.

Как-то, это было не то в конце сорок шестого, не то в начале сорок седьмого года, мы в очередной раз оказались на мели: месяц был в самом разгаре, но карточки были почти все съедены, а с деньгами были какие-то задержки. Мы ходили голодные и хмурые. И тут мы прочли объявление: есть двухнедельные путевки в дом отдыха в Териоках (так назывался бывший финский курорт, позже переименованный в Зеленогорск). Мы решили, что это помощь сверху и не воспользоваться ею нельзя.

В профкоме по какой-то минимальной цене мы, Марк и я, выкупили путевки в дом отдыха научных работников. После серых общежитейских будней нам показалось, что мы попали в сказку. Приятная, уютная обстановка, белоснежные занавески на окнах, такие же скатерти на столах в столовой, в доме тепло, на территории чистый блестящий снег, по вечерам концерты или танцы. Но главное – это, конечно, трех или даже четырехразовое полноценное питание, очень вкусное и почти что достаточное. Нам даже давали сливочное масло и сыр! Это ощущение блаженства у меня сохранилось на всю жизнь. Но все кончается, и сказка тоже. И вот мы открываем дверь в нашу комнату – тишина, ребята лежат на кроватях и едва поворачивают головы, чтобы посмотреть на нас – берегут силы. Им эти две недели дались нелегко, выкручивались, как могли. Последняя их операция имела стратегический характер – они накупили в столовой талоны на отварную морковку, на которую не требовались карточки, и ежедневно ходили проверять, не стали ли на талоны с такими же номерами давать что-либо приличное, например, мясное.

Я где-то вычитал, что систематическое недоедание, в частности, белого хлеба, приводит к туберкулезу, и первыми признаками заболевания является ежевечернее повышение температуры. Я достал термометр и стал каждый вечер измерять температуру. И что же? Температура была выше, чем 36,6! Все, надо начать готовиться, а главное – подготовить маму. Однако на лекции я решил пока ходить. Но что-то изменилось в моем облике не в лучшую сторону, появилось что-то потустороннее во взгляде, и кто-то из ребят сказал мне: “А почему бы тебе, Юра, не заняться спортом?” Действительно, хуже, наверно, не будет. И я пошел в гимнастическую секцию, тренером которой был Володя Голованов, наш сокурсник, тоже из Ташкента. Он оказался не только отличным гимнастом, не то кандидатом, не то мастером спорта, но и хорошим преподавателем. Когда я первый раз подошел к перекладине, то с большим трудом смог подтянуться один или два раза. Но через две или три недели я уже легко делал многократно подъем с разгибом (склепку), а через пару месяцев я по подготовке уже не отличался от других членов секции, а по силе превосходил многих. Любовь к гимнастике у меня сохранилась на всю жизнь. Температуру тела я больше не измерял.

Я уже писал, что самым тяжелым был 46-й год. В 47-м стало немного легче. Во второй половине года появились слухи о готовящейся реформе – девальвации рубля. Но случилось все неожиданно, во всяком случае, для нас, простых смертных. В двадцатых числах декабря был опубликован Указ, согласно которому с первого января нового года отменяется карточная система, а существующие цены на товары и услуги действуют только несколько дней, включая день публикации Указа. А после, если пользоваться старыми деньгами, надо будет платить в десять раз больше. И тогда же можно будет менять старые деньги на новые, но в такой же пропорции.

Какие-то льготы были для тех, кто держал свои деньги в сберкассе, но студентов, по понятным причинам, это мало интересовало. И люди стали спасать свои деньги. Продуктовые магазины были опустошены сразу. Кое-кому из наших студентов удалось, правда, накупить вина, какие-то продукты, почтовые марки, но большинство, и мы в том числе, остались при своих интересах, то есть со своими деньгами. Полным ходом шло опустошение и промтоварных магазинов, там тоже к концу дня полки были пусты. Я не видел, но очевидцы рассказывали, как обезумевшие люди врывались в магазины, расставляли руки, ложились на застекленный прилавок и орали “Все мое”. В магазинах медицинского оборудования люди усаживались в зубоврачебное или гинекологическое кресло и не вставали до тех пор, пока им не давали чек на покупку этого кресла. Конечно, многие заведующие магазинами, продавцы и другие, имевшие отношение к торговле, воспользовались этой ситуацией и мгновенно обогатились. Но советская власть, безусловно, выборочно, но наказала многих махинаторов, получивших историческое прозвище “декабристы”.

И вот наступило первое января. Мы заходим в наш ближайший районный магазин, что за углом на Московском проспекте, и не верим своим глазам: на прилавках в свободной продаже, без карточек, выставлены сливочное масло, сахар, конфеты, колбаса – неужели мы этого дождались?

Короче говоря, всем стало немного “легче и веселее”7, и прежде всего это почувствовали студенты. Но наряду с этим в головах и поступках некоторых студентов происходили и совершенно необычные явления. С нами все эти годы – и в Ташкенте и в Ленинграде – учился и жил в общежитиях один тихий, спокойный, не очень заметный парень, Жора Шойхер. Самой примечательной у него было одно – сама фамилия. Выдержать ее просто так, без под.ки, было невозможно и все его называли по фамилии, но только с добавкой “Боль”. Вроде, чисто физиологически, он не очень оправдывал такое почетное звание, но после описываемого события, мы тогда все единодушно пришли к заключению, что он вполне его заслужил. И, скорее всего, все ошибались. После окончания четвертого курса, как обычно, все разъезжались по домам, к своим родителям. Жора не был исключением, он уехал и. не вернулся. Долгое время мы ничего о нем не знали, а потом выяснилось, что Жора поступил на первый курс Медицинского института.

1948 был для нас последним учебным годом, годом, который должен был определить судьбу каждого – предстояло распределение. Из предметов последнего семестра меня больше всего заинтересовали два родственных курса: Теория процессов автоматического регулирования и Устойчивость автоматизированных систем. Эти курсы читались очень хорошими преподавателями, и меня заинтриговал тот факт, что такие сложные явления, оказывается, можно точно рассчитать. Я, конечно, не мог предполагать, что это направление окажется главным в моей последующей деятельности.

Сдачу последнего экзамена мы решили отметить, но отметить необычно. Мы пошли в кафе Норд, что на Невском проспекте, заказали бутылку ликера, а в качестве закуски – пирожные всех сортов. Концентрация сахара в ликере была настолько высокой, что от дна к горлышку бутылки “вырос“ красивый сахарный конус. Мы одолели это сладкое пиршество и хорошо его запомнили, настолько, что спустя несколько лет я не мог даже подумать о ликере. Хотя пирожные, если такая возможность представлялась, ел с удовольствием.

Еще до окончания пятого курса нам было предложено выбрать тему дипломного проекта. Можно было взять какую-нибудь типовую тему или предложить свою. Я предложил свою. По наводке одного преподавателя с кафедры Авиационные приборы я разыскал в Публичной библиотеке информацию о том, что в США разработан или разрабатывается прибор, который предупреждает пилота о возможном нарушении нормального обтекания крыльев самолета встречным потоком воздуха, что может закончиться гибелью самолета. Я понял общую идею этого прибора, понял, что в нем используется, в том числе, информация о текущем значении числа Маха, и решил попробовать разработать его в дипломном проекте. Хорошо помню свое настроение, когда возвращался поздно вечером из Публичной библиотеки. Было ощущение, что я уже что-то сделал, и это “что-то” очень важное.

Руководить моим дипломным проектированием взялся декан нашего факультета, заведующий кафедрой, Эдуард Михайлович Идельсон. Мы с ним решили, что для выявления физических и математических основ прибора имеет смысл поговорить со специалистами Центрального Аэрогидродинамического института (ЦАГИ). Институт расположен в Подмосковье, а поэтому преддипломную практику мне следует проходить в Москве. Группа “москвичей” оказалась достаточно большой, я помню, может быть, не всех, но большинство: Миша Туровер, Саша Фуксман, Юра Хованский, Клара Богатырева, Маша Гаврилова, Марина, Толя Стрыгин.

О Саше Фуксмане большой разговор будет впереди. Юра Хованский был малозаметным студентом, но нормальным хорошим товарищем. Он удовлетворял всем формальным требованиям того времени и по окончании был оставлен в институте. И здесь проявились его способности, ранее особо не заметные. Он быстро защитил кандидатскую диссертацию, а после длительной командировки в Китай – докторскую по системам автоматизированной слепой посадки самолетов. Диссертация была полноценной – мне пришлось написать на нее отзыв.

А пока большинство ребят поселилось в Москве в общежитии какого-то института, а некоторые, и я в том числе, у знакомых или родственников. Свободное время мы старались проводить вместе, особо запомнилась поездка по каналу Москва-Волга с остановкой на замечательном пляже, где мы с Машей переплыли довольно широкий канал. Практику я проходил в одном очень крупном приборостроительном КБ, номер которого я не помню, но знаю, что впоследствии оно принимало самое активное участие в приборном обеспечении космических полетов. Моя практика протекала достаточно формально, однако, к моему удивлению, однажды меня вызвал начальник отдела или лаборатории и сделал неожиданное предложение. Он предложил послать на меня запрос в комиссию по распределению молодых специалистов. И как же я поступил? Не долго думая, я. отказался. Почему? Я и сейчас не знаю, чисто эмоциальная реакция. И это при ситуации, когда я не знал и не гадал, каково же будет мое будущее распределение.

Мне по телефону удалось договориться о встрече со специалистом ЦАГИ, занимающимся интересующим меня направлением в аэродинамике. Навстречу мне вышел достаточно молодой человек, который, протянув руку, назвался “Борис”. Я немного удивился, но в тон ему ответил “Юра”. Только потом я понял свою оплошность. Оказалось, что Борис, но только с ударением на О, это его фамилия. Он мне очень помог и показал, как для конкретного самолета, представленного своими аэродинамическими характеристиками, определять критическую скорость, превышение которой вызывает появление локальных скоростей обтекания крыльев воздушной массой, равных или превышающих скорость звука. А это для самолетов того времени, летавших в дозвуковом диапазоне скоростей, было чрезвычайно опасно.

Уже позже, обдумывая алгоритм работы прибора, я посчитал целесообразным выдавать пилоту информацию о допустимом маневре, который будет безопасным для самолета. Для этого прибор, имея информацию о текущих параметрах полета, вычисляет предельно допустимый для данных условий маневр и выдает информацию пилоту в виде светофора. При зеленом свете светофора пилот может увеличивать скорость и выполнять любой маневр, включая пикирование, при желтом свете возможно некоторое увеличение скорости и ограниченный маневр, а при загорании красного света – возможен только прямолинейный полет. Прибор я решил назвать УДП – указатель допустимых перегрузок (в предыдущей главе я говорил, что так назывались талоны на улучшенное дополнительное питание).

В Ростов на последние каникулы я поехал прямо из Москвы. Для меня поездки в Ростов на каникулы всегда были большим праздником, особенно на летние. Для того чтобы ускорить и удлинить эти праздники, я все экзаменационные сессии обычно сдавал досрочно на две, а были случаи, что и на четыре недели раньше срока. И здесь мне неоценимую помощь оказывал мой соученик по группе Наум Пермиловский. Он писал такие замечательные конспекты, так умно и четко, что даже если ты не был на лекции, то и тогда можно было понять любой сложный материал.

Маму я никогда заранее не предупреждал о приезде, и какое это было счастье, я это осознавал даже тогда, зайти в наш двор, подняться на крыльцо, открыть ставни, постучать в окно и услышать голос мамы: “Кто там?” А потом увидеть маму, зайти в квартиру и убедиться, что все на месте и еще раз сказать себе, что так будет всегда и не может быть иначе.

Все дневное время суток я проводил на пляже. У нас всегда собиралась хорошая компания, и ребята, и девушки, было весело и по-молодому интересно. Одурманивающий запах Дона – запах водорослей, жгучее южное солнце, благополучие близких людей, легкое знакомство с девушками, постоянно хорошее настроение – вот ощущение моих летних пребываний в родном городе. На этот раз в обычный мой распорядок было внесено изменение – мне была куплена двухнедельная путевка в Пухляковский Дом отдыха, расположенный в средней части Дона там, где сейчас раскинулось Цимлянское водохранилище, почти море. Отдыхалось мне там замечательно, много купался, катался на лодке, ухаживал за девушками. И получал большое удовольствие, наблюдая, как гнутся весла во время гребли – сила, накаченная гимнастикой, требовала выхода.

Но больше всего мне запомнилось событие, происшедшее при возвращении. Это случилось в станице Константиновка. Дон здесь расширяется, и в средней части его течения образовалась отмель. А на наш пароход с пристани грузили новых пассажиров – заключенных, работавших на строительстве канала Волга – Дон. И волею случая, находясь на палубе, я опять, как и три года назад, оказался свидетелем побега. Один из заключенных, еще не поднявшись на пристань, рванул к реке и поплыл. Два милиционера с наганами в руках бросились за ним, но сапоги и полная амуниция не позволяли им поспевать за беглецом, который, оторвавшись от преследователей, уже переплывал рукав. Милиционеры вплавь почему-то не пустились, а тот уже бежал по отмели. Мы все, затаив дыхание, следили за развивающимся “соревнованием”. И было впечатление, что побег удается. Почему-то милиционеры не стреляли, а беглец, пробежав отмель, уже входил в воду второго рукава, но. из-за поворота выскочила моторная лодка, очевидно, милицейская, и через мгновение человек был схвачен. Его, со связанными руками, ввели на палубу и толкнули ногой в открытый трюм.

Одиннадцатый семестр, дипломное проектирование, начинался с первого октября. Каждому факультету было выделено свое помещение, и работа началась. У меня вроде все принципиальные вопросы были уже решены. Кроме того, во мне еще не угасла инерция летнего отдыха. Поэтому я с удовольствием воспользовался возможностью опять побывать в том же доме отдыха в Териоках, но на этот раз не с Марком, а со своей девушкой, Валей Панченко. Все было так же хорошо, как и в прошлый раз, но еще добавилась романтика.

После того, как я закончил все расчеты и нарисовал принципиальные и электрические схемы, у меня зародилась одна авантюрная идея: а не подать ли мне по этим материалам заявку на изобретение? Мой научный руководитель не был большим специалистом в этом вопросе, и я пошел посоветоваться к заведующему кафедрой конструкций летательных аппаратов доктору технических наук инженер-полковнику Олегу Николаевичу Розанову. Он посмотрел материалы и сказал, что идея моя правильная и что он даже может написать официальный отзыв. И я засел за заявку, формальных правил составления которой не знал, а поэтому писал то, что мне казалось логичным для понимания сути изобретения, то есть, написал не заявку, а черт знает что. И отправил “это” вместе с отзывом Розанова через первый (секретный) отдел в Комитет по делам изобретений. Каково же было мое удивление и радость, когда через месяц я получил Справку о приоритете материалов заявки, признанных не подлежащими опубликованию. Мне, да и не только мне, казалось, что это уже почти авторское свидетельство на изобретение. А на самом деле это было просто подтверждение факта получения моей заявки.

Здесь мне хотелось бы сказать о том, что с процессом изобретательства я уже однажды сталкивался, но сам процесс произошел в несколько необычной форме. Валя сделала курсовой проект – спроектировала какую-то коробку передач и попросила меня посмотреть, все ли в порядке. Я обнаружил полный непорядок – ее конструкция допускала одновременное включение двух различных передач, то есть была полностью неработоспособна. На новое конструирование времени не было – сроки сдачи проекта уже прошли. Я долго смотрел и прикидывал, как можно исправить положение, но кроме коренной переделки конструкции ничего другого сделать было невозможно. С этим я лег спать, но, видимо, и во сне мой мозг продолжал усиленно работать, и среди ночи я проснулся с “фотографией” одной детали. Я тут же нарисовал эту деталь на листе бумаги. Деталь была не очень сложной, но удивительно точно решала проблему – будучи установленной на одну из осей коробки передач, она без изменения конструкции исключала возможность одновременного включения двух скоростей.

За всю последующую изобретательскую и научную деятельность у меня только еще один раз повторился подобный эффект, когда во сне я придумал оригинальный и очень простой графический метод исследования устойчивости нелинейных систем автоматического управления.

В середине срока подготовки дипломных проектов начался важнейший процесс – распределение выпускников института по предприятиям страны. Нам стало известно, что поступило много заявок от ленинградских предприятий, настолько много, что весь выпуск мог бы остаться в Ленинграде. Но на это комиссия, конечно, пойти не могла. Тем не менее, все ленинградцы, имеющие городское жилье, остались в городе. А общежитейцы. Я уже немного подзабыл всю эту процедуру, но помню, что вызывали на комиссию в определенной последовательности, определяемой интегральным показателем успеваемости за все годы обучения, и предоставляли ограниченный, но все же выбор места работы. Однако этот выбор был персонифицирован.

Я не знаю, сколько человек, живших в общежитии, остались в Ленинграде, но их было немало. К величайшему сожалению, которое я испытывал, без преувеличения, всю жизнь, ни один из моих друзей не был направлен на ленинградское предприятие. Леня Чернявский получил назначение в Омск, Марк Одесский – в Подмосковье, в Загорск, Миша Туровер – в Ульяновск. Когда я пришел на комиссию, то председатель с улыбкой сказал мне: “Вы знаете, мы всем выпускникам даем некоторую возможность выбора места будущей работы, но вам мы такую возможность решили не предоставлять – вы направляетесь в ленинградский научно-исследовательский институт, НИИ-49”. Я был поражен и очень рад этому назначению: об этом институте я слышал много интересного и, признаться, не мог о нем даже и мечтать. Вот, оказывается, почему я отказался от столь заманчивого московского предложения. Думаю, что решающей причиной назначения было, скорее всего, не то, что я считался хорошим студентом, а то, что мой дипломный проект чуть ли не признан изобретением. А как же ребята? Они были расстроены. И это было мне очень понятно. Но все же я не мог объяснить даже самому себе, почему они в тот нелегкий день сели за обеденный стол без меня. Но это случилось только один раз.

Однажды меня вызывает к себе Эдуард Михайлович и говорит примерно следующее: “У Вас более 80% отличных оценок и, судя по всему, за дипломный проект Вы тоже получите оценку «отлично». Но диплом с отличием Вам не дадут – у Вас есть тройка, по химии. Ее надо исправить. Я говорил с профессором Анатолием Александровичем Петровым, заведующим кафедрой химии, и он согласился принять у Вас экзамен по химии. Вам не нужно серьезно готовиться к этому экзамену, думаю, что Вам надо знать хотя бы формулу воды”. Формулу воды я помнил и без промедления пошел к Петрову.

Однако все получилось совсем не так, как предполагал Эдуард Михайлович. Анатолий Александрович, еще совсем молодой человек – ему тогда было чуть больше тридцати, увидев меня, минуту помолчал, а затем заявил: “А, так это Вы. Ну, что ж, хорошо, я приму у Вас экзамен. Но только предупреждаю, что Вам надо подготовиться к нему серьезно и очень серьезно”. И я понял, в чем дело. Анатолий Александрович давно “положил глаз” на Валю Панченко и этого особенно не скрывал. И он много раз видел нас вдвоем. Экзамен по химии я не пересдавал.

Работа над дипломным проектом подходила к концу. Обстановка в дипломке была спокойной, даже веселой – много шутили, забавлялись. Подавляющее большинство поспевало к сроку, середине марта, а те, кто немного отставал, либо усиливали темп, либо немного сокращали программу. Леня Чернявский, например, не очень выкладывался в отпущенное время, любил поспать, а небольшой дефицит во времени решил компенсировать чисто “технологически” – с обязательным объемом в 100 листов пояснительной записки он легко расправился, выводя каждую букву записки в размер, приближающийся к размеру букв в детском букваре. Это не помешало экзаменационной комиссии разобраться и в качестве самого проекта, и в эрудиции дипломанта и выставить Лене за дипломный проект оценку “отлично”, хотя вроде рецензент просил “хорошо”.

Оказался в практически безнадежном положении только один человек – самый умелый и самый исполнительный – Саша Фуксман. Саша взялся спроектировать какой-то хитрый автопилот, в голове и схематично в черновиках у него, наверно, все получилось, а вот дальше. Саша начал с проектирования ручки управления автопилотом, потратил на это все положенные пять месяцев, конструкцию ручку не закончил, а самим автопилотом, естественно, даже не запахло. До защиты оставались считанные дни, кто и что такое Фуксман, знали все, а поэтому было срочно организовано подпольное студенческое КБ, и работа закипела. Сашина защита прошла успешно.

Эпопея моей студенческой жизни в Ленинграде подошла к концу. Экзаменационная комиссия приняла решение ходатайствовать перед Москвой о выдаче мне диплома с отличием, несмотря на наличие одной тройки, однако это ходатайство все по той же причине не было удовлетворено. Выпускники получили альбомы, которые начинались с портрета хозяина альбома, а далее шли листы с фото студентов и преподавателей. Этот альбом и теперь со мной здесь, в Америке. В “Астории” состоялся очень памятный выпускной вечер, на который мы откладывали деньги с каждой стипендии. Было весело и, конечно, грустно. Вот и все…

Одна наша выпускница Зина, жена будущего академика и директора Государственного Оптического института, тоже нашего студента, Миши Мирошникова, получившая, как и я, назначение в НИИ-49, не ождая окончания положенного нам месячного отпуска, пошла сразу же оформляться в отдел кадров НИИ. Там она почему-то решила проинформировать начальника отдела кадров о том, что, помимо нее, к ним направлен также выпускник Штеренберг. “Как вы сказали, Штеренберг? Нет, что-то не так. Мы таких не берем”. Я еще жил в общежитии, Зина меня разыскала и рассказала об этом разговоре. Я почему-то должным образом не прореагировал на это “приятное” сообщение, не помчался в НИИ, а поехал домой, в Ростов, где меня уже ждали.

III. ПЯТИДЕСЯТЫЕ

Начало пути

Мама и Инна решили совместить празднование окончания института с моим днем рождения. Пришли, конечно, все родные. Были в нашей семье праздники до этого, были и после, но такого не было. Мало того, что сам по себе повод был значительным – этот сопляк, Юрка, стал инженером, остался работать в Ленинграде, в НИИ, да и само время было замечательным. Послевоенная жизнь постепенно налаживалась, пожилые были живы, молодые обзаводились семьями, детьми, будущее обязательно должно быть добрым, хорошим.

Все были рады, но один человек был счастлив. И это, конечно, была моя мама. Она в одиночку, будучи не очень здоровым человеком, блестяще справилась с труднейшей задачей: в военное и послевоенное время дала образование обоим своим детям (Инна получила диплом врача в 1946). Дядя Гриша тоже имел все основания считать себя не просто причастным к этому событию, но и активным его участником. Он был не только добрым человеком, но и верным другом – не на словах, а на деле помог сыну своего товарища.

Так что все веселились от души. Пили, ели, танцевали до утра. Окна на Газетный переулок были открыты, и из них множество раз неслись хиты того времени: “В жизни очень часто так случается…”, “Эх, путь-дорожка фронтовая…”, “Давай закурим, товарищ, по одной.”, “Не нужен мне берег турецкий.” и другие. Все были пьяными или почти пьяными. Особенно мне было приятно смотреть на хорошо выпившего Марка Шульгина, таким веселым я его никогда больше не видел. Евреи тоже могут гулять, когда на душе светло.

Как и в первый свой приезд в Ленинград, я с вокзала направился на улицу Правды, к дяде Саше. Мне опять была предложена койка, на этот раз до нахождения жилья в частном секторе. Я понял так, что месяц меня могут потерпеть. Я думаю, что пояснений о том, кто был главный в их семье, не требуется.

С некоторым замиранием сердца я направился в НИИ – Суворовский проспект… Но мои опасения оказались напрасными: меня встретили по-деловому, и после короткой беседы начальник отдела кадров НИИ-49 пригласил для встречи со мной одного старшего научного сотрудника: “Вам с ним скучать не придется”. По понятным причинам я не стал выяснять у начальника, почему у него изменилось отношение ко мне. Старшим научным сотрудником оказался Григорий Львович Рабкин. Наша встреча с Григорием Львовичем заняла недолго, около получаса, но, как оказалось, с перерывами она длилась больше двадцати пяти лет.

А пока меня поместили в читальный зал библиотеки, где вместе со мной в ожидании результатов дополнительной проверки благонадежности сидело еще несколько человек. В том числе моя будущая сотрудница, доброжелательная и симпатичная женщина, Нина Яковлевна Третьякова. Важным результатом этого “сидения”, которое длилось около месяца, явилось то, что я тщательнейшим образом проштудировал замечательную книжку американских авторов Лауэра, Лесника и Мадсона “Основы теории сервомеханизмов”. Эта книга удивительно просто описывала сложные процессы автоматического управления и явилась хорошим фундаментом для моей последующей работы. После завершения процедуры проверки моих анкетных данных Особым отделом, я оказался в лаборатории Николая Николаевича Свиридова, которая занималась в то время вопросами координации разработки системы управления БСУ (береговой системы управления) крылатой ракеты “Шторм”.

Григорий Львович был одним из очень немногих в то время сотрудников института, имевших ученую степень кандидата технических наук, и поэтому его группе было поручено проведение теоретической оценки устойчивости и точности создаваемой системы. И со свойственной ему в то время энергией он взялся за эту проблему, с которой в последующие годы едва справлялось специально созданное отделение, численность которого в десятки раз превышала численность группы Рабки-на. Не говоря даже о том, что в составе этого отделения работало примерно двадцать кандидатов наук технических и физикоматематических и имелся колоссальный по тем временам парк вычислительных и моделирующих систем. А у Григория Львовича была группа теоретиков-вычислителей, группа клавишных вычислительных машин, попросту – арифмометров, обслуживающая вычислителей, и два или три техника, которые собирали нечто, называемое моделирующим стендом.

Я был ориентирован на то, чтобы возглавить работы на моделирующем стенде. Но, помимо этого, я был подключен и к расчетам, что, честно говоря, было интересно. Хотя главным моим инструментом в то время была логарифмическая линейка. Так что направление и характер моей работы определились.

Найти отдельную комнату для жилья оказалось не очень простой задачей, несмотря на то, что на улице Маклина, на площадке недалеко от Садовой улицы, которая кем-то и когда-то была выделена для этой цели, всегда стояли люди – и ищущие и предлагающие. Для того чтобы снять комнату, необходимо, естественно, совпадение некоторых условий. Необходимо, с одной стороны, для съемщика, чтобы был подходящий район, умеренная цена, комната, пригодная для жилья, хозяева не алкоголики, согласие хозяина на прописку жильца. Со стороны сдатчика необходимо, чтобы внешний вид съемщика вызывал доверие, а может быть, даже симпатию, чтобы ему не требовалась прописка, чтобы оплата была сделана за несколько месяцев вперед, и другие требования, которые могли быть самыми необычными. Поэтому я ходил на улицу Маклина и неделю, и две и, кажется, три. Два раза вроде все совпало, но в последний момент выяснялось, что хозяйка и не думает освобождать комнату и что она совсем не возражает жить вместе.

Наконец, одна молодая женщина сама подошла ко мне и предложила мне отдельную комнату в двухкомнатной квартире, в которой она жила вдвоем с матерью, в Смольнинском районе, то есть недалеко от института, с пропиской, за 200 рублей в месяц. Мы с ней, звали ее Катя, сразу поехали на Херсонскую улицу, я познакомился с ее мамой, мы друг другу понравились, и я без промедления отправился за своими вещами – все за тем же чемоданчиком.

Правда, после несколько дней моего проживания у Февралевых, такова фамилия была моих хозяев, видимо, с подачи родственников или знакомых, они мне заявили, что, во избежание возможных претензий с моей стороны, они решили меня не прописывать. Прописка у моих родственников исключалась, даже вопрос такой не мог быть поставлен. И я пришел к выводу, что поиск жилья придется продолжить. Но Февралевы были честными людьми, поэтому они, в конце концов, поверили и мне. Кстати, семья Февралевых состояла не из двух, а из трех человек. Третий – брат Кати, Женя Февралев, мой одногодок – в это время еще служил во флоте. Впоследствии я помог Жене устроиться на работу в наш институт, где он проработал высококлассным специалистом-механиком до самой пенсии. Так получилось, что мы всерьез подружились, а последние двадцать лет прожили с семьей Жени в соседних домах.

Перед Григорием Львовичем, а потом уже и перед нами двоими, была поставлена задача создать модель бокового движения крылатой ракеты на участке самонаведения на морскую цель и, таким образом, оценить устойчивость и точность проектируемой системы. Это была совсем не простая задача: я уже говорил об отсутствии в конце сороковых в Советском Союзе вычислительных машин: и цифровых (ЦВМ), и аналоговых (АВМ). Григорий Львович еще до меня решил, что процесс сближения ракеты с целью можно воспроизвести с помощью счетно-решающих устройств, основанных на уже освоенной нашей промышленностью вращающихся трансформаторах (ВТ). Но для моделирования динамики полета ракеты необходимо было в реальном масштабе времени решать дифференциальное уравнение. Для этой цели подошла бы любая АВМ. Но где ее взять, не заказать же в Америке? Мы узнали, что в Институте Автоматики и Телемеханики (ИАТ АН СССР) разрабатывается для собственных нужд какая-то АВМ, и Григорию Львовичу удалось получить чертежи основного элемента этой АВМ – операционного усилителя. Было изготовлено три таких усилителя, на их базе собрана модель ракеты, и в середине 1950 года наш моделирующий стенд заработал. Этот стенд едва размещался в одной большой комнате.

На столах урчали ВТ, которые обслуживались множеством усилителей, подмигивали сигнальные лампы, и на специальном построителе было видно движение цели и нагоняющей ее ракеты. Начальству этот стенд очень понравился, но дальнейшего развития он не получил, так как заказ ”Шторм” по каким-то причинам правительством был закрыт, а аналогичные разработки появились в институте лишь спустя половину десятилетия. Это была первая в институте, а, скорее всего, и во всей нашей отрасли, работа по моделированию подобных систем с привлечением вычислительной техники.

Первая моя заработная плата была установлена в размере 800 рублей. Это было, конечно, очень мало, но на минимальные потребности все же хватало. Через несколько месяцев в институте всем подняли оклады, и я стал получать 1000 рублей. Как же распределялись эти деньги? 200 – плата за жилье, 100 – государственный заем, 180 (или больше) – налоги. Оставалось на собственные нужды около 500 рублей. Трудно, однако примерно через полгода я получал уже существенно больше. Дело в том, что такие организации, как наш институт, занимавшиеся оборонной тематикой, в частности, радиолокационной техникой, имели повышенное материальное обеспечение. Для сотрудников это выражалось в том, что им выплачивалась ежемесячная премия, размер которой зависел от должности и, естественно, был тем больше, чем выше должность. Для инженеров премия доходила до 50% от оклада, и эта добавка была весьма ощутима. Тем не менее, даже после этой добавки деньги у меня не оставались, и маме я тогда еще не помогал. Более того, ограничивать себя приходилось во всем. Я, например, очень любил после работы выпить кружку пива. Сколько стоили другие продукты, я не помню, но большая кружка пива стоила тогда 2 рубля 20 копеек. Так вот, очень скоро я пришел к выводу, что ежедневно я себе такое удовольствие доставлять пока не могу. Моя старшая хозяйка, Прасковья Ивановна, готовила по вечерам очень вкусную жареную картошку, кажется, на свином сале. Пару раз они меня угостили, а потом я попросил, что бы они включили меня во все расходы, связанные с этим блюдом. И освободился от забот о своем ужине. Но, к сожалению, через некоторое время я отказался и от этой замечательной услуги.

Приближалась осень, дождливая холодная ленинградская осень. А я бегаю без пальто, все в том же артиллерийском кителе. Мало того, что прохладно, так еще и не очень прилично. Меня выручает Натан Коган, тоже выпускник ЛИАПа, но годом ранее. Он мне одалживает 1000 рублей, и я в тот же день покупаю пальто и, конечно, шляпу. А как же иначе – ведь я теперь инженер (кстати, опять напрашиваются сравнения: количество инженеров в нашем институте в конце сороковых было меньше, чем количество кандидатов наук в конце восьмидесятых). Но тут происходит чудо – я нахожусь в должниках у Натана всего лишь один день. На следующий день я выигрываю ровно 1000 рублей – по маминой облигации какой-то сталинской пятилетки, которую она мне когда-то дала в пачке с другими облигациями.

Я очень чувствовал отсутствие моих друзей. Мне явно не хватало того ежедневного дружеского контакта, который у нас был в течение шести лет. С замиранием в сердце я поехал в ЛИАП на первую после окончания института студенческую научно-техническую конференцию. Общежитие, почта, самолеты, сама “богадельня” – все было на месте. Не было самого главного – моих друзей. Хотя моментами казалось, что сейчас в коридоре появится родная душа.

Было грустно. Поэтому я был открыт для новой дружбы. Легче всего устанавливались контакты с бывшими лиаповцами, работавшими в НИИ-49. Это были Леша Данилин, Изя Крислав-Крикливый и, немного позже, пришедший на работу прямо в нашу лабораторию, мой соученик по группе Володя Соловьев, добрый парень, верный товарищ на долгие годы. Все они тогда были еще холостыми, и мы часто собирались, немного выпивали, играли в преферанс. Какой-то отдаленный отзвук от прошедшего студенчества.

Проявлялись взаимные дружеские симпатии и с некоторыми из моих новых сотрудников. Прежде всего, я выделю из них Измаила Ингстера, Николая Чередниченко, да и моего непосредственного начальника Григория Львовича Рабкина. Но ближе всех мне стал Женя Ельяшкевич и его быстро образовавшаяся семья. Однако эта близость никогда не переходила в область задушевных (скорее всего, это неточное определение) отношений, характерных для моих студенческих друзей…

Я уже упоминал о том, что после окончания артиллерийского училища Сеня Фиранер получил назначение в Ленинград. Он, в звании лейтенанта, работал на действующем полигоне, в общем-то, в месте не абсолютно безопасном – там проходили боевые испытания новейших артиллерийских систем. Ему, в отличие от меня, сразу же дали комнату в большой коммунальной квартире. Вроде все нормально – служи и расти. Но Сеня решил и, наверно, правильно решил организовать себе запасной жизненный путь – он поступает на исторический факультет заочного отделения Педагогического института. В это время мы с ним довольно часто встречались – ведь оба еще были холостяками, а шлейф наших отношений тянулся издалека и издавна. Телефонов у нас тогда не было, мы приходили друг к другу, но не всегда заставали дома. Вспомнилась одна наша встреча, случайная встреча, лоб в лоб, на улице, кажется, на Садовой. Меня удивил его явно встревоженный вид и еще больше удивили слова: “Юрка! А ты говоришь, Бога нет, но ведь во всем мире есть только один человек, который может мне сейчас помочь, этот человек – ты, и ты же идешь мне навстречу!” Оказывается, он шел на экзамен по французскому языку, которым, по его словам, последний раз занимался еще вместе со мной, в седьмом классе – это все, конечно, для красного словца. Но хочет он, ни много, ни мало, чтобы я пошел и сдал этот экзамен вместо него. Я опешил, но, честно говоря, меня больше смутила не столько моральная сторона этой авантюры, сколько ее выполнимость. “Во-первых, я тоже уже несколько лет не держал в руках французские книги – меня сейчас больше интересует английский, а, во-вторых, мы с тобой совсем непохожие люди и я хоть и офицер, но только лишь запаса”. “Смотри, вот направление на экзамен, здесь нет моей фотографии, а экзамен должен состояться не в институте, а в квартире преподавателя, вот в этом доме” – и он указал на дом, который располагался неподалеку, на противоположной стороне улицы. Преподавателей оказалось двое, и оба – женщины, одна чуть постарше. “Вы знаете, нам неясен уровень вашего французского, какой-то перекос: что-то вы умеете блестяще, а что-то вы вообще не знаете. Мы это связываем с вашим офицерским статусом. Ставим вам четверку”.

В середине лета 1949 я в очередной раз приехал в ЛИАП и, конечно, зашел в общежитие. И тут я случайно встречаю Сашу Фуксмана. Саша продолжал жить в общежитии, несмотря на то, что все наши выпускники разъехались полгода назад. Он, конечно, занимался поиском жилья, и я думаю, что упорно и серьезно, но решиться на какой либо вариант он был не в состоянии. Комендант общежития, Лев Васильевич Зверев, много раз назначал ему последний срок, но выгнать его прямо на улицу пока не решался. Вероятнее всего, он бы его терпел до конца августа, когда должно было начаться заселение общежития старыми и новыми студентами. Времени оставалось совсем немного. Я почему-то думал недолго. “Если ты не возражаешь, я попробую поговорить со своими хозяйками. Вот тебе мой адрес, приезжай завтра”. Я рассказал Кате и Прасковье Ивановне, кто такой Саша, он их заинтересовал, для повышения этого интереса я предложил увеличенную оплату за комнату, 300 рублей. Лев Васильевич вздохнул свободно – Фуксман съехал.

Мне кажется понятным, почему я пригласил Сашу разделить со мной проживание в одной комнате. Даже ценой некоторого ущемления холостяцкой свободы. Первым делом Саша повесил свои часы. Эти часы – простые довоенные штампованные ходики – Саша сделал многофункциональными: по достижении назначенного времени они включали свет в комнате и радиотрансляцию. Попробуй не проснись. В качестве гири он использовал простой кирпич, вес которого для обеспечения точности хода часов был подобран абсолютно точно. Андрей утверждает, что этот кирпич Саша привез из Ташкента.

Другим Сашиным имуществом, а по важности для Саши, скорее всего, первым, был сундучок. В этом сундучке находился инструмент, весьма тщательно подобранный, и то, что особого названия не имеет. Любой человек назовет это барахлом, но Саша с таким определением никогда не соглашался. Что же там было? Там хранились предметы, которые, в принципе, могут когда-либо и для чего-либо пригодиться. Ну, например, коробки и пробки из-под молока, кусочки кожи, пластмассы, металла и т. п. В дальнейшем, особенно после того, как Саша получил свою комнату, диапазон и масштаб собираемого, да и отношение к нему, достигли угрожающих для жизни размеров.

А дела на работе двигались дальше. Причем и тогда, когда я все воспринимал более эмоционально, и сейчас, по прошествии более пятидесяти лет, с высоты своего опыта и наблюдений за другими молодыми специалистами, я оцениваю свои начальные результаты достаточно положительно. Я установил нормальные отношения с сотрудниками, включился во все текущие работы, освоил новую для меня технику, прочувствовал на практике теорию автоматического регулирования настолько, что в течение года-полутора опубликовал две статьи по этому направлению.

Через пару месяцев после начала работы меня вызвали в ЛИАП и вручили авторское свидетельство на изобретение. Значит, моя оценка дипломного проекта оказалась правильной. Ну, а что дальше? Я не имел ни малейшего представления, что такое внедрение изобретения и как его можно организовать. Мне тогда казалось, что сам Комитет по делам изобретений будет этим заниматься, а изобретатель просто должен получить информацию, где и когда изобретение внедрено. И я стал ждать. Однажды, в какой-то теплой компании, я познакомился с военным летчиком и рассказал ему об идее моего прибора. К моему удивлению, он, после некоторого раздумья, сказал, что, по его представлению, он встречался с похожим прибором на каком-то самолете. Тут я понял, что надо торопиться и написал письмо в Комитет по делам изобретений с просьбой сообщить мне, как обстоят дела с внедрением моего изобретения – это было сверхнаивно. Ответ не пришел до сих пор.

В первый же год моей работы я был послан в командировку в Москву в институт, который разрабатывал автопилот для нашего самолета-снаряда. Я должен был выяснить некоторые характеристики этого автопилота. Это было для меня в каком-то смысле почетно и интересно. В Москве, у Сусанны, я встретился с Соломоном Ицковичем, и мне было лестно, когда тот очень удивился тому, что меня, только что начавшего работать, уже посылают в “серьезную командировку в Москву”. И еще я сделал то, что не мог не сделать – я разыскал в Подмосковье, в Загорске, моего друга Марка Одесского. Он уже был женат, появились новые интересы, но мы оба окунулись в незабываемую юность.

В одной из наших разработок возникла задача определения динамических характеристик реально существующего объекта или, иными словами, определение дифференциального уравнения, описывающего этот объект. Григорий Львович посоветовал мне подумать об использовании для этой цели частотных характеристик объекта7. Мне удалось найти достаточно общий подход, который произвел впечатления на специалистов и тут же был опубликован в Трудах НИИ-49 за подписями начальника нашей лаборатории Бориса Афанасьевича Митрофанова, Григория Львовича Рабкина и моей. Уже позже, когда я оказался в Ростове, по инициативе Григория Львовича статья за подписями тех же авторов была опубликована в самом главном теоретическом издании страны по автоматическому управлению, в журнале “Автоматика и Телемеханика” АН СССР.

Через два года после начала работы я получил повышение в должности и в зарплате. Я стал старшим инженером с окладом 1400 рублей. Процедура повышения в то время в институте была сложной, обязательно с участием директора института. С учетом ежемесячной премии моя зарплата превышала теперь 2000 рублей. Значительно позже, когда я стал получать зарплату старшего научного сотрудника, я сделал сравнение этих двух зарплат и выяснилось, что за это время цены на все так поднялись, что те 2000 значили ненамного меньше, а по некоторым товарам даже больше, чем зарплата кандидата наук. Например, “Москвич” в начале пятидесятых стоил 8000-9000 рублей, т. е. меньше моей пятимесячной зарплаты, а самые дешевые “Жигули” в начале семидесятых стоили 5500 рублей, т. е. больше моей годовой “высокой” зарплаты.

Нам с Сашей не повезло. Спокойно и уютно мы прожили на Херсонской у Февралевых только до середины пятидесятого года. Жильцам нашего дома объявили, что дом пойдет на капитальный ремонт. Квартиросъемщикам будет предоставлена минимальная площадь – одна комната на семью в маневренном фонде, а таким, как мы… надо срочно искать новое жилье.

Опять надо было заниматься этим нудным делом. Не сразу, но мы нашли комнату в большой коммунальной квартире на Никольской улице, недалеко от Никольского собора. Саша значительно приблизился к месту своей работы, а я, наоборот, значительно отдалился. Комната принадлежала одной нуждающейся театральной семье. Кто был он, я не помню, но она была балериной Мариинского театра. Ей было уже за сорок, пенсионный возраст, и выступала она уже только в кордебалете. Комната была небольшой, стояла одна, правда, широкая, кровать, на которой мы были вынуждены спать вдвоем. Ясно, что такие условия не могли нас устроить, и я продолжал поиски.

Мне кажется, что я прожил на Никольской не больше двух месяцев, потому что под ноябрьские праздники такси перевезло меня вместе с “имуществом” за одну поездку на улицу Красной Конницы, совсем близко от работы. Комнату, правда, тоже маленькую, мне сдали по рекомендации моего друга, Коли Чередниченко. Саше не имело никакого смысла переезжать вместе со мной, и он остался на Никольской. Прожил он там еще два или три года до тех пор, пока не получил от своего предприятия комнату в коммунальной квартире в новом доме, рядом с работой.

У меня семья

Моими новыми хозяйками стали Евгения Семеновна Иванова и Ирина Васильевна Мехова, ее дочь. Евгения Семеновна, ей в 1950 еще не было 60 лет, относилась к замечательной категории петербургских русских интеллигентов, и это проявлялось и в манере ее разговора, и в отношениях с людьми. Так получилось, что с перерывом я, а затем вся моя семья, прожили в этой комнате десять лет, ну а дружба с Ирой сохранилась на всю жизнь. Здесь у нас родился сын, здесь он пошел в первый класс. Здесь побывали у нас в гостях практически все близкие родственники, а некоторые по несколько раз, и многие друзья. Мой товарищ Сеня, будучи уже женатым, догадался однажды организовать у нас свой день рождения.

У Евгении Семеновны и Иры в Ленинграде, в том числе в нашем доме, проживало большое число родственников, которые, несмотря на скудный достаток, собирались и отмечали все праздники. И мы были обязательными участниками всех застолий. Интересно отметить, что в соседнем доме, в доме 3 по улице Красной Конницы, именно в это время, в начале пятидесятых, жила Анна Андреевна Ахматова. Мы наверняка с ней встречались, но, к сожалению, тогда еще не знали, с кем мы встречались.

Первый мой отпуск в 1950 мало чем отличался от обычных летних студенческих каникул: лето, Ростов, мои родные, Дон. Однако кое-какие отличия были. Прежде всего, я впервые сделал маме по тем временам ценный подарок – подарил часы “Победа”. Мне было очень приятно видеть, с каким удовольствием мама надевала эти часы. Ведь это был первый подарок от сына. “Победу” мама носила долгие годы, до ухода на пенсию, когда ей поликлиника подарила хорошие дамские часы. Но главное событие нашей семьи состояло в том, что я стал настоящим дядей, а Инна, естественно, мамой. В марте месяце родилась Мариночка, и сейчас вся семья крутилась и вертелась вокруг симпатичной пухленькой девочки, очень похожей на своего папу Ланю. Девочка была голосистой и давала “прикурить” и маме, и бабушке. Но это было свое, и все были счастливы.

Весной 1951 года закончила институт Валя Панченко. По предварительному распределению ее оставили в Ленинграде и направили на завод “Автоарматура”, который находился рядом с улицей Красной Конницы. Но затем, из-за отсутствия у нее ленинградской прописки, перед ней извинились и перераспределили в Кемеровскую область, в город Белово. Почему я ей не предложил переселиться ко мне, мне не очень понятно до сих пор. Как потом она мне написала, в Белово она очень быстро, в течение нескольких месяцев, вышла замуж за своего сотрудника. Брак оказался удачным, она родила двух сыновей, причем первого назвала Юрой.

Второй летний отпуск подряд, уже в 1951 году, получить было непросто, но мне очень хотелось, и мне его все же дали. Перед заездом в Ростов я решил побывать в Сочи – мечта всех моих военных и послевоенных лет. Скажу только, что настроение у меня было отличное, здоровье не хуже, и окружающие, в том числе девушки, это чувствовали. Море моих ожиданий не обмануло – оно было восхитительным. Единственным “но” было то, что моя кожа не смогла выдержать большую дозу сочинского солнца, я сильно обгорел, и больше всего досталось моему носу. И с таким носом я попрощался с морем и отправился в Ростов.

В Ростове меня, как всегда, ждали. Мариночка успела подрасти и начала проявлять музыкальные способности. Обычно она давала концерт перед сном, уже лежа в кровати, сама, без всяких просьб и понуждений. Она начинала петь одну за другой самые невероятные для полуторагодовалого ребенка песни. Мало того, что она знала все слова, она абсолютно точно воспроизводила мелодию, и это было удивительным. Концерт обрывался на какой-нибудь ноте, и ребенок засыпал.

Как-то, вроде между прочим, мама и Инна сказали мне, что хотели бы познакомить меня с одной очень хорошей девушкой, соученицей Инниной подруги. Я ответил, что не возражаю, а почему бы нет. На следующий день, а может быть через два дня, я был в спальне, когда ко мне подходит Инна и с заговорщицким видом показывает пальцем на столовую. Я подумал, что это пришла та самая девушка, но оказалось, что пока пришла ее мама. В чем дело? Оказывается, Нонна, так звали эту девушку, отдыхает в Сочи. А причем здесь ее мама? Так, просто, хочет с тобой познакомиться. Немного странно, ну да ладно. Выхожу в столовую, здороваюсь. Маму зовут Саррой Наумовной, еще достаточно молодая женщина, с правильными, немного восточными чертами лица. Пьем чай, едим фрукты, но во мне зреет нечто вроде протеста, и я умышленно допускаю какой-то элемент невоспитанности, кажется, связанный с фруктовыми косточками. Но наше знакомство прошло нормально.

Отпускное время приближалось к концу. Я вовсю наслаждался времяпрепровождением на Дону, купался, загорал. Мой нос получил дополнительную дозу уже от ростовского солнца, не намного менее жгучего, чем сочинское. Вздулся и полез. При его размерах это было прекрасное зрелище. И тут Инна мне говорит, что Нонна приехала, и если я не передумал, то можно было бы встретиться.

Мы встретились на входе в Городской парк. Потом Нонна говорила, что я не отпускал руку от носа, пытаясь укрыть свою “красоту”. Нонна мне понравилась: симпатичная, а, скорее всего, красивая девушка, темные волосы, яркие черные брови, карие мягкие глаза, белозубая улыбка, немного в теле, но в моем вкусе. Инна быстро ретировалась, и мы пошли погулять по городу, по набережной Дона. И как-то сразу я почувствовал, что мне с ней легко и спокойно, и мне показалось, что те же ощущения вызываю у нее и я. Я никогда не отличался особым остроумием, однако Нонна очень часто и от души смеялась, что было мне приятно, а смех у нее был удивительный, гортанный (и поныне, когда мы смотрим что-либо смешное по телевизору или в театре, я получаю больше удовольствия от ее смеха, чем от увиденного или услышанного).

Она немного рассказала о своей жизни и о главном событии – нахождении в немецкой оккупации, во время которой несколько человек ее ближайших родственников погибли. Я невольно подумал, что если бы у меня жена оказалась с такой биографией, то при существовавшем отношении советской власти к людям, оказавшимися на оккупированной территории, первый отдел нашего института быстро бы нашел повод, как от меня избавиться.

Я пошел проводить Нонну до ее дома, мы договорились о завтрашней встречи и на прощание аккуратно поцеловались. Целовалась она как-то тоже необычно, немного боком и очень приятно. Следующие несколько дней (по моему представлению это было пять дней, по нонниному – только три) мы встречались ежедневно и днем, и вечером. Купались, загорали, катались на лодке, гуляли по парку, по ростовским улицам. У меня, конечно, появлялось много раз желание приблизиться к ней как к женщине, но что-то останавливало: то ли боязнь обидеть, то ли боязнь спустить ее с пьедестала чистоты, на котором она по праву находилась. Конечно, если бы наша встреча измерялась не днями, то все могло бы получиться иначе. Один раз она пригласила меня днем к ним в дом. Угостила меня очень вкусным супом с клецками, познакомила с папой, который, правда, был очень занят делами, и наш разговор с ним оказался коротким. Нонна поиграла на пианино, к сожалению, война не позволила ей получить нормальное музыкальное образование, а способности были. Познакомился с братом, Юрой, симпатичным мальчиком, который в тот момент тоже был очень занят, но, в отличие от папы, не делами, а хорошенькой девушкой, Ларой.

И вот я уезжаю. Нонна захотела меня проводить и участвовала в процедуре запихивания в мой багаж максимально возможного количества фруктов и овощей, против чего я безуспешно пытался возражать. Я уезжал, но никаких серьезных разговоров, никаких объяснений. Честно говоря, я даже мысленно не пытался что-то сформулировать. Со всеми поцеловался. До свидания.

Обычное послеотпускное состояние: надо втягиваться в привычную жизнь, а в голове еще образы и события совсем недавнего приятного прошлого. Все нормально. Прошло недели две. И вот я начал ощущать, что мне чего-то не хватает, что я что-то важное упускаю. На самом деле никаких загадок не было: мне не хватало Нонны, и я запросто могу ее потерять навсегда. Да, с такими девушками мне встречаться не приходилось. Она излучала непередаваемое сочетание доброты, непосредственности и привлекательности. И я знал, что ее добиваются не только претенденты, но и некоторые мамы претендентов.

План действий у меня сформировался быстро, и я сразу же начал его реализовывать. Первое, что я сделал – поехал в Первый ленинградский мединститут имени Эрисмана. Прямо в приемной ректора мединститута я написал заявление с просьбой о зачислении на шестой курс моей жены Нонны Матвеевны Рихтер, студентки Ростовского мединститута. Я прошел к ректору, и тот без лишних слов и вопросов наложил резолюцию “Не возражаю”. Это было главное.

Вечером я зашел к своим хозяйкам. Вначале была небольшая заминка. Но, что это были за люди, я рассказывал выше. И они, конечно, согласились. Тем более что, как и в случае с Сашей Фуксманом, я сказал, что за комнату буду платить в полтора раза больше. Все. Осталось дело за “малым” – за согласием главного действующего лица моей авантюры.

И я написал моей возможной невесте письмо с предложением выйти за меня замуж. К своему стыду, я не запомнил слова и выражения в этом письме. (Недавно я спросил Нонну, не сохранила ли она письмо. Она мне сказала, что долгие годы это письмо хранилось, но потом потерялось.) В письмо я вложил, понятно, заявление с резолюцией ректора института. Не знаю, как это назвать точнее: самоуверенностью, нахальством или наблюдательностью и пониманием женской натуры, но я почти не сомневался в том, что Нонна согласится на мое предложение. Одновременно я написал и отправил письмо очень важному действующему лицу – моей маме. Через несколько дней меня вызывают на переговорный пункт. Взволнованный голос мне говорит: “Я согласна, мы с мамой выезжаем”.

Месяц от момента подачи заявления до регистрации брака надо было ждать. Мы этот месяц прожили втроем в моей комнате – Нонна спала с мамой на кровати, а я на раскладушке. Почему-то это время не оставило в памяти почти никаких ярких следов. Единственное, что запомнилось так это то, что было нам не очень просто: все же месяц в таких условиях – это большой срок. Однако Нонна время не теряла, она оформила свое зачисление в институт, и с первого сентября приступила к занятиям.

Приближался день 14 сентября. Накануне мы с Саррой Наумовной поехали в Елисеевский магазин и купили все, что нам было нужно. Приглашенных у нас было немного, в том числе потому, что еще не закончился отпускной период. Поэтому все покупки, включая напитки, мы довезли до дома, пользуясь городским транспортом, на руках. Понятия дефицита тогда еще не существовало. Часов в 12 дня мы с Нонной, в сопровождении единственного свидетеля, Сени Фиранера, отправились в Смольнинский ЗАГС. Провожавшие нас до порога женщины плакали. И я чувствовал, что в этом был смысл.

Остается только вспомнить поименно гостей, состав которых отчасти оказался случайным. Из родственников была только двоюродная сестра Нонны, Лиля Музыкант, приехавшая из Москвы. Из моих друзей – Сеня Фиранер, Изя Крислав и Женя и Майя Ельяшкевичи, на свадьбе которых я был в марте того же года. Нонна пригласила одну свою студентку, имя ее я не помню. Из наших хозяев были Евгения Семеновна и гостивший в это время в Ленинграде ее брат. Да, всего одиннадцать человек, но и это количество едва разместилось в нашей маленькой комнате. Но все это было лишь стандартное оформление далеко не стандартного для меня факта: рядом со мной, и как выяснилось в дальнейшем, на всю жизнь, появилась женщина, подруга, самый близкий мне человек.

Мама Нонны очень быстро уехала в Ростов, и мы начали нашу семейную жизнь. Все было хорошо, а точнее, отлично.

Физическая близость усилила, естественно, взаимное притяжение. По утрам нам было трудно отойти друг от друга, и от этого страдал. будильник. Нонна часто швыряла его на пол, но будильник был, видимо, сделан специально для молодоженов, и он терпел такие издевательства. Другим страдающим, но уже не объектом, а субъектом была сама Нонна. Она постоянно опаздывала на занятия, и от дома до остановки троллейбуса наши соседи всегда видели ее бегущей.

Однако беззаботная жизнь очень скоро закончилась – Нонна заболела. В чем проявлялась болезнь, я не помню, но ей было нелегко, и мы решили вызвать врача из платной поликлиники. Врач смотрел ее недолго, а потом отозвал меня и сказал, что моя жена беременна. Что-то уж очень быстро развиваются у нас события. Ни кола, ни двора, впереди учеба и государственные экзамены, устройство на работу, а тут роды, маленький ребенок. Поэтому естественной была наша первая реакция – сделать аборт. Нонна даже начала принимать какие-то таблетки. Но мы вспомнили, а может быть, нам напомнили, судьбу Раисы Федоровны, которая не захотела рожать первого ребенка и на всю жизнь осталась бездетной. Значит, скоро наша семья станет полной, и это, наверно, замечательно. Все возвратилось на круги своя, но уже с важным подтекстом ожидания чего-то особого.

Мне не кажется, что тогда время двигалось быстро, но, тем не менее, оно шло. Минули осень и зима. Нонна чувствовала себя неплохо, усердно и добросовестно занималась. В конце зимы случилось ЧП – Нонну с кровотечением срочно забрали в больницу. Врачи набросились на нее: “Это вы хотели избавиться от ребенка”. Но потом увидев, с кем имеют дело, успокоились и, главное, все наладили. Надо было быть максимально осторожной, но что делать – экзамены надо сдавать.

Как нормальная мать, Сарра Наумовна решила в этот ответственный момент быть рядом с дочерью и без промедления взять на руки своего первого внука или внучку. Вместе с ней в Ленинград приехала и ее закадычная подруга, Юлия Дмитриевна Джемарджидзе, для нас тетя Юля. Так получилось, что до десятого июня были сданы все госэкзамены, за исключением одного – акушерства и гинекологии. Вечером 14 июня (обратите внимание на эту дату) мы пошли погулять в Таврический сад, благо от нашего дома до него меньше десяти минут хода. Хорошо помню, что мы, как всегда, остановились около никогда не работавшего фонтана с очень выразительной скульптурной группой “Танцующие дети”. И вдруг Нонна начала проявлять некоторое беспокойство, которое сразу же передалось и мне. Все могло произойти в любой момент. Еще раньше мы решили, что лучше всего ей рожать в больнице Эрисмана, больнице при ее мединституте. Но чтобы попасть туда надо было проехать два моста через Неву, которые ночью разводятся. Мы вернулись домой, и Нонне уже не надо было прислушиваться. Да, схватки начались. Мы решили не рисковать и не ждать утра. Через час или полтора она уже была в родильном отделении больницы Эрисмана.

На следующее утро, сразу же по приходу на работу я звоню в больницу. “Да, она родила.” – “ А кого?” – “А кого бы вы хотели?” Я мчусь в больницу и на подходе к родильному отделению издалека вижу Сарру Наумовну и тетю Юлю. Я поднял шляпу, и они поняли, что у нас родился сын.

А свой последний экзамен Нонна сдавала через несколько дней, прямо не поднимаясь с больничной койки. Экзаменаторов было плохо видно за их улыбками, и они поздравили нового врача с удивительно успешной сдачей экзамена по акушерству и гинекологии.

Еще задолго до описанного события, когда нам с Нонной хотелось поговорить с ним или о нем (нашем будущем ребенке), мы, не сговариваясь, называли его (хотя это могла быть и она) Мишкой. Теперь нам предстояло дать имя ребенку официально. Но тут появилась одна помеха. Мы получили письмо от Инны, в котором она писала, что им с мамой очень хотелось бы, чтобы мальчика назвали Овсеем. Но они понимают, что согласиться на это трудно, и поэтому, может быть, нам понравится какое-нибудь имя, начинающееся на О? Конечно, не Остап, но, может быть, Олег?

Понятно мое желание пойти навстречу маме и отдать дань памяти моему отцу. Но хотелось не очень. Тем более что Нонне ни один из предложенных вариантов не нравился. Я видел, что Сарра Наумовна не дремлет и проводит большую “разъяснительную” работу со своей дочерью. Обстановка немного накалилась, но в ЗАГС идти все равно надо. И мы пошли. Не приняв окончательного решения. Люди в ЗАГСе многоопытные, и когда мы зашли в кабинет к инспектору, то она, посмотрев на нас, рассмеялась и сказала примерно следующее: “Все ясно. Вы придумали такое имя, что у вас самих язык не поворачивается его произнести. А как будет жить с ним ваш сын, особенно в детском возрасте и в нашей замечательной интернациональной обстановке?” Ну, что ж, у меня тоже есть два хороших друга – Миша Туровер и Миша Тилес. А, главное, это то, что имя нашему сыну сразу понравилось и, кажется, нравится и поныне.

Нас не просто стало трое – у нас появился маленький ребенок. То, что я не был подготовлен к этому, это понятно. Но немногим более, чем я, была продвинута в этом вопросе и Нонна. Только один месяц прожила у нас Сарра Наумовна, и это был, конечно, важный месяц. “Но больше я не могу, там у меня Мотя. А ты, Нонночка, знаешь, что за папой нужен уход и присмотр – он же отчаянный болельщик футбола”. Это был, пожалуй, первый случай, когда я почувствовал, что с моей тещей полного единения у меня никогда не будет.

Однако и после отъезда Сарры Наумовны мы не оказались в одиночестве. Все наши соседи, жильцы квартиры №17, и, прежде всего, Евгения Семеновна, с величайшей охотой, я бы даже сказал, с радостью, бросились нам помогать. Это была и учеба в уходе за малышом, и помощь в приобретении продуктов, и присмотр за ребенком в наше отсутствие. А, пожалуй, главное – обстановка полного доброжелательства и желания быть полезными в любом деле.

Здесь пришло время хотя бы коротко рассказать о наших соседях. Я уже говорил о Евгении Семеновне. В то время она, бухгалтер, уже была пенсионером, и главной ее заботой был внук Вова, пяти лет, сын вдовой дочери Иры. Ира, тогда еще молодая женщина, немного язвительная и не лишенная остроумия, была далеко не безразлична к мужскому полу, и это воспринималось матерью так, как и следовало – с пониманием. Соседки же по этому поводу подшучивали, причем не всегда беззлобно.

В двух из четырех комнат квартиры, некогда полностью принадлежавшей семье Евгении Семеновне, проживали люди, имевшие между собой родственные связи. В соседней с нашей, третьей от входной двери, комнате, жил постовой милиционер Павел Александрович Леонтьев с женой Александрой Александровной и шести-семи летним сыном Левой. Павел Александрович был тихим человеком, не пившим и не курившим, всегда улыбающимся. Александра Александровна не имела никакого образования, она не умела даже подписываться, но именно она была, после Евгении Семеновны, самым близким для Нонны человеком. В последней комнате жили две родные сестры Павла, Мария и Валентина Александровны, деревенские женщины, и его племянник, потерявший родителей, десяти или одиннадцатилетний Леня. В квартире была только одна уборная, только одна газовая плита, ванна прямо на кухне и некрашеные деревянные полы. Но был абсолютный порядок, и никогда не возникали споры ни об уборке, ни об оплате услуг – главные причины раздоров в коммунальных квартирах. Вот несколько сценок из нашей жизни в то время на улице Красная Конница, дом 5, кв. 17.

Собираемся купать Мишу. Греем воду, я стою на страже с термометром. Подскакивает Александра Александровна, отталкивает меня плечом, локтем щупает воду и смело сажает ребенка в ванночку.

Сегодня дежурит по квартире Нонна и она моет полы в коридоре. “Ты не думай, что если будешь усердно поливать полы, то они станут чище. Для этого существует щетка – три и сил не жалей” – это наставление Александры Александровны.

Мы возвращаемся поздно вечером из театра. Открываем дверь в комнату. Комната освещена мягким светом ночника. Ребенок спит в оцинкованной ванночке, заменяющей кроватку. На столе горячий чайник, укрытый ватной бабой. Тихо и спокойно.

Крутые повороты

Лето 1952. Страна ждала важного политического события – девятнадцатого съезда партии, первого после далекого довоенного восемнадцатого. Будут ли какие либо изменения в стране, и в какую сторону? Большинство верило: будут, и в лучшую. Оптимизм заложен в душу русского народа. Сталин выпустил книгу “Марксизм и вопросы языкознания”, и вся страна самым серьезным образом стала ее изучать. По крайней мере, раз в неделю на всех предприятиях проходили семинары, участники которых гневно обвиняли академика Марра в непонимании основ языкознания и с энтузиазмом вскрывали тот огромный вред, который это непонимание приносит нашему обществу.

Тем не менее я принимаю важное политико-карьерное решение – вступить в члены ВКП(б), так тогда еще называлась КПСС. Несмотря на то, что в этом нет особой необходимости, я все же попробую объяснить этот поступок. Во-первых, в то время я продолжал верить в коммунистические идеалы. Кое-что на эту тему я уже говорил, когда описывал студенческие годы. Да, я видел теперь многие недостатки нашего общества более отчетливо, но хотелось надеяться, что они преодолимы. Во-вторых, большое значение имела общая обстановка. Не говоря о пожилых сотрудниках, фактически все молодые ребята, рвущиеся в науку или мечтающие о карьере, были или старались стать членами партии. И, наконец, в-третьих, еще не выветрилась навеянная романтика революции, и оставалось что-то притягательное в принадлежности к закрытому и элитному сообществу, способному – якобы – принимать самые важные решения. Это было проявление незрелости, но если и поныне я не всегда чувствую себя взрослым человеком, то тогда я был просто мальчишкой. И вот, после прохождения множества комиссий и собеседований, меня принимают кандидатом в члены партии.

Весь предшествовавший год я занимался очень интересной работой. Вместе с Григорием Львовичем мы разрабатывали, а потом отлаживали систему автоматики опытного образца “Рея”, радиолокационной системы управления торпедной стрельбой для торпедных катеров. Запомнился последний день перед сдачей опытного образца системы государственной комиссии. Нам не хватило, как обычно, одного дня для окончательной отладки системы, и мы работали круглые сутки. Наладили и сдали. Потом начались натурные испытания в Финском заливе, и это для меня было особенно интересно. Шутка ли – на сверхскоростном (для того времени) торпедном катере, в открытом море проводить опытные стрельбы по движущимся мишеням. А какие ощущения приходится испытывать, когда катер на полном ходу совершает крутой поворот! Но.

В море я вышел всего лишь пару раз. А потом Григорий Львович сделал так, что я перестал участвовать в испытаниях, которые длились достаточно долго и перешли на 1953 год. Это было сделано, безусловно, умышленно, и его расчет оказался правильным. Я был этой ситуацией недоволен и поэтому согласился на предложенный мне перевод в другую группу нашей же лаборатории. В этой группе осваивалось новое техническое направление – магнитные усилители. Мне было поручено разработать на основе магнитного усилителя типовую следящую систему для управления антенной РЛС. Срок сдачи работы – весна следующего, 1953 года.

Как обычно, весной приказом по институту был объявлен очередной набор в аспирантуру. Я не строил себе никаких иллюзий, я ни на минуту не забывал, что я – еврей, но все же решил заявить о себе. А почему бы и нет. Я уже отработал три года, выполнил несколько ответственных и сложных работ – стал старшим инженером, имею несколько печатных научных работ и одно изобретение. Формальный набор достижений был достаточным.

Я пошел к заведующей аспирантурой Татьяне Сергеевне Галибиной, с которой был знаком. Она была умной женщиной, сидела на своем месте и отлично владела правилами игры. “Вам еще рано, время еще не пришло.” Никаких обещаний, но все же время может прийти. А я всегда был оптимистом. Хотя все равно расстроился, когда через несколько дней встретил своего товарища Лешу Данилина. Он работал конструктором, никакого отношения к науке не имел и, соответственно, об аспирантуре даже не думал. Но он знал о моей мечте. Поэтому, глядя в сторону, он мне рассказал о том, как Галибина в течение часа уговаривала его подать заявление о приеме в аспирантуру. С трудом, но уговорила.

Нонна прекрасно справлялась со своими материнскими обязанностями. Сказать, что я глубоко проникся отцовскими чувствами, было бы неправдой. Да, конечно, чувства были, но как-то со стороны. Нонна не может забыть одну нашу летнюю поездку в Петергоф. Погода была отличной, такое же было настроение, ну а красота фонтанов! Мы немало походили, немного устали, и только тут я обратил внимание на то, что ребенка все время несет на руках Нонна, а я всего лишь сумку с продуктами и запасными пеленками. И во мне взыграло чувство справедливости: “Знаешь что, Нонночка, давай поменяемся барахлом.”

Нонне очень хотелось показать своего сыночка родителям и родственникам, а заодно хоть немного отдохнуть – год был для нее очень и очень нелегким. Поэтому, в ответ на приглашение, она хватает двухмесячного Мишу и летит с ним в Ростов. Потом она рассказывала, что полет оказался очень неспокойным, самолеты тогда были еще небольшими, всех пассажиров укачало, многим было нехорошо. Но наш беспокойный сын требовал дополнительной укачки, и, к удивлению страдающих пассажиров, Нонна ходила взад вперед по проходу самолета и качала ребенка.

А меня примерно в это время тоже качнуло. Неожиданно хорошо качнуло в сторону удачи. Мне сообщили, что моей семье выделили комнату. Несмотря на то, что по условиям распределения я не должен был претендовать на получение жилья, я, как и другие молодые специалисты, еще в 1949 году, записался на прием к заместителю директора. Он был очень вежлив, не сказал категорическое “нет”, но абсолютно ничего не обещал. И вот теперь, без каких-либо дополнительных просьб с моей стороны, мое начальство проявило внимание, и мне дали освободившуюся комнату в самом лучшем институтском доме довоенной постройки, расположенном на 8-ой Советской улице, рядом с институтом.

В этом доме, имевшем неофициальное название “господский”, жил не только директор и многие из руководства института, но и некоторые важные начальники городского масштаба. В частности, в одной четырехкомнатной квартире на втором этаже еще недавно жил Г. Кедров, который был одним из высших руководителей Ленинградской области при Петре Попкове, послевоенном 1-м секретаре Ленинградского обкома. И вместе с Попковым и другими руководителями Ленинграда по “ленинградскому” делу он был репрессирован и расстрелян. Его семью вышвырнули из квартиры. По существовавшим тогда правилам игры квартиры репрессированных давали тем, кто их репрессировал, то есть сотрудникам КГБ. Но, по меркам того времени, “заслуживший” такое поощрение подполковник КГБ, не тянул на четырехкомнатную квартиру, и ему дали только две комнаты из четырех, в которые он и вселился со своей женой и двумя сыновьями подросткового возраста.

В этой квартире я и получил комнату. Я никакого участия в репрессиях, конечно, не принимал, но именно мне была уготована “честь” жить в одной квартире с кагэбешником, и в какое время! Моя комната, жильцы дома ее назвали “веселенькой”, площадью порядка 12 кв. метров, имела удлиненную форму и располагалась над аркой прямо напротив входа во дворик дома. Ее “веселость” я испытал потом, а пока с радостью попрощался с Красной Конницей и обитателями квартиры №17. Без особого труда, вещей еще было совсем мало, но все же с помощью моего товарища и бывшего хозяина, Жени Февралева, переехал в, наконец-то, собственную комнату.

Радость была, но душа моя была далеко на юге, в Ростове. Дел на работе много, разработка порученной мне системы шла туго, но все же очередной отпуск мне дали, однако, с условием – если вызовут, то немедленно возвращаться.

И вот я опять в Ростове. Впервые в статусе и мужа, и отца. Кочуем от Социалистической, дома родителей Нонны, до Газетного, дома моей мамы, и обратно. И, конечно, все многочисленные тогда родственники с обеих сторон горят желанием посмотреть на новую семью и, прежде всего, на творческий результат нашего годичного отсутствия. В этот “результат” сразу же и по уши влюбились две девушки: двухсполовиннойлетняя Мариночка и шестилетняя Юлечка. Было забавно наблюдать, как они одновременно тянули к себе коляску, и каждая из них считала, что только она имеет право катить ее дальше.

Но, к сожалению, вызов с работы все же пришел, и очень скоро, и мы всей семьей отправились в обратную дорогу. Наша семья, однако, расширилась. Сарра Наумовна, несмотря на то, что Нонна в ближайшее время не собиралась и не могла работать, как, впрочем, и на то, что нас ожидает в Ленинграде небольшая и не очень удобная комната, наняла няню. И эта женщина ехала с нами в Ленинград.

А в Москве завершил свою работу партийный съезд. В то время телевизоров почти ни у кого не было, вся живая информация шла из газет, радио и кинохроники. Благодаря кинохроники мы видели, что Сталин заметно округлился, но выглядел неплохо. Его речь, которую с нетерпением ждали, почти не касалась внутренних проблем и была посвящена новой фазе борьбы за мировое коммунистическое господство. Лидеры всех коммунистических партий и государств внимали указаниям вождя. В том числе и Мао. Почему-то мне тогда подумалось, что он недолго еще усидит на вторых ролях. И действительно, это был его последний приезд в Москву. Через несколько дней после закрытия партийного съезда к нам в институт на закрытое партсобрание пришел делегат съезда, первый секретарь Смольнинского райкома партии. С ненаигранным восторгом он рассказывал нам об удивительной активности Иосифа Виссарионовича. Все дела в президиуме съезда и многие записки проходили через него, причем он не сидел неподвижно на своем месте, а очень часто перемещался по президиуму и беседовал с членами президиума. Сталин был в достаточно хорошей форме, чтобы разыграть последний акт трагедии.

Обычно с новыми жильцами в коммунальной квартире уже проживающие соседи сразу же знакомятся, проявляют какое-то внимание и радушие. Ничего подобного. Сквозь зубы наши соседи ответили на наше приветствие, улыбки удостоился только наш малыш. Ну что же, если так, то так. Мы вселились в свою собственную комнату, ни от кого не зависим, у нас есть дела и у нас есть радость, которую никто не отнимет. На самом деле все оказалось значительно хуже. И началось с кухни и ванны, с главных арен женской деятельности. Любые мелкие гадости, на которые хватало ума и возможности Петровне, так звали жену кагэбешника, она старалась сделать так, чтобы помешать обычным хлопотам молодой женщины. Если, например, она видела, что Нонна собирается готовить, она тут же занимала все свободные горелки газовой плиты. Если она замечала, что Нонна собирается постирать или помыть ребенка, то тут же заскакивала в ванну и запиралась. Много раз она обрезала веревки, на которых висели пеленки и т. п.

Возможно, к двум причинам такой ненависти: мы заняли комнату, на которую они рассчитывали, и мы – евреи, добавилась третья – в квартире появился совсем лишний человек, нянька. Я собирался поговорить с мужем Петровны, но он меня опередил. Однажды он приглашает меня к себе и говорит, что ему очень не нравится то, что ко мне ходит много евреев. Я ему ответил, что это не его, а мои дела. “Вот я и боюсь, что это станет твоим делом.” Лет десять спустя, когда я уже преодолел “крутые повороты” (вначале я написал “все”, но потом понял, что это будет неправильно), кто-то из моих сотрудников спросил меня: “Ты что же, не узнаешь?” и назвал мне имя одного техника нашей лаборатории, молодого симпатичного парня, который мне всегда очень доброжелательно улыбался, но дел я с ним никаких не имел. “А почему я должен его узнавать, кто он такой?” – “Да, как же, ведь он сын” и назвал мне фамилию и место работы моего “доброго” соседа. Желания поговорить с ним и выяснить судьбу отца и всей его семьи у меня не возникло.

В конце 1952 года у меня заметно продвинулась моя разработка – система “задышала”. Меня вызывает мой начальник лаборатории и предлагает отгулять оставшуюся часть прошлогоднего отпуска, который прервался в Ростове. Оставалось две недели отпускного времени, жизнь у нас была скученнонапряженная, и, после обсуждения с Нонной, я согласился. Тем более, что на самое начало января следующего года в профкоме имелась путевка в дом отдыха на Карельском перешейке, а я тогда был большим любителем зимних видов спорта.

Дом отдыха располагался в самом центре разрушенной линии Маннергейма, от поселка Кирилловское надо было еще пару часов ехать специальным поездом-подкидышем. Отдыхал я неплохо, хотя и попал в компанию изрядно пьющих. Но на морозном воздухе, да еще на лыжах хмель выветривается быстро. Настроение было отличное, но. оно закончилось сразу же после того, как до нас дошло сообщение о разоблачении врачей-вредителей. Окружавшие меня люди встретили это сообщение с легким негодованием в адрес врачей и без труда заметили, что большинство из них носят еврейские фамилии. В основном реплики были типа: “И чего этим гадам не хватало”.

У меня же все внутри перевернулось. Я понял, что это – несчастье, и его последствия не за горами. И ничего лучшего не придумал, как во время нашего очередного застолья крепко напиться. Последствия оказались неожиданными. У меня отказали тормоза и, когда я вышел на улицу и увидел запряженные сани без кучера, я вскочил в них и погнал лошадь. Меня, видимо, достаточно быстро остановили, и сквозь алкогольную пелену я увидел удивленные лица и услышал слова, запомнившиеся мне на всю жизнь: “Первый раз вижу пьяного еврея”.

Обстановка в стране, в городе и на работе накалялась. Выходя на улицу, пользуясь городским транспортом, а другого транспорта тогда практически ни у кого не было, ты абсолютно не был гарантирован от того, что не получишь порцию оскорблений, окрашенных ненавистью. На работе внешне было вроде спокойно, но я не раз замечал, что после того, как я подходил к группе беседующих сотрудников, сотрудников моей лаборатории, разговор мгновенно прекращался. Ну а дома, естественно, лучше не стало.

Однако ни в нашем институте, ни, по доходившим слухам, в других организациях, каких-либо административных мер против евреев пока не предпринималось. В феврале должны были состояться очередные выборы в Верховный Совет и, видимо, центральное руководство дало указание местным властям пока воздержаться от активных действий, хотя не исключаю того, что не всем им удалось “воздержаться”. Выборы состоялись, если мне не изменяет память, 18 февраля и, буквально, на следующий день на доске объявлений института был вывешен первый приказ. Точную формулировку приказа я не помню, но смысл был очень простой: в связи с сокращением объема работ уволить следующих сотрудников. Видимо, какой-то элемент маскировки им был почему-то необходим, и среди десятков еврейских фамилий в приказе фигурировало и несколько нееврейских.

Меня в приказе не было. Но приказы стали появляться почти каждый день. Из моих друзей уже были уволены Женя Ельяшкевич и Измаил Ингстер. Причем, должен сказать, что и тот, и другой были ведущими, всеми уважаемыми и очень нужными институту специалистами. Чтобы не расстраиваться, я не ходил читать “проскрипционные” списки, а продолжал работать. Как раз в это время я закончил разработку своей системы и успешно сдал ее комиссии.

К концу февраля и началу марта почти все евреи оказались уволенными. Среди немногих неуволенных был и Григорий Львович Рабкин. Его уволить в тот момент было нельзя, так как он один обеспечивал функционирование нашей аппаратуры на испытаниях системы “Рея”. Наконец-то, очередь дошла и до меня. Почему-то я не запомнил один очень важный момент: произошло это до или сразу после смерти Сталина. Меня по телефону приглашает к себе начальник отдела кадров Павел Николаевич Жучков и сообщает, что я с группой специалистов перевожусь на постоянную работу в ОКБ ростовского завода п/я 114, где, помимо других разработок нашего института, будет осваиваться серийное производство системы “Рея”.

Говорить мне было нечего, и поэтому на некоторое время в кабинете воцарилось молчание. “Да, директор института почему-то хотел с вами поговорить. Поднимитесь к нему”. Разговор с директором Николаем Авксентьевичем Чариным тоже был недолгим. Я его хорошо запомнил – это понятно, хотя и не дословно. “Мы решили сохранить группу нужных нам специалистов и вас в том числе. Вам придется переехать в Ростов, где, по имеющимся у нас сведениям, живут ваши родственники. Вы, конечно, можете отказаться от перевода, но тогда я буду вынужден вас уволить”.

Смерть Сталина стала важным событием для каждого человека. Это правда, что большинство людей восприняли уход Сталина, как личную трагедию. Многие же, особенно женщины, плакали не только дома, но и в общественных местах. В моем окружении практически не было людей, явно его ненавидевших. Помню только, это было в конце сороковых, поразившее меня резкое высказывание о Сталине моего двоюродного брата Марка. Как это так, почему? И вот даже теперь, после того как я только что, на своей шкуре, испытал “мудрую” сталинскую национальную политику, я не радовался смерти Сталина.

Пожалуй, два чувства были превалирующими: растерянность и любопытство. Да, любопытство – ожидание с интересом, с большим интересом, а что будет дальше? Примерно такое же неуместное чувство я испытывал в самые критические моменты описанных выше ситуаций в 1942 году. Только несколько позже, после двадцатого съезда партии, я понял, какой это был счастливый случай – смерть тирана. Лично для меня дата смерти Сталина была в каком-то смысле символична – ровно десять лет назад, день в день, 5 марта 1943 года умер мой отец.

А пока что надо было реализовывать другой “счастливый случай” – перевод (ссылку) в Ростов. (Много лет спустя я понял, что кавычки здесь совершенно не уместны. Действительно, судьба мне, а вернее нам, подарила несколько незабываемых лет жизни в родном городе, в окружении самых близких, самых дорогих людей.) Надо было собираться и уезжать. Как раз в этот момент у нас гостил Матвей Семенович, отец Нонны. Он очень спокойно отнесся к случившемуся и, видя наше расстройство, заявил: “Будем считать, что щуку бросили в море”. У меня нет никакого желания сваливать свою вину на чужую голову, но, безусловно, Матвей Семенович повлиял на то, что я даже не попытался оставить за собой “веселую”, но, все же, свою комнату.

Это эмоциональное решение мне потом обошлось дорого. Никто из других переводимых в Ростов специалистов, а нас всего было пятеро, свои жилье не сдали, у них даже мысли такой не было. Кстати, кто же были эти еще четверо? Ефим Львович Златкин, начальник ведущего отдела – разработчика РЛС, лауреат Сталинской премии; Михаил Александрович Яковлев, ведущий специалист по приемо-передающим устройствам, лауреат Сталинской премии; Август Замюэлевич Вейп, ведущий инженер-конструктор; Василий Никифорович, старший инженер отдела нормализации и стандартизации. В чем же были их “грехи”? Ну, Златкин попал в этот список на “законном” основании – он еврей. Яковлев, удивительно приятный, толковый и увлекающийся человек, имел среди своих предков кого-то из болгар. Вейп был просто латыш. А вот Василий Никифорович был настоящей “контрой” – на какой-то очередной партийной чистке, лет двадцать назад, его исключили из партии за “пассивность”. Все “ссыльные” были достойными людьми, и в тесном общении мы провели несколько ростовских лет.

Выехали мы из Ленинграда 18 марта. После смерти Сталина прошло всего две недели. Но эти недели были необычными – как после весенней грозы чувствовалось некоторое затишье, может быть, некоторое умиротворение. Но затишье перед чем? Никто не мог предсказать дальнейшее развитие событий даже на ближайшие месяцы.

Завод п/я 114 располагался в Северном поселке, на северной окраине Ростова. Трамвай туда, слава Богу, ходил, трамвайная остановка, в то время предпоследняя, располагалась почти напротив проходной завода. Но нормально перейти здесь дорогу в тот мартовский весенний день было невозможно. Главный инженер завода, Александр Сергеевич Ильин, глядя на мои выше колен грязные брюки, сказал: “Первое, что вы должны сделать – это купить резиновые сапоги”.

Завод и обслуживающее его ОКБ были новыми, но уже нормально функционирующими. Основной продукцией завода были радиолокационные станции “Нептун”, главным конструктором которой и был наш Златкин. Именно за эту станцию ему была присуждена Сталинская премия. РЛС “Нептун” в то время была одной из самых широко распространенных станций. Помимо военных кораблей, “Нептун” устанавливался на многих гражданских, в том числе и на рыболовецких судах. Причем не только Советского Союза. ОКБ технически и технологически обслуживало производство РЛС, участвовало в их настройке, регулировке и сдаче заказчику. Теперь же заводу и ОКБ предстояло освоить новую, более сложную систему “Рея”.

Коллектив ОКБ в основном был молодежным, мне кажется, что средний возраст не превышал 25 лет. Костяк ОКБ составляли бывшие сотрудники одного из московских НИИ, добровольно переехавшие сюда, видимо, в расчете на более быстрый служебный и материальный рост. Но было много молодых специалистов из ростовских и украинских вузов. Сотрудники лабораторного отдела ОКБ встретили меня хорошо, можно даже сказать, тепло8. Несмотря на мои 27 лет и очень моложавый вид, многие из них почему-то долгое время обращались ко мне на “вы”. Существенной особенностью нашего общения было то, что почти все мы жили в заводских домах одного поселка, Северного поселка, в черте которого и находился наш завод. А главное, мы тогда были так молоды.

Ростов-на-Дону – южный город. Я всегда любил тепло. Мечтая в детстве попасть в Африку, я, прежде всего, представлял себе замечательную африканскую жару, как одну из самых привлекательных черт этого континента. Однако лето 1953 для меня, так же как и для всех наших ленинградцев, стало тяжелым временем. Оказывается, я совершенно отвык от настоящей жары. Рабочий день мы проводили за закрытыми дверями. в трусах. Обедать я ходил домой, всего пять-семь минут. Но каждый раз для того, чтобы выйти из помещения на улицу, где парил нестерпимый зной, нужно было собрать всю свою решимость. Понятно, с каким удовольствием, с какой радостью в выходные дни, с мая по сентябрь, мы ходили купаться на пляж на родной с детства левый берег Дона. В последующие летние времена я уже не испытывал неприятных ощущений от ростовской жары – наступила или, скорее, вернулась адаптация.

Зачислили нас на работу сразу же, сохранив наши оклады и должности – так требовал приказ министра, согласно которому был осуществлен наш перевод. К сожалению, фактическая наша зарплата значительно уменьшилась, так как заводские премии были нерегулярны и в несколько раз меньше, чем институтские. Жилье тоже было предоставлено без промедления всем, кроме семейных. А семейным оказался, как я уже писал, только я один. Около месяца мы прожили на улице Социалистической, в квартире родителей Нонны. И до, и после наши взаимоотношения с родителями были нормальными, но во время. Даже по мнению Нонны, неизвестно, чем бы закончился наш брак, проживи мы вместе с родителями еще месяц.

Квартиру нам дали на третьем этаже двухкомнатную, с двумя балконами, но не отдельную. Еще в одной комнате жила молодая семья из трех человек. Жилищные условия были значительно лучше, чем в Ленинграде, однако я ожидал другого. Нонна достаточно быстро устроилась на работу, и поэтому мы жили вчетвером – четвертой была няня. Их у нас сменилось в Ростове несколько человек, но последней и дольше всех проработавшей была Агриппина Яковлевна. Это была настоящая няня, с которой нам очень легко жилось, а, главное, у нее с Мишей была взаимная любовь.

Наш сынок, к моему большому удовольствию, сразу же, с двух-трех месячного возраста, проявил интерес к физическим упражнениям и с охотой демонстрировал свои достижения. Еще в Ленинграде, даже на Красной Коннице, Миша хватался за вытянутые указательные пальцы с такой силой, что продолжал висеть на них и тогда, когда я поднимал руки на уровень своих плеч. На Северном поселке мы с ним разучили несколько трюков на трехколесном велосипеде, и он на нем выезжал, иногда задом наперед, из одной комнаты в другую, где сидели гости, с видом и важностью циркового артиста. Однако в литературном плане он явно не блистал. Когда гости просили его рассказать какое-нибудь стихотворение, он с охотой залазил на стул и начинал: “Идет бычок, шатается.” – “Молодец, а теперь расскажи что-либо еще”. – “А можно еще раз про бычка?” – “Конечно”. И так продолжалось, к удовольствию гостей, несколько раз. Что поделаешь, значит, не будет наш Миша гуманитарием, быть ему, как и его отцу, инженером.

Нельзя сказать, что сотрудники ОКБ были перегружены, скорее наоборот. С большим удовольствием, в обеденный перерыв и после работы, мы забивали козла, а вечером, перемещаясь в чью либо квартиру, играли в преферанс, с обязательной, конечно, выпивкой. С охотой ездили на сельхозработы в хозяйства, расположенные, как правило, за Доном, уже в кавказском направлении. Но свою основную работу мы выполняли, и выполняли хорошо.

Немного о сфере моей деятельности. Вначале мне была поручена разработка пультов настройки и регулировки некоторых приборов аппаратуры “Рея”. Затем, в связи с продолжающимся расширением условий использования РЛС “Нептун”, я возглавил разработку проекта перевода этой станции на другие источники питания. Иногда я сам находил себе работу. Так, используя еще свежий опыт работы с магнитными усилителями, я разработал на их основе и собрал генератор для бесконтактного счетчика работы аппаратуры. Были и другие небольшие работы. Но самой интересной и перспективной из них для меня стала разработка прибора – приставки к РЛС “Нептун” – реализующего в этой станции режим секторного обзора.

Дело в том, что РЛС “Нептун” имела только один режим наблюдения за окружающей обстановкой – режим кругового обзора, когда на экране индикатора с заданной частотой, частотой вращения антенны, высвечиваются окружающие станцию объекты. Однако существует в радиолокационной практике и другой режим – режим секторного обзора, когда антенна колеблется относительно заданного направления в заданном угле. При этом объекты в выбранном секторе чаще облучаются лучом антенны и, соответственно, лучше выявляются. Реализация такого режима требует серьезных конструктивных решений и существенно повышает стоимость РЛС. Поэтому в “Нептуне” этого режима не было. И вот мне приходит в голову идея, как, практически ничего не меняя в конструкции станции, ввести этот столь нужный режим. Для этого было необходимо сконструировать небольшой, размером с коробку для обуви, прибор-пульт и соединить его кабелем с центральным управляющим прибором станции.

Я доложил об этом предложении начальнику ОКБ, он все понял и тут же выделил конструктора для разработки конструкции прибора и техника для проведения отладочных и экспериментальных работ. Работа пошла, конструктор оказался толковым, и через месяц-два мы с техником Григорием Федоровичем Проником уже подключили наш прибор к постоянно действующей на заводе РЛС.

Проник всю войну провоевал танкистом, участвовал в десятках кровопролитных сражений, под ним сгорели три или четыре танка, был награжден многими боевыми орденами. Закончил войну в звании капитана. За какое-то сражение, в котором Проник уничтожил несколько фашистских танков, его представляют к званию Героя Советского Союза. Но наградные бюрократы Героя ему не дали, а награждают орденом Ленина.

Мы быстро провели все наладочные работы, и наша система заработала так, как мы и ожидали. Начальство было очень довольно и решило провести натурные испытания в реальных условиях на действующем корабле. Азово-Черноморское пароходство предложило нам корабль “Онега” типа река-море, совершавший пассажирские рейсы между Ростовом и портами Черного моря. Была уже вторая половина сентября 1955-го, сезон пассажирских перевозок подходил к концу, “Онеге” предстоял последний рейс до Мариуполя и обратно. Нам с Григорием Федоровичем выделяют каюту первого класса, питались мы вместе с капитаном, настоящим морским волком, имя которого я, к сожалению, забыл. Почему-то особенно запомнился наваристый флотский борщ, удивительно вкусный и ароматный. Поездка оказалась комфортной и очень интересной. Помню ночь, когда мы шли по Азовскому морю вдали как от северного, так и от южного берегов. Основным навигационным устройством на корабле была РЛС “Нептун”. Мы предложили капитану включить секторный обзор. Он сам выбирал направление и угол обзора и с удовлетворением отмечал удобство и эффективность прибора. Мы в восторге. В Мариуполе мы простояли полдня и легли на обратный курс, в Ростов. Здесь я должен напомнить читателю, что Азовское море мелководное, и даже очень: большие пароходы плавают по нему, перемещаясь строго по вырытому судоходному каналу, который, конечно, сверху не виден. И где-то посредине моря наш морской волк допустил какую-то ошибку в прокладке курса, и мы. сели на мель. Через несколько часов к нам на выручку подошел сухогруз, перебросил мощнейший трос, начал нас стягивать с мели и – сам благополучно сел на мель. Только примерно через сутки мы продолжили наш путь. Капитан написал хороший отзыв на наш прибор, а мы оставили прибор на “Онеге” для постоянного использования – так предусматривал наш договор с пароходством. Открывалась перспектива широкого внедрения моего предложения, так как таких РЛС, находившихся в эксплуатации на кораблях различного типа, была не одна сотня, и производство их продолжалось. Но, во-первых, главный конструктор Златкин к этому времени уже уехал из Ростова в Ленинград, и организовать массовое производство приборов, их рекламу и сбыт было бы сложнее, чем если бы он был здесь, рядом. А, во-вторых, и это главное, мои интересы в этот момент уже были далеки и от этого прибора, и от завода, и от Ростова.

Дорога выпрямляется или наоборот?

В середине пятидесятых все мои и Ноннины ростовские родственники были живы и здоровы. Наше появление в Ростове, несмотря на его вынужденность, было встречено близкими с радостью. Но эта радость требовала постоянной подпитки, то есть визитов. Чем мы и занимались почти все свободное время. Вот один штрих. Суббота или воскресенье. Едем на трамвае с Северного поселка через весь город на Газетный переулок, к моей маме. Трамвай № 9 или 13, пассажиров много, и почти все они одновременно говорят, и говорят по-южному громко, никого не стесняясь. Очень часто кондуктор оказывается знакомой по предыдущим поездкам и она, во всеуслышание, объясняется в любви нашему Мише.

Теперь я сожалею о том, что не всегда был, мягко говоря, инициатором подобного проведения времени.

Хочется вспомнить о самых старших, дедушке и бабушке Нонны со стороны отца. Дедушка, как и оба моих дедушки, был ремесленником – не знаю, как правильнее сказать: слесарем- жестянщиком или скобяных дел мастером. В это время он уже не работал и, несмотря на то , что у них в Грозном была своя квартира, основное время они с бабушкой проводили у своих детей. И возраст, и среда обитания, конечно же, определяли круг их интересов. Это были простые милые люди, и я жалею о том, что дальше обычных общих вопросов и вопросов о здоровье мои разговоры с ними не заходили. А ведь они были представителями далекой середины девятнадцатого века. Их соприкосновение с современной жизнью вспоминается с улыбкой. Вот, например, один эпизод. У Нонны, еще в студенческое время, был день рождения, и родители, чтобы не мешать, пошли к кому-то из родственников. И вот, в самый разгар веселья, часов в девять вечера, появляется дедушка в белых кальсонах и категорически заявляет “Гошти, по домам”. Ни Нонна, ни тем более гости не нашли, что ответить. Но на этом представление не закончилось: дедушка появлялся каждые 15-30 минут. В одном из своих “выходов” он заприметил подружку Нонны, Олю, настоящую русскую красавицу, и решил ей пожаловаться: “Вы можете себе представить такую неприятность – Нон-ночка встречается с русским”. Бабушка была веселым общительным человеком, любила рассказывать и даже напевать. Запомнилось и ее эпистолярное творчество: она почему-то после каждого слова ставила точку. Но одну фразу из ее письма к нам, в Ленинград, можно смело причислить к народному творчеству времен “повышения благосостояния советского человека”. Рассказывая о своем бюджете, бюджете двух пожилых пенсионеров, родителей четырех детей, она среди прочих возлагаемых на них налогов упомянула “культурбездетство”. Бабушка оказалась долгожительницей, и я сам читал короткое сообщение в областной газете о 104-летней Циле Григорьевне.

В январе 1955 из Ленинграда пришло печальное известие: умер Саша. Три сестры, Раиса, Мария и Сарра, тяжело переживали смерть младшего и самого любимого брата. Когда мы уезжали из Ленинграда в Ростов, Саша был еще в очень тяжелом состоянии: не мог двигаться, не мог разговаривать. Но через несколько месяцев, как только почувствовал себя лучше, он сел за стол и начал работать. И не просто работать, а создавать новую теорию оптимального электроснабжения промышленных предприятий. Человек он был увлекающийся, работал много, а когда понял, что решение найдено, стал работать еще более упорно. И он успел основные положения своей теории изложить не в виде статьи или предложения, а в виде книги. Естественно, рукописи книги. Он был очень доволен результатом, но понимал, что над рукописью еще надо серьезно поработать. И он работал до последнего дня. И все время говорил жене, Раисе Федоровне, что если он не успеет, то она должна будет привлечь известных специалистов в этой области, его и ее хорошо знакомых, для завершения и выпуска книги. Он был абсолютно уверен, что разработанный им метод будет чем-то вроде революции в области электроснабжения. Раиса Федоровна, сама специалист в этой же области, в значимости работы не сомневалась, и именно поэтому она, будучи от природы очень недоверчивым человеком, не захотела показать рукопись никому, даже очень близкому их семье человеку, профессору Новочеркасского политехнического института, который готов был дать любые гарантии в сохранении авторских прав Саши. В 1989 году Раиса Федоровна переехала из Ленинграда в Орел, к своей племяннице, и только тогда она передала эту рукопись мне, просто так, без каких-либо указаний. А какие могут быть указания в наш быстротекущий век в отношении идей, родившихся почти сорок лет тому назад?

Мысли о научной карьере и о возвращении в Ленинград, конечно же, не оставляли меня даже в моменты расслабляющего удовольствия от благополучного пребывания в кругу близких мне людей, в родном городе, среди доброжелательных и уважительно настроенных сотрудников. Летом 53-го я захотел еще раз убедиться в том, что я еврей. Решил выяснить возможность поступления в аспирантуру Таганрогского радиотехнического института. В то время директором института был сын Жданова, Юрий Жданов, бывший муж Светланы Сталиной. Попал я к Жданову без особого труда, но чуда не произошло. Я не запомнил наш разговор, но единственное, что запомнилось – это то, что тот особенно и не пытался обосновать свой отказ.

Чтобы все же не терять времени, я решил сдать два экзамена кандидатского минимума: философию и иностранный язык. Экзамены я сдавал в Ростовском университете и сдал очень слабо: по английскому языку получил четыре, а по философии – три, для меня не совсем обычные оценки. Ну что ж, хотя бы так. Это было уже весной 54-го. И тогда же я принял совершенно авантюристичное решение – решил поступать в аспирантуру моего “родного” института, НИИ-49. Я написал заявление, подготовил документы и все отправил по почте. В перечень трудов включил только что опубликованную статью в академическом журнале “Автоматика и Телемеханика”. Видимо, формальных оснований для недопущения меня к экзаменам у администрации института не было, я уже не был сотрудником института, и мне нельзя было “посоветовать” еще немного подождать, тем более письменно. Кроме того, вроде наступала хрущевская оттепель. Поэтому без особых промедлений меня известили о том, что я допущен к конкурсным экзаменам, сообщили расписание экзаменов, предложили подготовить научный реферат и прислали предписание руководству завода о предоставлении мне отпуска на время сдачи экзаменов. Я был очень этим доволен, но понимал, что все еще впереди, и правильно понимал.

Для реферата я провел теоретическое исследование устойчивости функционирования разработанного мной генератора релаксационных колебаний – получилась нормальная работа, которую позже я даже опубликовал в виде статьи. Все свободное и, сколько мог, рабочее время я тратил на подготовку к экзаменам. А экзаменов было три: по специальности (теория автоматического управления), английский язык и, опять же, основы марксизма-ленинизма – разве может быть полноценным научный работник, который не руководствуется в своей работе глубокими знаниями ОМЛ?

Вроде я подготовился к экзаменам, во всяком случае, не хуже, чем в добрые старые студенческие времена. Но судьба не захотела так просто отказаться от своих “шуточек”. За несколько дней до отъезда ею была сделана очередная, к сожалению, не последняя попытка поставить меня “на место”. Вдруг я обнаружил вначале неудобство, а затем сильную боль в подмышечной области правой руки. Врач поставил диагноз, который даже звучит “симпатично”: сучье вымя, необходимо хирургическое вмешательство. Ну, что ж, еще один поворот.

В Ленинграде я остановился у Сени, тогда еще холостяка. Так получилось, что на всех трех экзаменах, помимо председателя комиссии, в качестве экзаменатора присутствовал кто-то из моих бывших сотрудников или начальников. Наверное, со мной что-то случилось, но я как бы разучился сдавать экзамены. В какой-то степени, возможно, на это влияло некоторое напряжение, в котором, как мне казалось, находились и мои экзаменаторы. Короче говоря, по всем трем экзаменам я получил оценку четыре. Это было неприятно, даже плохо, но немного утешали конкурсные обстоятельства. Дело в том, что число абитуриентов было ровно в два раза больше, чем число мест в аспирантуре, а каждое место однозначно связывалось с определенной специальностью. И по моей специальности, теория автоматического управления, нас было двое. Но мой конкурент на первом же экзамене по специальности получил двойку, и я как бы оказался вне конкурса. С этими утешительными мыслями я возвращался в Ростов.

Видимо, человеческая психика устроена так, что, ожидая свершение важного для него события, человек, конечно, понимает, что оно может свершиться, а может, и нет, но желаемое ему хочется считать более вероятным. Поэтому он меньше радуется, когда получается, и больше переживает, если терпит фиаско. Я ждал и надеялся, хотя оснований для сказочного завершения моей аферы было очень мало. Еще ни один еврей не был принят в аспирантуру нашего института. Естественно, сказка имела уготованный ей конец. Я получил письмо от заведующей аспирантуры, в котором говорилось, что приемная комиссия, председателем которой являлся директор института, рассмотрев результаты экзаменов, приняла решение отказать мне в приеме в аспирантуру, как не прошедшему по конкурсу.

Вроде все правильно, четверки есть четверки, но о каком конкурсе идет речь? Что тут можно делать – я не знал, и никто мне подсказать не мог. Писать письмо, на которое заведомо будет написан “убедительный” ответ? Так прошло несколько дней, а, может быть, и пара недель. Решение пришло после телефонного звонка Григория Львовича, в котором он мне сообщил, что через несколько дней все принятые в аспирантуру вместе с директором института выезжают в Москву, в Министерство, для утверждения на министерской комиссии – в то время приему в аспирантуру уделялось особое внимание. Значит, подумал я, единственный вариант как-либо изменить ситуацию – это пробиться на министерскую комиссию. Но как это сделать? Надо ехать в Москву. Разрешение на предоставление отпуска за свой счет надо было получить у директора завода.

Директор завода, Козырев, выдвиженец из рабочих, активный участник и руководитель некоторых сталинских строек, вызывал у меня какую-то симпатию, хотя по работе я соприкасался с ним очень мало. И не зря: Владимир Николаевич принял меня сразу же, все понял и сказал, что мне действительно надо ехать в Москву незамедлительно. Но, к моему удивлению, он не разрешил отпуск, а. приказал выписать командировку прямо в наше Министерство. Это было хорошее начало.

Ночь в поезде Ростов-Москва я провел за составлением заявления. Жаль, что я не сохранил ни копию, ни черновик этого документа. Не трудно, однако, представить, что я в нем писал, но, пожалуй, важнее, как я это комментировал. А комментировал я всю мою историю с позиции человека, которому нечего терять. При этом широко, но там, где это нужно, использовал такие полузапрещенные в Советском Союзе слова, как еврей и антисемитизм. Рано утром я был уже у Сусанны, где застал, Толю, мужа Фани, приехавшего в Москву тоже добиваться правды – его, опытного врача-хирурга, не приняли в ординатуру Ростовского мединститута.

А дальше начались “хождения по мукам”. В Министерстве судостроительной промышленности, как и в любом другом министерстве, был отдел подготовки кадров, в состав которого входила группа подготовки специалистов высшей квалификации. С руководителя этой группы, человека весьма благообразной наружности, я и начал свою деятельность правдоискателя. Первоначально он был внимателен и любезен. Мне даже показалось, что мне ни к кому больше не придется обращаться. Но это только показалось. На второй день тон моего собеседника резко изменился. Начали звучать такие, например, фразы: “А чем вы лучше других”, “Вы это все придумываете”, “Мне так не кажется” и т. п. И, самое главное, он наотрез отказался что-либо предпринять для того, чтобы мой вопрос вынести на обсуждение еще не состоявшегося заседания министерской приемной комиссии. Кстати, где-то в коридорах министерства я издали видел заведующую аспирантурой Галибину с группой ребят. Но подходить к ним мне не захотелось. Все шло к тому, что я должен буду вернуться домой без всякого результата.

Однако сдаваться мне не хотелось. Я выяснил, что председателем приемной комиссии является заместитель министра Лариошин (долгие годы я помнил его имя и отчество). Но как к нему попасть? По регламенту меня мог бы направить к нему кто-нибудь из нижестоящих начальников, и то только после предварительного согласования. Но где взять этого начальника, если мой клерк категорически отказывает мне в любой помощи? И я решил идти напролом. Я захожу в приемную замминистра и обращаюсь к секретарю, симпатичной молодой женщине, с вопросом, как мне попасть на прием к Лариошину по личному вопросу. Она посмотрела на меня, и, мне показалось, достаточно доброжелательно и спросила, в чем суть вопроса. Я коротко рассказал и даже показал свою “петицию”, которую она быстро прочла и опять посмотрела на меня. “Ну, что ж, я вам ничего не обещаю, но я попробую. Приходите завтра прямо к 10, а эту бумагу оставьте”. (Потом Нонна мне сказала, что я, как всегда, воспользовался своим, якобы неизменно положительным, воздействием на женщин.)

Моя аудиенция у Лариошина длилась недолго, он задал несколько вопросов, а потом сказал: “Я не знаю, как мы решим ваше дело, но вам, в любом случае, здесь больше делать нечего”. Не знаю почему, но у меня появилось ощущение, что я все же чего-то добился. Теперь оставалось только ждать и надеяться, надеяться и ждать. Кстати, у Толи в Москве ничего не получилось.

На вопросы родных и друзей я отвечал, что мне кажется, что дело немного сдвинулось, но окончательный результат предсказать невозможно. Прошло недели две, мне кажется, не больше, и я получаю из Москвы долгожданное письмо. Вот как примерно звучал заключительный аккорд в этой замечательной симфонии, написанной композитором Лариошиным: “Комиссия постановила: Зачислить старшего инженера ОКБ завода п/я 114 Штеренберга Юрия Овсеевича в аспирантуру НИИ-49 без отрыва от производства с 1-го января 1955”. Случались у меня радости и успехи раньше, будут и в будущем, но то, что я испытал, получив это письмо, не может быть сравнимо ни с чем. Это, конечно, был самый большой успех, тем более что он был спланирован и реализован при очень неблагоприятных обстоятельствах.

Но жизнь продолжалась. Галибина прислала план-график сдачи экзаменов и зачетов, сроки утверждения темы, представления и защиты диссертации. Без особого промедления я начал готовится к предстоящим экзаменам. Много лет спустя, уже здесь, в Америке, Нонна, упрекая меня за то, что я много времени трачу на домашние задания по английскому, заявила, что за все время моей учебы в аспирантуре, включая написание диссертации, она ни разу не видела меня занимающимся вечером. Это, конечно, не совсем так, но я, действительно, никогда себя не перетруждал. Все летние субботы и воскресенья мы проводили на пляже на Дону, летом 54-го мы были в Сочи, летом 55-го – в Гаграх, благо от Ростова Черное море недалеко. Несколько раз меня посылали в командировку в Ленинград и в Воронеж. Я всегда любил командировки, а в тот период, тем более в Ленинград – особенно.

Сейчас не могу точно вспомнить, когда произошел этот инцидент. Я уезжал в командировку, меня до вокзала провожала Нонна и Матвей Семенович, мой тесть. До самого вокзала трамвай нас не довез, для Ростова того времени обычное дело – дорогу трамваю заградил железнодорожный состав. Нам предстояло воспользоваться мостом, возвышавшимся над железнодорожными путями. Не доходя до моста, мы услышали крики “Держи вора” (а, может быть, не вора, а как-то иначе) и тут же увидели бегущего прямо на нас человека и на некотором отдалении от него милиционеров. Я потом пытался проанализировать свои мысли и действия и пришел к выводу, что каких либо мыслей или осознанных решений в течение этих долей секунды у меня в голове не было. Не меняя своего положения, я бросил свой небольшой командировочный чемодан под ноги бегущему человеку. Он споткнулся и упал. Удивились моему поступку все – и сопровождавшие меня, и я сам. Нонна очень беспокоилась, чтобы со мной ничего не случилось в пути, а я до сих пор не знаю и не узнаю никогда, совершил ли я поступок или преступление.

В сентябре 55-го у меня была первая экзаменационная сессия. Тогда же мы договорились, что кандидатский экзамен по английскому языку мне зачтут, а вот философию нет – нельзя же по “основополагающему” предмету иметь тройку. Все было хорошо, за исключением самого главного: в Ростове, на заводе мне диссертацию не подготовить. Более того, я не смогу, скорее всего, даже выбрать тему диссертации. Иными словами: в Ростове мне хорошо, но надо возвращаться в Ленинград.

К 1955 году все мои товарищи по несчастью уже покинули Ростов. Не все вернулись на старое место работы, но все вернулись в Ленинград. Никто против этого особенно не возражал – ни ростовское начальство, ни ленинградское. Самое главное – люди возвращались к себе домой, в свои квартиры, к своим семьям. Кстати, почти так же решилась судьба подавляющего большинства уволенных из института евреев. Первоначально, но уже после “разоблачения” Берии и закрытия “дела врачей”, партийные и административные органы города и района, да и директор института, продолжали гнуть свою линию о якобы объективной необходимости проведенной экзекуции, и людей возвращали на работу лишь в виде исключения, после длительного сопротивления. Но потом здравый смысл восторжествовал, и восстановлены были практически все, кто не успел устроиться в другом месте.

А политические события в стране продолжали развиваться. По появляющимся в открытой печати публицистике и литературным произведениям явственно ощущалось то, что с легкой руки Ильи Эренбурга, получило название “оттепели”. Ощущаться ощущалось, но железное партийное руководство страной и всем коммунистическим миром продолжалось. И поэтому 20 съезд КПСС оказался столь же неожиданным, сколь и многообещающим. Казалось, что теперь, после того, как власть призналась людям в преступлениях, совершаемых над ними столько десятилетий подряд, железные оковы мгновенно рухнут. Уже в начале лета 1956 текст выступления Хрущева на съезде дошел и до нашего завода. В зал клуба были допущены все желающие: и члены партии, и беспартийные. Текст читали несколько человек по очереди, в том числе и я. Мне казалось, что происходит настолько важное историческое событие, что я не просто читал, а непроизвольно читал с “выражением”. И это выглядело со стороны наверняка смешно. Особенно нам стало “смешно”, когда все убедились, что серьезных изменений в нашей жизни ждать не приходится. Прежде всего, обращал на себя внимание тот факт, что, “по Хрущеву”, во всех трагедиях нашего народа виноват был Сталин, затем Берия и почти все уже не живущие в этом мире бывшие наркомы и министры внутренних дел и госбезопасности, за исключением, может быть, Дзержинского. Все остальные, и, прежде всего, здравствующие руководители “партии и правительства”, в том числе и сам Хрущев, готовы были нацепить на себя ангельские крылышки – они абсолютно ни в чем не виноваты. Ну, а что касается неприкасаемого Божества Системы, Ленина, то на то оно и есть неприкасаемое. Чем дальше развивались события, тем ближе страна и общество приближались к тому, от чего, казалось бы, начали отходить. Но это будет особенно заметно спустя несколько лет. А пока, чтобы закончить “смешную” тему, я напомню, как смеялся народ, когда на всех экранах появился полнометражный фильм “Наш Никита Сергеевич”, и как я совсем не смеялся, когда мне многие говорили, что я, а точнее, моя голова, благодаря ее форме и лысоватости, очень похожа на голову Никиты Сергеевича. Однако событие, по моему, мнению эквивалентное мировой революции, благодаря Хрущеву совершилось.

Мой обратный перевод в НИИ помимо других трудностей был связан с проблемой, которую я сам себе уготовил, сдав свою комнату институту. Но после всего, что произошло, и чего я добился, останавливаться на полпути было невозможно. В начале 1956 я приехал в Ленинград на свою вторую экзаменационную сессию и попросил бывшего начальника лаборатории поговорить с Чариным о моем обратном переводе. Чарин, по словам Бориса Афанасьевича Митрофанова, воспринял это достаточно доброжелательно и предложил написать заявление на имя начальника Главного управления нашего министерства, которое он завизирует. Но при условии, что я не буду сразу же требовать или даже просить жилье. “При первой же возможности мы ему сами дадим”. К сожалению, такая “первая возможность” случилась только через четыре года.

Через несколько месяцев я был в командировке в Москве, и мое заявление, уже с положительной визой и директора ростовского завода, легло на стол начальника Главного управления Министерства. В результате был издан приказ Министра судостроительной промышленности о моем переводе на постоянную работу в НИИ-49.

Последние дни пребывания в Ростове я провел в приподнятом настроении. Вроде все получалось так, как мне хотелось. И даже больше того, на что я, при самом благоприятном раскладе, мог рассчитывать в марте 1953. Прошли три с половиной ростовских года, но они прошли не безрезультатно. Совсем иначе относилась к последним событиям Нонна. “Зачем тебе уезжать в Ленинград из родного города, от родных, от семьи? Ты и здесь сделаешь карьеру. Я уверена, что ты и здесь сможешь написать диссертацию”. Не помню, кому она жаловалась со слезами на глазах: “Ты представляешь, – он уезжает. И куда – в аспирантуру”. Да, более позорный поступок трудно себе представить. Конечно, и у меня иногда душа болела, да я и теперь вспоминаю об этих ростовских годах, как о подарке, большом подарке, судьбы. Но тогда положительных эмоций было куда больше. “Миша, – сказал я сыну, – у меня к тебе большая просьба. Ни одного мужчину не пускай за порог”. Миша, а ему тогда было уже четыре, немного подумав, резонно спрашивает: “А почтальона?” – “Знаешь что, и его тоже.”

Один из немногих

Со звучащими в голове стихами Чуковского “Как я рад.” прибываю в Ленинград. Поневоле вспоминается, что за одиннадцать лет это уже третье мое появление в Ленинграде, когда жизнь как бы надо начинать сначала. Потому что опять крутой поворот, опять проблема с жильем и не только с жильем.

С другой стороны, как насыщены были эти одиннадцать лет, и какое счастье, что они у меня были. Наверно, именно поэтому у меня хорошее настроение и, если хотите, уверенность, что все и дальше будет (хотел сказать, хорошо, но уже в то время начало широко использоваться одно ничего не значащее слово) нормально. А пока я с вокзала направился к Саше Фуксману. Сеня к этому времени был женат и жил с молодой женой в своей, мне хорошо знакомой комнате на Мичуринской улице, рядом с мечетью. Раиса Федоровна вдвоем со своей домработницей, Варварой Ильиничной, занимала двухкомнатную, большую по тем временам, квартиру метров под пятьдесят. Однако у меня даже мысль не возникала о том, чтобы еще раз воспользоваться ее гостеприимством. Саше я написал из Ростова письмо, и он без промедления пригласил меня пожить у него столько, сколько будет нужно. Что ж, придется опять окунуться в холостяцкую жизнь и с тем же самым компаньоном, компаньоном на любителя.

Надо продолжить и, к сожалению, завершить рассказ о Саше Фуксмане. Чудаки украшают мир. Мало кто не слышал это утверждение, но далеко не каждому пришлось соприкасаться с ними, как правило, не очень счастливыми людьми. Саша безусловно относился к этим людям.

Этот рассказ не простой и совсем не веселый, хотя, если заговорить о Саше с любым из тех, кто его знал, то первой реакцией у этого человека будет улыбка. Да, Саша был необычным, непохожим на других человеком. Он был доброжелательным, цельным и наивным. Как правило, все, что ему говорили, он воспринимал всерьез. Именно поэтому он постоянно был объектом шуток и розыгрышей студенческой братии. Но зато ни один студент до него и не один студент после него не удостоился той чести, которой удостоился Саша. Почти что все время нашей учебы в Ленинграде, по крайней мере последние три года, улица, на которой находились и общежитие и институт, официально имеющая название проспект Гастелло, всеми студентами и многими преподавателями, называлась проспектом Фуксмана, имени маленького, щупленького еврея с одним стеклянным глазом. Кстати, это трудно себе представить, но Саша потерял глаз во время детских игр с каким-то самопалом.

В Ташкенте он был не очень заметным студентом. Мы впервые услышали о нем после того, как наш предприимчивый товарищ по комнате, Фима Сендерович, решил сэкономить свои учебные усилия и присвоить чужой чертеж, заменив фамилию автора на свою. При этом он захотел получить оценку повыше и украл на кафедре чертеж получше. Но он перестарался и взял чертеж, предназначенный, как образцовый, на выставку. Это был чертеж Саши Фуксмана. Фима назад это произведение искусства не потащил, но и воспользоваться им побоялся.

В поезде во время переезда из Ташкента в Ленинград Саша обратил на себя внимание всего вагона тем, что устраивал профилактическую процедуру против сыпного тифа: он обнажался по пояс и посыпал себя пиретрумом для отпугивания вшей. Пиретрум хорошо задерживался на его теле, так как спина, грудь и живот были покрыты густой и кудрявой шерстью. Именно тогда он подружился с Андреем Чефрановым, с которым прожил в одной комнате в общежитии все четыре ленинградских года. В этих записках я привожу кое-что и из воспоминаний Андрея.

Студенты, как я уже писал, питались всем, что им удавалось достать. У Саши же эта проблема решалась на научной основе. По его расчетам, наибольшим отношением количества калорий к стоимости продукта обладал яичный порошок, которым в то время нас обильно снабжала Америка. Ребята с интересом наблюдали за его трапезой: в кружку с холодной водой насыпалось две ложки яичного порошка, и после перемешивания эта бурда с аппетитом поедалась. Саша был сыт, бодр и весел.

Однажды я был свидетелем очередного розыгрыша. Двое в Сашиной комнате сели играть в карты в “очко”, якобы на деньги с явным расчетом на то, что Саша обратит на них внимание. Так и получилось. Очень быстро один из них начал крупно “выигрывать”. Саша забеспокоился: “Ребята, может быть, хватит”. Но, куда там. “Проигрывавший” начал занимать деньги у соседей и тут же их спускать. “Как тебе не стыдно, ведь ты обираешь своего же товарища”. Деньги кончились, и тут на кон было выставлено самое дорогое студенческое достояние – хлебная карточка. Больше Саша терпеть не мог: “Ты – подлец, ты – негодяй, немедленно верни все, что ты награбил, я не могу тебя видеть и не смогу жить с тобой в одной комнате.”

Инициатором другого розыгрыша, к моему стыду, оказался я. Это было во время нашей работы над дипломными проектами. В это время в Ленинграде гастролировал Вольф Мессинг, и разговор у нас зашел о новом тогда явлении, впоследствии названном парапсихологией. Кто-то высказал предположение о том, что существуют люди, обладающие такими свойствами, но ничего об этом не знающие. Я быстро обошел несколько ребят и после этого говорю Саше: “ Мне кажется, что ты, Саша, можешь обладать этим даром. Давай попробуем”. Без особого сопротивления Саша согласился. Процедура предлагалась следующая: кто-то из ребят загадывает какое-нибудь слово, и Саша после минутного расслабления называет первое пришедшее ему в голову слово. И производится сверка этих слов. Произошло “чудо” – почти полное совпадение (для большей убедительности мы договорились, что иногда Саша будет “ошибаться”). Саша настолько обалдел, что не сообразил потребовать от загадывающих (на самом деле они ничего не загадывали) записать загаданное слово на бумажку. Не исключено, что наш “эксперимент” был одной из причин того, что Саша всерьез заинтересовался этим спорным явлением, и вся последующая жизнь Саши была самым тесным образом связана и с парапсихологией, и с парапсихологами (а иногда и просто с психами).

Это был не розыгрыш, а скорее, просто неумное использование Сашиной популярности и его добродушия. Однажды я захожу с улицы в вестибюль общежития и вижу толпу ребят удивленно, а большинство со смехом взирающих на портрет в траурной рамке, висящий на стене. Портрет широко улыбающегося Саши Фуксмана. А под портретом “некролог”, точное содержание которого я не помню, но смысл был примерно таков: погиб в результате любовной катастрофы. Некоторым оправданием глупой шутки, если она вообще может быть оправдана, является то, что Саша был предупрежден и вроде бы не возражал.

За годы моего пребывания в Ростове Саша мало изменился. И внешне, и по характеру жизни. Можно сказать даже больше. Его “чудачества” с получением собственной комнаты получили больший простор. Если в общежитии и в нашей комнате у Февралевых они “помещались”, в основном, в деревянном сундучке, то теперь вся площадь комнаты была в его полном распоряжении. Помимо хранения таких предметов, которые “могут когда-нибудь и для чего-нибудь пригодиться”, о которых я рассказывал раннее, он теперь начал хранить газеты и журналы, имея в виду, что наступит такой период в его жизни, когда у него появится время для их прочтения или более глубокого осмысливания. Шкафов у него не было, а зачем они ему – связки макулатуры лежали на полу, вначале по углам, а потом везде, куда удастся всунуть.

Позже он стал проявлять большой интерес к парапсихологии, йоге и вообще ко всем необычным явлениям. Причем его интерес был не поверхностный, а характерный для всех его начинаний – основательный. Более того, он глубоко верил почти что во все, что выходило за пределы нормы. И обижался на людей сомневающихся. Он стал покупать книги по всем спорным темам, их выпускалось все больше и больше, кое-какие ему удавалось прочесть или просмотреть, но большинство он оставлял на потом. и складывал на полу – не очень эстетично, но зато удобно. На работе к Саше относились с уважением, его повысили в должности, сделали старшим инженером, но это оказалось пределом. Ему поручали иногда решать сложные инженерные задачи, но только такие, которые не имели жесткие сроки исполнения и которые по плечу лишь тем, кто добровольно идет на заведомые неприятности.

Пока еще без особого труда мы расчистили место для моей раскладушки. Прожили мы с Сашей душа в душу с августа до декабря 56-го года, хотя мне не всегда удавалось удержаться от дружеских замечаний и шуток.

В середине шестидесятых Сашины парапсихологические интересы вышли на более высокий уровень. Он стал активным членом неофициального ленинградского общества парапсихологов. Несколько раз он приглашал и меня на заседания и конференции этого общества, и я видел и необъяснимые чудеса и то, с каким вниманием руководители общества относились к Саше. Кстати, примерно в это время у Саши появилась какая-то неврологическая болезнь, настолько серьезная, что он вынужден был пользоваться палкой. Так вот, Сашины знания, в частности, в йоге и его вера в чудодейственную силу упражнений и внушений, его упорство, дисциплина позволили ему самостоятельно, без помощи врачей, избавиться от этой болезни. Много раз моя жена Нонна, по специальности врач, обращалась к Саше за советом по поводу каких-то медицинских проблем, и она всегда была в восторге от его рекомендаций.

Однако упросить Сашу посетить нас с каждым годом становилось все труднее и труднее. Каждый раз он говорил, что очень занят, что вот, может быть, во время отпуска ему удастся хоть немного разобраться с накопившимися делами и бумагами и тогда. через полгода или через год, он, возможно, придет. Иногда действительно проходило несколько лет, прежде чем нам удавалось его увидеть.

Однажды, это было давно, он встретил женщину, которая вызвала у него интерес. Не просто как женщина, а совсем по другим причинам. Эта женщина, звали ее Рита, перенесла в тяжелой форме менингит, стала не совсем нормальной, и поэтому была оставлена своим мужем. Вместе с маленьким ребенком, дочкой. Саша сразу же предположил, что она, при таком состоянии ее мозга, должна обладать парапсихологическими способностями. И он не ошибся – болезнь “наградила” ее этим даром. Саша ввел ее в свое общество и стал опекать, да так, как он мог и даже больше того. Он познакомил Риту с сыном своих соседей по квартире, Сергеем, которого он еще раньше приобщил к своим интересам. Настолько, что тот стал заниматься парапсихологией профессионально. Сергей и Рита с дочкой составили семью. Однако их удивительные способности не обеспечивали их материально. И Саша стал им помогать, отдавая все, что он мог дать, оставляя себе только прожиточный минимум, да и то лишь в его сверхскромном понимании. И так продолжалось больше двадцати лет.

Я ничего не рассказал о Сашиной семье, о его родителях. До войны они жили в Киеве, а после войны отец, мать и сестра переселилась в Кисловодск. Отец Саши был музыкант, скрипач высшей квалификации, концертмейстер симфонического оркестра. Я не помню ни одного раза, чтобы Саша пошел в филармонию – ни в студенческие годы, ни позже. И вот парадокс – он без всякого труда мог высвистать абсолютно точно, от начала до конца, любую симфонию Чайковского, а, скорее всего, не только Чайковского. Сашины родители вместе с дочерью жили недалеко от дома, где до войны Ноннины бабушка и дедушка снимали квартиру. В начале семидесятых, отдыхая в одном из кисловодских санаториев, Нонна, по просьбе Саши, зашла во двор дома его родителей. Соседи с большой теплотой вспоминали о родителях Саши, и нам это было понятно. Однако Саше нужен был адрес сестры, а вот сестра-то своего адреса и не оставила. Она была смертельно обижена на своего брата. После смерти родителей она очень нуждалась, попросила помощь у Саши, но тот из своих оставшихся крох ничего уже выкроить не мог, а трогать деньги, выделяемые для подопечных, не хотел. До конца своих дней он так и не узнал ни адрес, ни судьбу своей сестры.

Доскажу историю Саши Фуксмана до конца. Саша, он старше меня на четыре года, вышел в середине восьмидесятых на пенсию. А что такое советско-российская пенсия да еще в период перестройки, да еще для человека, который не имел никаких накоплений? Обыкновенная бедность, нищета. Саше оставляют постоянный пропуск на завод, чтобы он мог пользоваться заводской столовой, в которой добрые раздатчицы, с ведома начальства, бесплатно давали ему двойные – тройные порции гарнира.

А тут пошли неприятности: умирает Рита, а Сергей почему-то прерывает с ним всякие отношения. В начале 98-го года Саша попадает в больницу – какие-то неполадки с головой. Но ничего серьезного не обнаружено, кровоизлияния нет. Однако выглядит он неважно, как-то сморщился, похудел. Мы с Сашей Бомашем посещали Сашу в больнице несколько раз, приносили то, что наши жены с удовольствием для него готовили. Наконец, пришло время выписки. Саше дают больничный автобус, и мы втроем, два Саши и я, подъезжаем к его дому на улице Шевцова. Мы выходим, а водитель автобуса, провожая Сашу глазами, тихо, так, чтобы тот не слышал, сказал: “Вы знаете, я впервые вижу, до чего же довела перестройка интеллигентного человека. Вы только посмотрите на его одежду, на его обувь.” Мы зашли в квартиру, но дальше, уже в свою комнату, Саша нас не пустил.

Краем глаза я увидел мельком, что там творится – войти туда, действительно, было невозможно: сразу за дверью начинались горы чего-то несусветного. Это было бы все ничего, это был его образ жизни, но жесткие объективные причины требовали от Саши, по его мнению, невозможного – полной уборки комнаты и выноса всего ее содержимого.

Дело в том, что санитарные службы района обнаружили, что под полом их квартиры имеются частицы какого-то радиоактивного вещества, которое создает недопустимый фон излучения. Полы нужно было вскрывать, подполье вычищать, а для этого, естественно, следует всем жильцам освободить квартиру и переехать со своим имуществом на предоставляемом транспорте в специально выделяемые жилые помещения. Затем, пожалуйста, возвращайтесь и продолжайте жить в своих комнатах.

Об этом Саша рассказывал мне по телефону еще за полгода до последних событий. Я предлагал Саше любую помощь: физическую, транспортную, но он говорил, что пока еще не готов заниматься этим делом, а когда он будет готов – не знает. За это время соседям по квартире все сделали, и они вернулись в свои комнаты. Саша же задерживал очень важное мероприятие, не только, так сказать, районного, но и городского масштаба. Поэтому ему многократно объясняли, что при любых обстоятельствах они не смогут его оставить жить в таких условиях, ему максимально помогут, но.

И вот сейчас, после возвращения из больницы, мы были свидетелями еще одного такого разговора, причем уже с элементами угрозы: если он сам это не сделает, то они освободят его комнату без него, своими силами. Саша не спорил, но повторял, как маленький ребенок, что он комнату не освободит, он это сделать не сможет ни сейчас, ни в ближайшем будущем. Мы с Бомашем подключились к этому разговору, опять говорили о помощи, но Саша посмотрел на нас как-то печально, и все.

К этому времени еврейская организация города не только помогала евреям продуктами питания, Саша уже получал продуктовые наборы, но для больных людей ею выделялись социальные работники, которые помогали и в покупке продуктов и в приготовлении пищи. Для Саши такая помощь была бы очень важна, и буквально на второй или третий день после возвращения из больницы нам удалось такого работника к Саше прикрепить. Мы Саше позванивали, по голосу вроде настроение у него было нормальное. Последний раз мы с ним разговаривали 28 или 29 марта. Я сказал, что на днях к нему заеду. Он не возражал, но и большой радости тоже не высказал. Он еще что-то сказал мне, наверно, важное, но я как-то пропустил это мимо сознания. Первого апреля Сашин сосед, младший брат упоминавшегося Сергея, открыл дверь квартиры и увидел то, что неподготовленный человек, видя, не видит. Единственное, что четко зафиксировалось в его видении, это были висящие в воздухе Сашины парусиновые полукеды.

Саша оставил письмо, в котором предлагал использовать его органы любыми медицинскими организациями, а оставшуюся у него совсем незначительную сумму денег завещал какой-то женщине, проживавшей в Москве. Тело Саши сразу же увезла милиция, но ни одна организация не проявила интерес к его органам, а, скорее всего, эта информация до них не дошла. Мы, его друзья и соученики, собрали деньги для похорон.

Собрали все необходимые документы и выполнили оформление в ЗАГСе, но расходы на кремирование, по собственной инициативе, взяло на себя ОКБ, в котором Саша работал. Однако, непонятно почему, ОКБ свое обязательство не выполнило, нас об этом не известило, и Саша был кремирован бесплатно, как человек, не имеющий близких, а проще, как БОМЖ.

На похоронах Саши – установке урны в колумбарии – было восемь человек, из них шестеро, бывшие его сокурсники. В выпущенной в 2001 году книге о ЛИАПе и о лиаповцах “ГУАП через годы в будущее” говорится о многих наших выпускниках, о Саше Фуксмане не упоминается ни одним словом.

Радость не приходит в одиночку

Вернемся в 1956 год. После столь долгожданного события меня направляют работать в недавно организованный в НИИ отдел, который возглавлял Иван Андреевич Турьев. Специализация отдела – теоретические исследования и моделирование движения крылатых ракет морского базирования, системы управления для которых разрабатывались в нашем институте. Понятно, что доминировало у меня в голове: диссертация. Я предполагал, что моя диссертация будет иметь теоретическую направленность, и поэтому попросился в лабораторию расчетно-аналитических методов исследования. С отделом Турьева, а потом Барабанова, превращенного в 70-м году в более крупно научное подразделение – в отделение, связана вся моя последующая деятельность.

Однако, к сожалению, а может быть, наоборот, к счастью, на этот раз мне пришлось поработать в нем недолго, порядка полугода. Институт получил новый заказ – разработку системы управления для одной из модификации крылатых ракет. Для его выполнения на одном из заводов, входящих в объединение предприятий, возглавляемом нашим институтом, был создан комплексный многопрофильный отдел.

Завод этот, часть корпусов которого были построены еще до революции, назывался “Северный пресс”, и размещался он на Малой Охте. Я, конечно, тогда никак не мог предположить, что Малая Охта – район города сразу за Большеохтинским мостом (бывший мост Петра Великого), прилегающий к правому берегу Невы и до войны считавшаяся окраиной города, – на многие десятилетия станет местом жизни, учебы и работы всей нашей семьи. Именно в это время, во второй половине пятидесятых, началось повсеместно в Ленинграде строительство панельных пятиэтажек, в дальнейшем получивших прозвище “хрущоб”, и Малая Охта была одним из главных полигонов этого строительства. С каким восторгом и завистью многие, и я в их числе, наблюдали, как примерно за один месяц на пустом месте возводился симпатичный двухцветный дом с балконами, как правило, рядом со своими “родичами”, и очень скоро он уже оказывался заселенным счастливыми людьми. Попасть в их число в обозримое будущее мне не позволяла даже моя буйная фантазия. Но Малая Охта занималась в это время и другим очень важным делом – возведением моста через Неву. В одном квартале от “Северного Пресса”, там, где Заневский проспект выходил к Неве, началось строительство моста, который потом получил название Александра Невского. Глядя на Неву, трудно было себе представить, что через считанное число лет здесь вознесется еще один красавец. Вдоль нашего берега на многие сотни метров стояли пришвартованные баржи с камнем, песком и какими-то крупными блоками. В обеденный перерыв мы, молодые сотрудники, хотя мне было уже за тридцать, часто ходили купаться на Неву, используя баржи для ныряния в воду. Нам никто не запрещал это делать.

Мне очень не хотелось уходить из отдела Турьева, многие его сотрудники были моими хорошими знакомыми и даже друзьями, а, главное, характер работы отдела был мне понятен и интересен. Но список переводимых в новый отдел сотрудников не подлежал, по требованию директора, изменению, и мне пришлось согласиться. Среди моих новых коллег, прежде всего, мне хотелось бы упомянуть Славу Черникова, Юру Гусева, Артема Варжапетяна, Евсея Каца – начальника лаборатории, сотрудничество и дружеские отношения с которыми сохранялись долгие годы. Моя новая должность, при штатной должности старшего инженера, была оговорена в приказе – руководитель группы теоретических исследований в составе лаборатории, которая занималась комплексным руководством всех проектных работ по заказу.

Я отдавал себе отчет в том, что, не имея специального математического образования и квалифицированных сотрудников, только-только вынырнув из провинциального ОКБ, я столкнусь с большими проблемами. Так оно и было, но я все же справился. Для этого мне, во-первых, пришлось всерьез заняться некоторыми специальными разделами математики и, во-вторых, взять к себе в группу математиков, несколько лет до этого окончивших матмех Ленинградского университета. Ребята оказались хорошими математиками, но студенческий университетский дух из них еще не выветрился, а поэтому иногда с ними было не очень просто. Вот один пример. В нашу комнату заходит главный инженер завода, я помню его фамилию – Иванов. Была осень или весна, и на его ботинках сохранилась уличная грязь. Он движется по комнате, а следом за ним двое с тряпками и шаг за шагом, согнувшись, молча подтирают остающуюся на полу грязь. Как говорится в сценариях, немая сцена.

Рекомендовал мне этих ребят Владимир Иванович Зубов, тогда доцент университета и консультант нашего отдела, а сейчас академик Российской Академии Наук. Наше знакомство началось с того, что он попросил меня помочь ему перезаписать рукопись подготовленной им книги, написанной на языке слепых. Владимир Иванович в четырнадцать лет потерял зрение, разряжая патрон или снаряд, не помню точно. Однако это не помешало ему проявить незаурядные математические способности, окончить школу, университет, защитить к описываемому времени кандидатскую диссертацию и стать одним из ведущих математиков – последователей знаменитого русского математика Ляпунова. Отсутствие зрения способствовало поразительному развитию у него таких качеств, как память и реакция. Например, он катался на коньках и лыжах, прекрасно плавал. Я однажды был свидетелем его реакции: находясь около стола, на котором играли в пинг-понг, и слушая удары ракеток по шарику и отскоки шарика от стола, в какой-то момент он протянул руку и на лету поймал шарик. Помимо исключительных математических способностей, Владимир Иванович обладал не менее исключительными пробивными способностями, иногда выходящими за пределы научной добросовестности. Побывав в нашем коллективе, и узнав, кто чем занимается, он незамедлительно готовит диссертацию на соискание ученой степени доктора физико-математических наук, посвященную общим проблемам исследования устойчивости движения летательного аппарата на участке самонаведения. Будучи, как я уже говорил, крупнейшим специалистом – последователем Ляпунова, он строит свою работу на основе использования так называемой функции Ляпунова. Потенциальные возможности у него были очень высокие, и работа им была сделана быстро. К этому времени я только получил первые результаты, позволяющие решать лишь некоторые частные задачи этой проблемы. Тем более, мне было интересно и важно попробовать решить эти же задачи его, более общим, способом. Владимир Иванович дал мне все необходимые рекомендации по использованию метода, и я засел за работу. Но у меня ничего не получилось. Я все время консультировался с автором, но, в конце концов, мы оба увидели, что задача, как ни странно, не решается. Я не буду здесь использовать сложные математические термины, но его метод не работал. Некоторое время, несколько дней, он со мной не разговаривал, а потом сказал примерно следующее: “Знаешь, Юрий Овсеевич, эта задача настолько грандиозна, что за ее решение надо было бы давать Нобелевскую премию. У меня пока не получилось.” Защита диссертации состоялась на кафедре Анатолия Исааковича Лурье, ведущей в то время кафедры “Автоматического управления” физико-технического факультета ленинградского политехнического института. Защита прошла успешно. На эту тему мы с Владимиром Ивановичем больше никогда не говорили.

Новый 1957 преподносил мне подарок – я должен был его встречать с Нонной. С большим трудом ей удалось получить полугодовую путевку в Ленинградский институт усовершенствования врачей, ГИДУВ. Поезд по расписанию должен прибыть на Московский вокзал что-то около 11 часов вечера 31 декабря. На всякий случай я захватил с собой маленькую водки, и моя предусмотрительность себя оправдала – поезд опаздывал. Ровно в 12 ночи я, сидя в зале ожидания, мысленно пожелал счастливого года своим близким и себе и сделал несколько глотков из бутылки. В этот момент мой сосед по креслу взял меня за рукав. Первая мысль, что это милиционер. Я оглянулся и. увидел Женю Ельяшкевича. Он со своей женой Маей встречали этот Новый год у своих друзей неподалеку от Московского вокзала, узнал по телефону об опоздании Нонниного поезда и, чтобы украсить наш Новый год и нашу встречу, поехал на вокзал забрать нас “с корабля на бал”.

Пару праздничных дней мы провели в сказочном новогоднем Сестрорецке у Сергиенко, Димы и Софы, двоюродной сестре Нонны. Из Сестрорецка мы отправились с Нонной в общежитие ГИДУВа, поскольку таковое значилось в ее путевке. Общежитие находилось на Заневском проспекте, у самой Невы – Малая Охта продолжала свое притяжение. Сверх нашего ожидания, без особого труда и даже без каких-либо подношений, Нонне дали отдельную комнату, а мне разрешили поселиться вместе с ней! Еще на некоторое время решался вопрос с моим жильем. Больше того, нам захотелось повидаться с нашим сыном, и мы пригласили мою маму приехать к нам с Мишей весной. Они приехали и прожили с нами в общежитии около двух недель, и здесь же мы отмечали мой день рождения. Это была большая радость – пожить в таком замечательном составе.

Нашему Мише, а ему тогда еще не исполнилось и пяти лет, почему-то особенно понравилась межэтажная лестница в общежитии и набережная, где кипело строительство моста. Весна подходила к концу, и вместе с ней заканчивалось пребывание Нонны в Ленинграде. Надо было определяться с моим дальнейшим жильем. Мы решили пойти к Евгении Семеновне, и правильно решили – Евгения Семеновна и Ира меня приняли. Начинался второй и самый длительный этап жития на Красной Коннице.

Я видел два возможных направления своей диссертационной работы: развитие некоторых методов автоматического регулирования, в частности, методов определения характеристик объекта регулирования, и исследование динамики полета управляемых крылатых ракет. Задел по первому направлению у меня был более значимым, но текущая работа была непосредственно связана со вторым. Проблем и задач здесь имелось достаточно, и многие из них могли быть объектами диссертации. Советоваться практически было не с кем – мой научный руководитель был специалистом, и притом крупным, даже академиком, но только в области электрических машин – и на выбор темы, на выбор самой задачи исследования, я потратил больше года. В конце концов, я решил попытаться сформировать математический аппарат, с помощью которого можно было бы аналитически оценивать поведение управляемого снаряда на участке самонаведения на цель9. Были длительные математические поиски, в которых мне продуктивно помогали мои сотрудники. В результате я вышел на одно оригинальное решение. После этого, вместе с моим научным руководителем, Дмитрием Васильевичем Васильевым, сформулировал название моей работы “Переходные процессы снаряда на участке самонаведения”, и она была утверждена на ученом совете в качестве диссертационной. О решении Владимиром Ивановичем Зубовым задачи самонаведения в общем виде я уже рассказал.

Весь 1957 я прожил без своей семьи. Летом я принимал двух ростовских гостей, одних из самых близких мне людей, Марка и Лазаря, мужа моей сестры. Так получилось, что они оказались в Ленинграде одновременно. Погода была хорошая, я им показал Ленинград, пригороды. Они были очень довольны, но когда уезжали, Марк сказал, что, если говорить честно, он не получил того удовольствия от Ленинграда, которое ожидал. “Что это за Ленинград, если небо чистое и ярко светит солнце? Ленинград должен быть серым, мрачным, небо должно быть в тучах, а дождь должен идти непрерывно”. Извиняться за Ленинград я не стал.

Июль 58-го мы с Нонной и Мишей провели в Гаграх, блаженная пора, замечательный курорт. На обратном пути, конечно же, Ростов. И здесь мы принимаем важное решение – Нонна увольняется, и мы все вместе едем в Ленинград. Красная Конница с радостью принимает мою семью в полном составе. Все так же, как и 6-7 лет назад, мы чувствовали себя в окружении родных людей. Все живы, у всех хорошее настроение. Ребята подросли, повзрослели и их игры. Однажды, во время общего застолья, произошел комический инцидент. Мише дали что-то выпить, и он немного захмелел. Обладая “большими” педагогическими способностями, я ему сделал “мудрое” замечание: “Если выпил, то умей себя вести”. Миша общался с ребятами нашей квартиры и нашего двора, они дали ему близкое к его имени прозвище Бурмила, на которое он охотно откликался. Часто гуляли в Таврическом саду, а зимой ходили туда же кататься на коньках. По инициативе двоюродной сестры Иры, Алены, несколько раз совершали вылазки на каток в ЦПКиО им. Кирова. Причем катались не только мы с Мишей, но также и Нонна.

Весной следующего года Евгения Семеновна проявила еще раз свое доброе сердце и самоотверженность. Она сняла дачу на Карельском перешейке, в замечательном поселке Ягодное, и в компании ребят, в числе которых был и наш Миша, отправилась на природу на все лето. Однажды, в субботу или в воскресенье, мы поехали на электричке его проведать. При подходе к поселку Нонна обратила внимание на две блестящие точки на макушке дерева, стоящего у дороги. При внимательном рассмотрении это оказались глаза нашего сына, таким образом встречавшего нас.

Год 1959 был знаменателен для нашей семьи важными событиями, хорошими, замечательными, но, к сожалению, не только. Миша пошел в первый класс, в школу, которая была рядом с нашим домом. Моя мама приехала в свой отпуск к нам в гости, чтобы проводить внука в школу и пожить с нами. Несмотря на малые размеры нашей комнаты, жить в ней стало значительно уютней. Сразу после возвращения с дачи слегла Евгения Семеновна. Врачи не сомневались – рак. Нонна сказала Мише, что до сих пор не известно, заразен ли рак или нет, а поэтому лучше ему не подходить близко к Евгении Семеновне. Но наш Миша ответил: “Пусть я даже заболею, но навещать бабушку я буду”. И каждое утро перед школой он к ней заходил.

Евгения Семеновна умерла очень скоро, в самом конце осени. Ей было 68 лет. Потеря близкого человека усугубилась другим неприятным обстоятельством. Комната, которую мы снимали, принадлежала именно Евгении Семеновне, и очень скоро после ее смерти к нам явилась представитель райжилуправления и предложила ее освободить. “Куда же нам деваться?” – “Это ваше дело, вы никаких прав на эту комнату не имеете”. Но эта женщина, на наше счастье, оказалась не стопроцентным бюрократом, и она решила выяснять наши виды на получение жилья. После того, когда я ей сказал, где работаю и что я стою на очереди на получение жилплощади, она предложила получить справку о том, что я в ближайшее время должен таковую получить. “Тогда райсовет, может быть, примет решение о вашем временном проживании в этой комнате”. Я ей не стал говорить, что такую справку мне вряд ли дадут, так как такая справка наложит на администрацию довольно жесткие обязательства, которые ей ни к чему. Однако, к моему удивлению, мне нужную справку дали и даже без всякого нажима. И скоро я понял, почему.

Я узнал, что мне выделена квартира в строящемся доме на Новочеркасском проспекте. Место было неплохое, рядом небольшой и даже старинный парк с прудом, во дворе много деревьев, оставшихся от еще недавно располагавшихся там частных домиков, есть магазины, аптека и хорошее транспортное сообщение. И опять же Малая Охта. Я за этой стройкой непроизвольно наблюдал из окон городского транспорта год, а может быть, и больше, ежедневно проезжая на работу на “Северный Пресс” и обратно. Пятиэтажный дом, но не хрущеба, с высокими потолками и большой кухней, то есть, как тогда говорили в народе, дом “сталинского” типа.

Но давали мне всего лишь однокомнатную квартиру, и здесь была одна административная хитрость, которая камуфлировала нежелание или невозможность в тот момент дать мне нормальную двухкомнатную квартиру. Дело в том, что в Ленинграде, на Красной Коннице, из нашей семьи было прописано только двое – я и Миша. Нонна оставалась прописанной в нашей ростовской квартире. Все это время единственной, хотя и не очень реальной, возможностью приобрести жилплощадь в Ленинграде, по нашему мнению, был обмен нашей ростовской квартиры на какое-либо жилье в Ленинграде. И мы этим занимались – вывешивали объявления и ходили смотреть на то, что нам изредка предлагали. Предлагали, конечно, только посмотреть, но смотреть, честно говоря, было не на что. Предлагали только комнату в коммунальной квартире либо в полуподвальном помещении, либо в мансарде, прямо под крышей.

Только один раз мы не пошли, вернее, не дошли до указанного адреса. Дом находился в глубине Кожевенной линии, на Васильевском острове, недалеко от кожевенного завода и, еще не доходя до него, мы почувствовали такой “аромат”, что, взглянув друг на друга, без слов повернули обратно. Другие варианты либо отпадали после того, как хозяева воочию знакомились с нашим предложением, либо зависали на неопределенный срок. Тем не менее, отказаться от ростовской квартиры мы не хотели. Хотя произвести обмен, даже если бы такой нашелся, без разрешения руководства ростовского завода мы бы не смогли, а такое разрешение было весьма проблематично. Дали бы мне двухкомнатную квартиру, если бы Нонна была прописана в Ленинграде? Не знаю. Не исключен и такой вариант, когда мне не дали бы ничего. О ситуации, сложившейся вокруг распределения квартир, я еще расскажу дальше. А пока, несмотря ни на что, мы были счастливы и, когда мне сообщили номер квартиры, мы в тот же день, а был уже не день, а ночь, отправились ее посмотреть.

Стройка еще была в полном разгаре, но мы протиснулись через все строительные преграды и вошли в квартиру. Рабочие-строители нам сказали, что из всех однокомнатных квартир в доме наша самая лучшая. Это было уже в декабре, за несколько дней до нашего отъезда в Ростов.

После определения направленности и математического аппарата моей диссертации наступила стадия работы, которую я всегда выполнял, прямо скажу, с удовольствием: сидеть за столом, формулировать, решать задачи и писать. Работал я с охотой, но нельзя сказать, что очень много, только в рабочее время, чувствовал, что дело получается, и практически за полгода, весной 59-го года, черновик моей диссертации был написан. Таким образом, несмотря на то, что из требуемого времени обучения в аспирантуре без отрыва от производства, четырех лет, больше чем полтора года я находился в Ростове, диссертацию я написал в срок. Дальше наступил этап оформительской и организационной работы, и я его завершил к началу лета.

Летом ученый совет отдыхает, но я успел до каникул выполнить важную процедуру – представление готовой диссертации. На заседании ученого совета была определена дата защиты – 10 декабря, а также объявлены официальные оппоненты. В качестве таковых были назначены Евгений Павлович Попов, известный ученый в области теории автоматического управления, профессор Военно-Воздушной Академии им. Можайского, генерал-майор, и капитан первого ранга Николай Иванович Королев, специалист по самонаведению, преподаватель Военно-Морской Академии. Время двигалось к финишу, настроение было хорошее, но тут до меня дошел слух, что в одном военном институте тоже пришли к использованию найденного мною математического аппарата исследования задач самонаведения. Я поехал в этот институт, где меня познакомили с их работой. Действительно, они вышли на близкий к моему метод и это, безусловно, уменьшало оригинальность моей разработки. Однако через некоторое время я успокоился: круг конкретных задач, решаемых мной с помощью этого аппарата, был значительно шире, чем у них. Кроме того, в моей работе было получено также несколько важных результатов, основанных на использовании совсем других подходов и методов. Так например, мною были определены условия, при которых снаряд, даже имея запас по скорости, не сможет выйти на цель. Все это так, но мое победное настроение немного поугасло.

Защита прошла нормально, были хорошие отзывы, и ученая степень кандидата технических наук была присуждена мне единогласно. Доказательством того, что голосование ученого совета было в тот день не автоматическим, служит тот факт, что за второго защищавшегося аспиранта, Петра Фомина, было подано два голоса “против”. Отмечу здесь один факт. Я пригласил на свою защиту Владимира Ивановича Зубова, к тому времени уже доктора физико-математических наук. Зубов обещал прийти на защиту и, если понадобится, поддержать, но не пришел. Несколькими месяцами раньше состоялась защита диссертации Измаилом Ингстером, моим приятелем, начальником лаборатории, в которой протекала основная деятельность Зубова в нашем институте. Единственный человек, который выступал, причем выступал очень резко, против присуждения Ингстеру ученой степени, был Зубов.

Так вот, отсутствие Зубова я расценил как его нежелание выступить аналогично и на моей защите, а что касается поддержки таких людей, как я, не своих, то это, видимо, никак не входило в его правила. Тем не менее, на протяжении ряда лет позже этих событий мы с ним имели некоторые контакты, внешне он всегда был очень доброжелателен, даже дружествен. Однажды он пригласил меня к себе домой и показал свою книгу, выпущенную в Лондоне на английском языке. Я обратил внимание на то, что комнаты в его квартире были перетянуты веревками, предназначенными для облегчения перемещения и ориентировки слепого человека. У Владимира Ивановича и его жены, Александры Федоровны, было шесть детей, все мальчики. Это не помешало Александре Федоровне защитить не только кандидатскую, но и докторскую диссертацию. В предисловии к книге, которую мне показал Зубов, автор благодарил меня за помощь в написании этой книги. “Ты видишь, как я тебя ценю, и ты всегда можешь на меня рассчитывать, если в этом будет необходимость”.

И такая необходимость появилась в 1969 году. Мой сын, Миша, после окончания одной из лучших в Ленинграде математической школы, решил поступать в Политехнический институт. Других интересов у него тогда еще не было, но вера в себя, и не без основания, была всегда, и он решил поступать на самый престижный факультет – физико-технический. Дальше можно не объяснять, чем это закончилось, но, тем не менее, мы все были очень расстроены. И я от безвыходности решил обратиться к Зубову, но не потому, что забыл о его “помощи” десятилетней давности. Зубов к этому времени возглавил вновь открывшийся в Петербургском университете факультет прикладной математики. Я не успел закончить фразу, как Владимир Иванович заявил примерно следующее: “Даже если бы мне разрешили взять только одного человека, то этот человек был бы твой сын, Юрий Овсеевич”. И, действительно, он сразу же подключил к этому делу своего заместителя, тот пригласил Мишу на собеседование. Миша им понравился и, вроде, оставались только формальные процедуры. Но они тянулись и тянулись и, наконец, Зубов позвонил мне и сказал “Я узнал, Юрий Овсеевич, что в университете – он назвал одну приволжскую республику – в этом году большой недобор.”

На второй или третий день после защиты я, по сложившейся традиции, организовал в ресторане банкет, на который пригласил друзей, сотрудников, которые мне помогали, официальных оппонентов, и высшее руководство института. Но не было ни одной женщины, в том числе и моей жены, Нонны. Это была моя ошибка, и я до сих пор не могу себе ее простить. А принял я такое дурацкое решение потому, что незадолго до этого был на таком же банкете, устроенном Ингстером, и там тоже отсутствовала его жена, и проходил он в чисто мужской компании. Но, может быть, он стеснялся представить свою жену. Я же совершенно не стеснялся и даже наоборот, но поступил глупо.

Расскажу только один эпизод, интересный с точки зрения моей истории, да и не только моей. Рядом со мной за банкетным столом сидел директор института Николай Авксентьевич Чарин. И вот после немалого количества тостов, уже в достаточно теплом состоянии, он мне говорит примерно следующее: “Я знаю, что ты на меня обижаешься. В связи с этим я хочу показать тебе одну бумажку”. Он лезет в бумажник и достает выписку из решения бюро Смольнинского райкома партии, в которой было сказано, что Чарину Н. А. объявляется выговор за засорение кадров в руководимом им институте.

Какая может быть радость, а тем более радость двойная, если она не отпразднована в кругу родных? Конечно, мы едем в Ростов. И так же как десять лет назад, когда я приехал инженером, был устроен “пир на весь мир”. Слава Богу, все наши ростовские родные были живы, более того, появились новые – Ноннины родители, и все они собрались у моей мамы за столом, и все искренне радовались нашим успехам, нашей, если так можно выразиться, победе. Прежде всего, конечно, радовалась и гордилась моя мама. И опять же те, кто имели прямое отношение к этому событию – дядя Гриша и тетя Маня. Я ходил все дни пребывания в Ростове как именинник, еле сдерживал желание поделиться своей радостью со всеми знакомыми ростовчанами, с которыми мне пришлось встречаться.

Мы решили, что в Ленинград я пока поеду один. Нонна должна не торопясь собрать и упаковать вещи, благо, что у нас их было еще не очень много, сдать квартиру заводу и ждать моего вызова, когда можно будет въезжать в нашу квартиру. Коль скоро квартиру в Ленинграде нам давали с Мишей без учета Нонны, то она, казалось, могла бы формально продолжать занимать ростовскую, что впоследствии могло помочь нам расширить свое жилье. Но для этого надо было быть более деловыми людьми. Нонна переселилась на Социалистическую улицу, к родителям, и новый первый класс для Миши был выбран в том же районе.

В начале 1960 заказ, который мы выполняли на территории завода “Северный Пресс”, был закрыт, и я получил возможность вернуться в свой отдел. Григорий Львович Рабкин предложил мне работать в его лаборатории. Я должен был возглавить группу моделирования с реальной аппаратурой, то есть такого моделирования, когда в его контур включаются действующие образцы разрабатываемой аппаратуры. Кроме того, на эту группу возлагались функции разработки методов и приборов для экспериментального исследования реальной аппаратуры.

Передо мной стояла альтернатива: или продолжать работать в сугубо теоретическом направлении, или принять предложение Рабкина. И я, с учетом опыта моего первого этапа работы в институте и некоторой склонности к изобретательской деятельности, принял предложение Григория Львовича. Правильно я поступил тогда или нет, я не знаю до сих пор.

Группу я начал формировать из толковых ребят, шли они ко мне охотно, и через достаточно короткое время у меня собралось больше пятнадцати человек – большая группа. Но я немного забежал вперед, а пока, зимой и весной 60-го, все мои мысли были сосредоточены на завершении двух главных дел – утверждении ученой степени и получении ордера на квартиру. Петя Фомин, защитивший диссертацию в один день со мной, получил диплом кандидата наук примерно через месяц после защиты. Его диссертация не была затребована в Высшую Аттестационную Комиссию (ВАК), а мою, как представителя определенной национальности, затребовали. Более того, после того, как диссертация вернулась в наш спецотдел, я выяснил, что она посылалась ВАК не в один, а в два адреса на рецензию “черным” (засекреченным) оппонентам.

Настроение было тревожное, мысленно я прокручивал свою диссертацию, и иногда мне казалось, что это очень сильная работа, безусловно заслуживающая докторскую степень, а иногда – очень слабая и, если мне ее задробят, то это будет по заслугам. Так прошло четыре месяца, и вот мне сообщают, что мой диплом передан в министерство и за ним надо приехать. Это поручается первому же сотруднику, командированному в Москву и, наконец, диплом кандидата технических наук в моих руках!

Ситуация с получением вроде уже выделенной мне квартиры тоже оказалась непростой. На каждую вновь построенную квартиру в советское время всегда находились десятки жаждущих, причем фактическая безнадежность стимулировала любые действия, вплоть до кляуз и доносов. Пик этой деятельности достигал своего максимума обычно после вывешивания списка счастливцев. История свидетельствовала, что иногда такие бесчестные действия приносили успех, а, поэтому принято было считать, что ты получил квартиру только тогда, когда у тебя на руках уже есть ордер, а еще лучше, когда к тому же ты и твои вещи находитесь за запертыми дверями твоей квартиры. На мою однокомнатную тоже были активные желающие. Всех я не знал, но один себя выявил. Это был Георгий Никанорович Самохвалов, старший научный сотрудник и активный партийный деятель, через два-три года возглавивший успешную травлю нашего директора и занявший его место. Так вот, Самохвалов в своем доносе сообщал, что у меня в Ростове имеется шикарная квартира, которую я, по его сведениям, уже поменял на квартиру в Ленинграде. К этому моменту ростовская квартира Нонной была уже сдана и соответствующая справка передана в жилищный отдел института. Мне сказали, что я могу не беспокоиться – все будет в порядке.

Но тут меня по телефону просят зайти в директорский кабинет. В кабинете сидит один человек, Вера Ивановна Рогова, сводная сестра знаменитого артиста Михаила Ивановича Жарова и, кстати, очень на него похожая. Вера Ивановна работала начальником отдела нормализации и стандартизации, отдела очень важного для любого проектного учреждения, и была исключительно пробивным человеком. Она получила на двоих, себя и мужа, тоже однокомнатную квартиру, но эта квартира была меньше и хуже чем та, которая была выделена мне. И она решила уговорить меня поменяться квартирами, а для усиления своей позиции пригласила меня в этот кабинет, якобы это предложение активно поддерживается директором. Я, конечно, не согласился.

Однако это не помешало впоследствии и мне, и Нонне иметь с Верой Ивановной теплые дружеские отношения. Она прозвала меня почему-то Малышом и обращалась ко мне таким образом, не обращая внимание на окружающих. Однажды, в начале весны, в составе группы специалистов мы были с ней в командировке в Севастополе. Остановились в центральной гостинице “Севастополь”. Вечерами мы прогуливались по улицам города и с удовольствием попивали крымское вино, которое продавалось прямо в киосках, торговавшими газированной водой и пивом. Стакан замечательного вина стоил 20 копеек, большая кружка – 40, причем, по желанию покупателя, вино выдавалось в газированном виде.

Вера Ивановна подружилась с дежурной по нашему этажу, симпатичной, может быть, даже красивой женщиной лет под сорок. На эту женщину, условно назовем ее Машей, произвело большое впечатление то, что Вера Ивановна была сестрой Михаила Ивановича Жарова и очень на него похожей. Как-то под вечер Вера Ивановна отзывает меня в сторону и говорит, что Маша приглашает ее к себе домой на ужин. “Вы знаете, она просила придти и вас. Пойдем?” А почему бы нет. Вечер прошел достаточно интересно, в том числе и потому, что Вера Ивановна вспоминала о Михаиле Ивановиче, а Маша много рассказывала о Константине Паустовском, который, приезжая в Севастополь, всегда останавливался в “Севастополе” и был с ней дружен. Я, к сожалению, эти рассказы не запомнил.

Первого апреля 1960 года я получил ордер на квартиру №27 и в тот же день, опять же, как и при переезде на 8-ю Советскую, мы вместе с моим приятелем Женей Февралевым разгрузили пришедший из Ростова контейнер с мебелью и вещами прямо в мою квартиру. Нонна и Миша приехали через несколько дней. Интересна реакция нашего Миши. Несколько дней, по крайней мере, два дня, он не хотел выходить на улицу. Нет, и все. Все наши квартирные “страдания”, оказывается, не прошли мимо детского сознания. Возможно, он интуитивно почувствовал ту ситуацию с подтверждением факта владения советской квартирой, о которой я говорил выше. “Будет лучше, если я посижу дома за закрытой дверью”, таковы, вероятно, были его мысли.

Апрель. Всю жизнь я любил этот месяц и ждал его прихода. И, думаю, не только потому, что в апреле я родился. Апрель, по моему мнению, самый весенний месяц и на юге, в Ростове, и на севере, в Ленинграде. В марте, хотя уже и появляются признаки пробуждения природы, но еще совсем рядом зима, и обычно хочется, чтобы холода побыстрее прошли, а вместе с ними и сам месяц. Май – это предвестник лета, иногда погода в мае бывает более теплая, чем в июне, во всяком случае, так часто случается в Ленинграде. А вот апрель – это настоящая весна: и воздух, и дожди, и трава, и птицы и, главное, настроение, все весеннее. И ощущение света и надежды. Апрель 1960 был особенным апрелем, он сделал мне с интервалом в несколько дней два замечательных подарка. Как же тут не радоваться.

IV. ШЕСТИДЕСЯТЫЕ

В новом статусе

Итак, я добился того, к чему стремился. Очень быстро меня перевели в должность старшего научного сотрудника, несколько месяцев спустя Ученый совет института ходатайствовал перед Высшей Аттестационной Комиссией о присвоении ученого звания “Старший научный сотрудник”. Мне установили оклад в 250 рублей – ставку, соответствующую минимальному стажу работы в этой должности. Но и эта минимальная ставка превышала мою предыдущую зарплату на 70 рублей, добавка по тем временам весьма значительная. А если к тому же учесть, что мы перестали платить хозяйке за снимаемую комнату, то материальное положение нашей семьи существенно улучшилось. Не говоря о моральном.

Да, удовлетворение было полным, но не был сделан главный вывод, который обязан делать каждый молодой человек, поднявшийся на одну ступеньку, – а теперь еще выше! То, что я мог претендовать на получение степени доктора наук, я не сомневаюсь сейчас и, как ни странно, не сомневался тогда.10 Так в чем же дело, почему очевидное и вероятное не стало действительным? Я вижу три причины: эйфория от успеха, сознание, что основная задача решена; переоценка сложности проблемы, нежелание опять ввязываться в новые “крутые повороты”; отсутствие научного руководителя, заинтересованного наставника или друга. Конечно, если честно, то это, скорее всего, отговорки. Мой товарищ, Женя Ельяшкевич, был в таком же положении, как и я, но умудрился буквально на кухне коммунальной квартиры написать докторскую диссертацию и успешно ее защитить. А я, хотя и не поставил перед собой конкретной задачи, но про себя все же думал, что если я подготовлю побольше строительного материала, то здание воздвигнется почти само собой.

Так я и работал, и “лепил кирпичи”. И что же? Строительного материала набралось много, на несколько хороших домов, но до постройки хотя бы одного, руки так и не дотянулись.

Как обычно, любая организация начинается с формирования коллектива сотрудников. По намечаемому направлению работы моей группы я собирал специалистов по автоматическому регулированию, аналоговому моделированию и просто электронщиков, способных разрабатывать и настраивать схемы и приборы. Я уговорил несколько сотрудников моей бывшей лаборатории на заводе “Северный Пресс” составить мне компанию: Славу Черникова, тогда уже аспиранта, Юру Гусева, еще студента СЗПИ, и Валерия Красуленкова, техника, мастера на все руки. В течение первой пары лет работы в лаборатории Рабкина в мою группу вошли молодые инженеры и три-четыре техника, всего около пятнадцати человек11.

Самые теплые отношения у меня сложились с Сашей Синяковым, Юрой Гусевым, Славой Черниковым, Борисом Гуриным, Борисом Гринчелем и Тамарой Григорьевой. О некоторых из моих сотрудников я буду рассказывать далее в этой главе, а также за ее пределами, сейчас же только сообщу данные о научных достижениях, которые, как мне кажется, характеризуют атмосферу, царившую в группе. Одним из показателей этой атмосферы является то, что почти все сотрудники группы стали авторами или соавторами изобретений и научных разработок. В течение первых пяти-десяти лет защитили кандидатские диссертации пять сотрудников моей группы (Черников, Синяков, Скомарцева, Гринчель, Мальц), а двое из них (Гринчель и Синяков) стали впоследствии докторами наук. Но больше всех в научной карьере продвинулся Саша Синяков, который стал заведующим кафедрой и проректором по науке Государственного университета Авиационного Приборостроения (бывшего ЛИАП), научным руководителем международных программ “Безопасность полетов” и “Интеравиакосмос”.

Основной задачей моей группы и было определение характеристик аппаратуры управления крылатыми ракетами12. Кроме того, нам поручались организация и проведение так называемого моделирования с реальной аппаратурой, при котором на АВМ набиралась математическая модель всей системы, за исключением каких-либо реальных приборов, которые “живьем” подключались к АВМ и взаимодействовали с ней так, как это происходит в реальной системе.

Примерно в это же время мне пришла мысль об использовании этих идей для контроля аппаратуры, уже находящейся в ракете, которая готовится к пуску. Имелось в виду, что АВМ, на которой набраны уравнения движения ракеты и цели, должна быть связана электрически через бортовой разъем ракеты с бортовой аппаратурой, то есть с автопилотом, головкой самонаведения и рулевыми механизмами. Производится условный “пуск”, и ракета, управляемая своими собственными приборами, “летит”, и по результату “попадания” в цель судят о качестве сборки и настройки аппаратуры. Этот метод, названный впоследствии “контрольным моделированием”, предполагавший экономию времени и средств при предпусковой подготовке ракеты, получил поддержку, и работа закипела. Дело было очень серьезное, так как предстояло работать с ракетами, готовившимися к испытательным пускам по кораблям-мишеням, выведенным в Белое море. Какая-либо задержка по нашей причине категорически исключалась. И вот, начиная с 1961 года, мне и некоторым сотрудникам моей группы пришлось поработать значительное время на полигоне и наблюдать пуски этих ракет.

Так получилось, что я побывал в этих местах во все времена года – и зимой, когда день длится два часа, и летом, когда солнце вообще не заходит – и я, говоря высокопарным языком, полюбил Север. Мне понравилась и небогатая северная растительность, невысокие деревья, даже постоянное желание согреться и обсохнуть. Сюда, конечно, добавлялись и большая значимость проводимых испытаний, и интересная работа, и экспедиционная товарищеская обстановка, и многое другое, что можно было бы объединить одним словом “романтика”. Вот несколько интересных, с моей точки зрения, событий и зарисовок того периода моей жизни, оставшихся в моей памяти.

Добираться до испытательного полигона было непросто. Маршрут нашего перемещения был таков. До Архангельска на самолете или на поезде, от Архангельска до Северодвинска поездом или, в теплое время года, пароходом по Северной Двине. Поезд проходил в непосредственной близости от заброшенных, без окон и дверей, черных, как будто после пожара, бараков, в которых еще относительно недавно содержались заключенные. От Северодвинска до деревни на берегу Белого моря нас чаще всего подвозили на дрезине. Правда, после того, как в этих краях разбился вертолет и появился приказ, запрещавший высоким армейским чинам пользоваться этим видом транспорта, нам иногда удавалось очень быстро преодолевать последний участок пути на вертолете, пролетая над морем.

В одну из первых поездок нам было поручено перевезти какой-то секретный прибор. Но так как нам предстояло пользоваться обычными гражданскими видами транспорта, то для соблюдения так называемой безопасности один из нас должен был быть вооружен. Выяснилось, что из всей нашей команды только один человек имеет право на ношение оружия – бывший офицер Юра Гусев. Вид у Юры был неказистый, да и какой он мог быть у советского техника начала шестидесятых? Поношенные брюки и такой же пиджачок, серая кепка. Надо сказать, что лицо у Юры, очень симпатичного парня, было под стать его одеянию: широкое и совсем простое. Конечно, в пути без шуточек в адрес нашего “охранника” не обошлось, но все шло, как обычно, нормально. Мы долетели до Архангельска, добрались до Северодвинска под вечер и остались там переночевать в гостинице. Утром следующего дня кое-кто из нас решил прогуляться по городу. В том числе и Юра, у которого с правого бока пиджака что-то откровенно выпирало. И вот, не прошел он и одного-двух кварталов, как заметил что-то неладное. Заметил, что за ним кто-то следит. Ему удалось определить, что его преследователь одет в гражданское и ведет себя достаточно странно: если Юра идет по улице, то этот человек прячется за ближайшим углом, и видны только его нос и один глаз. Дело плохо, по-видимому, кто-то из блатных охотится за оружием. Юра приподнимает свой пиджачок, выхватывает из кобуры наган и орет благим матом, конечно, с использованием и обычного мата: “Выходи из укрытия и ты получишь. то, что ты хочешь.” “Пешеходов с улицы как ветром сдуло, но кто-то из наших не мог себе разрешить не досмотреть зрелище до конца. Стоящий за углом прокричал что-то вроде: “Бросай оружие”, и к двум выступающим из-за угла его элементам добавился третий – дрожащая кисть руки, державшая красную книжечку: “Я из милиции”. – “Я тебя. вместе с твоей книжкой. Я добровольный пожарник и могу показать тебе красный. и красную книжку нашего общества”. Раз пошли переговоры, значит, стрельбы не будет. Оба переговорщика, ругаясь и угрожая, постепенно и очень осторожно приблизились друг к другу, и. инцидент был исчерпан. Ничего не было удивительного в том, что Юру приняли за вооруженного уголовника. Но хороши методы отважной советской милиции.

С дорогой было связано еще одно событие. На сей раз мы добирались до Архангельска поездом. Время было осеннее, дождливое, где-то в октябре-ноябре. Но нам было тепло и уютно. Нас было четыре человека, в том числе только упомянутый Юра Гусев. Нам удалось достать отдельное купе в скором поезде, настроение было отличное, но. Впопыхах мы плохо договорились между собой и никто из нас не захватил то, без чего любая дорога в любой компании будет скучной и утомительной. Что делать? Купить в дороге. И стали ждать подходящей станции. Подходящей в том смысле, чтобы время стоянки поезда было бы достаточным, чтобы успеть сбегать в станционный магазин и чтобы в этом магазине была водка. Ждать пришлось довольно долго, стоянки были короткие и не по расписанию потому, что поезд немного опаздывал. Мы были голодны, но ради такой высокой цели. Наконец, мы прибыли на какую-то большую станцию, сейчас я ее название позабыл, из окна мы увидели магазин, почти напротив тамбура нашего вагона, на расстоянии 70-100 метров. Проводник подтвердил, что отправление поезда будет по расписанию, то есть через 15 или 20 минут, вполне достаточных для выполнения нашей задачи. Вначале мы хотели бежать все вчетвером, но потом кто-то предложил разделиться и в экспедицию отправились двое, Миша Потулов и я. Я был налегке, в новом, только перед отъездом купленном спортивном костюме, поэтому добежать до магазина было легко. Правда, между поездом и магазином оказалась большая и очень длинная лужа, и пришлось обогнуть лужу, двигаясь по направлению к хвосту поезда. Нам повезло, в магазине была водка, и неплохая водка, никакой очереди, и мы взяли четыре бутылки.

Когда мы рассчитывались с продавцом, то услышали гудок паровоза, но отнеслись к нему спокойно, так как действовали быстро и не затратили пока и половины имеющегося у нас времени. Это, подумали мы, подал сигнал какой-то встречный поезд. Однако только мы вышли из магазина, как, к нашему удивлению и ужасу, увидели, что наш поезд тронулся и спокойно и уверенно набирает скорость. Мы с Мишей, не сказав друг другу и слова, держа в каждой руке по бутылке, бросились нагонять поезд. Затея была совершенно безнадежная: к нашей траверзе уже приближался последний вагон, а бежали мы по диагонали лужи, уровень грязи в которой, густой черной грязи, доходил до наших коленей. Но мы бежали, задыхались, но бежали, и бутылки, конечно, не облегчали наш бег с препятствиями. Нет необходимости говорить, что ни у кого из нас даже не мелькала идея освободиться от бутылок. Крутилась, правда, мысль, а что мы будем делать потом, без денег и документов, но сверхзадача – догнать поезд – ее подавляла. Я представляю, с каким живым интересом пассажиры поезда, которым повезло случайно взглянуть в окошко, наблюдали за этим кроссом и за тем, чем он закончится. А закончился он совершенно неожиданно. Поезд. резко остановился. Мы с Мишей, не ускоряя бег, быстрее бежать мы уже просто не могли, добираемся до нашего вагона и по шею в грязи поднимаемся по ступенькам в тамбур. Первое, что мы видим – это улыбающуюся физиономию Юры Гусева. Да, это он сорвал стоп-кран и остановил поезд. Тут же налетело поездное начальство, не буду приводить их высказывания по поводу наших действий и нашего вида: бутылки, как гранаты, мы продолжали крепко держать в руках, но четко прозвучала угроза: вы будете оштрафованы, и серьезно. “А вы что хотели, чтобы они попали под поезд? Да вы должны меня благодарить и даже премировать, а не штрафовать. Кстати, а почему поезд пошел раньше времени, ведь проводник нам сказал, что стоянка будет длиться по расписанию. При свидетелях”. Все это говорил Юра, а мы с Мишей, как рыбы на берегу, стояли и учащенно дышали с открытыми ртами. Мы пошли в свое купе, как могли, переоделись, но за стол решили пока не садиться – с выпившими им расправиться было бы значительно легче, да и протокол звучал бы совсем иначе. Мы терпели еще часа два, наконец, к нам пришла комиссия, включавшая в себя и милицию. Шума и угроз было много, но на этом все закончилось. Поезд подошел к Вологде, это примерно на полпути до Архангельска, мы заперли двери купе и с аппетитом пообедали.

Вообще алкоголь всегда и везде занимал и занимает важное место в жизни командированных, особенно, если работа, или как в нашем случае, испытания, проходит на ограниченном пространстве, вдали от городских условий. Были разные периоды отношения к этому, не знаю, как правильно сказать, явлению. Но в то время никто из нашего начальства никогда не обращал внимания на то, что вечером, после работы, сотрудники собирались обычно небольшими компаниями и хорошо проводили время. В поселке, что отстоял от нас на расстоянии пары километров, в сельмаге, всегда продавался чистейший спирт ленинградского разлива, специально для Севера, с северным сиянием и оленями на этикетке. По цене, в пересчете на сорок градусов, этот спирт был более выгоден, чем водка, а по вкусу ей ничем не уступал. Но главным источником спиртного был другой канал – регулярная поставка спирта-ректификата отделом снабжения нашего института. Может быть, 10% от поставляемого количества спирта шло по назначению – на технические цели, для промывки контактов, остальной же спирт, а это были не единицы, и даже не десятки литров, выпивался. После каждого пуска ракеты, особенно после удачного, устраивался общий стол, и начальство строго следило, чтобы выпивки было достаточно. Я помню, как однажды директор, находившийся в то время на полигоне, сделал выговор начальнику отдела снабжения института, отправленный по телеграфу, за несвоевременную поставку спирта. Это было ЧП – на очередном “мероприятии”, как говорится в таких случаях, “не хватило”.

Хорошо запомнил одно свое возращение в Ленинград. Моими попутчиками на этот раз были мой начальник отдела Барабанов и директор института Чарин. Ехали мы из Архангельска поездом. Вечером решили пойти в вагон-ресторан поужинать. Несмотря на то, что компания была не из бедных, платить деньги за выпивку не хотелось, тем более что у нас “було”. И вот, солидные люди, правда, мы с Барабановым были тогда еще достаточно молодыми, поставили, не на стол, конечно, а под стол, бутылку с уже привычным нам напитком и, как заядлые алкаши, втихую, чтобы никто не видел, наливали себе в стаканы спирт. Привычка – вторая натура, но это не значит, что мы становились алкоголиками. Я не помню ни одного случая заболевания этим недугом среди наших командировочных.

Иногда нам удавалось неплохо и отдохнуть. Зимой это были лыжи. Примерно с одиннадцати до часа дня стояли серые сумерки, но белый, абсолютно чистый снег хорошо высвечивал дорогу. Морозный воздух, длинные тени от деревьев, тишина. Лето на Севере, конечно, нежаркое, но желание искупаться иногда возникало. Один или два раза мне удалось поплавать в Северной Двине, в Архангельске, но в памяти осталось купание в Белом море. Стояла середина июля, было очень тепло, и мы пошли на море. Кстати, Белое море не зря имеет такое название. Небо в этих краях почти постоянно закрыто невысокими серо-белыми облаками и такого же цвета их отражение от поверхности моря. В море в тот день было просто невозможно войти. Оно было ледяное, мы заскакивали в воду по щиколотку и тут же с воплем выскакивали на берег. Но вот чудо. Почему-то на следующий день поздно вечером мы опять оказались на берегу, попробовали воду и. раздевшись догола, женщин в тот раз среди нас не было, бросились в море. Вода была не просто теплая, а теплейшая, как в жаркий солнечный день на мелководье в Сочи. Купались мы очень долго, и, хотя время было далеко за полночь, выходить не хотелось – мы испытывали ощущение какого-то блаженства.

В конце лета – начале осени грибная пора. На Севере, во всяком случае, в Беломорье, грибов много. И мы регулярно доставляли себе удовольствие, собирая грибы и устраивая себе после этого шикарную закуску. Однако мне запомнились грибы, как завершение события куда более важного, чем сама грибная охота. Это было во второй половине октября 1962. При желании этот день можно определить с абсолютной точностью – его помнят и в России, да и во всем мире. Напомню, что в середине октября американский разведывательный самолет У-2 обнаружил на Кубе советские установки для ракет среднего радиуса действия, способных нанести удар по большинству крупных городов США. На следующий день Президент Кеннеди, собрав своих советников, потребовал, чтобы Советский Союз демонтировал установки и вывез с Кубы все ракеты. Однако Хрущев решил довести свой замысел до конца. Через несколько дней американской разведкой были обнаружены советские корабли с ракетами на борту, движущиеся по направлению к Кубе. Президент Джон Кеннеди, выступая по национальному телевидению, сообщил, что вокруг Кубы установлен морской карантин, и ни один советский корабль не будет пропущен. Кроме того, президентом были даны указания о подготовке к вторжению на Кубу и о переходе вооруженных сил на режим наивысшей военной готовности. А корабли плывут. Мир зашатался на грани ядерной войны.

У нас, у командировочных, был один радиоприемник и мы были в курсе событий. Легли спать, и вот поздно ночью, где-то около двух часов, нас разбудило жуткое завывание сирены – боевая тревога. Все, началась война – какие мысли еще могли возникнуть? Нам говорят, что всем надо собраться в каком-то помещении. Вопросы почему-то никто не задает, хочется оттянуть тот миг, после которого уже нет возврата к старой жизни. Но трагедия, к счастью, заменятся фарсом. Не оказался ночью в своей постели наш сотрудник, Николай Петрович. Конечно, жизнь одного человека – это очень много, но все же это не ядерная война. Тем более, еще не известно, что с ним случилось. Нам дают резиновые плащи, выстраивают в линию и предлагают прочесать лес. Мне, как всегда, не повезло – через пятьдесят метров после начала движения я наткнулся на сук, порвал свой плащ и лишился защиты от промозглой сырости ночного леса. Часа через два-три мы услышали опять завывание сирены, но кроме удовлетворения, оно никаких эмоций у нас уже не вызвало – Николай Петрович нашелся. Где он пропадал – точно никто так и не узнал. По официальной версии, он действительно заблудился, а по неофициальной – заночевал у одной молодухи. Ну а пока, оказавшись уже в лесу, мы разбились на группы и всерьез занялись грибами. Осень была для Севера поздняя, грибная пора уже отошла, и грибы попадались редко. Но зато на болотистых местах нам встречалась клюква размером с хорошую вишню. Она была сочной и даже сладкой, есть ее можно было без конца. Тем не менее, наш главный специалист по грибам, Александр Трифонович Барабанов, вышел на облепленный опятами пень, и грибов тут оказалось такое количество, что мы заполнили ими все возможные емкости. Правда, нашлись скептики, которые усомнились в качестве найденных грибов – ведь существуют очень ядовитые ложные опята. “Ладно, – сказал Александр Трифонович, – я первый начну есть, и если через час я еще буду жив, то вы присоединитесь ко мне. В противном случае вам придется воздержаться”. Конечно, не только час, но даже пять минут никто не смог удержаться от замечательно пахнувшего блюда из тушеных грибов с картошкой и уже разлитой по стаканам прозрачной жидкости. За столом нас было человек шесть-семь, но запомнил я только четверых: Женю Ельяшкевича, упомянутого Александра Трифоновича, Игоря Кривцова, будущего главного инженера, а затем Генерального директора института, ну, и конечно, себя. Мы веселились не зря – ведь именно с этого дня противостояние ядерных держав резко пошло на убыль – ответственность, воля и разум победили.

Мне хочется упомянуть здесь об одной покупке, связанной с этим периодом моей жизни. В первый же приезд в Северодвинск в магазине культтоваров я купил спортивный набор, о котором я мечтал давно, но реальность его использования появилась только вместе с собственной квартирой. В состав этого набора входили кольца, трапеция и качели, каждый из которых, по выбору, мог с помощью карабинов подвешиваться на тросах. Я пробил в стенах коридора сквозные дыры, вставил в них крюки и в течение более чем тридцати лет, ежедневно, практически без пропусков, делал силовые упражнения на кольцах. Включая, например, такие как стойка, выход в упор и различные перевороты. Тело мое окрепло, исчез живот, и для меня любая физическая работа, включая будущие строительство дома и земляные работы, была по плечу. Но на вопрос, как это повлияло на возникшие позже сердечные проблемы, я ответить не могу.

К большому сожалению, задуманная мной работа не была завершена. Когда уже все было готово, проверено и перепроверено, и оставалось только подключить штепсельные разъемы нашей моделирующей установки к бортовому разъему ракеты, потребовалась простая формальность – виза руководителя испытаний на проведение контрольного моделирования. Руководитель испытаний, представитель фирмы-разработчика самой ракеты, неоднократно интересовался нашей идеей и состоянием дел, относился к нашей работе вроде положительно, но в самый решительный момент у него появились сомнения, и он сказал “нет”. Ни мои пояснения и гарантии, ни уговоры старшего представителя нашего института на него не подействовали.

Наше предложение было инициативным, за реализацию такого предложения высшее начальство может даже и не похвалить. А вот если что случится, если произойдет даже небольшая задержка в пуске ракеты, то надо будет давать объяснения. А зачем? Так почти впустую было потрачено много времени и сил. Говорю “почти” потому, что помимо приобретения полезного опыта, некоторые наши идеи контрольного моделирования, возникшие и отработанные на технической позиции, в дальнейшем были воплощены в контрольной аппаратуре бортовой системы управления, также разрабатываемой в нашем институте.

Шестидесятые были для нашего Миши не только годами взросления, но и, что естественно, годами становления личности, как оказалось, творческой личности. Сразу должен сказать, что мы, его родители, в этом плане не были на должной высоте. Не буду перечислять все наши огрехи, но скажу только об одном, последствия чего он особенно ощущает сейчас, живя в Америке. Мы не предоставили ему возможности овладеть иностранным языком. Вместо этого, как большинство еврейских родителей, мы решили приобщать его к музыке. Вначале, во втором или третьем классе, к нему несколько месяцев приходила преподавательница игры на фортепьяно – результатов не было никаких. Затем он был определен в кружок при заводском Доме культуры по обучению игре на аккордеоне, благо такой инструмент у нас имелся. Здесь он продержался немного дольше, но все закончилось трагикомично – на показательном выступлении Миша сыграл свою вещь, не расстегнув нижний ремешок аккордеона. Его преподаватель заявил нам, что, несмотря на безусловное наличие хороших музыкальных способностей, мы напрасно тратим его время и наши деньги – музыканта, даже любителя, из него не получится. Думаю, что он был не совсем прав. В старших классах он овладел гитарой и с большой охотой устраивал импровизированные концерты, под битлов, со своим товарищем, Юрой Ивановским. Вроде потом это увлечение затухло. Однако совсем недавно мой сосед по Needham спросил меня, слышал ли я песни Миши, он был от них в восторге. На Мишином сайте я действительно нашел эту запись, где он, под собственный аккомпанемент на гитаре, исполнил несколько песен на слова своих стихотворений, причем музыка тоже была его. Это был настоящий мини- концерт.

Послевоенный бытовой антисемитизм, подпитываемый государственным, передавался по эстафете от взрослых к детям, а дети, в отличие от взрослых, своих эмоций обычно не скрывают. И Миша, уже в 7-8 классе, неоднократно нарывался на компанию маленьких “патриотов”, и эти встречи имели не столько физические, сколько моральные последствия. В школу он ходил сам, без провожатых, и должен был рассчитывать на свои возможности дать отпор, т. е. быть сильным и мужественным. Тем не менее, спортом серьезно он начал заниматься только в шестом или седьмом классе. Сын наших бывших соседей по Красной Коннице, Лева Леонтьев, попал в секцию атлетической гимнастики и позвал туда нашего Мишу. Результаты были быстрыми и весьма значительными. Фигура, бицепсы, но наиболее выразительными были мышцы живота, так называемый пресс. Когда Миша втягивал живот, образовывалась глубокая впадина, и положение этой впадины легко им управлялось. Однако воля, непримиримость к каким-либо унижениям и уверенность в том, что он может защитить себя и дать «сдачу» окончательно сформировались после того, как он стал осваивать боевые искусства. Так получилось, что после 8-го класса Миша вырос на 18 см., и он стал посещать секции бокса и самбо. В институте же и после окончания учебы – член секции каратэ и культуризма. Восточные единоборства, помимо физической силы и ловкости, прививают человеку чувство не только уверенности в себе, но и превосходства. Мне кажется, что эти чувства были у Миши от рождения, но освоение боевых искусств безусловно их закрепило. А для предстоящей ему далеко не простой и не легкой жизни это было очень важно.

Дела и сотрудники

Некоторым утешением для меня явилось получение примерно в это же время авторского свидетельства на изобретение “Автоматический определитель частотных характеристик”, сокращенно АОЧХ. Это было мое второе изобретение, после получения первого прошло довольно много времени, и поэтому не удивительно, что я испытал чувство удовлетворения. Соавтором этого изобретения был Юра Гусев. Начальством лаборатории и отдела было принято решение об изготовлении работающего макета АОЧХ. И вот, наряду с делами по текущим заказам, о которых я рассказывал выше, мы начали работать над макетом прибора. Сейчас, имея в своем арсенале современные электронные и вычислительные элементы, создать такой прибор по предложенным алгоритмам не составило бы большого труда, и он наверняка поместился бы в небольшой стандартный корпус. Но тогда.

Изготовления чертежей макета было поручено конструктору Тамаре Григорьевой. Все делалось хорошо и быстро, но тут произошло непредвиденное – уволился Гусев. Это была большая потеря, он был энергичным и знающим инженером-электронщиком и хорошим товарищем. Уходя, Юра сказал: “Я знаю, что поставил вас в нелегкое положение, но, уверен, что вы обойдетесь. Только не потеряйте Тамару и Женю, вы видели, какие они работники” (Женя был тогда техником, помощником Гусева). И я не потерял ни Тамару, ни Женю – мы проработали вместе еще долгие годы. Макет был изготовлен, заработал и вызвал интерес у специалистов. В 1965 году АОЧХ, уже в качестве нормально спроектированного и изготовленного прибора, попал на Выставку Достижений Народного Хозяйства СССР и там завоевал Золотую медаль. Я получил золотую медаль, Юра Гусев – серебряную, а Женя Пузако – бронзовую.

Мне тогда буквально не хватало времени для реализации всех возникающих идей. Одна из этих идей – определение устойчивости нелинейных систем с помощью шаблонов – оказалась весьма значимой.11 В 1965 эта работа была опубликована в Трудах института, в 1968 – в журнале “Автоматика и Телемеханика” АН СССР, а потом ссылки на нее появились в ряде научных публикаций. Без всякого сомнения, это уже был не отдельный кирпич и даже не блок кирпичей, а хороший фундамент.

Во второй половине шестидесятых годов наш институт был включен в число разработчиков принципиально новой системы вооружения. Перед несколькими ведущими научными и проектными организациями страны, в том числе перед Академией Наук СССР, была поставлена задача разработать научнотехнические принципы обнаружения, говоря открытым текстом, “аномалий гидрофизических полей морской среды”. Задача оказалась настолько сложной, что существовало неофициальное мнение о том, что сама идея обнаружения аномалий, как практически неразрешимая, якобы со злым умыслом была подброшена нам американцами. Интересно, а что было на самом деле?

А пока основной упор исследователи делали на накопление и обработку экспериментальных данных, полученных в виде сигналов с множества датчиков различных гидрофизических величин, размещенных на различных глубинах океана, в том числе на априорно известных глубинах образования аномалии. Эти сигналы записывались на пленках многоканальных магнитофонов на специально оборудованных кораблях и подводных лодках и затем воспроизводились на таких же магнитофонах в исследовательских лабораториях. Даже несведущему в принципах обнаружения какого-либо явления на фоне шумов должно быть понятно, что эта задача не могла быть решена простым выявлением или измерением величины какого-то сигнала. Здесь необходима так называемая статистическая обработка сигнала, которая позволяет выявить тенденцию изменения уровня или мощности сигнала и его связь с изменениями других сигналов. И в исследовательские лаборатории, в том числе нашего института, стали поступать километры магнитной пленки многоканальной информации. Сразу же возникли, по крайней мере, две проблемы. Первая, техническая, была связана с организацией средств обработки информации, позволяющих выполнять эту обработку не только в реальном, то есть в темпе записи, но и в ускоренном, например, в десять раз превышающем темп записи, масштабах времени. Вторая, научно-методологическая, определяла необходимость разработки алгоритмов, позволивших выделять полезный сигнал на фоне шумов, то есть факт вхождения в зону аномалии.

Мне было предложено принять участие в этих работах, имея в виду прежде всего организацию технических средств обработки информации. Существовавшие в то время в СССР ЭВМ, несмотря на свою громоздкость, не обладали необходимым для решения этой задачи быстродействием. Они не могли справиться со считыванием и первичной обработкой сигналов даже в реальном масштабе времени. А поток привозимой с исследовательских судов информации все возрастал и возрастал.

Директор института стал проводить диспетчерские совещания, на которых велся учет, сколько материала прибыло и сколько обработано. Положение становилось критическим, и мы решили создать свои, специализированные, аналоговые машины. Нам стало известно, что в одном из сотрудничающих с нами военно-морском институте, кстати, располагавшемся в здании Александровского дворца в городе Пушкин, используют операционные усилители – основной элемент любой АВМ – с нужными нам характеристиками. Усилители мы заказали, и два моих сотрудника, Борис Гурин и Тамара Григорьева, спроектировали, а после изготовления, отладили первый образец широкополосной специализированной АВМ, названной нами МШ – модель широкополосная. По своим характеристикам и функциональным возможностям эта модель решала нужную нам задачу – первичную обработку сигналов с десятикратным ускорением, то есть сигналы, записанные в течение 60 минут, обрабатывались за 6 минут. К концу шестидесятых-началу семидесятых проблема с первичной обработкой была снята: было изготовлено и использовались на территории института и за его пределами около двадцати экземпляров МШ.

Конец десятилетия завершился серьезными событиями в нашей группе. Начну с трагического события. Любовь, пожалуй, самый бескомпромиссный, самый требовательный человеческий дар. Почти всегда человек должен платить за счастье, иногда по самой высокой цене. Наш Валерий Красуленков был долго влюблен в одну женщину, сотрудницу нашего института. Эта женщина, как было известно, отвечала ему взаимностью. Нам, во всяком случае, мне, она не казалась очень интересной, однако это не помешало ей заиметь и второго любовника. Но такая ситуация категорически не устраивала Валерия. Как и сколь долго развивались отношения между конкурирующими сторонами – неизвестно, но закончились они очень плохо. Для всех, но, прежде всего, для Валерия. Во время драки он получил глубокое ножевое ранение в живот и, несмотря на усилия врачей, спасти его не удалось. Родители, старик и старуха, остались в полном одиночестве. Во время судебного процесса, обвиняемый и его адвокат утверждали, что именно Валерий вытащил нож, предназначенный для чистки рыбы, и пытался ударить им своего противника, но тому удалось развернуть руку с ножом. Валерий, по их утверждениям, сам напоролся на свое же оружие. Как было на самом деле, никто не знал, но суд стал на сторону обвиняемого и его оправдал. Примерно через год, оправданный, еще совсем молодой человек, умирает от рака. Случайность или Божий суд?

Пришла пора завершать свои диссертационные дела нашим аспирантам, ведущим специалистам моей группы, Борису Гринчелю, Александру Синякову и Борису Гурину. В день победоносного окончания шестидневной войны, это было 7 июня 1967 года, Борис Гринчель защитил кандидатскую диссертацию. Процесс защиты прошел нормально, но судьба защиты, оказывается, висела на волоске: голосов “за” было подано всего на один больше, чем “против”. Многие это объяснили тем, что членам ученого Совета не понравилась фамилия Бориса, слишком созвучная с фамилиями тех, кто только что одержал победу там, на Ближнем Востоке. Хотя, кто был по национальности отец Бориса, я не знал тогда, как и не знаю теперь. Что же касается его матери, Тамары Михайловны, с которой я был знаком, то это была русская женщина, приятная и гостеприимная. Так что, может быть, Борис едва не пострадал “зазря”. После защиты Борис проработал у нас с полгода и ушел в один из экономических институтов, взяв курс на дальнейшее свое развитие не в области техники, а в области экономики. Пустым уходить было не “экономично”, и он решил прихватить с собой одного из очень нужных мне работников, Тамару Григорьеву, пообещав ей, как это водится, повышение зарплаты. В это время во всю шли работы по конструированию АОЧХ, и уход Тамары сильно бы отразился и на сроках и на качестве проектирования прибора. Да и вообще терять такого работника не хотелось. Поэтому Григорий Львович с трудом, но пробил повышение для Тамары и в зарплате и в должности. Таким образом, Тамара от “благодарности” Гринчеля оказалась в выигрыше, ну а мы все были на него очень злы. Желая восстановить с нами хорошие отношения, Борис и его жена Татьяна пригласили всю группу на прекрасно организованную встречу Нового 1969 года. Больше того, в течение многих лет он и Таня проявляли по-настоящему дружеское к нам отношение. Мы с охотой бывали друг у друга на семейных торжествах, но больше всего мы получали удовольствие, посещая его дачу в Усть-Нарве, приобретение и благоустройство которой происходило на наших глазах. Боря поставил перед собой непростую задачу: не только освоить новую для него область – экономику, но и стать в ней фигурой, доктором наук. И он не очень быстро, но неуклонно и последовательно шел к своей цели. Появились новые идеи, книги, заграничные командировки. Процесс был непростым в том числе и потому, что к людям, не имевшим базового экономического образования и претендующим на высокую ученую степень, отношение было особое. В конце концов, защита состоялась. Болезненным был процесс утверждения, Борис даже перенес сердечный приступ, но в начале восьмидесятых победа была одержана – Борис стал доктором экономических наук. Я был искренне рад его успеху, безусловно, заслуженному. Однако, что-то между нами пробежало, и наши контакты практически прервались.

Саша Синяков по срокам своей кандидатской диссертации немного отставал от Гринчеля. С Сашей мы начали работать с весны 1960 года, он тогда был еще дипломантом Политехнического института. В нем сразу же проявились и инженерные способности, и умение ладить с людьми. Он очень быстро приобщился к текущим делам, к научной и изобретательской деятельности. Через три-четыре года он поступил в аспирантуру – все шло нормально, если не сказать успешно. Синяков имел четкие личные интересы, которые были у него, понятно, на первом месте. От меня он всегда имел поддержку и в производственных делах, и в научных. И было совершенно очевидно, что он это ценил. У нас с ним было несколько общих изобретений. Об этом сегодня не принято говорить, но именно я дал ему рекомендацию для вступления в партию. Единственно, что мне не очень в нем нравилось – это некоторая легкость, с которой он иногда решал моральные вопросы. Но это компенсировалось человеческим обаянием, исходившим от него. Все было нормально, однако диссертационная работа двигалась у Саши почему-то не очень быстро. Кстати, научным руководителем у него был начальник нашего отдела, Барабанов. Саша, подчеркивая свою научную самостоятельность, ограничивал мое знакомство со своей работой лишь обсуждением некоторых общих вопросов. Наконец, работа была написана, и Саша отдал ее рукопись на рассмотрение своему научному руководителю. И вот меня вызывает Александр Трифонович и говорит в кратком изложении примерно следующее: “Мне работа Синякова не понравилась. Слишком много общих мест, почти что лозунгов, не подкрепленных ни логически, ни математически. Кстати, у него имеется одно место, явно заимствованное из вашей работы (назвал работу), но без всякой ссылки. Поговорите с ним перед тем, как я потребую от него переделки работы”. Для меня это была неприятная неожиданность, но делать нечего, разговор с Сашей состоялся. Саша был не только огорчен, но и обижен и не только на Барабанова, но, скорее всего, и на меня, хотя внешне это не проявлялось. Мы с ним обсудили пути корректировки работы, все было реально, и через несколько месяцев, может быть, полгода, защита диссертации состоялась. Как это принято, на банкете Саша благодарил всех, кто ему помогал и в первую очередь Барабанова, и меня. Но я не придал этому какое-либо значение, поскольку благодарность была естественной.

Также как и Гринчель, Синяков, получив ученую степень, долго не задержался в институте. Он, очевидно, хорошо видел свое будущее. Саша пошел на преподавательскую работу. Сменив один или два института, он в начале семидесятых – доцент ЛИАПа. Здесь мы пару раз встречались с ним, настроен он был очень доброжелательно, с удовольствием вспоминал о совместной работе. Рассказал, что всерьез взялся за докторскую диссертацию, тему уже определил, но для повышения надежности своих планов активно включился в общественную работу – был избран секретарем партбюро института. На защиту диссертации он меня не пригласил, но со слов людей, бывших на защите, все было нормально, больше того, по материалам диссертации он написал монографию, которая достаточно высоко была оценена специалистами. Дальнейший научный и административный рост Синякова происходит гигантскими шагами: он заведующий одной из ведущих кафедр института, избирается в пять специализированных международных академий и обществ. В момент нашей последней встречи, а это было в начале 1999, он уже проректор института по научной работе, заслуженный деятель науки Российской Федерации.

Главное направление деятельности, сделавшее его известным не только в России, но и за рубежом, – выявление космических факторов в безопасности полетов. Он пришел к выводу, что большинство аварий и катастроф авиационной и космической техники связано с появлением в данном месте и в данное время неизвестного ранее природного явления, локального геофизического резонанса (ЛГР). Возникновение и мощность ЛГР рассчитывалось по алгоритмам, разработанным Синяковым, и определялось взаимным расположением Земли, Солнца и планет солнечной системы. Саша проанализировал десятки и сотни известных и малоизвестных катастроф, в том числе случай с Гагариным, и, по его мнению, почти все они подтверждали его теорию. Правда, когда я спросил его, не пробовал ли он предсказать возникновение опасной ситуации на каком-либо аэродроме, космодроме или известной авиационной трассе, он почему-то просто пожал плечами. Уже несколько лет спустя я прочел его статью, посвященную разработанному им методу, в юбилейном сборнике ГУАП, и по стилю и по способу аргументации она мне напомнила рукопись первого варианта его кандидатской диссертации, правда, возможно, он что-то умышленно в ней не договаривал.

Я не рассказал о причине нашей последней встречи с Синяковым. Дело в том, что, после возвращения в Россию в 1996 году я оказался не у дел – наша фирма, в которой я проработал последние четыре года, обанкротилась. Несколько лет я довольствовался тем, что девять месяцев в году жил и трудился на даче, а зимние месяцы “отдыхал”, если так можно назвать ничегонеделание. Я начал думать, куда бы я мог пойти поработать. Во-первых, я чувствовал себя неплохо, и голова еще работала, а во-вторых, в то смутное время наших пенсий нам явно не хватало. А почему бы не поговорить с Синяковым о работе у него на кафедре, я бы согласился на любых условиях. Я ему позвонил, и мы договорились о встрече. Он меня встретил радушно, даже очень, рассказал о своих успехах, а узнав о причине нашей встречи, предложил мне подготовить программу курса лекций, которые я мог бы прочесть. Я назвал ему предварительно тему, и у него не было каких-либо возражений. Я достаточно быстро подготовил программу курса, который назывался “Экспериментально-теоретическое исследование устройств и систем автоматического управления”. Не помню, как это получилось, но о моих планах стало известно ректору ГУАП Анатолию Оводенко, и он мне через своего отца, Аркадия, моего товарища, передал, что если потребуется, он поддержит мое устройство к Синякову. Но, несмотря даже на такую поддержку, моя затея не состоялась – Саша сказал, что такой курс студентам не нужен, ну а что другое.

Борис Гурин был моим настоящим и верным помощником. Ни одна практическая работа в моей группе, и простая и сложная, не выполнялась без самого активного участия Бориса. Причем, в отличие от других ведущих сотрудников группы, у него не было заметно сугубо личных интересов в выполняемой работе, несмотря на то, что он тоже был аспирантом. Я высоко ценил его и думаю, что он это хорошо чувствовал. Я уже писал о совместных изобретениях, их у нас было 12 или 13. Всегда, когда было возможно, я был инициатором повышения его в должности и зарплате. Приглашал принять участие в интересных командировках в Душанбе и Новочеркасск, послал вместо себя сделать доклад на конференции, проводимой в комфортных условиях на корабле на Черном море.

Мне хотелось бы отметить, что я всегда был готов помочь ему и с диссертационными делами. Мы выбрали тему диссертации и обсуждали реальные шаги по ее выполнению. Однако он почему-то не проявлял необходимого рвения и интереса к научной работе, и поэтому диссертацию так и не написал.

Осенью 1975, оба Бориса, Гринчель и Гурин, поехали со мной в Синявино и помогли зашить фанерой второй этаж только воздвигнутого каркаса моего дачного домика. Примерно в это же время я узнал, что Гурин собирается увольняться. Вроде на новой работе ему обещают платить больше. Возможно, это было главной причиной, но мои ребята сомневались. Дело в том, что Борис, женатый мужчина, проявлял симпатию к Вале Ларионовой, нашей сотруднице, незамужней девушке. Каково было ее отношение к Борису – это явно не проявлялось, но проявилось другое – вдруг все заметили, что у Вали растет живот. И, конечно, злые языки однозначно связали Борино увольнение с Валиным животом. Независимо от причины, мне очень не хотелось расставаться с Борисом. Более того, я и сейчас могу сказать, что ни до, ни после я так остро не переживал увольнение моих сотрудников. Уже после его ухода, это было весной следующего года, мы с Нонной пригласили Бориса с женой к нам домой на ужин. И все… Кстати, как потом выяснилось, связь его увольнения с Валиным животом если и была, то не прямая. Отцом был не он.

Так что же это получается? Нормальные дружеские отношения, очевидная явная взаимная симпатия и поддержка в важных делах. Однако стоит человеку уволиться, как все контакты прерываются, как будто никакого прошлого не было и в помине. Помимо прогрессирующей отчужденности между людьми, были, конечно, и другие причины отхода от меня, безусловно, дорогих мне людей. К таким причинам, причинам раздражающего характера, может быть, можно было бы отнести, например, внимание со стороны женщин, национальные черты. Но главную причину надо искать, скорее всего, в своем характере. К сожалению, этот анализ уже не имеет никакого значения.

Как хорошо быть автомобилистом

В 1960 я отказался от туристической путевки по Северному Кавказу и. поехал в Ташкент, побывать на папиной могиле. Туда я добирался необычным уже даже для того времени способом – поездом. Вначале в Москву, а оттуда поездом Москва-Ташкент семь дней в купейном вагоне с очень симпатичной компанией, с двухразовым, а может быть, даже трехразовым, питанием в вагоне-ресторане. Замечательный дом отдыха на колесах. Было и приятно и грустно проезжать города и станции, которые еще стояли перед моими глазами такими, какими они были в 1942, зачумленными и уже не ожидающими чуда.

Остановился я в Ташкенте у Бейлиных, очень гостеприимных родственников Лани, мужа моей сестры Инны. На следующий же день поехал на автобусе в Дурмень. С дороги, по обеим сторонам которой тянулись необозримые сады и хлопковые поля колхоза “Кзыл Узбекистон”, самого знаменитого колхоза в Узбекистане, я свернул на знакомую тропинку и увидел неподалеку навеки запечатленный в моей памяти холм.

Могила была в очень плохом состоянии – в беспорядке валялась груда расколовшихся под среднеазиатским солнцем кирпичей и куски цемента. С чего начинать, кого можно привлечь для приобретения строительного материала и для самой работы? Помощь пришла неожиданно. Арон, глава семьи Бейлиных, узнав о моих проблемах, сказал, что мне повезло (он, конечно, не знал, что я человек везучий), и он все устроит. И он устроил – нанял для выполнения всей работы, включая приобретение материала и его доставку, знакомых греков-беженцев, живших компактно в одном из поселков под Ташкентом. Мне пришлось только заказать у гравера табличку с именем папы и датами и помогать таскать мешки с цементом и песком от дороги до кладбища, метров 200-300. Честно скажу, – делал я это с каким-то удовлетворением, чем тяжелее, тем лучше – вспомнилось мое состояние четвертого марта сорок третьего.

Однако видимо для того, чтобы еще лучше запомнилось мое пребывание рядом с папой, я сильно простудился и особенно почувствовал это уже в самолете. Но летел я не в Ленинград, летел я в Ростов через. Сочи. Вот такой я придумал себе утешительный маршрут. Прямого самолета до Сочи не было, пересадка была в Тбилиси, но как это обычно случалось в советской авиации, и не только в авиации, рейсы были не согласованы. В аэропорту Тбилиси мне сказали, что придется подождать, сколько – точно не можем сказать. Неизвестно, сколько бы я проторчал в тбилисском аэропорту, отлучаться, понятно, было нельзя, если бы я не сказал администратору, что через час-два ей придется меня везти в больницу на скорой помощи – у меня был такой вид, что доказательств не требовалось… Из Адлера до Сочи я добирался на вертолете – все закономерно: несмотря ни на что, я должен был получить впечатлений сполна. Тетя Соня без лишних слов напоила меня горячим молоком и уложила в постель. И со мной произошло чудо: я проспал, со слов тети Сони, не просыпаясь, почти сутки и проснулся совершенно здоровым. И, да, вы угадали, помчался на пляж – удержаться от притяжения Черного моря было невозможно.

Именно это притяжение определяло то, что наш семейный отдых часто, когда это было возможно, проходил на берегу Черного моря. Я и сейчас считаю, что само море, субтропическая растительность, тепло и постоянно праздничное настроение, почему-то обязательно здесь появляющееся, оправдывают стремление людей из года в год проводить свой отпуск в этих местах.

В 1961 мы почему-то оказались в Гантиади, причем в замечательной компании мамы с Мариночкой и Сусанны с внучкой Леночкой и сватьей Сусанны Марией Моисеевной. Надо сказать, что родственники и хорошие знакомые довольно часто встречались с нами на отдыхе. Так, было и в лето 62-го и 63-го годов в Леселидзе, что на 10 километров ближе к Сухуми, чем Гантиади. В моем арсенале, помимо фотоаппарата, появился киноаппарат “Спорт”, работавший на батарейке. К сожалению, киноаппаратом его можно назвать весьма условно – он больше портил пленку, чем что-то на ней фиксировал, но, тем не менее, примерно за пятнадцать-двадцать лет почти все важные наши семейные события и наши встречи оказались снятыми на кинопленку и даже сейчас, в Америке, я имею к ней доступ. На мой взгляд, самыми интересными кадрами того времени являются кадры купания на Белых камнях, удивительном естественном “банном” уголке между скалами, и результаты охоты на черноморских акул – катранов, которых, кстати, мы с удовольствием ели. Интересно отметить, что в дом отдыха в Леселидзе мы попали совершенно необычным для нас образом – по протекции начальника милиции города Гагры. Джоджиа Пилия не только опекал нас на отдыхе, но и бывал нашим гостем в Ленинграде, появляясь с набором обычных кавказских сувениров: вино и фрукты. (Главной задачей его приездов было “обеспечение” перевода сына, студента одного из ленинградских вузов, на следующий курс.) Он оказался хорошим рассказчиком, особенно интересен был его рассказ о последних днях пребывания Хрущева в Пицунде, но он почему-то в моей памяти не сохранился.

Летом 1962 я стал владельцем автомобиля, и идеология наших летних отпусков существенно изменилась.

Моим первым автомобилем стал “Запорожец”. Так получилось, что покупка машины оказалась для меня почти что вынужденной. Сразу же после заселения жильцы-автолюбители нашего дома решили построить коллективный гараж. Подошли они к этому весьма квалифицированно: выбрали место, разработали проект в архитектурной мастерской и утвердили его в городском архитектурном управлении. Но была одна загвоздка – сейчас она кажется смешной: не хватало нужного числа членов гаражного кооператива. Проект предусматривал восемь боксов (в дальнейшем их число увеличилось до десяти), а реальных автовладельцев в доме было только четыре. Меня долго уговаривать не пришлось. Короче говоря, уже в 1961 году я оказался с конюшней, но без лошади.

Но как только гараж был построен, “бездомных” лошадников сразу же оказалось больше, чем число свободных боксов, и некоторые из них, довольно близкие мне люди, начали просить меня пустить их “скотину”. Отказать – значит самому стать скотиной, но не отказать я мог только одному человеку. Начались обиды. Я понял, что или мне надо срочно обзаводиться собственной машиной, мечтой каждого мужчины, или я потеряю гараж. Тут подошла очередь на “Запорожец” Жене Ельяшкевичу и одному нашему общему знакомому, который, как мне стало известно, покупать машину не собирался. Денег на машину, а нужно было около двух тысяч рублей, у меня не было, но родители Нонны с охотой их нам одолжили. В дальнейшем были некоторые трудности и с переоформлением собственности на мое имя, но, в конце концов, я стал полноправным владельцем серого, с отливом в сталь, автомобиля. Да, автомобиль был неказистый, в народе его называли просто “консервной банкой” (а, иногда, еврейским броневиком), но мне он нравился и как он мог не нравиться: свой, новый, на нем можно ездить, да, к тому же, стоит в шикарном гараже рядом с домом. Особое значение этому приобретению придавал тот факт, что мой товарищ, Женя, стал владельцем такого же автомобиля. Конечно же, возникли гигантские планы совместных путешествий, которым, к сожалению, не суждено было сбыться.

Пока я прохлаждался, а, вернее, прогревался на черноморском побережье, Женя с ходу получает водительские права и вовсю начинает ездить. Правда, назвать эту езду высоким классом было нельзя. Нонна любила, когда о своих приключениях рассказывал сам Женя. Так, однажды дорогу ему преградило стадо домашних животных. Он остановился и стал пережидать. Все было нормально, но неожиданно “Запорожцем” заинтересовалась одна коза. Видимо, она в облике машины увидела что-то родственное. Подошла и стала заигрывать, но “он” не проявлял к ней никакого интереса. Тогда она что есть силы боднула машину рогами. В другой раз, проезжая мимо постового милиционера, Женя, ко всеобщему удивлению, умудрился одновременно сделать столько нарушений правил дорожного движения, что милиционер только открыл рот, но ничего не мог сказать. Скорее всего, он сразу не смог сообразить, какую претензию следует предъявить водителю в первую очередь. Забегая чуть-чуть вперед, скажу, что помимо комических приключений, почти что сразу у Жени случилось и почти драматическое. В начале следующего, шестьдесят третьего, мы на двух машинах отправилось в дневную прогулку на Карельский перешеек. Женя ехал впереди, я – следом. В Жениной машине сидели его жена, мама и старшая дочь. На одном из спусков Женя выключил передачу и, так как машина разогналась, а спуск заканчивался крутым левым поворотом, он резко затормозил. И тут случилось то, что сходу мне хотелось бы определить как “очевидное и невероятное”. Очевидное потому, что на моих глазах машина достаточно плавно, как бы нехотя, начала вращаться. Мне казалось, что она совершила два полных оборота (я и сейчас это четко вижу). Невероятное потому, что я не верил своим глазам, этого быть не может, во всяком случае, с Женей, с которым мы пять минут назад делали остановку. Последствия ЧП были серьезные, но, слава Богу, далеко не такие, какими они могли бы быть. Главной пострадавшей оказалась мама – у нее была сломана ключица. Остальные даже не ушиблись. Машина была сильно помята, особенно крыша, но осталась на ходу. Была вызвана милиция, но для того, чтобы уменьшить административные последствия, маму мы посадили в мою машину.

Так же, как и у Жени, водительских прав у меня не было, но и я уже через месяц после возвращения из Леселидзе сдал экзамен по правилам движения, а затем нанял инструктора, с которым наездил аж десять часов. Со второй попытки сдал экзамен по вождению. В первый же самостоятельный выезд, подавая назад, задним капотом наехал на бампер стоящего грузовика. Однако это мой пыл не охладило, и этой же осенью, в день годовщины нашей свадьбы, мы, всей семьей, отправились в наше первое автопутешествие. Поехали мы в Пушкинские горы, святое место, о котором мечтали давно. Не доехав до Пушгор, сняли номер в псковской гостинице – это тоже был элемент приобщения к туризму.

На следующий год мы приняли участие в коллективной поездке автомобилистов Дома ученых в город Тарту. Все было прекрасно организовано: и сама поездка, и культурные мероприятия, и ужин в ресторане. Осталась в памяти комическая ситуация, когда нашего Мишу, а ему тогда было одиннадцать лет, не пускали в ресторан без галстука.

Наше автомобильное путешествие в следующем, 1964 году, было уже более значительным, но на этот раз без Миши – он был отправлен поездом в Ростов. Вместе с Борисом Гринчелем и его женой Таней, на двух машинах, мы объездили значительную часть Прибалтики, побывав во всех республиках и во многих городах. Так получилось, что мы выехали раньше наших компаньонов и, имея в запасе несколько дней, решили посмотреть одно место под Даугавпилсом, в котором ежегодно отдыхал мой сотрудник и сосед по дому, профессор Слив. Место это называется Стропы, и главной его достопримечательностью является большое рыбное озеро. Слива и его жену Славу мы нашли без труда. Они нам обрадовались, мы хорошо провели вечер и, естественно, они оставили нас у себя переночевать, благо места для этого было достаточно. Но рано утром, едва мы проснулись, Эль Израилевич с круглыми от ужаса глазами нам сообщил, что их хозяева выразили неудовольствие нашим присутствием и ночевкой и.

Это путешествие оставило у нас много впечатлений. По сути дела, мы впервые увидели и почувствовали, что такое Прибалтика. И природу, и историю, и людей. Наряду с искренним доброжелательством мы сталкивались и с явным враждебным отношением. Так, не зная выезда из Тарту на нужную нам дорогу на Таллинн, я остановил мотоцикл с коляской и попросил рассказать, как мне это сделать. Водитель мотоцикла, человек среднего возраста, предложил мне следовать за ним, и мы с Нонной в очередной раз отметили между собой прибалтийскую вежливость. Если на пути нас разделял светофор или я просто отставал от мотоцикла, наш проводник останавливался и ждал, чтобы мы его нагнали. И каждый раз мы с Нонной многозначительно переглядывались. Наконец, он остановился в последний раз и показал, куда мы должны ехать не сворачивая. И мы выехали по какой-то разбитой дороги на заброшенный военный аэродром. За пределами Тарту, но в противоположном от нужного нам направления.

Тем не менее, это не испортило наше хорошее настроение, мы встретились, хотя мост, который мы выбрали для встречи по карте, реально уже не существовал. Конечной точкой нашего маршрута была Куршская дуга в бывшей немецкой Пруссии. Узкая полоска суши, до которой мы добирались из Пярну вместе с автомобилями на пароме, отделяет Куршский залив от настоящего Балтийского моря. Мы купались и там, и сям, причем, в море нам удалось найти несколько кусочков янтаря. Особое удовольствие мы получали от удивительных высоченных песчаных дюн, с которых можно было скатиться прямо к воде. Нонна напомнила мне название маленького городка, в окрестности которого мы разбили наш лагерь – Иодкранте. Здесь располагалось любимое поместье Геринга. На обратном пути наши дороги с Гринчелями разошлись, но и наши с Нонной – тоже. Нонна торопилась в Ростов, к нашему сыну, и мы завернули в Даугавпилс, в аэропорт. Я возвращался в одиночестве, но мимо Пушкинских гор не проехал.

С легкой руки Нонны (и при моем полном попустительстве) с середины шестидесятых по середину семидесятых мы почти каждый год снимали дачу в Павловске, а точнее, в поселке Гуммолосары, что между Павловском и городом Пушкин. Снимали мы дачу на все лето, независимо от того, как мы собирались проводить свой летний отпуск. Так получилось, что мы жили в домах у трех хозяев и, как это обычно бывает, со всеми ими у нас были дружеские отношения, все разрешали нам пользоваться их садами, мы участвовали во всех их семейных событиях, в том числе печальных. На работу и обратно добирались либо на нашей машине, либо электричкой. Близостью Павловского парка, а также пушкинских, Екатерининского и Александровского, парков регулярно пользовалась Нонна, которая со своей дотошностью изучила все их дорожки и уголки и с охотой выполняла функции гида для родных и знакомых, нас посещавших.

Первую половину лета 1965 я с небольшими перерывами прожил в Москве, демонстрируя на ВДНХ, в павильоне Машиностроение, свой прибор. При мне на ВДНХ случилось ЧП – загорелся недалеко от нашего павильон Виноделия, бывший павильон Грузинской ССР. Съехались десятки пожарных машин, не берусь утверждать, что все пожарные машины Москвы, но очень много. Некоторые шланги опускались в бассейн, который располагался прямо напротив горящего здания. Оно было буквально залито водой и пеной и. благополучно сгорело дотла.

Прибор надо было показывать в рабочем режиме и вообще привлекать внимание и посетителей, и руководителей выставки. Именно поэтому мое присутствие было желательно. Среди прочих посетителей выставки, в том числе и высокого ранга, были и близкие мне люди: Юра Рихтер со своей женой Лилей и новорожденной Викой, мой двоюродный брат Натан и даже моя мама с Сусанной. Жил я в не очень комфортабельных гостиницах в Останкинском районе, где на моих глазах происходило еще одно историческое событие – росла Останкинская телевизионная башня. В хорошем настроении, с надеждой на успех я вернулся в Ленинград.

В отпуск мы решили опять совершить путешествие на нашей машине. Тем более что в предыдущей поездке Миша не участвовал. Заранее я к этой поездке не готовился, вроде машина была еще новой, но самое нужное туристическое оборудование, палатка, у нас уже была. Простую двухместную палатку мы купили во время путешествия по Прибалтике, и она была уже хорошо освоена. Но у нас, у нас всех, не было другого обязательного атрибута автотуриста – спортивных костюмов. Также у нас, а если точнее, то у меня, не было разработанного маршрута, а если честно, то даже просто идеи – куда ехать.

И вот, со свойственной нашей семье обстоятельностью принятия решений, мы приходим к следующему: едем в Лугу, и если там мы купим спортивные костюмы, то едем по “большому кругу”, а если нет – то по “малому”. Терминология наша, на ходу придуманная, подразумевала: малый круг – это Псков, Пушкинские Горы, Новгород, а большой круг – это поездка на Юг, к Черному морю. Совершенно несоизмеримые маршруты, требующие принципиально различной подготовки, но люди не случайно становятся авантюристами. Костюмы мы, конечно, купили. По Атласу автомобильных дорог мы намечаем путь, по-крупному: Белоруссия, Украина, Одесса.

Пришло время признаться, что помимо Черного моря у нас была еще одна притягательная цель – Батурин. В Батурине, что в Черниговской области на Украине, в бывшей столице украинского гетманства, в это время отдыхала моя мама со своей внучкой Мариной. Разве это не заманчиво – неожиданно их навестить и несколько дней побыть вместе?

Ничего особо примечательного дорога на юг в моей памяти не оставила. Ехали мы не быстро и, конечно, только днем. С интересом обозревали дорогу, природу, города. Только считанные разы останавливались ночевать в гостиницах. Обычно же, глядя на дорогу и на карту, прицеливались перед наступлением вечера на какой-либо лесок или рощу, желательно с речкой или озером, и совсем было хорошо, если какой-нибудь автотурист оказался бы по соседству. Что, безусловно, случалось не всегда. Неспешность нашего продвижения определялась не только характером нашего путешествия. Здесь проявлялись также характер моей машины и мой собственный.

Согласно инструкции по эксплуатации, полуоси “Запорожца” – этого чуда двадцатого века – требовали смазки после каждых 500 км пробега. Пренебречь таким указанием я не мог, не таков мой характер, а это целая процедура. Кроме того, и это было определяющим в выборе скорости движения, сразу же, как только мы оказались на трассе, на приборной панели загорелась красная лампа, сигнализировавшая о повышенной температуре в масляной системе двигателя. Что случилось и что делать? Ни на первый, ни на второй вопрос я ответа не нашел, но решил ехать, ехать осторожно, то есть небыстро, и, при случае, завернуть на станцию технического обслуживания.

Стыдно сказать, но я это сделал только на обратном пути, уже в Харькове. А пока что я мучил себя, мучил машину и, главное, мучил моих пассажиров. Моей предельной скоростью была скорость 50 км/час, отсюда максимальный дневной пробег не превышал 500 км. Обычно все попутные машины меня обгоняли, а это редко приносит удовольствие и добавляет самоуважение. Для того, чтобы улучшить охлаждение двигателя, я пристроил к воздухозаборникам автомобиля уши из картона, что, конечно, добавило изящества моему и без того “красавчику”.

Ожидаемый эффект был достигнут – мама и Марина были поражены и безмерно обрадованы. Мы провели в Батурине два дня, купались в прозрачной речке Сейм и на радостях решили продолжить путешествие. все вместе. А почему бы и нет? Ведь у нас не какая-то там машина, а сам “Запорожец”! Для того, чтобы лучше представить себе авантюрность нашей затеи, коротко опишу условия передвижения в нашем суперлюксе.

“Запорожец” не только очень небольшая машина, но у него крошечный багажник. Водитель сидит низко, и чтобы обеспечить ему необходимый обзор, передняя часть автомобиля сделана укороченной. А если учесть, что под передним капотом расположены запасное колесо, аккумулятор и сумка с инструментом, то для багажа как такового в багажнике места практически нет. У меня был, конечно, багажник на крыше, и я его эффективно использовал. С бензином в дороге могли быть затруднения, а поэтому я разместил наверху канистру, нет, для верности, две канистры. Палатка, надувные матрасы, постельное белье, паяльная лампа (как нагревательный прибор для приготовления пищи), посуда, одежда, в том числе, конечно, теплая, и еще десятки и десятки нужных, и, в основном, ненужных вещей – все это надо было куда-то уложить. Причем так, чтобы можно было каждый день поесть, а ночью – поспать.

Короче говоря, забито было все – и оба багажника, и половина объема задней части автомобиля. Поэтому Миша в пути не сидел, а лежал – его “постель” была намного выше заднего сидения. Благо он тогда еще не достиг своих теперешних размеров и, немного скорчившись и подогнув ноги, пролежал всю дорогу поперек машины. И вот теперь, скорее всего инициатором этой очередной авантюры был я, надо было втиснуть еще двух человек, в том числе маму, которой тогда шел семьдесят третий год. Однако ближайшие родственники авантюриста не могут быть без аналогичных наклонностей. Здесь я хочу немного успокоить читателя – предложение составить нам компанию относилось не ко всему нашему маршруту, а только к небольшой части пути, только до Киева. Но, как будет видно из дальнейшего, и это было не так уж мало.

Честно говоря, я сейчас уже не помню, как мы все же разместились впятером в битком набитой барахлом машине. Во всяком случае, настроение у всех было приподнятое, погода стояла отличная. Проехали Нежин, небольшие украинские городки и стали приближаться к Киеву. О том, где мы сможем там остановиться, особых сомнений не было – в какой-нибудь гостинице. Мы на минутку, но очень важную минутку, забыли, в какой стране мы живем. Перед самым Киевом появилось много крестьянок с фруктами, мы не удержались, и пришлось размещать в машине еще один предмет – ведро с яблоками, вернее то, что осталось от ведра. Мы все набросились на эти яблоки, мне помнится, не особенно заботясь о тщательности их мытья. Я бы сказал иначе, но среди нас было два медицинских работника, и я не хочу подрывать их авторитет.

Я вообще неважно ориентируюсь, но оказаться впервые в чужом большом городе, без карты и каких либо предварительно полученных directions – это не простая ситуация. Тем более, с такой “командой”. Прохожие объясняли мне, как проехать к той или иной гостинице, но украинская земля, видимо, действительно напичкана нечистой силой и, куда бы я не направлялся, я обязательно оказывался на одной и той же площади, я сейчас забыл ее название. Просто заклятое место, и все. Все же мне удалось вырваться и разыскать две или три гостиницы, даже не хочется говорить, с каким результатом. Но этого мало.

Проезжая по улицам Киева, мы оказались рядом с автомобильным магазином. И не знаю, каким образом, но на верхнем багажнике, вторым или третьим этажом, у меня появились два новых колеса. По нормальному сценарию обстановка должна накаляться. Так оно и случилось. Наступил вечер, и пошел дождь. Почти все одновременно схватились за животы – грязные или гнилые яблоки начали свое черное дело. А это особенно приятно в наших комфортных условиях. В голове начали прокручиваться варианты организации ночевки, в самом городе или где-нибудь на окраине, но ничего реального не получалось. И тут я произношу волшебные слова: “А вы знаете, в Киеве живет мой друг, Леня Чернявский”. Но тут же должен был добавить: “Правда, я не уверен, что захватил с собой его адрес”.

Это не значило, что я случайно вспомнил этот факт. Я до последнего момента все еще надеялся, что сам справлюсь с созданной мною же ситуацией. У моей команды в глазах появилась надежда. Подъезжаем к обочине и начинаем поиск записной книжки, нетрудно представить, что это практически означало. Но мне, именно мне, а не нам, повезло – я нахожу записную книжку и, больше того, Леня оказался дома. “Леня, ты знаешь, я сейчас нахожусь в Киеве и, к сожалению, я не знаю, как мне организовать ночлег. Мне об этом неудобно говорить, но я не один и нас даже не двое”. – “Назови мне улицу и номер дома и не вздумай куда-либо перемещаться. Я сейчас буду”.

Леня появился. “Ну, сколько тут вас: раз, два.всего лишь пять. О чем разговор, Юрик, поехали”. Нам никогда не забыть, как принимали нашу “расширенную” команду. Особую заботу проявляла Клара Давыдовна, так в Нонниной памяти осталось имя Лениной тещи, мамы Зины, жены Лени. Никак не могу вспомнить, почему нас тогда не познакомили с нашим будущим другом, Ромой, тогда еще дошкольником.

Как в том анекдоте, после Киева, когда мы опять остались втроем, наша машина показалась нам и больше, и просторнее. А, главное, осталось теплое чувство и к нашим близким, которых мы посадили на следующий день в поезд, и к замечательной семье Чернявских. Так что авантюрные решения не всегда приносят разочарование.

Дорогу от Киева до Одессы нам не удалось преодолеть за один день. Ночевали мы на берегу Южного Буга, прямо на стогу сена – погода была теплой, и возиться с палаткой не хотелось. Помню, для куража я положил себе под голову топорик. Еще на подъезде к Одессе мы узнали, что самое подходящее место для автотуристов в Одессе – это пляж в Лузановке. Туда мы и направились. Действительно, машину и палатку можно было там поставить прямо у моря, буквально в пяти метрах от воды. Мы не могли нарадоваться морю, купанию, южному солнцу. Решили побыть здесь максимально возможное время, неделю, а может быть даже больше. Но это радужное настроение мгновенно исчезло одновременно с заходом солнца.

Что бы я сейчас ни сказал, это не отразит в полной мере того, что мы испытали. Стоило солнцу утонуть в море, как на нас набросились полчища комаров. Помимо неимоверного количества, эти комары отличались и другими “замечательными” качествами: размерами (огромными), вездесущностью (легко проникали через закрытое густой сеткой окошко палатки и через неведомые нам щели), злобностью – это понятно и без пояснений. Всю ночь мы провели в борьбе. Конечно, победа была не на нашей стороне, хотя и уничтожили мы этих злодеев неимоверное количество. Любая человеческая деятельность требует какой-то терминологии. Так вот, мы губили наших душегубов двумя известными методами: методом “давления” на стенках палатки и методом “прихлопывания”. После каждого убитого комара становилось чуть-чуть легче, но тут же появлялся звенящий рой других. Следующий день мы, как могли, отсыпались и уже с меньшим удовольствием, но купались; походили по городу, побывали на Привозе, около Оперного театра, на Потемкинской лестнице. И с ужасом ожидали захода солнца. Вторая ночь прошла так же, как и первая, но значительно хуже. У Нонны впервые появилась сердечная слабость, ей стало не хватать воздуха, а открыть дверь палатки мы не могли. Все.

Утро нас застало уже за пределами Одессы. Решили ехать в Ростов, причем по самой короткой дороге. По атласу я выяснил, что если от Мелитополя направиться к Азовскому морю, то такой путь будет значительно ближе, чем через Харьков. Тем более что атлас утверждал, что эта дорога имеет ранг республиканского значения. И я поехал. По более страшной дороге мне не пришлось ездить ни до, ни после. Днем, под ярким слепящим солнцем, я вынужден был ехать с включенными фарами дальнего света: дорога была настолько пыльная, что видимость ограничивалась всего несколькими метрами. Не говоря о качестве покрытия, которое не позволяло мне двигаться даже с моей “космической” скоростью в 50 км/час. Но делать было нечего – не возвращаться же назад? И вместо ожидавшейся длительности переезда в один день мы потратили полные двое суток.

Несмотря на жесточайшую сушь, я умудрился на рассвете второго дня пути (мы решили сэкономить время и начать движение пораньше) посреди дороги сесть в лужу. Эта глубокая лужа была покрыта плотной пленкой, запорошенной пылью, но, конечно, опытный водитель ее бы объехал. Выбраться своим ходом я не смог, и прошлось ждать два-три часа, пока не появились первые люди. Четверо мужиков просто подняли мой драндулет и вынесли его из коварной лужи. Часть дороги шла вдоль северного берега Азовского моря, и мы один раз позволили себе искупаться – это, пожалуй, было единственное удовольствие, которое мы получили за всю дорогу от Одессы до Ростова. Нам казалось, что эта дорога “республиканского значения” никогда не кончится.

Уже глубокой ночью мы въехали в пригород Ростова, хорошо нам известный армянский Чалтырь. И, наконец, Ростов. Родной, дорогой город, но на этот раз я его воспринимал немного иначе, ведь я разъезжал по его таким знакомым улицам на автомобиле, на своем автомобиле. Мне сообщили, что во время нашего путешествия умер дядя Гриша. Это была первая для нашей тогда еще большой семьи послевоенная потеря. Первое серьезное предупреждение. Запомнилась поездка с Марком Шульгиным в их пригородный сад. Марк никогда не отличался ни здоровьем, ни силой и поэтому сад почти не обрабатывал. И, тем не менее, назло трудолюбивым соседям-садоводам, у него получился удивительный сад, самый продуктивный в округе. Такие красивые, вкусные и крупные плоды абрикосов, слив, вишен и всего прочего я встречал только на картинках. А земля вся заросла травой!

Дальше, после Ростова, дорога шла на север. Проехали Славянск, место, где со слов моей мамы, мы отдыхали в первый год моей жизни. В Харькове я сделал два важных дела. Наконец-то, впервые после Ленинграда, заехал на станцию технического обслуживания, где выяснилось, что никакого перегрева у меня в двигателе нет, а просто был неисправен датчик температуры. А сколько это стоило нервов, плюс отсутствие удовольствия от нормальной быстрой езды и, как следствие, несколько лишних суток нахождения в пути! Дорогой урок. Второе дело – это встреча с моими родственниками тетей Ривой, папиной сестрой, ее мужем и с моей двоюродной сестрой. Встреча была, к сожалению, в этой жизни последней, во всяком случае, с тетей и дядей.

Дальше путь был на Москву, но до Москвы мы побывали, только благодаря Нонне, ее любознательности и настойчивости, в замечательных местах: в Спасском-Лутовинове и Ясной Поляне. Мы с Мишей оказались не на высоте и готовы были проехать мимо Тургенева и Толстого. Точно такая же ситуация случилась и за Москвой, в Клину, где мы посетили дом, в котором жил и создавал свою музыку Чайковский. Из московских же впечатлений у меня сохранился в памяти почему-то только одно: постовой ГАИ, мой недавний знакомец, демонстративно остановил движение по улице Горького в обе стороны, чтобы я спокойно мог выехать из Большого Гнездниковского переулка, где мы прожили пару дней в семье у дяди Нонны. Конечно, проехать путь из Москвы до Ленинграда за один день было мне не по зубам, и мы последнюю ночь нашего путешествия заночевали в Осташкове, на озере Селигер. Причем вначале нас в так называемую гостиницу, простой сарай, не принимали, и мы некоторое время упорно старались как-то улечься в Запорожце втроем. Но ничего не получилось и, в конце концов, в сарай мы прорвались. Нашими соседями оказалась молодая пара, путешествовавшая на мотоцикле с грудным ребенком.

Путешествие благополучно завершилось. За двадцать с лишним дней мы проехали, несмотря на малую скорость и мою “опытность”, двадцать четыре области Советского Союза. Воистину, тише едешь – дальше будешь.

И хорошее, и не очень

Я уже писал о том, какие отношения у меня сложились с бывшим моим ростовским сотрудником, Юрой Макаровским. Наша дружба продолжалась и после моего отъезда из Ростова. Он бывал в Ленинграде и, как правило, останавливался у нас, даже тогда, когда мы еще снимали комнату. В Ростов я приезжал как минимум один раз в год и почти всегда навещал Макаровских. В 1967 он пригласил нас в путешествие по реке Дон, на недавно приобретенном им катере, до какого-то необитаемого острова под названием Алитуб. А на острове, в тиши и на природе, мы будем вести почти натуральный образ жизни, питаясь, главным образом, рыбой. Предложение было настолько соблазнительным, особенно для нас, бывших ростовчан, что мы сразу же согласились.

В этом году нашему сыну исполнилось пятнадцать лет, он хорошо вырос, возмужал, и мы решили отправить его в Ростов, к бабушкам и дедушке, сразу же после окончания занятий в школе, имея в виду, что, когда мы там появимся, он присоединится к нашей экспедиции. Но этому плану не было суждено осуществиться. Дедушка, Матвей Семенович, увидев почти взрослого парня, решил, что ему будет полезно приобщаться к взрослой жизни, и устроил его на работу в какую-то артель грузчиком. Я не помню, что он грузил и перевозил, но так или иначе он неожиданно заболел, и очень серьезно. Заболел он гепатитом. К тому времени, когда мы приехали в Ростов, он чувствовал себя лучше, но находился еще в больнице. Брать его с собой на нерегулярное, и вообще непонятно какое питание, было невозможно. Очень хорошие родители должны были бы отказаться от своей авантюрной затеи и остаться с сыном. Но мы, судя по всему, таковыми не были. И мы решили уйти в плавание.

Накануне мы с Юрой где-то в районе бывшего нашего общего завода, на Северном поселке, накопали впрок червей – а вдруг на острове не обитают не только люди, но и черви? Отплытие было назначено очень рано, мне кажется, на шесть утра – нам за день надо было добраться до острова и успеть организовать лагерь. Стоянка частных катеров и лодок находилась ниже по течению реки от центра города, за железнодорожным мостом и ростовским яхт-клубом Я почему-то не спрашивал, на каком расстоянии от города находится необитаемый Алитуб и когда мы туда доберемся. Думаю, чтобы было интереснее.

Кто же входил в состав экипажа? Юра – капитан; его сын, Леня, ровесник нашего Миши; Саша (фамилию не помню), друг или родственник Макаровских, и мы с Нонной, всего пять человек. Теперь о нашем корабле. А почему бы его так и не назвать, ведь он нас повезет на необитаемый остров, почти что в неведомые края? Внешне он выглядел вполне прилично: деревянный, впереди небольшая рубка, сзади банки и подвесной мотор. Вот только мотор, как выяснилось, не совсем подходил для водоизмещения нашего “линкора” – немного слабоватый. Собрались мы не сразу, пока разместились, пока завелись. Короче говоря, мы прошли траверсу центра города, а это аж километр-полтора пути, где-то около полудня. Я написал “прошли”, но я ошибся – Юра вспомнил, что он забыл раколовки. Мы остановилось, причалили к берегу, и Леня был отправлен домой за раколовками. Не прошло и часа, как взмыленный Леня притащил с десяток раколовок. По секрету скажу, хотя уверен, что вы и сами догадались, что этими орудиями лова мы ни разу не воспользовались.

И вот мы в пути, так и хочется сказать “в открытом море”, но нет, мы плывем по родному теплому Дону. Слева остается Зеленый остров, это все еще Ростов, через час мы проплываем под новым мостом – это тоже еще Ростов. Но вы не подумайте, что Ростов огромный мегаполис, нет, просто наша крейсерская скорость была не очень большой. Я думаю, что вряд ли она превышала один узел, что в переводе на сухопутный язык означает менее двух километров в час. Если по берегу шел пешеход, то он без труда нас обгонял. Но мы были настроены благодушно и на него не обижались. (Я не мог тогда не вспомнить, как двадцать шесть лет назад, в октябре 1941 года, мы проплывали эти же места и, удивительно, с такой же скоростью.)

Вся команда расположилась на палубе, у всех прекрасное настроение, светит теплое южное солнце, и мы с удовольствием обсуждаем планы колонизации дикого острова. Кстати, я активно работал со своим киноаппаратом, и история не осталась полностью обделенной киноинформацией об этом событии. Но вот заходит солнце, наступает вечер, мы плывем. Темнеет, наступает ночь, мы плывем. “Ребята, – говорит капитан, – осталось совсем немного, мы почти у цели”. Мы продолжаем плыть, но вдруг. мотор глохнет и категорически не хочет заводиться.

Обстановка не очень уютная: ночь, мы посреди реки, течение увлекает нас назад, в Ростов. Но у нас есть весла, и мы начинаем обсуждать вопрос, на каком берегу нам лучше переночевать. Не помню, как долго решался этот принципиальный вопрос, но тут вдали, вниз по течению мы услышали, а потом и увидели мчащуюся, да мчащуюся по-настоящему, не так, как мы, моторку. Как в приключенческих фильмах мы начали орать, махать руками и подбрасывать шляпы – короче показывать, что мы терпим бедствие. На моторке была установлена мощная фара, нас заметили и взяли на буксир. До острова действительно было недалеко и, буквально через несколько минут, мы увидели темный загадочный силуэт острова (сколько времени мы бы еще до него добирались, если бы не заглох наш мотор – я не знаю). Несмотря на ночь, мы не поленились (попробуй полениться с таким капитаном!), разбили лагерь и установили палатки. Кто знает, какие дикие звери здесь рыщут вокруг. Ночь прошла спокойно, ну а утром.

Ну а утром мир воображаемый превратился в мир реальный. И должен сказать, что реальный мир был совсем неплохим. Остров был небольшой, метров 300 в длину и метров 100 в ширину, весь зеленый, с шикарным песчаным пляжем на левой – по течению реки – стороне острова. Проток Дона здесь был узким и быстрым, и он постоянно подмывал песок так, что пляж кончался уступом, с которого можно было смело нырять в воду. Что мы и делали. Палатки мы поставили на самом краю леса: одновременно были и в тени, и у самой реки – уютно и удобно.

Алитуб был действительно необитаемый, но только в том смысле, что на нем не было строений и постоянно проживающих островитян. Но несколько человек, помимо нас и вроде нас, на острове находились. Мы друг другу не мешали и, мне помнится, не очень друг друга замечали. Что касается диких зверей, то однажды у нас произошло столкновение с одним представителем, нет, слава богу, не столкновение, а просто встреча. Проходя по центральной части острова, мы с Нонной едва не наступили на большую змею.

День начинался и кончался рыбалкой. Уловы были не гигантские, но свежую рыбу мы ели ежедневно и бочонок для солки рыбы типа воблы регулярно пополнялся. Кстати, чаще всего нам ловилась небольшая, очень вкусная рыбка, название которой я сейчас не помню, но как-то оно было созвучно с именем знаменитого финского композитора. Оно часто звучало в наших разговорах, и с легкой руки Нонны наш корабль стал называться “Сибелиус”. Время мы проводили замечательно, в отдыхе – многоразовое купание, водные прогулки, карты, обязательное вечернее застолье с водкой, – и необходимом труде. Вот образчик стиля руководства нашего капитана: “Ребята, ложитесь отдыхать, сейчас пойдем рубить лозу”. И поныне, когда мне хочется улучшить настроение, я мысленно переношусь на наш незабвенный остров.

Все кончается в этом мире, закончилась и эта сказка. Первой отчалила Нонна, ведь мы оставили нашего сына в больнице. На левом берегу Дона, от нас полтора-два километра, находилась пристань, где останавливался рейсовый пароход. Вся наша колония отправилась ее провожать. Обратный путь Нонны не обошелся без приключения. Люди наслаждались на палубе солнцем и речным воздухом, когда над их головами просвистела первая “граната”. Затем вторая, третья. Рядом с детской коляской разбилось и обсыпалось стекло иллюминатора. И тут все увидели, что пароход начал поворачивать, а затем двигаться в обратном направлении. Все стало понятным, когда пароход стал преследовать лодку, в которой за веслами сидели мужчина и женщина и вовсю гребли к берегу. Если такая сцена была бы в кинофильме, даже комедийном, то вряд ли она показалась бы правдоподобной. А лодка была заполнена початками кукурузы, которые и использовались в качестве гранат. Матросы поймали хулиганов на берегу, они были заперты в какой-то каюте, а лодку привязали к корме парохода.

Через неделю пришел и мой черед, но своих я уже в Ростове не застал – они поторопились домой, в Ленинград. Мише предстояло важное мероприятие: поступить в девятый класс специализированной школы. Под моим давлением специализация ни у кого не вызывала сомнений – конечно, математика. И он поступил в одну из лучших математических школ Ленинграда, школу №30, что на Васильевском острове.

Кто-то нам подсказал, что майские праздники совсем неплохо проводить в Луге. Оказывается, что 150 километров к югу, а именно там расположена Луга, примечательный микроклимат, особенно в переломные моменты времени года. Почти всегда в начале мая, когда в Ленинграде, если не снег, то промозглый дождь, в Луге уже настоящая весна, тепло, можно ходить без пальто. Я думаю, что Пушкин не в это время проезжал Лугу, когда дал ей “привлекательную” характеристику “то комары, то мошки”. Лугу окружают настоящие леса и удивительной красоты озера, много грибов, хорошо ловится рыба.

Удовольствие от посещения Луги усиливалось для нас тем, что останавливались мы в гостинице, которую заказывали заранее, а это совсем непривычный комфорт для советского человека. Так было и в мае 1968 года. Мы вдвоем с Нонной провели там два дня, побывали в лесу и на озере и даже сходили на премьеру фильма “Три тополя на Плющихе”, а это тоже повысило настроение. Тишина, природа – все нам нравилось настолько, что мы даже начали думать о снятии дачи в этом благодатном месте. Мы зашли в один домик на берегу озера Рачьего, величественного и полупустынного, и хозяйка сказала, что сдаст нам комнату на лето с большим удовольствием.

Не помню почему, но мы должны были неожиданно прервать наше пребывание в Луге, и на следующий день очень рано были уже в пути. Езды от Луги даже на нашей машине чуть больше двух часов, и по приезде, а это было еще утро, Нонна зашла в наш подъезд, а я пошел ставить машину в гараж. Когда я открыл дверь в нашу квартиру, то меня встретила Нонна с прижатым к губам пальцем одной руки, а пальцем другой она показывала на дамские туфли, аккуратно выставленные в передней. Я посмотрел на Нонну и попытался понять, какое чувство превалировало в ней: удивление, возмущение или гордость.

По крайней мере, еще две маевки мы провели в Луге. В 1969 мы отправились уже большой компанией и, кроме нас с Нонной, были Григорьевы, Тамара, Толя и маленькая Светочка, и их приятели – Мокеевы Тамара, Саша и их сын, первоклассник Глеб. Компания должна была быть еще больше, но в последний момент, кажется, наметился дождь, Ельяшкеви-чи передумали, и первое, что мы увидели, войдя в гостиницу, был плакат “Ельяшкевичи дрогнули, а Штеренберги – нет”. На этот раз помимо прогулок и застолья экспромтом была реализована неплохая культурная программа. Саша отлично играл на гитаре и пел бардовские песни, в основном, туристские. Кстати, незадолго до этого учитель вызвал Глеба к доске и попросил продекламировать какой-нибудь стишок. Глеб, не задумываясь, запел “Выходили из избы здоровенные жлобы”. – “Хорошо, Глеб, завтра приходи с родителями”. Моя Нонна тоже была на высоте – на аккордеоне исполнила замечательные военные песни как соло, так и дуэтом с Сашей. Маевка прошла на славу.

И именно поэтому на следующий год желающих принять в ней участие увеличилось. На этот раз в Лугу поехала значительная часть моей группы и даже “рискнул” Женя Ельяшкевич. Я сейчас не помню причины, почему Нонна не смогла поехать с нами – скорее всего, она была у родителей в Ростове. Мы решили гостиницей не пользоваться и разбили палаточный лагерь на берегу озера, но не в самой Луге, а недалеко от Заполья, деревни в 20 километрах от Луги, где у Григорьевых была дача-избушка. Попытаюсь вспомнить участников этого туристического мероприятия: если кому-либо из них придется читать эти записки, то, возможно, ему (ей) будет приятно осознать, что “историей” он не забыт. Борис Гурин, Валя Ларионова, Нина Федотова с будущим мужем Толей, Григорьевы Тамара и Толя, Женя Ельяшкевич и я.

Сразу скажу, что главным нашим культурным мероприятием было застолье. Нина была дипломированным высококвалифицированным поваром, она привезла половину свиньи и нам готовила такие вкусные вещи, каких я, пожалуй, никогда не пробовал. О спиртном мы тоже хорошо позаботились, и ни одна наша трапеза не обходилась без выпивки. А какое это создает на отдыхе настроение! Оставшееся от еды время мы тоже проводили совсем неплохо, собирая грибы, купаясь в озере и даже охотясь, но последним занимались, в основном, Толя и Борис. Именно там и тогда я встретился с явлением, о котором любят рассказывать завзятые грибники и существование которого всегда вызывало у меня большое сомнение. Как-то я один бродил по лесу и вышел на поляну, довольно большую, которая сплошь была покрыта грибами, подберезовиками. Их было так много, наверно, тысячи, что мне показалось бессмысленным сорвать хотя бы один.

Нонна на работе в 1968 году получила две курсовки на август в литовский курорт Друскининкай. Мы ожидали приезда в Ленинград моей мамы и решили этот месяц не разлучаться, а отдохнуть на курорте все вместе. Мама и Миша не возражали. Мы посчитали целесообразным добираться до Друскининкая двумя группами: мы с Нонной на машине, а мама с Мишей на поезде. О дороге рассказывать не буду, но об одном наблюдении рассказать придется. Мы уже въехали в Литву и двигались по ухоженным литовским дорогам, когда обратили внимание на то, что леса забиты войсками, главным образом механизированными, на танках и бронетранспортерах. Нельзя было не заметить необычность формы – черного цвета, но каски и ремни были белые. Мне показалось, что в их виде было что-то устрашающее.

Мой въезд в Друскининкай был очень похож на описанный выше въезд в Киев. Куда бы я не направлялся в поисках своей гостиницы, по любой улице, я оказывался, в конце концов, на одном и том же месте. Комизм ситуации усиливался двумя обстоятельствами. Моя машина была очень заметна для пешеходов из-за непомерно возвышающегося багажника, обернутого какой-то полосатой матрасной тканью, и люди со смехом уже начали меня узнавать. Но мы тоже не оставались в долгу и тоже от души смеялись, потому, что нам казалось, что мы встречаемся с одними и теми же персонажами. Прежде всего, потому, что большинство этих людей были евреями. Как потом оказалось, это было совсем неудивительно – Друскининкай действительно был любимым местом отдыха евреев Советского Союза. Видимо – невидимо.

Я во всю снимал на свою кинокамеру, и мне показались результаты настолько интересными, что по возвращению в Ленинград я впервые попробовал озвучить этот фильм, причем озвучивали его сами действующие лица. Что-то получилось. Все было хорошо, за исключением заключительной части нашего отдыха. Совсем рядом с нами, и поэтому все хорошо прослушивалось по радио, начался последний акт Чехословацкой трагедии – ввод советских войск, а также войск ГДР, Польши и Болгарии. В Чехословакии еще с начала весны начались преобразования с попыткой создания “социализма с человеческим лицом”, которые могли бы стать началом демократизации всего коммунистического лагеря. Но могло ли это допустить коммунистическое руководство стран Варшавского пакта и, прежде всего, Советского Союза? 21 августа была введена 600-тысячная армия. Стал понятным замеченный нами при въезде в Литву маскарад наших войск. Как тяжело было слышать слова, едва доносившиеся из радиоприемника: “Русские, уходите, мы вас не звали”.

Я был не совсем точен, когда только что написал “все было хорошо”. На самом деле хорошо было не все. Нонна чувствовала себя неважно, и это проявилось еще до нашего отъезда. По возвращению из Друскининкая симптомы усилились, ее начали обследовать и обнаружили в женских органах опухоль. Какая – вначале было неизвестно. Доктор, чтобы снять напряжение, дал направление на операцию не в онкоинститут, а в ставший нам родным мединститут. Операция прошла благополучно, а, главное, опухоль оказалась доброкачественной. Так закончилось первое серьезное медицинское испытание для нашей семьи.

Пожалуй, одним из самых значительных мировых событий было первое посещение человеком Луны. Однако и для нас этот год был очень важным: переживания и надежды были связаны с Мишей. Он заканчивал десятый класс и должен был поступать в институт, а что это такое в то время – разъяснять, думаю, нет необходимости. Уже сам факт учебы в математической школе в значительной мере предопределял выбор направления дальнейшего образования. Другой, возможно, не менее значащий фактор этого выбора, родительское, то есть мое, воздействие. Причем, скорее всего, даже не прямое, а опосредствованное – мои интересы, разговоры, знакомые. И, наконец, его background: он в школьные годы никогда не проявлял никаких, в частности, гуманитарных, интересов, если таковыми не считать обычную любовь к чтению.

Я думаю, что в то время не только у нас, родителей, но и у него самого даже мысли не возникало о гуманитарном образовании. Хотя, может быть, я и не прав. В тридцатой школе он оказался под влиянием и обаянием преподавателя литературы, Германа Николаевича Ионина. Но это влияние проявилось позже. А тогда никого не удивило то, что он решил получить физико-математическое образование. Все нормально. Я уверен, что он без особого труда поступил бы на механико-математический факультет Ленинградского университета. Но Миша решил играть на грани фола и поступать на физико-технический факультет Ленинградского политехнического института, один из самых престижных факультетов в Ленинграде.

Что можно сказать о его подготовленности, формальной и неформальной. Ни в математике, ни в физике он до девятого класса не блистал, учился на четверки и пятерки и без особого интереса. За что не раз подвергался с моей стороны критике. Многим из нас приходилось встречаться с людьми, полностью поглощенными точными науками. Так вот наш Миша таковым не был. Когда он поступил в тридцатую школу, то сразу же понял, что для того, чтобы оставаться даже на среднем уровне, надо заниматься так, как он никогда не занимался – много и упорно. И он добился того, чего хотел: он стал учеником, правда, не самым лучшим, но выше среднего, и почти все математические и физические задачи повышенной сложности, которые им давались ежедневно десятками, стали ему по плечу. Появилось чувство уверенности, и однажды он мне сказал, что, в отличие от меня, не остановится на уровне кандидата наук. С таким настроением он и начал сдавать приемные экзамены.

Однако экзаменаторов очень мало интересовали его подготовленность, а если точнее, то их больше бы устраивала его неподготовленность – легче и комфортнее решать поставленную перед ними задачу – максимально препятствовать поступлению на престижный факультет евреев. Нет смысла описывать процедуру экзаменов, наглость взрослых людей, с вызовом говорящих неправду молодым, еще не искушенным людям, моральные травмы, которые эти люди не забудут никогда.

По инициативе Нонны мы втроем пошли в Кавказский ресторан, что рядом с Казанским собором, и что же, острота обиды чуть-чуть притупилась. В ближайшие пару дней я взял отпуск, и мы с Мишей отправились на Запорожце по “малому кругу”, уже известному читателю. А чтобы исключить или существенно сократить разговоры на больную тему, я пригласил в поездку третьим своего сотрудника Бориса Гурина.

Путешествие оказалось достаточно насыщенным и интересным. Помимо Луги, Новгорода и Пскова мы решили заехать в уже известное нам Заполье, но тут случилось небольшое ЧП. Накануне прошли большие дожди, и один небольшой мост на подъезде к Заполью оказался разрушенным. Конечно, надо было отказаться от посещения Заполья, развернуться и уехать. Так мои попутчики и предложили. Но надо мной висела главная неудача наших планов и надежд, и мне захотелось кому-то, непонятно кому, доказать что-то, непонятно что. Так в жизни бывает, и подобная ситуация часто заканчивается непоправимыми потерями. Но с нами был Бог, и все завершилось благополучно. Мы как смогли, на честном слове, проложили как бы рельсы, по два бревна на каждую сторону, снизу их чем-то подкрепили, я один сел в машину и, стараясь почти не касаться руля, переехал “мост”. Благо, “Запорожец” не самая тяжелая машина. Видимо, это стоило мне очень большого внутреннего напряжения, такого, что я не мог себе представить проезд по этому “мосту” в обратном направлении. Поэтому мы после Заполья, чтобы выехать на ленинградское шоссе минуя “наш” мост, совершили большущий круг по псковской области с заездом в город Гдов.

Однако несмотря ни на что, поступать в институт все же надо. Баллы, полученные Мишей на физтехе, были не высокими, но баллы этого института котировались в приемных комиссиях других институтов, и можно было рассчитывать быть принятым в какой-нибудь институт без экзаменов. О попытке поступления Миши на матмех Ленинградского университета с помощью моего “друга”, профессора Зубова Владимира Ивановича, я уже писал. Время поджимало, и следующая, третья попытка, скорее всего, последняя, должна была проходить в условиях, максимально благоприятных. Поэтому мои взоры обратились к родному институту, ЛИАПу. У меня были кое-какие связи с преподавателями института, ведь прошло “только” двадцать лет с момента окончания, но реально нам помог мой товарищ, я уже о нем рассказывал, Аркадий Оводенко. Он по работе имел тесные контакты с администрацией ЛИАПа и познакомил меня с секретарем приемной комиссии. Несмотря на такие благоприятные обстоятельства, и некоторые материальные формы нашей благодарности секретарю комиссии, зачисление Миши произошло не сразу, да и то только на вечернее отделение. Задним числом я очень сомневаюсь в том, что, впихивая Мишу в ЛИАП, мы поступили правильно.

V. СЕМИДЕСЯТЫЕ

Не только о работе

Семидесятые годы были десятилетием относительно спокойного периода завершения советской власти, классическим периодом застоя. Еще можно было в магазинах кое-что купить, даже дешевую колбасу, я имею в виду, конечно, города Ленинград и Москву. Цены, так же как и оплата труда, были в полном смысле “смешными”. Как сейчас себе представить тот факт, что за один рубль можно было залить в бак 15 литров бензина? То есть бензин стоил дешевле, чем газированная вода. А на зарплату в 100-120 рублей можно было “нормально” существовать.

И народ в основной своей массе, включая интеллигенцию, поругиваясь и посмеиваясь, был доволен своей жизнью. Конечно, на Западе люди живут лучше, но зато там идет угнетение трудящихся буржуазией. А здесь мы все свободны. Но это только в основной массе. Недовольным же, а их тоже было немало, советская власть не давала возможность высказаться ни устно, ни письменно. Ну, а тех, кто не выдерживал и прорывался, сажали. Как правило, не в тюрьму, а, еще с легкой руки Никиты Сергеевича Хрущева, в психушку. При этом логика была железной: ну, какой нормальный человек будет выступать против своей, родной, завоеванной в революции и защищенной в войне с фашизмом советской власти? Нет, только ненормальный. А раз так, то его надо лечить. Я не могу сказать, что эта логика меня устраивала, но, будучи в то время все еще советским человеком, несмотря на все щелчки от советской власти в прошлом и, безусловно, ожидаемые в будущем, что-то, в очень малой степени, но мне казалось понятным. До тех пор, пока мой сын, еще студент, не занялся моим воспитанием.

В 70-м году намечавшееся ранее преобразование нашего отдела в отделение состоялось. Были сформированы два отдела: теоретических исследований и вычислительный отдел под руководством Козловского, который включал будущую лабораторию для обработки информации гидрофизических полей. Я выбрал вновь создаваемую лабораторию – мне тогда казалось весьма перспективным это направление.

Я помню, что посоветовался на эту тему с Женей, и он поддержал мое решение. Отношения у нас с Григорием Львовичем к этому времени были не самые лучшие, не внешне, но по существу, и он ни словом, ни делом не пытался меня задержать в своей лаборатории. Кроме того, я немного рассчитывал на назначение начальником вновь организуемой лаборатории. Мои претензии были не на пустом месте: костяк лаборатории состоял из моей группы, и у меня уже были реальные результаты в направлении предстоящей работы. Окончательно интересовавший меня вопрос решался уже после того, как был подписан приказ о нашем переводе в отдел Козловского. Помню, как Слава Козловский зашел в нашу комнату и сказал мне многозначительно: “Ну, а сейчас я пойду к Андриевскому решать вопрос о начальнике вашей лаборатории”. Начальником лаборатории был назначен Борис Петрович Марков, главным положительным качеством которого была незлобивость.

Одним из важнейших направлений работы моей группы стала организация и обслуживание малых вычислительных комплексов. Эти комплексы устанавливались на специально выделенных военных надводных и подводных кораблях, которые были оборудованы системой для измерения на различных морских глубинах значений физических величин, определяющих гидрофизическое состояние морской среды. Это состояние, как я писал выше, предположительно должно было позволить обнаруживать наличие в этой среде интересующей нас аномалии.

Я обычно с охотой и интересом выезжал в командировки, но в командировки на корабли – особенно. И каждая такая поездка оставляла свое незабываемое впечатление. В первой половине семидесятых основным полигоном наших испытаний было Баренцево море. Целью моей первой поездки в Мурманск летом 70-го было на месте, на корабле, определить размещение нашей аппаратуры, ее крепление и питание, связь с измерительной системой. Для этих работ нам был выделен СКР – сторожевой корабль. На его корме уже была установлена специальная наклонная мачта с барабаном у основания для размещения, спуска и подъема кабеля со специальными контейнерами, в которых находились измерители физических величин. Эта необычная конструкция впоследствии не раз вызывала повышенный интерес у иностранных разведок.

По возвращении в Ленинград мне неожиданно была предложена горящая путевка в Пятигорск. Поскольку она “горела” у жены помощника директора института, то путевка оказалась в первоклассный пансионат, с полным комплексом медицинских и бальнеологических услуг. Мне даже не пришлось заботиться о билете, а это летом непростая задача. Билет в мягкий вагон, заблаговременно купленный, мне был вручен вместе с путевкой. Побывать на Минеральных водах в сознательном возрасте мне еще не приходилось, а детские воспоминания были смутные, но очень приятные.

И должен сказать, что реальная действительность не только не зачеркнула детские впечатления, но добавила то, что может оценить только взрослый человек. Мне настолько понравились курорты Минеральных вод, что возникло устойчивое желание приезжать туда как можно чаще, что я, по возможности, и стал делать. Очарование этих мест создается, прежде всего, мягким теплым климатом и природой. Здесь именно тепло, а не жарко, идут частые, но не долгие дожди. Дышится легко и свободно. Не случайно еще с девятнадцатого века эти места пользовались особой популярностью у сердечников, а в советское время достать путевку в сердечно-сосудистый санаторий считалось большой проблемой.

В Мурманске мне пришлось побывать еще несколько раз. Один из первых рабочих выходов в море запомнился непогодой и достаточно серьезным волнением моря. Нам сказали, что волнение оценивается в шесть баллов, но неприятные ощущения усиливались наличием мертвой зыби. Как и почему это сочетание переносится особенно плохо, я объяснить не могу, но неопытному “моряку” смотреть на море было страшновато. За бортом поднимались огромные серо-пепельные валы, и примерно такого же цвета было небо. Наш корабль, немалый в длину, был не очень широк, и волна достаточно легко наклоняла его с одного борта на другой.

В моей команде кроме меня было еще два или три человека, и мы сразу же активно подключились к работе – действительно было очень интересно смотреть, как на самописцах воспроизводятся преобразованные в нашей аппаратуре сигналы с измерителей. Обнаружим или нет? Но уже через двадцать-тридцать минут ребята начали бледнеть, затем поднялись со своих рабочих мест и с виноватым видом, шатаясь, побрели в свои каюты.

Мой предшествующий опыт плавания в непогоду, по сути дела, единственный, имел место много-много лет назад. Черное море было неспокойным, меня сильно укачало, рвало, и я еще умудрился обжечься о какую-то паровую трубу.

Поэтому, когда мы теперь вышли в открытое море, я приготовился к тому, что меня смертельно укачает. Но каково же было мое удивление, когда, наблюдая за пораженными морской болезнью, я не испытал никаких неприятных ощущений и в одиночестве продолжал работать. Более того, через некоторое время нам предложили корабельный очень жирный обед, и я его с аппетитом поел, а это во время качки считается высшим пилотажем. Когда же я пришел в свою каюту, каюта была на четыре или на шесть человек, и улегся на свою койку, то начал испытывать то, что испытывают на высоких качелях – ощущение невесомости.

Запомнился еще один северный выход. На этот раз наш корабль стоял в Полярном, до него, пройдя соответствующий пограничный контроль, мы добирались из Мурманска на небольшом пароходе. Море было на северный лад серым, спокойным, но достаточно энергично светило солнце. Мы, работая, прошли Баренцево море и вошли в Норвежское, а это уже были нейтральные воды. Все шло нормально, но неожиданно на горизонте появился самолет и взял курс на нас. Самолет с опознавательными знаками НАТО совершил несколько кругов над нами и, несмотря на громогласный приказ капитана “Всем гражданским немедленно убраться с палубы”, кое-кто из наших все же замешкался и засветился. Через некоторое время, сейчас не помню, какое, невдалеке от нас появился другой “вражеский” объект – французский крейсер. Крейсер в течение нескольких часов спокойно сопровождал нас, находясь на почтительной дистанции. За это время наш капитан связался со штабом в Мурманске, откуда ему сообщили, что была перехвачена шифрограмма не то с самолета, не то с крейсера, в которой сообщалось, что на корабле, на палубе которого находилось несколько людей в штатском, имеется непонятное сооружение на корме со спущенным в воду “хвостом”.

Однако самое “смешное” произошло потом. Штаб приказал вытащить хвост и последовать за крейсером. Какой был в этом смысл, нам никто не объяснил, но азарт появился. Крейсер понял наш маневр и чуть прибавил скорость. На нашем корабле помимо дизельной установки, которая использовалась в течение нашего выхода, были еще две турбины, которые обеспечивали заданную максимальную боевую скорость корабля. Видя, что крейсер отрывается от нас, мы включили турбины и, действительно, наша скорость резко увеличилась. Неизвестно, чем бы кончилась эта гонка, но одна из наших турбин вышла из строя. Как нашкодивший пес, наш СКР, в полном смысле поджав хвост – это нашу-то измерительную систему, скромно возвращался на свою стоянку.

И все же основная обработка экспериментального материала осуществлялась в стационарных условиях, в институте. Помимо обработки большого и все возраставшего объема свежего материала, привозимого с испытаний, проверялись новые идеи выявления полезного сигнала, которые требовали многократно обрабатывать уже ранее просмотренный материал. И, несмотря на то, что удельный вес компьютерной обработки непрерывно повышался, мы остро чувствовали необходимость в повышении эффективности предварительной обработки сигналов.

Мы разработали отсутствовавшие в то время на рынке перестраиваемые фильтры сигналов, блоки нелинейного преобразования и устройство корреляции, измеряющее вероятностную связь между сигналами в реальном масштабе времени, одновременно с вводом сигналов. Некоторые наши разработки были оригинальными, и мы получили на них авторские свидетельства на изобретения, а на ВДНХ в 1974 демонстрировался наш комплекс для статистической обработки сигналов, включавший в себя также уже упомянутую машину МШ, за который была присуждена Бронзовая медаль.

По случаю двадцатилетнего юбилея окончания института Нонну пригласили на торжества, которые состоялись в начале сентября 1972 в Ростовском мединституте. Это был у них первый отмечаемый юбилей, в отличие от нас, окончивших ЛИАП, для которых двадцатилетие было уже поводом для третьего юбилея. Конечно, мы поехали вдвоем. И должен сказать, что и в этот раз, и во все последующие, юбилейные мероприятия и Ноннины сокурсники были мне интересны. Судя по всему, и я оказался для них не чуждым элементом, и уже через некоторое время многие из них просто принимали меня за своего.

Особенно меня по-свойски принимали некоторые женщины, и Нонна с удивлением и мнимым неудовольствием доказывала им, что я не “наш”.

Праздники длились, как всегда, два дня. В первый день после торжественного собрания в актовом зале Мединститута все направлялись в ресторан. Здесь следует вспомнить, что в семидесятые, да и в последующие годы, поесть вкусно, обильно, да и за умеренную цену, было практически невозможно. Но некоторые выпускники через двадцать лет, к 1972, заняли ключевые медицинские позиции в городе, и многие городские учреждения, в том числе и трест ресторанов, оказались от них зависимыми. (Запомнился еще один юбилей, кажется, это был второй по счету, когда праздничный ужин проходил в ресторане при гостинице, расположенной на набережной реки Дон. Это было совсем рядом с домом моей мамы, моим домом, и поэтому мы с Нонной опоздали к назначенному времени. Нас посадили за столик прямо на сцене, на которой в течение всего вечера выступали молодые симпатичные артистки кабаре. Представление было легким и веселым, было кого послушать и на “что” посмотреть. Перед окончанием вечера наши организаторы юбилея и приближенные к ним выпускники мужского пола, тогда еще относительно молодые люди, исчезли вместе со всей труппой кабаре.)

Утро следующего дня мы встретили на палубе зафрахтованного парохода, державшего курс вверх по Дону, в станицу Старочеркасск, бывшую столицу Войска Донского. Там, под кустами песчаного берега Дона, праздник продолжался. Ящики водки, пива и различной закуски в перерывах между купанием, бесконечными воспоминаниями и объяснениями в любви, поглощались с аппетитом и незаметно. Я обратил внимание на одного крепкого парня, который у самой кромки воды многократно отжимался в положении стойки на руках. Уже этого было достаточно для того, чтобы обратить на него внимание, но у него была еще одна особенность, только одна нога – вторая ампутирована по колено. “Это Славка Федоров, толковый парень, он разработал новый оригинальный метод оперирования глаз, защитил докторскую диссертацию. Его ждет будущее”. Со Святославом Федоровым мы встречались потом за столом несколько раз. Он оказался веселым, компанейским человеком, хорошим рассказчиком анекдотов.

Этот приезд в Ростов доставил нам и радость, и серьезную тревогу. Тревогу за родителей, за их здоровье. Мама, Сарра Наумовна, уже несколько лет болела серьезной болезнью крови – лимфосаркома. Она находилась под постоянным наблюдением и эффективным лечением Нонниного соученика, хорошего товарища, Миши Холодного, и чувствовала себя, можно сказать, удовлетворительно. А вот папа, Матвей Семенович, заболел недавно, но резко сдал. Мы посетили его в больнице, было грустно видеть еще недавно энергичного жизнелюбивого человека сникшим, каким-то потерянным. И вот тогда, осенью 1972, было принято коллективное решение о переезде родителей в Ленинград. Задача была непростая: обмен ростовской квартиры на ленинградскую сам по себе малоперспективен, а тем более такой квартиры, которая была у родителей – все комнаты, включая кухню, проходные в один ряд, старая деревянная лестница на второй этаж. Но мы решили начать действовать. Больным пожилым людям трудно, а может быть, и невозможно жить одним, без детей. События назревали. Где-то у Шекспира я прочел такую запомнившуюся строчку: “Для лучшей оттенки тоски и тревоги в трагедии радость нужна”. По возвращении в Ленинград я заболел болезнью, о которой обычно не принято распространяться. Она оказалась весьма болезненной и достаточно долгой. Как-то, когда я лежал на диване, а Нонна была на работе, к нам пришла ее двоюродная сестра, Софа. Первым ее вопросом, что было для меня не удивительным, был вопрос о том, как я себя чувствую. Я, думая, что она в курсе дела, ответил коротко и, как мне казалось, предельно ясно: “Торчит, но не болит”. Софа как-то странно на меня посмотрела, но не стала уточнять детали. Вскоре появилась Нонна. Они пошли на кухню, и через минуту или две я услышал их гомерический хохот.

В 1975 году мы с Нонной получили путевки в дом отдыха “Кубань”, расположенный в Краснодарском крае в 20-30 км от Туапсе. Стоял сентябрь месяц, купальный сезон, отличная территория – тишина и красота. У нас образовалась хорошая дружная компания из сотрудников нашего института, и мы неплохо проводили время. Так бы и пролетели положенные 24 дня в обычном режиме отдыха на море, если бы не мое знакомство с Васей. Вася, примерно моего возраста, работал в доме отдыха матросом-спасателем. Он успел повоевать, был ранен и постоянно носил на ступне марлевую повязку. Однако спасателем он являлся лишь во время, свободное от “основной” работы. А основной работой у него была, нетрудно догадаться, рыбалка.

Ловил он, в основном, мелкую черноморскую рыбку – ставриду, которую вялил и продавал отдыхающим, благо спрос был постоянный. Уж очень она была вкусной, свежепровяленная на солнце ставридка. Само собой разумеется, что желающих составить ему компанию было хоть отбавляй. Втерся в эту компанию и я, и очень скоро, после первого же выезда в море, был выделен, и Вася предложил мне стать его помощником всерьез и надолго. Возможно, ему понравилась моя физическая подготовка, возможно, что-то другое, но я был счастлив и горд.

И вот почти каждое утро, в пять тридцать или в шесть часов, солнце еще пряталось за горами, и я до сих пор ощущаю тот предрассветный холодок, мы выходили в море – я сидел на веслах, а Вася занимался подготовкой снастей. В качестве снастей черноморские рыбаки чаще других используют самодуры. Бедную рыбу действительно дурят. На леску, достаточно большого диаметра, привязывают короткие поводки из очень тонкой лески, заканчивающиеся блестящими – светлыми или черными – крючками. Иногда, но не обязательно, рядом с крючком привязывают цветную нитку или перышко, и рыба почему-то считает, что наживка при такой красоте совсем необязательна. На один самодур навешивают десять-двадцать, а иногда и больше крючков. При удачном забросе рыбак вытаскивает сразу несколько рыб, а если идет косяк, то ни одного холостого крючка не остается, и снасть превращается в гирлянду из живого серебра.

Обычно мы уходили далеко в море, но так, чтобы берег все же был виден тонкой полоской. После рыбалки, особенно если она оказывалась удачной, мы купались, прыгая с лодки в чистейшее, но не всегда спокойное на большой глубине море. Нет смысла описывать удовольствие от такого купания. Заканчивали рыбалку после полудня и подплывали к берегу в районе купальни нашего дома отдыха. И всегда нас там встречала “рыбачка Сонька” – моя Нонна. Она это делала с удовольствием и гордостью и обычно приносила мне что-нибудь от завтрака, на который я не попадал.

Несколько раз Вася и его жена приглашали на ужин к себе домой. Их дом примыкал к территории дома отдыха, застолье проходило у них во дворе. В том числе и приготовление на костре так называемого фирменного блюда “шпары” – с ударением на последнем слоге. Почему оно так называлось, Вася не объяснил, но технология была простой: ставриду заворачивали в листья какого-то растения и клали на раскаленные угли погасшего костра.

Только лишь на третий год, в 1978, нам удалось опять оказаться в доме отдыха “Кубань”. Понятно, куда я помчался после того, как закончилось оформление и вселение в выделенный нам номер. Вася встретил меня как старого друга, и мы тут же договорились о выходе в море на следующий же день. Утром я был приятно удивлен, – вместо старенькой весельной лодки нас ожидал новенький небольшой катер с подвесным мотором. Все было как раньше, но еще добавилось удовольствие от быстрой езды. Однако следующий выход для меня не состоялся. Вася мне рассказал, что мы были замечены пограничниками, и они его предупредили, что если они еще раз увидят меня в море, то будут большие неприятности. “Дело плохо, но выход есть, сказал Вася. Придется нам с тобой поехать к ним на поклон. Но, сам понимаешь, не с пустыми руками”. Руки у нас были не пустые – я купил четыре бутылки водки, перцовую настойку, и в ближайший день или два мы отправились к пограничникам.

Добирались мы до них на рейсовом автобусе, несколько остановок, но дальше надо было идти пешком. Погода стояла жаркая, мы старались не избегать тенистые участки дороги, и на одном из таких участков Вася предложил чуть-чуть передохнуть. Мы сели на траву, Вася полез в карман и достает пакет с вяленой ставридой. “Открывай бутылку, во рту что-то пересохло”. Ну, что ж, подумал я про себя, наверно, им трех бутылок будет достаточно. Видимо было действительно очень жарко, потому что на бутылку ушло совсем немного времени. Мы поднялись и пошли. Настроение, и без того неплохое, заметно улучшилось. Но шли мы недолго. Вася посмотрел на меня задумчиво и сказал: “Хрен с ними, обойдутся и двумя. Давай повторим”12. Пограничники нас встретили приветливо, проблема была решена, но, думаю, что по нашему виду они догадались, что благодарность могла быть более значимой.

На этот приезд пришлось много непогожих дней, часто шли дожди, море было неспокойным. Рыбалка в эти дни отменялась, вечерами мы ходили в кино, а что такое кино в условиях отдыха, да еще на открытой площадке – это, я думаю, каждый прочувствовал. В дневное время мы совершили насколько поездок – экскурсий вдоль побережья от Туапсе до Новороссийска. Мы побывали в самом Туапсе, в Джубге – живописном селении в глубине сказочного залива, в котором сорок лет назад я отдыхал в пионерском лагере, в Архипо-Осиповке, в Геленджике и, наконец, на Малой земле, под Новороссийском, в месте надуманной славы Леонида Ильича. Интересно отметить, что на предложение экскурсовода выйти из автобуса и пройти сто-двести метров до самого “исторического” места, откликнулась лишь незначительная часть экскурсантов.

Но, несмотря на непогоду, и в этот раз главным мероприятием моего отдыха оставалась рыбалка с Васей. Благодаря существенно увеличенной мотором нашей подвижности, уловы стали более значительными, иногда рыба покрывала днище лодки несколькими слоями. Иногда мы отходили совсем далеко от берега, и создавалось ощущение, что мы вообще в открытом море. Однажды оказались внутри большой стаи дельфинов, которая не торопясь кружила вокруг нас. Казалось, они приглашают нас в свою компанию. Более серьезное событие произошло немного позже. Стояла в тот день хорошая погода, светило еще жаркое сентябрьское солнце, на небе ни единого облачка. И совершенно неожиданно мы замечаем в правой части горизонта светлую трубочку, соединяющую море с небом. Сомнений не было – это смерч. Некоторое время мы спокойно наблюдали за ним, но потом увидели, что смерч перемещается вдоль горизонта справа налево. Более того, нам показалось, что одновременно он приближается к берегу, а это означает, что он движется в нашем направлении! Через несколько секунд мы уже на максимальной скорости мчались к берегу. К нашему счастью, этот смерч на берег не пошел, но остроту ситуации мы испытали в полной мере.

Многие, в том числе, наши военные заказчики задавали нам примерно такой вопрос: “Вот вы используете для измерения статистических характеристик случайных процессов и их анализа различного рода аналоговые устройства. А с какой точностью это выполняется и можно ли вообще доверять вашим результатам?” Все мои поиски – и в книгах и в журнальных статьях – адекватных методов, позволяющих ответить на этот вопрос, привели меня к выводу, что эта проблема оказалась вне поле зрения специалистов. Я решил попробовать решить ее самостоятельно, и мне это удалось. В конце семидесятых на эту тему был сделан доклад на десятом Всесоюзном симпозиуме “Методы представления и аппаратурный анализ случайных процессов”, прошедшем в тогда еще мирном Сухуми. Кстати, это мероприятие мне запомнилось еще и тем, что оно проходило в марте месяце и некоторые из нас, ленинградцев, и я в их числе, купались в обжигающе-холодном Черном море.

Но и старая тематика не давала мне покоя. Для Юбилейного сборника трудов института, посвященного пятидесятилетию его образования, мне была заказана большая статья “Методы экспериментальных исследований при разработке и моделировании систем управления”.

Последний мой производственный выход в море совпал с первым и последним в той жизни плаванием по Тихому океану. Это было во второй половине августа 1979 года. Почему-то никто из моей группы не смог выехать в командировку, и мне предстояла не совсем обычная для меня роль оператора: собрать и отладить на модели МШ схему обработки и производить саму обработку поступающих от датчиков сигналов во время выхода. Как я и ожидал, командировка оказалась интересной, даже очень. Прежде всего, впервые в жизни пришлось пролететь такое большое расстояние, из конца в конец весь Советский Союз. И природа Дальнего Востока, явно отличающаяся от российской, и сам город Владивосток – все вызывало повышенный интерес. Но самое главное – это Тихий океан, точнее, Японское море. И оно решило предстать во всем своем величии – через день или два после нашего приезда во Владивосток пришел ураган.

Я сейчас не помню его параметры, не самый мощный, но, все равно, это было что-то совершенно необычайное. Мы жили в центральной гостинице города под названием “ Владивосток”, я оказался в одном номере с Борисом Марковым на каком-то верхнем этаже. Владивосток стоит на холмах-сопках, а “Владивосток” расположен на одной из самых высоких сопок города. Развивался ураган стремительно, но на наше счастье, его начало застало нас в гостинице, из которой в течение двух дней мы даже нос боялись высунуть. Это было, кажется, утром второго дня, когда Борис подозвал меня к окну и показал на маленькую из-за расстояния фигурку человека, лежавшего неподвижно на земле под нашими окнами. Неподалеку от гостиницы стоял тоже достаточно высокий дом, и одна из его стен была параллельна нашей стене. Так вот, эти две стены образовали нечто вроде трубы, в которой ураганный ветер, вероятно, усиливался до такой величины, что оказавшийся в этом месте человек не только не мог перемещаться, но не мог даже поднять голову. Несчастный пролежал неподвижно много часов и только к вечеру, когда ветер немного ослаб, выглянув в очередной раз в окно, мы его не обнаружили. Ураган наделал городу много вреда, повалил столбы и деревья, но человеческих жертв, вроде, не было. Хотя в то время о жертвах старались не сообщать. Даже при затихшем ветре близко к океану подходить было страшно – таких угрожающе грохочущих многометровых волн я никогда не видел.

Во Владивостоке нам был выделен корабль другого типа – СДК, средний десантный корабль. Десантные корабли характерны прежде всего наличием аппарелей – приспособлений для приема на борт и высадки с моря прямо на берег тяжелой боевой техники и десанта. Рано утром мы тронулись в путь, прошли Золотой Рог, залив Петра Великого и вышли на просторы Японского моря. Через некоторое время у нас в назначенном месте состоялась встреча с подводной лодкой, с которой были окончательно согласованы маршруты и регламент совместной работы.

Сколько дней мы были в море, я не запомнил. Помню только то, что основную задачу нам и в этот раз решить не удалось. Но зато сама экспедиция была по-настоящему интересна. Нам пришлось побывать и даже выйти на берег на самой юго-западной части советского побережья Японского моря. В этом месте смыкаются границы трех государств: Советского Союза, Китая и Кореи. В одну из ночей плавания по морю, мы не могли оторваться от фантастической картины ловли кальмаров. Ловлей занимались сотни, а может быть, даже тысячи японских баркасов. Все море пылало в огне потому, что на носу каждого баркаса был установлен мощный прожектор, направленный лучом в воду. Именно этот луч и был приманкой для кальмаров, которые шли на свет огромнейшими косяками.

Как нам объяснил капитан корабля, мы в то время находились в советских территориальных водах, японцы в чистом виде браконьерствовали, вроде вынужденно – в тот сезон кальмары предпочитали почему-то только советские воды. Кто-то из нашей команды забросил удочку и тут же вытащил светящееся чудо – кальмара. Я никогда не знал, что живые кальмары на свету, при электрическом освещении, обладают такими красками. Причем, по мере того, как жизнь из них уходит, спектр красок на глазах изменяется, яркость затухает, но какой-то внутренний свет струится почти до конца.

Из-за близости океана сроки сезонов на Дальнем Востоке смещены, и пик лета приходится здесь на конец августа – первую половину сентября. Поэтому неудивительно, что даже во время движения жаркое азиатское солнце почти у каждого из нас вызывало желание искупаться, тем более в таком море. Но это казалось неосуществимым – мы же на военном корабле. Но кто-то все же пошел к капитану и – о чудо – корабль стал замедлять ход и остановился. На воду были спущены три или четыре шлюпки с матросами, открыты аппарели, и нам было разрешено через них войти в море и поплавать, не выходя за границу, определяемую шлюпками с матросами.

Мне довелось купаться в разных местах и при разной погоде на Черном море, в Балтийском и Белом морях, во множестве озер и рек, но, вы понимаете, что я хочу сказать. Посреди моря, одно название которого для меня имело особое звучание, теплого и кристально прозрачного. Среди нас был мастер спорта по подводному плаванию, который начал с того, что проплыл под днищем нашего корабля, с одного борта на другой. Так вот он, участвовавший во многих соревнованиях в самых лучших, самых прозрачных морях и водоемах, сказал нам, что воду такой прозрачности он не встречал нигде и никогда. Не говоря уже о цвете воды – небесно-голубом. Я был хорошо “вооружен”, захватил с собой и фото и кино, и у меня сохранились свидетельства этого необычного купания.

Квартирные дела

В июле 1971 года я приобрел новый автомобиль ВАЗ-2101, “Жигули” первой модели, красивого темно-вишневого цвета. Приобретение нового автомобиля – это всегда праздник, особенно в Советском Союзе, особенно в то далекое почти безавтомобильное время.

Процесс получения права на покупку не только автомобиля, но и любой дефицитной вещи, протекал тогда по установившейся “советской” технологии: инициативная запись в уличную очередь, регулярные, не менее одного раза в году, отметки или переклички по спискам этой очереди и, самый ответственный этап, – перезапись в список покупателей, который составлялся и контролировался уже самим магазином.

Здесь следует иметь в виду, что в большинстве случаев так называемые инициативные списки, которые, как правило, велись годами, ничем не заканчивались и магазин их не признавал. Нам повезло – автомагазин согласился использовать именно наш список в качестве официальной очереди на впервые продаваемый в нашем городе автомобиль “Жигули”. Но наши организаторы посчитали, что возможны непредвиденные ситуации, и организаторы других списков предпримут все усилия, в том числе провокации, чтобы занять наше место. Поэтому, несмотря на то, что священный акт перезаписи в магазинный список должен был начаться утром, нам было категорически предложено ночь провести, не расходясь, около магазина. Что и было всеми выполнено.

В нашей ночной компании, а раз компания, то скучать не приходилось, каждый захватил по бутылке, было несколько наших сотрудников, в том числе Игорь Кривцов и Женя Ельяшкевич. Через несколько месяцев, в июле 1971, так же, как и девять лет назад, мы с Женей в один день стали обладателями новых автомашин. Кстати, почему-то июль месяц стал для меня “автомобильным” месяцем – третью и последнюю автомашину в Советском Союзе я тоже приобрел в июле. Первая наша поездка, сразу же после покупки, состоялась в Таллинн, и я впервые почувствовал, что такое езда со скоростью в сто и больше километров в час.

Так получалось, что автомобильный вопрос в нашей семье, прежде всего из-за меня, был почему-то более приоритетным, чем квартирный. Об этом нам не раз указывали некоторые наши знакомые, “нормальные” в этом плане. После того, как мы получили квартиру, прошло много лет, особенно существенных для нашего сына, который за это время из первоклассника превратился во взрослого человека, студента-старшекурсника.

Еще раньше для граждан Советского Союза появилась новая возможность улучшения жилищных условий. Я имею в виду возможность приобретения кооперативных квартир. На моих глазах стало владельцами кооперативных квартир практически большинство моих знакомых и сотрудников, которые не могли рассчитывать в обозримом будущем получить бесплатную, государственную квартиру. Записался и я на трехкомнатную кооперативную квартиру, даже выбрал неплохой район, и через два-три года моя очередь подошла. Еще до этого мы начали обсуждать, что следует предпринять для того, чтобы нам разрешили стать владельцами кооперативной квартиры без потери существующей. Просто оставить квартиру Мише мы не могли, он тогда был студентом второго-третьего курса, не имел реального заработка – стипендия таковым не считается.

Существовал единственный путь, которым, кстати, пользовались многие в нашей ситуации – развод, формальный развод, в результате которого один из нас, родителей, как бы оставался в старой квартире, а второй вместе с сыном поселился бы в новой. Но Нонна категорически возражала против развода, каким бы фиктивным он не был. И никакие уговоры не помогали: “Я тебя знаю, потом ищи-свищи…” Конечно, деловые люди нашли бы какой-нибудь выход. Но мы, прежде всего я, спасовали. Мне звонили из городского отдела по распределению жилплощади два или три раза, в том числе один раз на работу. Я отказывался от предложения. Последний раз женщина не выдержала: “Вы хоть понимаете, что вам предлагают? Может быть, вы плохо себя чувствуете, что-нибудь с головой, может быть, мне лучше поговорить с вашей женой”.

Были у нас и варианты с обменом нашей квартиры на большую. Но они нас не устраивали: либо фактическая площадь предлагаемой двухкомнатной квартиры была меньше площади нашей однокомнатной, либо требовалась такая доплата, которая сводила к нулю стоимость нашей квартиры. Однако главной причиной того, что наши жилищные условия из года в год не менялись, я думаю, была пассивность. В какой-то мере, очень незначительной, можно было бы оправдать себя, говоря о качестве нашей квартиры и о наличии рядом с домом гаража. Но.

Мише было очень неспокойно и некомфортно жить на кухне. С ранних студенческих лет у Миши появились два, как оказалось, очень серьезных увлечения или интереса, не знаю, как точнее определить. Это девочки и литература. С первым “увлечением” хотелось иметь контакт, хотя бы по телефону, в том числе тогда, когда он находился дома, а второе требовало уединения или, по крайней мере, спокойной обстановки.

И я начал думать и прикидывать, что можно сделать в пределах нашей квартиры, коль скоро в других масштабах пока ничего не получается. Я не буду приводить здесь рассмотренные варианты – чего-чего, а фантазии хватало. Остановился я и согласовал со всеми заинтересованными лицами, с сыном и женой, по-моему, неплохой вариант: из кухни делаем отдельную вторую комнату, а ванная комната получает дополнительную функцию – функцию кухни. Я понимал, что подобная реконструкция является незаконной, а поэтому в официальные инстанции не обратился.

В частном порядке я пригласил нашего водопроводчика, и он за несколько дней выполнил следующие работы: убрал из кухни раковину, подводку к ней воды и слив; перенес из кухни в ванную газовую плиту вместе с подводкой газа; сместил батарею отопления в ванной так, чтобы там лучше разместилась газовая плита. Я сделал съемную доску из толстой фанеры, которая закрывала ванну и позволяла ее использовать как стол, и пристроил к вытяжной трубе вентилятор – в ванной комнате можно было дышать даже при включенной газовой плите. Мы обклеили стены бывшей кухни обоями, и в распоряжении Миши оказалась нормальная уютная комната 9 кв. м, с большим окном и телефоном.

Но, как известно, за все надо платить. Наша жизнь в некотором смысле стала более напряженной. Мы стали бояться газовщиков. Наш постоянный мастер знал о нашей проделке, и его молчание оплачивалось двойными чаевыми. Но могли появиться и более важные газовые персоны. И мы решили вообще не пускать их в дом. Пару лет нам это удавалось. Но, в конце концов, наша афера стала известна. К нам, получив информацию, явился сам главный инженер треста Ленгаз. “Да, – сказал он, – я сталкивался со многими газовыми нарушениями, но такое “изобретение” я еще нигде не встречал. Здорово, но противозаконно. Вам придется все восстановить так, как было раньше. В противном случае мы вас отключим от газа”.

Делать было нечего, надо было выполнять распоряжение. Но мы были советскими людьми и хорошо знали, что существует более высокая инстанция, чем закон – это знакомство. И начали думать, кто бы смог нас защитить. И такой человек нашелся. Им оказался Юра Востриков, в то время первый или второй секретарь Кронштадтского райкома КПСС, соученик и друг брата жены, да и мой хороший многолетний знакомый. Все, конфликт был исчерпан, но по обоюдному согласию установлен предельный срок пользования нашим “изобретением” – до окончания Мишей института. Мне помнится, Миша жил в своей комнате еще около года.

У нас в отделе работал один оригинальный человек – Евгений Васильевич Галич. Женя не имел ни высшего, ни среднего технического образования, но его постоянно заносило на решение каких-то глобальных проблем, которые, как правило, он даже не мог сформулировать, не говоря о том, чтобы их решить. Тем не менее, во многих смыслах он был интересным человеком. Одним из его хобби было длительное проживание в одиночку в диких лесах. Чаще всего он проводил свой месячный отпуск глубокой осенью в лесах Приполярного Урала, обеспечивая себя охотой и тем количеством припасов, которые он мог нести в рюкзаке. Иногда, чтобы сэкономить в грузе в свой следующий поход, он закапывал свое ружье в каком либо памятном для него месте. Один раз, как потом он нам признался, это место он так и не смог разыскать. В молодости Женя серьезно болел туберкулезом, но полностью себя вылечил многочасовыми пешими прогулками и вот таким проживанием в экстремальных условиях в холоде и сырости, иногда под снегом. Он стал очень сильным человеком, мог навьючить на себя такой груз, о котором нормальный человек не мог даже и подумать. Также и насчет водки – и здесь ему не было равных. Он мог одним махом выпить подряд два стакана и даже не закусить.

Однажды, это было перед ноябрьскими праздниками 1972, Женя меня разыскал, предложил составить компанию и провести неделю в малопосещаемом участке леса где-то на северо-востоке Ленинградской области. “Места там замечательные и совершенно дикие. Мы выроем землянку и, впоследствии, будем приезжать туда, как к себе домой. Я уверен, что тебе будет интересно”. Я сразу загорелся, Нонна не возражала, и вот мы в пути. Нас собралось четверо: с нами поехал также Боря Марков и один приятель Жени, настоящий турист и очень симпатичный парень. К сожалению, имени его я точно не запомнил, но будем называть его Володей.

На электричке с Московского мы вокзала доехали до станции Жихарево, а дальше по однопутной узкоколейке на дрезине добрались до какого-то разъезда, не имеющего ни названия, ни даже номера. “Ну, а теперь, – сказал Женя, – пошли”. Шли мы часа два-три по дорожкам и тропинкам, а потом просто лесом. У всех за плечами была солидная поклажа, а Галич тащил на себе, по крайней мере, двойную, но шли мы легко и весело. По каким-то признакам, а, может быть, и без таковых, наш ведущий, как когда-то великий царь, указал перстом на ни чем не примечательную маленькую лесную полянку, окруженную высоченными соснами и елями: “Вот здесь”.

Первым делом, это закон для всех туристов и следопытов, мы занялись палатками. Ожидая непогоду, а какая может быть погода на севере в ноябре, мы под каждую из двух палаток наслали толстый слой мягкого лапника, и, действительно, спалось нам в спальных мешках хорошо, мягко и тепло, и под дождем, и даже под снегом. Я думаю, что не удивлю читателя, если расскажу, что наш первый ужин был очень экзотичным: непроглядная холодная ночь, мы вокруг веселого мощного костра и, конечно, с кружками водки в руках. Чтобы не возвращаться к этой теме, скажу, что водка была неизменным, возможно, главным компонентом каждой нашей трапезы. Однако оказалось, что и чай был не менее необходим, чем водка. Минимум две кружки крепкого горячего чая завершали нашу еду утром, днем и вечером.

Утром следующего дня мы выбрали место для будущей землянки и начали рыть котлован. Не закончив рытье котлована, на второй или третий день, мы приступили к заготовке стволов деревьев для устройства верхней части землянки – наката, который в дальнейшем следовало засыпать землей. Но не думайте, что мы работали с утра до вечера. У нас с собой были два ружья, охотники ходили на промысел, но ни разу не вернулись с добычей. Хотя недалеко от нашего лагеря мы однажды обнаружили свежие медвежьи следы – “лепешки”, от которых шел не только запах, но и пар. Иногда мы устраивали учебные стрельбы, и Женя всегда достигал лучших результатов. Иногда просто бродили по лесу.

Но вот наступило седьмое ноября, праздник Великой Октябрьской Социалистической революции. Из нас четверых трое были коммунистами, правильнее сказать, членами партии. И мы решили отметить этот день не только дополнительной порцией водки, но и организацией парада. И, самое главное, у нас был тот, кто бы мог принимать этот парад. Опять же, тот же Галич. Дело в том, что Женя удивительно походил на Владимира Ильича: форма и размер бородки, усы и лысина, каждый из этих элементов в отдельности и все вместе – ну, просто Ленин. А когда он стал на пенек, вытянул вперед правую руку, а в левую взял свой треух, сходство стало абсолютным. Мимо вождя строго в строю проходят вооруженные до зубов революционные войска (Боря и Володя с ружьями), а запечатлевает это выдающееся “историческое” событие известный кинодокументалист (это я). (Кстати, в последующие годы больше всего на свете Женя боялся того, что я покажу “криминальные” кадры кому-нибудь из наших сотрудников, и это может дойти до парткома. Чему удивляться – до перестройки было еще очень далеко.)

Мы прожили в лесу неделю, землянку, конечно, не построили. Однако больше задерживаться мы не могли – у нас заканчивалось спиртное, а ведь еще предстоял обратный путь.

Не кочегары мы (пока), но плотники

Дачный ажиотаж долгие годы проходил мимо нашей семьи. Еще в пятидесятые годы, когда только-только начали организовываться дачные товарищества, я с недоумением наблюдал за энтузиастами этого дела и никак не мог понять, что можно найти интересного в копании в земле, в выращивании овощей и фруктов. В то время и немного позже вступить в одно таких товариществ было не очень трудно, но потом желающих стало значительно больше, чем мест в организуемых садоводствах, несмотря на то, что садоводства начали создаваться во всех районах Ленинградской области и даже за ее пределами.

С годами оценки и интересы у людей, как известно, меняются. После 40-45 лет и мне захотелось иметь свой домик и свой участок земли. В нашем институте ничего реального не намечалось, и я начал нажимать на Нонну, чтобы она выяснила ситуацию у себя на работе. Но и у них тоже было глухо. Тогда мы решили попробовать поискать недорогой участок с построенным домиком в хорошем районе. Денег свободных у нас не было, но мы, прежде всего, я, настолько разохотились, что готовы были доже продать нашу автомашину. Искали мы несколько лет, но ничего подходящего не нашли: либо дорого, либо неинтересно. И вот однажды, Нонна сообщает, что их институту выделяют место для нового садоводства примерно на сто участков в районе Синявино, недалеко от Ладожского озера. Я посмотрел по карте и обнаружил, что это где-то недалеко от тех мест, где мы не так давно рыли землянку. И загорелся.

Летом 1973 нас, сотрудников института “Гидроприбор” и членов их семей, изъявивших желание приобрести садовые участки в садоводстве "Приозерное”, пригласили посмотреть выделенное место и принять участие в первой общественной работе. Работа состояла в вырубке деревьев в лесу для улицы, вдоль которой будут нарезаться нам участки. Место нам понравилось. От Ленинграда 70 км, в то время это уже не считалось большим расстоянием, в лесу и в полукилометре от южного берега Ладожского озера. Причем, между нами и озером было два канала. Первый канал, Петровский, построенный еще Минихом, полтора-два века уже не использовался по назначению, зарос по берегам деревьями и кустарником, сузился, имел удивительно живописный вид. Весной, как потом выяснилось, это был любимый плацдарм для соловьев.

Канал на всем своем протяжении примыкал к дороге, главной дороге этого района, имеющей то же название – Петровская. В 100-150 метрах от Петровского канала проходит еще один канал, Новоладожский, построенный во второй половине девятнадцатого века. Этот канал судоходный, многоводный и поныне широко используемый судами, идущими в обход порой опасного Ладожского озера. После вырубки просеки мы пошли на канал и получили большущее удовольствие от купания в прохладной чистой воде, которая слегка мутнела от глины после прохождения пароходов и катеров.

Затем состоялась жеребьевка и выбор участков. Под влиянием моего знакомого, ранее упоминавшегося Саши Мокеева, также оказавшегося в нашем коллективе, я взял участок не на будущей дороге, а значительно удаленнее, прямо в лесу, якобы для того, по идее Саши, чтобы воспользоваться деревьями, растущими на участке, в качестве строительного материала. Уже через пару недель мы с Мишей, вооруженные лопатой, топором, ножовкой, рулеткой и мотком проволоки, разыскали наш участок. Действительно, это был лес, но далеко не строительный. Кроме того, совершенно было непонятно, как сюда сможет пробраться транспорт и когда такая возможность появится. Я понял, что допустил ошибку и решил участок сменить. Благо в то время количество желающих иметь участок в новом садоводстве среди сотрудников «Гидроприбора» было меньше числа самих участков.

С этого началось длительное блуждание от одного участка к другому, которые по тем или иным причинам мне не нравились. Наши будущие соседи и друзья уже не удивлялись, когда изредка, но все же появлялась два мужика, Миша и я, со стандартным набором инструментов, я его перечислил выше, делающие вид, что они осваивают очередной участок. Так продолжалось почти два года. За это время многие садоводы не только выкорчевали деревья на своих участках и подготовили часть своей земли для посадок, но и построили так называемые времянки, вполне пригодные для жилья. А я, наконец, нашел то, что пришлось по душе, и впоследствии это место стало самым любимым и для нас, и для наших животных на протяжении четверти века.

Я окончательно определился с участком в конце лета 1974, но в этом году подготовкой к строительству дома заниматься уже не стал. Зато с начала следующего, 1975 года, все мои мысли были сосредоточены на будущем доме, его строительстве и, прежде всего, на приобретении необходимых строительных материалов. Я уже писал о том, что моя заработная плата была по тем временам не такая уж маленькая. Люди и с меньшим достатком позволяли себе приобретение полноценного нового строительного материала, который не только определял качество дома, но существенно облегчал сам процесс строительства.

Однако мы вели наше хозяйство таким образом, что у нас не образовывались какие-либо реальные сбережения. А в описываемые годы я только-только рассчитался с долгами, которые был вынужден сделать в связи с покупкой новой автомашины. Короче говоря, я решил там, где это будет возможным и допустимым, приобретать материалы, бывшие ранее в употреблении. Прямо скажу – мне повезло. За очень небольшую плату я приобрел стройматериалов на одну большую автомашину на Ноннином предприятии и еще на две такие же – на своем. Чего там только не было: и старые доски, и балки из разобранных конструкций, и совершенно новые доски, в каждой из которых, для отвода глаз торчал по меньшей мере один гвоздь, самые различные двери, окна, рамы и пр. и пр. И почти все пригодилось.

Однако без новых материалов, понятно, обойтись было невозможно. Мне трудно оценить количественно, но, думаю, не менее 10-15% от общего объема использованного стройматериала, в мой дом вошли и просто бесплатные материалы, которые я подбирал как бросовые и грузил на свой багажник. В частности, я завез на свой участок более сотни листов оцинкованного железа в приличном состоянии, сброшенного жестянщиками при ремонте крыши школы в нашем же дворе. Кстати, не зря садоводов-любителей в народе называли санитарами города. Ни один уважающий себя садовод не мог пройти мимо мусорного участка двора, не окинув его внимательным взглядом опытного строителя.

Любое строительство начинается с фундамента. Я познакомился с двумя каменщиками у нас на работе, показал им планируемые габариты будущего дома, и они дали список того, что мне нужно завезти на участок, чтобы изготовить фундамент. “В магазине вы сможете купить только цемент и рубероид, все остальное будет зависеть от вашей инициативы”, – завершили они свой инструктаж. Остальное – это песок и гравий. Инициативы мне не надо было занимать. Я разыскал на своей машине ближайший к нашему садоводству карьер, всего километров пятнадцать-двадцать, и оттуда мне прямо на участок завезли большой самосвал с камнем-известняком. Этого камня мне хватило не только для фундамента, но и для всех последующих нужд. Хуже обстояло дело с песком. Поблизости песчанных карьеров не оказалось, и я решил заняться “вольным промыслом”. В одну ночь я выехал на нашу основную дорогу Ленинград-Петрозаводск и, курсируя по ней, останавливал машины, груженные песком. Чаще всего меня посылали куда следует, но за ночь все же удалось “переадресовать” две небольшие машины с песком. Как потом выяснилось, песка оказалось мало, и мне в разгар работ над фундаментом пришлось совершить еще один ночной пиратский рейд.

В 1974 наш дачный сезон, предпоследний дачный сезон в Павловске, был необычным. Впервые у нас на даче встретились наши две мамы. У меня и поныне сохранилось ощущение того, что им обеим было там хорошо. Сарра Наумовна отошла от тяжелой болезни и с большим удовольствием проводила время и в парке, и в саду, отдыхала душой и телом. Моя мама была еще в такой форме, что мы с ней умудрились в это время совершить вдвоем на машине короткое путешествие по ближней Прибалтике, и прожили насколько дней в Эстонии, в Йыхви и в Усть-Нарве. Я помню, как Тамара Михайловна, мать хозяина дома в Усть-Нарве, Бориса Гринчеля, где нас любезно принимали, спросила у мамы, сколько ей лет. “Скоро будет восемьдесят два”. – “А я думала вам шестьдесят два – шестьдесят пять, не больше”. Мне было приятно это слушать, нам всегда хочется обманывать себя в вопросах жизни и смерти наших родителей.

Прошло лето, наступила осень. Миша приступил к выполнению дипломного проекта, но он решил сделать сразу два проекта. Второй проект – это женитьба, сразу же после окончания института. Да, на той самой девочке, с которой он учился в одном классе в тридцатой школе, с которой он мог часами говорить по телефону, которую мы однажды обнаружили поутру в нашей квартире, на Тане Юшковой. “А где вы собираетесь жить?” – “Что-нибудь найдем.” Мы не были, к сожалению, теми дотошными родителями, решающими такие важные вопросы без эмоций, вникающими во все обстоятельства, которые могут быть существенными для супружеской пары и ее потомства. Я это говорю не для того, чтобы вызвать симпатию читателя, скорее наоборот. Короче говоря, родительское согласие было дано.

1975 год, так же как и все десятилетие, по сути дела, как и вся жизнь, характерен тем, что приятные события перемежались с неприятными, а порой просто тяжелыми. Но в этот период в качестве общего положительного фона, греющего душу, выступали заботы и дела, связанные со строительством нашего дачного дома. Фундамент был возведен, строительный материал, в основном, завезен, и можно было приступать к строительству каркаса. Но до этого надо было определиться с общей идеей конструкции дома. Еще раньше, где бы я ни бывал, особенно в дачных районах и сельской местности, я с пристрастием присматривался к дачным строениям. Я также просил это делать и Мишу, и кое-какую полезную информацию от него тоже получил. Когда же в голове что-то вырисовалось, я не сделал, как следовало бы, нормальные чертежи, а набросал рисунок дома и проставил на нем основные размеры.

И вот двое плотников приступили к сооружению каркаса, а я, сидя внизу с рисунком дома, сообщал им основные размеры, и должен с удовлетворением сказать, что концы сошлись с концами. Работали они неполных три дня. В августе месяце, перед тем, как мы уехали отдыхать на Черное море, каркас моего дома был готов.

По возвращению из отпуска, это была уже осень, я пригласил трех городских кровельщиков, и они за один день покрыли каркас дома железной крышей из “моего” же железа. Таким образом, за один сезон, с весны до зимы, мне удалось организовать изготовление фундамента и возвести на нем каркас дома с крышей. Я был удовлетворен – мне казалось, что главное в строительстве дома уже позади. Но, на самом деле, это был только начальный этап строительства – главное же было впереди.

Следующий, 1976 год, был для меня годом юбилейным – мне исполнялось пятьдесят лет. Уж слишком быстро наступила старость, нет, конечно, 50 даже в России и даже в то время – еще не старость. Но. Я запомнил одну фразу из моего же ответного выступления, после того, как почти все выступавшие с тостами говорили о непонятном секрете моей молодости: “Для того чтобы сохранить вид молодого человека, надо, во-первых, поседеть, а, во-вторых, хорошо полысеть”. Да, с такими “почетными” регалиями очень непросто выглядеть молодым. По инициативе моей жены ужин прошел в банкетном зале Ленинградского Дома ученых. Состав гостей был обычным: родные, друзья и сотрудники. Из моих самых близких друзей, как всегда, был Миша Туровер. Для него расстояние Ульяновск-Ленинград в таких случаях не имело значение. Начальство не осчастливило меня своим присутствием. Но зато был мой самый важный гость – моя мама. Именно в этот приезд мамы мне удалось записать застольную беседу, где основным рассказчиком, о прошлом и настоящем, была она. Эта запись и поныне согревает и даже веселит наши души в памятные дни моей мамы.

В конце апреля, когда снег еще полностью не сошел, ко мне на дачу приехали первые гости: мама, Миша с Таней и собакой Джимой и Ельяшкевичи, почти что в полном составе, во всяком случае, я помню, что были дочь Жени Алла и ее муж Игорь. Мне казалось, что есть уже то, что можно показать. Пусть без окон и дверей, без полов и потолков, но зато с крышей и двухэтажный, причем, первый этаж имел высоту два метра! Правда, второй этаж был не совсем полноценным – без пространства для чердака. Дело в том, что в то время по дурацким советским законам категорически запрещалось строительство двухэтажных дачных домиков, и я решил, что неполноценность второго этажа, его сходство с мансардой, позволит мне устоять против претензий контролирующих органов. Всем мое сооружение понравилось, но больше всех удивилась Нонна: “Как, неужели это наш дом?” Да, она это сооружение уважительно и с восторгом назвала домом. Однако, для того, чтобы в этом “доме” можно было бы хотя бы в летнее время только переночевать, требовалось еще очень и очень многого.

С плотником мне повезло. Мне порекомендовали одного молдаванина, совсем недавно приехавшего в Ленинград и не имевшего пока постоянной работы. Он оказался хорошим плотником и приятным человеком. Как потом Яша мне сам рассказал, он не просто уехал из Молдавии, он бежал от своей жены. Его жена стала злостной алкоголичкой, и жить с ней стало просто невозможно. Причем, со слов Яши, эта болезнь являлась среди женщин в Молдавии очень распространенной. Упрощенно, этому способствовало то, что мужчины утром уходили на работу, а неработающие женщины, таких было немало, скуки ради собирались вместе и скуки же ради выпивали, благо в Молдавии вино имелось в каждом доме и в немалом количестве.

Яша проработал у меня только один сезон – лето и часть осени 1976. Однако работал он только два дня в неделю – в пятницу вечером я его привозил на машине, а в воскресенье вечером увозил. И тем не менее за это время он успел сделать очень многое. После него уже можно было в нашем доме жить, правда, только в теплое время года, но все же. Процентов на 70 на первом этаже он зашил стены и настелил полы, а также установил входные двери и окна и сделал непростое сооружение – лестницу между первым и вторым этажами. Начал обшивать дом вагонкой, но успел обшить только фронтальную стенку первого этажа. Мы с ним договорились о продолжении работ на следующий год, и зиму я провел в предвкушении следующего, возможно, завершающего, так мне мечталось, этапа строительства.

Отпускной сезон следующего года у нас начался рано. В мае месяце мы с Нонной отправилось в Пушкинские горы, забронировав заблаговременно номер в гостинице. Наконец-то мы могли наслаждаться общением с этими замечательными местами “не глядя на часы”, без ограничения времени. И гостиница была уютная, и кормили нас вкусно три раза в день – все было хорошо. Но мне там не сиделось – проходит золотое время, для строителя каждый день дорог. Тем более что мы договорились с Яшей продолжить работы с началом лета, и если я во время не появлюсь, то его могут перехватить.

Несмотря на недовольство Нонны, я уехал в Ленинград примерно после недели пребывания на отдыхе. Мои опасения подтвердились – Яша не захотел больше работать у меня. Я предложил ему существенно повышенную часовую плату – не помогло. Скорее всего, его наняли другие люди. Что делать?

Я пытался найти другого работника, но ничего подходящего найти не удалось. Время, дорогое время, шло. Тогда я подумал

– а чем я хуже. Кое-какие навыки у меня остались еще с военных времен, когда мне пришлось некоторое время поработать плотником, точнее, дворовым рабочим. Кроме того, я не просто смотрел, как и что делал Яша, а был его подмастерьем, старательным подмастерьем. Я осторожно приступил к своему незавершенному строительству и. дело пошло.

Я не помню точно, что я успел сделать в первый сезон свободного плавания, но сделал немало. Например, завершил настилку пола на первом и начал настилку на втором этаже. Здесь я в полной мере испытал на себе, что такое работать с неприспособленным материалом. Если шпунтованные половые доски просто сбиваются друг с другом, то необрезную доску надо вначале топором обтесать и сделать ее как бы “обрезной”, а затем тем же топором и клиньями обеспечить ее плотное прилегание к соседней доске. Часами махать топором и вертеть доску

– это совсем нелегкое дело, но я был здоровым и сильным, и от любой работы получал удовольствие, а от видимого результата этой работы – удовлетворение, граничащее с радостью. Начинал я работу в летнее время в шесть утра, а заканчивал не раньше одиннадцати. Практически я работал один, очень редко удавалось уговорить кого-либо из наших реально помочь мне. Помимо плотницких работ мне пришлось выполнять электромонтажные работы, каменные и даже водопроводные. Однако печные работы были выше моего понимания и для их производства мне порекомендовали печника, имевшего дачу неподалеку, в садоводстве нашего района. Он, это было еще в 1977, собрал печку в каркасе, приобретенном в Эстонии, которая отапливала обе комнаты первого этажа, и камин в большей комнате, служившей нам гостиной. Что мне еще запомнилось об этом человеке, так это то, что он в свое время делал печку Аркадию Райкину.

Главным недостатком моей строительной тактики было то, что я, видимо, подражая профессионалам, начиная определенную операцию, например настилку пола, старался ее выполнить во всем доме. Поэтому, даже по прошествии двух лет после начала строительства, у меня во всем доме так и не было ни одной законченной комнаты, полностью пригодной для жилья. Тем не менее, наша эксплуатация дома, как места отдыха и работы не только летом, но и зимой, началась уже с 1977, хотя по существу я закончил стройку лишь в 1979 году.

Человек так создан, что в любом возрасте, если он не очень серьезно болен, его планы и мечты далеко не всегда согласуются с его возможностями. Протекающий рядом с нашим садоводством канал был не только красив, не только позволял в жаркую, и не очень жаркую, погоду освежиться и плавать в его быстрых водах, но и вызывал романтические устремления. Вот бы заиметь моторный катер, а на нем куда хочешь – хочешь прямо в Ладожское озеро на рыбалку или по грибы в Карелию, хочешь через весь канал и по сказочной реке Свирь в Онежское озеро. Моторный катер – это не очень большая проблема, а вот где его держать? Как где, а берег зачем?

Сразу нашлись предприимчивые ребята, которые сходу создали кооператив с председателем и его заместителями, и все формальные проблемы были разом решены: плати ежегодно членские взносы, вкопайся в берег на глубину 6 метров при ширине 3 метра и возводи там эллинг, хочешь с подъемным устройством, хочешь – без. Вы думаете таких дураков, как я, можно было подсчитать по пальцам? Куда там! Почти каждый уважающий себя мужик срочно записался, а вдруг он опоздает и на отведенном участке берега не хватит места. И работа закипела. И это несмотря на то, что почти над каждым висел груз незавершенного строительства своего дома. Берег Новоладожского канала достаточно крутой и высокий, но если даже воспользоваться заниженной оценкой высоты в 2 метра, то и тогда получается, что каждому строителю эллинга нужно было выкопать не менее 36 кубометров грунта. К сожалению, грунт был нелегкий, глина с камнем, и первое, чем надо было обзаводиться – это киркой, потому, что очень часто лопата в грунт просто не входила.

Мне хорошо запомнилось это лето. Очень похоже на то, что смерть тогда дважды останавливалась около меня, но. Однажды я, как обычно, с азартом копал грунт. Вначале поработал киркой, потом взялся за лопату. Через некоторое время я почувствовал, что лопата не берет. Возможно, одиночный большой камень. Кирку сразу же брать не хотелось, и я начал обстукивать этот камень лопатой, чтобы определить его размеры и потом вытащить. Несколько раз я стукнул, но что-то звук мне показался необычным. Я лопатой, а потом руками, снял покрывающий камень слой земли и увидел, что это не камень, а какой-то металлический предмет. Этот предмет оказался круглой пехотной миной, ржавой, но с детонатором, по которому мне почему-то не удалось стукнуть лопатой.

Лето в тот год было необычно жаркое. Недели через две после описанного инцидента ко мне на дачу приехали Миша с Таней и своим товарищем Юрой Ивановским. Я, конечно, не мог не воспользоваться дармовой рабочей силой и пригласил их на канал, на свой полигон. Мы искупались и начали работать. Но долго работать нам не пришлось – пошел дождь, причем, сразу же сильный. Мы похватали вещи и в трусах побежали домой. Еще по дороге началась гроза, кругом, и нам казалось совсем близко, гремело и полыхало. Заскочили в дом и, тяжело дыша, остановились у широкого многофиленочного окна моей веранды, чтобы полюбоваться на неистовство природы. Вдруг все осветилось, как будто прямо на нас направили мощный прожектор, и одновременно мы услышали взрыв такой силы, что несколько мгновений спустя у нас еще были заложены уши. Выскочило из филенок несколько стекол, ряд стекол только лопнул, и мы сразу же почувствовали запах озона. Сомнений не было – это молния. Я мгновенно помчался на второй этаж – не загорелось ли чего, но там был полный порядок. По-видимому, молния ударила в железную крышу второго этажа, прошла по слегка наклонной крыше веранды и далее через кусок водосточной трубы, как раз торчащий над нашими любопытными головами, и прислоненный к стене прямо под трубой велосипед, благополучно ушла в землю.

На следующий год азарт строительства эллингов резко пошел на убыль. Несмотря на то, что котлованы вырыли почти все члены кооператива, к строительству эллингов приступили лишь единицы. Надо было доставать материал, скорее всего, кирпич и непонятно, как его туда завозить – никаких дорог рядом с каналом не было. Еще год спустя построенные и недостроенные эллинги были в значительной степени снесены разлившимся весной каналом, и все. Многие годы, пробегая или проходя вдоль канала, я по каким-то признакам узнавал свое “родное” место, но потом время, ветер и вода сделали свое дело. Мы же просто облегчили каналу его извечное наступление на берег. И только кое-где уцелевшие элементы бывших конструкций: кирпичные стенки, куски бетона, торчащая проволока и балки, напоминали об еще одной несбывшейся мечте.

Семидесятые годы явились, к сожалению, десятилетием завершения жизни большинства женщин старшего поколения Либерманов, моих дорогих теток и не только теток. Всех их, в принципе, можно было назвать долгожительницами, всем им было за восемьдесят, но возраст уходящего близкого человека – это слишком слабое утешение. В 1974 умерла тетя Рая, ей тогда шел девяносто пятый год, она была всего на год моложе Сталина, но до конца сохраняла полное сознание, и ее великовозрастные дети, Марк и Лиза, очень тяжело перенесли эту потерю.

Тетя Маня последние годы сильно сдала, было очевидно, что у нее что-то происходит с головой. Разговаривать с ней было непросто, но она старалась со всеми общаться и всегда была рада нашей встрече. В начале 1978 она слегла, а в середине марта мне сообщили, что тетя Маня умерла. Мне удалось вырваться в Ростов, но на похороны я не поспел, также, кстати, как и ее сын, Соломон. Но подозреваю, что его опоздание могло быть умышленным – я об этом уже писал.

Летом этого же года мы ждали очередной приезд моей мамы к нам, в Ленинград. Я так сильно ждал, что допустил невозможное – перепутал время прибытия поезда и маму не встретил. К счастью, нашлась добрая душа, девушка-попутчица, и она привезла маму на такси. Мама, как всегда, сдержанная, несмотря на безусловно перенесенное потрясение, не высказала ни одного упрека. Но мне от этого не стало легче. Однако на этом неприятности не закончились. Беда, как и радость, никогда не приходит в одиночку. Вроде это случилось прямо в день приезда. После праздничного обеда мы вышли погулять в наш парк, непосредственно примыкающий к нашему дому. Мы вышли не все сразу, и нас нагнал кто-то, шедший с собакой, нашей любимицей Джимой. Джима всех нас любила, но особенно она обрадовалась маме – она ее давно не видела. А как она могла выразить свои чувства – лизнуть лицо. Но для этого надо было положить свои лапы на плечи. Что она и сделала, причем по-собачьи так быстро, что никто не успел прореагировать. Мама упала. Я не знаю, как сильно она ушиблась, но ушиблась. Были ли последствия – Инна и другие ростовские родственники потом говорили, что мама вернулась в Ростов уже другой.

В этом же году я успел побывать в Ростове во второй раз. Мне захотелось вместе с мамой отметить ее день рождения 30 декабря. Настроение у меня было хорошее, вроде все ладилось, чувствовал себя нормально, как обычно, моложе своего возраста. В поезде у меня состоялось интересное знакомство. Через купе от меня ехала одна пара, возраста ниже среднего, до сорока. В тамбуре мы с ним перебросились несколькими словами, а ближе к вечеру он заглянул в мое купе и передал приглашение жены с ними поужинать. Я кое-что прихватил из своих припасов, но практически ничего не потребовалось – стол был богатый, по тем временам даже шикарный. Мы с ним вдвоем одолели бутылку Пшеничной водки емкостью 0,7 литра, и после второй – третьей рюмки он представился – секретарь Белгородского горкома КПСС, не помню, первый или второй. Я долгие годы помнил его фамилию и имя, но сейчас вспомнить не смог. Помнил я потому, что не исключал возможности воспользоваться его приглашением и побывать у него проездом в гостях. Он оказался не только приятным, но и вроде демократичным человеком. Во всяком случае, когда я рассказал ему о своем сыне, числившегося в компетентных органах как диссидент, которому под разными предлогами отказывали в публикации любого его произведения, он проявил живой интерес к темам произведений и сказал, что надо немного подождать, скоро многое изменится. Поезд пришел в Ростов глубокой ночью и я, как в добрые, и уже, к сожалению, прошедшие студенческие времена, постучал маме в окошко и услышал незабываемое: “Кто там?”

Дома все было мирно, спокойно и как всегда уютно и вроде ничто не предвещало грядущие семейные потрясения. Хотя Ланя, муж Инны, уже дома не жил. Я даже не помню, велись ли тогда разговоры об обмене, мне кажется, что нет. Мы спокойно отметили мамин день рождения, восемьдесят шесть лет. Новый 1979 мы встречали на следующий день у моей двоюродной сестры, Фани. Собрались, также как и на мамином дне рождения, все оставшиеся ростовчане, а их было уже совсем немного.

Возвращался я в Ленинград совсем в другом настроении. Видимо, я острее, чем когда-либо раньше, почувствовал временность отчего дома. В Ленинграде меня ожидали некоторые неожиданные неприятности, которые, понятно, не улучшили мое настроение. Но зато в апреле съехались все мои самые дорогие гости, мои друзья Миша Туровер, Марк Одесский и Леня Чернявский отмечать тридцатилетие окончания института и, как это было не раз, заодно и мой день рождения. Не могу не вспомнить, что в тот раз у меня в гостях были и другие мои друзья-ленинградцы Саша Бомаш и Радик Шапиро. Сашу Фуксмана уговорить не удалось.

Не знаю, что было первопричиной, огорчения или радости, но именно в этом году я впервые почувствовал свое сердце. В течение довольно длительного времени меня мучили жесточайшие перебои в сердце, до двадцати перебоев в минуту. Но потом, после того, как я стал принимать лекарства, прописанные мне доктором Надеждой Сергеевной Алексеевой, сердце мое успокоилось на долгие годы.

Еще на втором или третьем курсе института наш Миша стал серьезно заниматься литературой. Нет, я имею в виду не чтение, читал он много и раньше. Он начал писать. Возможно, процесс, запущенный еще в тридцатой школе, потребовал естественного выхода. Впервые на это обратила внимание Нонна, и она же мне сказала, что Миша старается не афишировать свое новое занятие, более того, он старается, чтобы его записи не попадались на глаза. Через некоторое время я заметил, что интерес к учебным делам у него явно пошел на спад. Я попробовал с ним поговорить на эту тему, но он мне категорически заявил примерно следующее: “Знаешь, папа, я хожу в институт, в основном, только для того, чтобы вас не огорчать. Если же ты будешь на меня нажимать, я вообще брошу институт”.

Миша получил распределение в одну из организаций, расположенных, среди многих других, в Михайловском дворце. Как называлась эта организация, я не помню, не уверен, что и Миша помнит ее название. Диплом инженера по АСУ, автоматизированным системам управления, определил характер его работы – работу программиста. Думаю, что проку от работника, который в столе держал тетрадь со своими сокровенными записями и книги, далеко не технические, и при каждом удобном, и даже не очень удобном, случае сосредоточенно что-то записывал в свою тетрадь или читал, было немного. Поэтому, когда он через полтора года подал заявление об увольнении, никто его не отговаривал. Миша пошел работать экскурсоводом. Он водил экскурсии по Петропавловской крепости, Летнему саду и по Домику Петра. А все свободное время и дома и на работе он либо читал, либо писал. Кстати, несколько наших родственников и знакомых посетили экскурсии, которые проводил Миша, и всем им они понравились. Читать же нужно было не только много, но и систематично – ведь он не получил какого-либо гуманитарного образования и должен был восполнить этот пробел самообразованием. Чтобы улучшить свое материальное положение (зарплата экскурсовода была незначительной), Миша нашел себе дополнительную работу. Он пошел работать библиотекарем в общежитие Ижорского завода.

Нетрудно себе представить, что и суммарный заработок Миши и его жены, Тани, в то время был совсем невелик, а после рождения ребенка положение стало еще более серьезным. Тем не менее, наш сын категорически отказывался от какой-либо денежной поддержки, и изменить его позицию было невозможно. Однако моя жена нашла “обходной” способ помощи молодой и неординарной семье. Она ходила за покупками, как правило, с двумя сумками: в одну она укладывала продукты для нашей семьи, в другую – для Мишиной.

За вторую половину десятилетия Миша написал два романа, несколько эссе и сборник рассказов. Отмечу здесь этот сборник рассказов, названный “Неустойчивое равновесие”, произвел на меня особое впечатление. Сборник содержал 13 рассказов, в каждом из которых описывается развитие событий, в основном, трагических, порожденных заложенными в человеке некоторыми свойствами, о которых он не знает и может прожить жизнь, так и не узнав о них, но которые, как взведенный курок, готовы нарушить равновесие его жизни и жизни окружающих его людей. Миша попросил перепечатать этот сборник у меня на работе – имевшаяся у него портативная пишущая машинка не обладала качеством печати, необходимого для официального предъявления работы. Так получилось, что перепечатанные рассказы прочли несколько сотрудников института, и каждый из них посчитал своим долгом поздравить меня с тем, что мой сын настоящий писатель – рассказы очень понравились.

На конференции молодых писателей Северо-Запада несколько Мишиных рассказов заняли призовые места. Миша пытался опубликовать свой сборник целиком или в виде отдельных рассказов в журналах, но везде встречал отказ, как правило, приправленный комплиментами, но. Упреждая дальнейшие события, скажу, что эти рассказы не опубликованы и поныне, но уже не по тем причинам, на которые ссылались или намекали редакторы доперестроечного времени. Миша теперь считает, что они могут нарушить представление о стиле всех его последующих работ.

И среди людей тоже есть люди

Поиском обмена ростовской квартиры родителей Нонны на ленинградскую мы занимались и в Ленинграде, и в Ростове. Надежд особых не было, а время шло, болезни у родителей прогрессировали. И во второй половине 1973 появился вариант, который оказался вполне реальным. За ростовскую квартиру в 60 метров, правда, не идеальную по многим параметрам, предлагалась однокомнатная квартира: комната 14 м2 и нормальная кухня с окном, на восьмом этаже девятиэтажного дома в Веселом поселке – в новом промышленном районе Ленинграда.

Хозяйка этой квартиры, еще молодая, энергичная женщина, правильно оценила нашу ситуацию и поняла, что условия диктовать может она. Так оно и получилось. Как бы то ни было, но от одного сознания, что рядом с нами будут жить самые близкие люди, на душе становилось светлее. Сам переезд решили максимально ускорить, и в январе 74-го года Нонна выехала в Ростов помогать родителям собирать нужные вещи и освобождаться от ненужных. Очень активно помогал старикам всегда приходящий в нужный момент на помощь мой двоюродный брат, Марк Шульгин.

И вот, в начале февраля мы встречаем на Московском вокзале наших дорогих новых ленинградцев. Помимо такси и моей машины, их ждала также машина “Скорой помощи” – так побеспокоилась о Матвее Семеновиче не то администрация Ростовского вокзала, не то поездное начальство – не помню. И хотя вся их мебель и большинство узлов уже находились на Искровском проспекте, в их новой квартире, Сарра Наумовна и Матвей Семенович остановились пока у нас. Матвей Семенович чувствовал себя неважно, да и психологически с такой остановкой им легче было совершить столь крутой поворот в своей жизни.

Как ни странно, но особой тесноты, а нас стало пятеро, мы не испытывали, хотя я не запомнил, как мы укладывались спать. Помню только, что Матвей Семенович занял диван Миши на нашей бывшей кухне. Так мы прожили месяц. Матвей Семенович с удовольствием смотрел ленинградское телевидение, как нам казалось, привыкал к мысли, что он уже не в Ростове, а мне он как-то сказал: “Ты не думай, я приехал сюда не умирать”. Третьего марта нас с Нонной пригласили соседи, жившие над нами, на день рождения. Через час или два звонок в их квартиру. У двери стоит Сарра Наумовна: “Папе плохо”. Умер Матвей Семенович в эту же ночь, 4 марта 1974 года.

Сарра Наумовна переехала в свою квартиру, естественно, без какой-либо радости. Однако уже к началу лета она свыклась с мыслью, что она осталась одна, Моти нет, и она живет в совсем новых, но, в общем, неплохих условиях. Этому способствовало внимание и забота ее детей. Юра часто приезжал из Москвы, но больше всего для этого делала Нонна. Почти каждый день после работы она шла не домой, а на Искровский, к маме. Я уже привык к тому, что она появлялась дома только поздно вечером. Сарре Наумовне нравилась не только ее квартира, но даже индустриальный пейзаж, видимый из окон ее квартиры. Об этом она неоднократно с улыбкой заявляла. Здесь в полной мере проявилась сила ее характера, сила ее духа.

Но резкие изменения в жизни, смерть мужа, не могли не отразиться на ее здоровье. Через два или три месяца Сарра Наумовна заболела, и заболела серьезно. У нее случилось кровоизлияние в мозг, причем по полной программе. Состояние было плохое, врачи ничего не обещали. Еще раньше, до болезни, мы по объявлению наняли помощницу-компаньонку, которая жила вместе с мамой и оказалась не только очень хорошим и добрым, но просто своим человеком. Начала она с того, что назвалась “тетей Валей”. И, действительно, она такой для нас по-настоящему стала. Особенно важно было ее присутствие в эти тяжелые дни и недели. Однако скажу больше. Когда ее помощь, к сожалению, была уже не нужна, наши самые теплые отношения продолжались еще долгие годы.

В самые трудные дни мы вдруг поняли, что вместе с мамой мы должны потерять и ее квартиру – реальную возможность когда-либо улучшить наши жилищные условия, имея в виду, прежде всего, нашего Мишу. Ругая себя за столь запоздалые действия, мы срочно начали готовить документы для производства семейного обмена жильем между бабушкой и внуком. То есть бабушка, нуждающаяся в повседневном уходе, прописывалась в квартире ее дочери, но обязательно как ответственный квартиросъемщик, а внук, Миша, становится квартиросъемщиком или, иными словами, владельцем квартиры бабушки. Такая возможность, оказывается, была предусмотрена в советском жилищном законодательстве.

Сарра Наумовна в течение всей болезни была в полном сознании и поэтому подписать документы могла. Однако клерки в обменном бюро не захотели принимать подписанные документы и потребовали личного присутствия при сдаче документов всех заинтересованных лиц. Что делать? Везти в бюро тяжелобольного человека мы не могли. Тогда я решил воспользоваться услугами государственного нотариуса. За определенную плату нотариус приехал на квартиру, убедился в дееспособности Сарры Наумовны и заверил ее подпись. Трудно описать выражения лиц сотрудниц бюро, принимавших наши документы. Тут было и явное недоверие, и презрение, и угроза. Но все же документы они приняли.

Однако война продолжалась, и на ближайшее заседание комиссии райсовета наше заявление не было вынесено для рассмотрения. Почему? Нам тогда еще не было ясно. А дела развивались далеко не в благоприятном направлении. Маме становилось все хуже и хуже, и мы не были уверены, что к следующему заседанию комиссии райсовета, через месяц, мы будем еще в полном составе. Но мы не имели ни времени, ни идей, чтобы как-либо повлиять на ситуацию. Что ж, пусть будет, как будет. Но случилось чудо. Сарра Наумовна начала поправляться, причем, прямо на глазах. Стала нормальной речь, восстанавливалось понемногу движение.

И вот тут, неожиданно, без всякого предупреждения, на Искровском появляются две женщины, сотрудницы обменного бюро. “Мы хотели бы увидеть Сарру Наумовну Рихтер”. – “Пожалуйста, заходите”. На лицах у женщин явное недоумение. “А она жива?” Мы молчим. Женщины проходят в комнату. “Простите, можно попросить паспорт”. Самым тщательным образом производится сверка фотографии с оригиналом. “Скажите, Сарра Наумовна, знаете ли вы, что ваши дети хотят завладеть вашей квартирой?” – “Конечно, ради этого мы и приехали в Ленинград”. Четко и недвусмысленно, и это после такой болезни. Через две-три недели мы получили документы, подтверждающие факт обмена. Мы узнали, что сотрудники обменного бюро были уверены в том, что одного субъекта обмена нет в живых, и мы держим в квартире мертвого человека.

Год прошел нормально, лето Сара Наумовна с удовольствием провела вместе с нами на даче в Павловске. Однако с переездом в Ленинград то поддерживающее лечение, которое она регулярно получала в Ростове в онкологической клинике, прекратилось. Мы же не проявили вовремя необходимой инициативы и не нашли в Ленинградских медицинских учреждениях адекватной замены. И, скорее всего, поэтому к концу года Сарра Наумовна почувствовала себя совсем плохо. Врачи ничего конкретного не предлагали, и взялся немного улучшить ее состояние лишь один врач, хирург. Операцию она, увы, не перенесла. Это случилось 20 февраля 1975 года.

Моя теща, я так и не смог назвать ее мамой, была незаурядным человеком. Умная и волевая, она была, безусловно, главной в своей семье. Но этого мало, она была смелой женщиной, способной принимать решения, которые доступны далеко не каждому мужчине. Здесь я хочу рассказать о событиях военного времени, трагически повлиявших на судьбу членов ее семьи и в полной мере проявивших ее характер. Информацию, не всегда мне до конца понятную, я получил, слушая воспоминания Нонны и читая рассказ Юры Рихтера, опубликованный в журнале “Лехаим” №18-19, Москва, 1993.

Несмотря на начало войны, сразу же после окончания шестого класса Нонна поехала в Кисловодск к бабушке и дедушке. Поездки в Кисловодск на все лето давно стали для нее привычными и желанными. Ну, а что касается войны, так это казалось тогда очень далеким, где-то там, за тридевять земель.

Сейчас трудно установить, от кого исходила инициатива, но было решено, что Нонна пока не будет возвращаться в Ростов, а станет учиться в седьмом классе в Кисловодске. Как выяснилось, это было правильное решение, потому что в ноябре Ростов был захвачен немцами, передовыми отрядами действующей армии. Продержались они в Ростове, правда, недолго, что-то около месяца, и ничего особо плохого совершить не успели, видимо, карательные органы где-то отстали. Евреями пока еще никто не интересовался. Были случаи, чуть ли не дружелюбного отношения немецких солдат к населению города. Юра рассказал один эпизод, свидетелем которого ему пришлось быть. На их улице собралось несколько человек с “невинным” желанием забраться в склад, ворота которого выходили на эту улицу, чтобы поживиться его содержимым. Они пытались использовать какой-то инструмент вроде трубы, но у них ничего не получалось. Тут неожиданно появился немецкий солдат, он с ходу понял, что задумали эти люди, и решил им помочь. Он рукой приказал им разойтись и, когда они оказались на значительном расстоянии, вытащил и бросил гранату под ворота склада.

Мне не удалось выяснить, зачем и когда Нонна вернулась домой, в Ростов. Зима и весна 1942 на юге России были действительно достаточно спокойными. Но все равно Ростов находился в прифронтовой полосе, а это не такое место, куда без особой необходимости приезжают люди, тем более дети, тем более еврейские. И вот, в первой половине лета началось немецкое наступление на Кавказ и Сталинград. Бегство из Ростова стало жизненно необходимым. Неизвестно, как бы справилась с этой задачей мама с двумя детьми (отец, Матвей Семенович, был уже в армии), причем, Юре тогда было только девять лет. Главное – это выбраться из города.

К счастью, воинская часть, в которой служил старший лейтенант Матвей Рихтер, стояла под Ростовом. Отец помог нанять возницу с лошадью и погрузил на телегу наскоро собранные узлы с вещами. На телеге они выехали из города и где-то за ростовскими пригородами остановились. Возница сказал, что ему нужно ненадолго отлучиться, вроде попоить лошадь. Почему-то мама, слезая с телеги, прихватила с собой два небольших рюкзака. “Это наши самые ценные вещи, пусть они всегда будут с нами”. Ни возницу, ни естественно, своих узлов они уже больше никогда не видели.

Делать было нечего, надо двигаться дальше, к Дону. Тропинка извивалась в окружении высокой травы, и тут они в ужасе остановились. В нескольких метрах они увидели немца, вооруженного немца, при полной амуниции. Он полз по траве и почему-то делал вид, что не видит женщину с двумя детьми. Или действительно не видел. Эта картина навек запечатлелась в памяти всех троих. Дальше все развивалось, слава Богу, для них благополучно, если не учитывать тот факт, что все их перемещения по правому берегу реки проходили в условиях не прекращающейся бомбежки. Им удалось, с большим трудом, переправиться на лодке через реку, и спустя некоторое время они вышли к железнодорожной станции с очень симпатичным добрым названием, Злодейская. Там они смогли погрузиться на открытую площадку эшелона, перевозившего какие-то зачехленные орудия, на которой они добрались до станции Минеральные воды.

У Бельчиковых, такова была фамилия дедушки и бабушки, к этому времени уже жили их ближайшие родственники – дочь Рахиль со своей дочкой Софой, которая была на пять лет старше Нонны и работала в это время в военном госпитале. Муж Рахили, Вениамин, скромный московский инженер, попал в конце тридцатых годов в сталинскую мясорубку. Спасаясь от репрессий, применяемых к членам семьи врага народа, мать и дочь уехали из Москвы. Софа лето проводила в Кисловодске вместе со своей двоюродной сестрой, Нонной, а осень и зиму – вместе с мамой в Ростове, в семье тетки, где она окончила школу и поступила в мединститут. Как и многие другие невинные жертвы, Вениамин после смерти Сталина был посмертно реабилитирован, а Софа, в порядке компенсации, получила в шестидесятых годах набольшую квартиру в Сестрорецке, в пригородном районе Ленинграда.

Приятно и радостно встретиться близким людям, даже в такой ситуации. От немцев, слава Богу, удрали, мы в безопасности и все вместе. Однако события развивались вопреки всему и слишком быстро. Немцы стремительно приближались. Некоторые из ближайших соседей по улице уезжали. Решила уехать из Кисловодска и объединенная семья Бельчиковых. Дедушка пошел в горсовет за эвакуационными листами, облегчающими срочный отъезд и дальнейшее пребывание в эвакуации. Но там ему сказали, что листы закончились, а когда отпечатают новые – неизвестно. А ведь эти “достойные” советские работники видели, кто стоит перед ними и отлично понимали, что ждет старого еврея и его семью, когда придут немцы. Конечно, надо было бежать и без эвакуационных листов, но так нелегко трогаться с привычного родного места старикам, да еще с детьми. Хотя, по моим расчетам, возраст стариков в то время не превышал еще шестидесяти пяти лет, и они не были лежачими больными. Но правильное решение не было принято. Оставалось надеяться только на то, что ужасы о зверствах немцев преувеличены, и на еврейского Бога.

Немцы появились тихо, без стрельбы. Очень скоро, через несколько дней, были развешены приказы, обязывающим всех евреев, независимо от возраста, появляться на улице только с желтой звездой Давида. За нарушение – расстрел. У дедушки, который шил дома головные уборы, нашелся подходящий материал, и всем пришили эти зловещие звезды. Были и другие антиеврейские приказы, но, находясь в мареве непроходящего кошмара, люди как-то на них не очень реагировали. За исключением одного, завершающего. Этот приказ обязывал всех евреев, без исключения, собраться в определенном месте к определенному часу для отправки в малонаселенные районы Украины. С собой взять минимальный запас продуктов, одежду и все драгоценности. За неисполнение – расстрел на месте. Это означало, что любой человек, признанный на улице или в доме евреем, будет расстреливаться без каких-либо юридических процедур. Более того, чтобы исключить укрывательство евреев, расстрелу подлежали также лица, в доме которых будут обнаружены эти люди, поставленные вне закона.

Ни Нонна, ни Юра не помнят, как проходило обсуждение вопроса о том, что делать: идти ли на сборный пункт или не идти, что сводилось, скорее всего, к одному и тому же результату. Но человек живет надеждой, даже тогда, когда он сам себя обманывает: а вдруг немцы говорят правду и все обойдется? В конце концов, решили, что на сборный пункт пойдут бабушка и дедушка, в сопровождении дочери Рахили. Мама, Сарра Наумовна, сказала, что она не пойдет и детей своих не поведет: “Что мне скажет Мотя, если я не попытаюсь спасти наших детей”. Как будто это самое главное, что, потом и непонятно кому, скажет Мотя? Но дело не в словах, а в делах, в решимости бороться за жизнь, свою и детей. И сама решимость в этих страшных условиях была сродни героизму13.

Из дома вышли все вместе. Старики, поддерживаемые дочерью, пошли в одну сторону. Мама с детьми – в другую. Куда – неизвестно. Они направились на окраину города и бродили, стараясь не привлекать к себе внимание, до самой темноты. Затем, без особой надежды, они подошли к домику одной знакомой Бельчиковых, которая жила вместе со своей дочерью и внучкой. К сожалению, имена и фамилии этих замечательных женщин, не сохранились у Нонны в памяти, а они, как и другие, кто, с риском для собственной жизни, оказали неоценимую помощь евреям, объявленным вне закона, достойны того, чтобы быть причисленными в Израиле к праведникам мира.

Но спасение было, увы, временным. Больше, чем неделю, Сарра Наумовна не могла позволить себе находиться в одном доме. Нельзя было подводить людей, рисковавших своей жизнью. Надо было искать новое убежище. Каждый раз они уходили в никуда, и каждый раз находились добрые, самоотверженные люди, которые тайком помещали несчастных в какую-нибудь комнатушку. Само собой понятно, что о выходе взрослых, а Нонна была причислена к таковым, на улицу, нельзя было даже помечтать. Даже во двор выйти запрещалось. Но пятнадцатилетней девочке трудно сидеть в четырех стенах. Однажды в окне Нонна увидела девочку, видимо, жившую в этом же доме, которая с удобством устроилась под деревом, растущем во дворе, с книгой в руках. “Почему, почему даже такая радость мне недоступна. Чем я хуже ее?”

В другой раз случилось совсем непредвиденное. Заболел зуб. А зубы у Нонны были белоснежные, красивые. Что делать? Надо идти к зубному врачу, благо один зубоврачебный кабинет находился где-то неподалеку. “Иди, Нонночка, но ты можешь сделать только один визит к доктору, это очень опасно”. Тем временем, доктор посмотрел и сказал: “Ты знаешь, девочка, твой зуб надо лечить”. – “Нет, доктор, я прошу вас его удалить”. – “Почему, он тебе еще долго прослужит”. – “Нет, я хочу его удалить”. – “Но у меня, к сожалению, нет обезболивающих средств”. – “Рвите так, я вытерплю”. Она даже не вскрикнула.

После почти месячного нелегального пребывания в Кисловодске, исчерпав практически все реальные возможности прятаться у знакомых и малознакомых, Сарра Наумовна решила перебраться в Пятигорск. Пятигорск больше Кисловодска, может быть, там легче будет укрыться? К этому времени у них пару раз побывал Дима, каждый раз он приносил немного продуктов. Но он принес и страшную весть, которую они с ужасом ожидали, но втайне надеялись на лучшее. Да, все евреи, пришедшие на сборный пункт, были убиты, а сам Дима в ту ночь слышал нечеловеческие вопли и выстрелы. В полученной потом, в июле 1943, справке исполкома Кисловодского горсовета поименно перечисляются все трое и говорится, что они были на просто расстреляны, но и “замучены немецко-фашистскими извергами”.

В Пятигорске их приняла с открытым сердцем хорошо знакомая Сарре Наумовне еще с детских времен Анна Петровна Гуськова. Дом Гуськовых, обнесенный высоким забором, находился в центральной части города. Сарра Наумовна, похожая на армянку, в Пятигорске разрешила себе чуть-чуть большую свободу. Пару раз она выходила из дома, но всегда была очень внимательна и осторожна. И вот однажды, когда она пошла на рынок, она услышала громкий крик: “Сарра!” А увидев приближающегося к ней человека, с ужасом поняла, что это зовут ее. Подошел мужчина, и она узнала его – это был приятель Матвея Семеновича по реальному училищу, Жора Манаян. “Как ты можешь так громко произносить мое имя, ты забыл, кто вокруг нас?” – “Я, действительно, немного забылся. Что ты здесь делаешь?” Они отошли в сторону, и Сарра Наумовна, рассказав свою историю, рассказала также, что какие-то карачаи берутся перевести ее с детьми через горы к партизанам, а в качестве платы они берут табак и мыло. Вот за этим она и пришла на рынок. “Не делай этого. Они все ваше заберут, а вас убьют”. – “А что мне делать, мне нужна хоть какая-нибудь бумажка. Я бы отдала за нее единственную оставшуюся у меня ценность – золотые часы, подарок Моти”. “Знаешь что. Я ничего не обещаю, но попробую кое-что сделать. Давай встретимся завтра в это же время”.

На следующий день мама вернулась домой счастливая. “Доченька, сегодня, в день твоего рождения, мы можем считать, и ты, и мы все родились во второй раз”. И она достает бумажку, простую бумажку, но на которой стояла печать Управления Пятигорской полиции и которая была подписана самим начальником Пятигорской городской полиции. Справка называлась “Временное свидетельство на жительство” №33, выдана она была госпоже Вартанян Александре Григорьевне, родившейся в гор. Баку, на один месяц, ввиду заявления госпожи о том, что ее документы были похищены во время болезни. Как оказалось потом, это было свидетельство не на жительство, а на Жизнь, и, если не на Вечную, то, во всяком случае, настоящую. При отступлении нашим удалось внедрить нескольких человек в органы управления города, в том числе, в полицию. И вот один такой человек помог им в самой критической ситуации.

Получив документ, Сарра Наумовна решила, что пора освободить Гуськовых от ежеминутно висящей над головой опасности, а так как они теперь “армяне”, то можно даже переехать в другой город, где никто их не признает и где им удастся потихоньку жить, не привлекая к себе внимание. В качестве такого города она выбрала Краснодар. По дороге в Краснодар они познакомились с одной семьей, и эти люди уговорили их выйти из поезда до Краснодара, в станице Тбилисской. Там они прожили относительно спокойно все оставшееся время немецкой оккупации, то есть до весны 1943.

Однако понятие “относительно” слишком условно. Ведь им надо было общаться с хозяевами и соседями, выдавая себя за армян, не зная армянского языка. Больше того, хата, в которой они жили, выходила прямо на главную дорогу – грейдер, по которой постоянно перемещались немецкие войска. Несколько раз немецкие солдаты и младшие офицеры останавливались на постой в большой хате напротив, и они вынуждены были иметь контакты с немцами. Один молодой унтер-офицер, Петер Хюнер, успел влюбиться в хорошенькую девочку, иногда к ним заходил и как-то попросил у фрау, так он называл Сарру Наумовну, разрешение после войны посвататься к ее дочери. “Мой отец богатый человек, у него большая фабрика по переработке свинины”. Что ему можно было ответить? Доброе отношение немца едва не закончилось трагически. Однажды, выслушав очередные приятные слова в свой адрес, Нонна, по простоте душевной, которая у нее сохранилась на всю жизнь, заявила Петеру: “А ты знаешь, я ведь еврейка”. На насколько мгновений зазвенела тишина. Сарра Наумовна поняла, что любая ее реакция может быть смертельно опасной. И она сделала вид, что ничего не слышала. Хюнер широко раскрыл глаза и внимательно посмотрел на Нонну. Затем улыбнулся и сказал: “Зачем ты придумываешь?”

Они кое-как обеспечивали себе скудное пропитание, обменивая оставшиеся вещи из тех заветных двух рюкзачков на продукты питания. Здесь главным специалистом по обмену, наиболее удачливым, оказалась Нонна. Крестьяне, видимо, с удовольствием делали “бизнес” с молоденькой бесхитростной девочкой. Иногда ей приходились тащить на себе нелегкий мешок многие километры.

Но вот наступили холода, а у них нет ни теплых вещей, ни постелей. Мама решает ехать в Кисловодск – в квартире родителей, если все осталось на месте, есть то, что им нужно. “Но это ведь очень опасно, тебе придется иметь дело с большим количеством людей, и мало что может случиться, мамочка, не уезжай!” – “А что делать, дети, это необходимо, я уверена – все будет хорошо”. И она ушла.

Это было очень тяжело – ждать маму. Прошла неделя, вторая – мамы не было. Каждый вечер Нонна и Юра выходили на грейдер, чтобы встретить и как можно раньше ее увидеть. Примерно на исходе третей недели мама вернулась. Она шла пешком за телегой, а в телеге находились ее два или три узла, больше она поднять не могла.

Мама рассказала, что до Кисловодска она добралась без приключений. Бывшие хозяева родителей – Акоповы – оказались по-настоящему добрыми и порядочными людьми. Они ее очень хорошо встретили, вместе поплакали по погибшим. “Все вещи наших дорогих Симы и Наума на месте, и вы можете взять все, что хотите”. Вначале ей повезло, и она вместе с вещами как-то пристроилась на площадке товарного вагона. Но уже в Краснодарском крае, на какой-то станции, ее прогнали с площадки, и в течение нескольких дней она делала безуспешные попытки сесть в другой поезд. Почти отчаявшись, ей удалось уговорить симпатичную женщину-крестьянку, проезжавшую мимо, погрузить хотя бы только ее узлы. С какой радостью Нонна устроила пиршество – угощала всех варениками с диким терном.

Уже в начале 1943 по некоторым признакам можно было предположить, что положение немцев ухудшается. Однажды ночью в их доме остановились двое военных, приехавшие верхом на лошадях. Первое, что удивило в их поведении – это отношение к оружию. Винтовки они занесли в комнату, где ночевали, а пистолеты сунули под подушки. Все привыкли к тому, что немцы обычно беспечно сбрасывали все свое оружие прямо на входе, в прихожей. На следующий день хозяйка отозвала Нонну и сказала ей, что она слышала, как эти двое говорили по-русски, и она уверена, что это советские солдаты, скорее всего, разведчики, а один из них, Сережа, он точно армянин. “Ты можешь с ним поговорить по-армянски”. Нонна испугалась и рассказала маме – что делать? “Вот что, я выйду на улицу, а ты ему скажи, что я ему должна сообщить что-то важное”. Сарра Наумовна рассказала этому человеку, он, действительно, был армянин, их историю и попросила не заговаривать с ними по-армянски. “Немцы еще здесь, а хозяйка, мне кажется, давно подозревает нас в том, что мы не армяне”.

На следующий день после того, как в станицу Тбилисская вошли советские войска, Сарре Наумовне удалось попасть к военному комиссару. Она предъявила хранимый ею денежный аттестат мужа-офицера и попросила помочь ей выехать из станицы. Военный комиссар поднял оставшиеся от немецкой комендатуры документы и, найдя какой-то листок, даже присвистнул: “Да вы, гражданка, просто счастливая. Вот в этом списке вы числитесь как подозрительные и подлежащие ликвидации!” Комиссар тут же выписал временные документы и пообещал отправить их в одном из первых поездов.

Станица Тбилисская не очень большая, не очень многолюдная, однако когда гнали пленных, на выходе из станицы собиралось немало народа. Так было тогда, когда гнали советских пленных, так случилось и сейчас, когда гнали пленных немцев. И жители станицы, не забыв о горе, которое им было причинено немцами, нет, не обязательно вот именно этими, но все же немцами, не забыли и того, что они сами есть люди. И эти люди, и в их числе Сарра Наумовна со своими оставшимися в живых двумя детьми, выносили и раздавали пленным сваренный специально для них суп, горячий настоящий суп.

Но война продолжалась, в том числе и для Нонны. Осенью 1943 она в Грозном поступила в восьмой класс. А в феврале 1944 началась античеченская кампания. Советская власть любила, чтобы все ее действия, даже античеловеческие, были “единодушно поддержаны всем народом”. С этой целью в Грозном по всем учреждениям партийными органами проводились собрания, на которых рассказывалось о том, что все чеченцы оказались предателями, что они переходили на сторону немцев и что “весь советский народ” требует для них наказание.

Такое собрание было проведено и в Нонниной школе, и там же было принято решение об оказании всеми учениками старших классов школы, а школа была восьмилетняя, помощи властям в сохранении имущества выселяемых чеченцев. Подчеркивалось, что это касается, конечно, здоровых учеников. Эта оговорка была необходима для того, чтобы фактическое неравенство среди взрослых сохранилось и для их детей. И действительно, на следующий же день все дети городских чиновников принесли справки о нездоровье. Такую же справку принесла и подруга Нонны, Ирина Вельковская, отец которой занимал видный пост в городском исполкоме.

Из Грозного отдельные группы учеников, возглавляемые преподавателями, развозились по чеченским селам на грузовиках. Очень важно отметить, что учениками-то были девушки 14-15 лет, школа была женской. Группа, в которую попала Нонна, оказалась без взрослого руководителя. Видимо, далеко не все преподаватели горели желанием ввязываться в эту не только неприятную, но и опасную “патриотическую” кампанию. И дети остались одни. И стали невольными свидетелями трагических событий.

После того, как все мужчины села, включая подростков, были собраны на площади и без промедления куда-то вывезены, очередь дошла до женщин с детьми. На сборы не дали, практически, никакого времени – особисты заходили в дом и буквально выталкивали женщин на улицу. Многие из них не успели даже одеть обувь и шли по снегу босиком. Детей, в том числе, новорожденных, кое-как одетых или завернутых в шали, полотенца или просто в тряпки, клали в телеги. И эти телеги в окружении матерей вышли из села3.

Девочки были свидетелями этого торжества справедливости. Они прожили вместе, в одном доме, около недели. Следили за порядком в домах, доили коров, а вечерами дрожали от страха, что к ним могут заглянуть кое-кто: ведь захватить всех чеченцев сразу, за одну акцию, органам НКВД не удалось. Положение усугублялось тем, что девочки были голодными – у них не было продуктов питания, организаторы и об этом не позаботились. Что-то надо было предпринимать. И вот тут Нонна, по характеру совсем не лидер, неожиданно даже для себя, сказала, что дальше им оставаться в таком положении невозможно и надо возвращаться домой. С ней согласились. Они вышли на линию телеграфных столбов и, не совсем уверенно выбрав одно из двух возможных направлений дороги, двинулись в путь. Их достаточно спокойное продвижение только один раз было нарушено. Неожиданно они услышали цокот копыт, и Нонна, как настоящий командир, приказала всем улечься за придорожными кустами. Отряд конников проехал мимо, не заметив девушек. Скорее всего, на их счастье. Через некоторое время они вышли на заставу, уже на окраине Грозного. Начальник заставы, узнав об их истории, приказал накормить голодных и сказал “Какие же вы умницы, девочки”.

На общем собрании учащихся директор и секретарь комсомольской организации объявили, что их школа отмечена как активный участник в большом государственном деле – реализации на Северном Кавказе мудрой сталинской национальной политики. Но основное время оба докладчика уделили более важному делу – поношению дезертиров, не оправдавших доверия партии и правительства. “А ведь среди них были и комсомолки…”

.Еще во время болезни бабушки Миша с Таней определили день свадьбы, и во Дворце бракосочетаний им назначили время регистрации. Я не помню, когда у них состоялись защиты дипломных проектов, но помню, что интервал между защитой и свадьбой они выбрали минимальным. Свадьба должна была состояться 12 марта. В обсуждении этого события принимала участие тогда уже плохо себя чувствующая Сарра Наумовна, и она категорически потребовала, чтобы свадьба состоялась в назначенный день независимо от ее состояния. Но вот за три недели до свадьбы Сарра Наумовна умирает. Что делать? Не помню кто, но, наверняка, здравомыслящие люди говорили, что свадьбу надо перенести, ведь не прошел даже месяц после смерти близкого человека, какая тут может быть радость. Но Нонна, чувствуя нежелание молодых смещать это событие, напомнила, что мама очень просила из-за нее не срывать свадьбу. Свадьба состоялась. Собралось много людей, друзья молодых и наши друзья, родственники из Ленинграда, Москвы и Ростова. Молодые после свадьбы отправились в свою уже собственную квартиру, на Искровский проспект, а Нонна на следующий же день с острым сердечным приступом оказалась в больнице.

VI. ВОСЬМИДЕСЯТЫЕ

Мама

Во многих предыдущих главах я рассказывал о моей маме. Возможно, следовало бы все эти воспоминания и упоминания объединить в единое целое. Но тогда нарушилась бы полнота описываемых в этих главах событий. Поэтому, я оставляю все неизменным, а эту главу, как добавление к раннее написанному, посвящу в основном лишь последнему периоду жизни мамы.

Моя племянница, Марина, закончила институт имени Гнесиных по классу фортепиано, и ее оставили работать в Москве. Прошло после этого несколько лет, Инна за это время развелась со своим мужем и не представляла себе оставшуюся жизнь вдали от дочери. Начался длинный, всем казавшийся бесперспективным, поиск обмена ростовской квартиры на московскую. Мама понимала и поддерживала желание Инны – она ведь тоже практически всю жизнь прожила рядом с дочерью. Должен сказать, что и я не возражал против их переезда. И сестре и мне, нам казалось, что наша мама как всегда крепка, во всяком случае, духом, и вынесет и это испытание. Ведь рядом с нею будут самые близкие, самые надежные люди. Хотя мы с сестрой должны были понимать, что для мамы такое коренное изменение жизни весьма и весьма опасно.

Инне повезло, в начале восьмидесятого года она нам сообщила, что наконец-то нашлись желающие совершить с ними обмен квартирами. Правда, это были не жители Москвы и даже не жители Московской области. Предложение было из города Обнинска Калужской области, того самого, что известен своей первой в стране и, кажется, даже в мире, атомной электростанцией. Марина к этому времени повторно вышла замуж, на этот раз за хорошего во всех отношениях парня, точнее, за зрелого мужчину, который жил вместе со своими родителями в большой трехкомнатной квартире в Москве. Естественно, что Марина поселилась у своего мужа, и для нее квартирный вопрос более не существовал. И поэтому Инну устраивало поселиться хотя бы рядом с дочерью, даже если это “рядом” было в соседней области. Надо сказать, что путь из Москвы до Обнинска на электричке составлял более трех часов. Не знаю, правда, как правильно оценить это время, “всего лишь” или “ни много, ни мало”.

Переезд их состоялся весной 1980 года, но я не поехал в Ростов, чтобы их проводить. Не поехал я потому, что на это время у нас с Нонной были заблаговременно приобретены путевки в Пятигорск. Однако какие-либо объяснения и, тем более, оправдания этому поступку нет и быть не может. Я, конечно же, должен был быть в это время в Ростове.

Сразу же, из Пятигорска я поехал через Москву в Обнинск. Нонна мне компанию не составила, она почему-то торопилась домой, но, думаю, ей просто не хотелось туда ехать. Квартира оказалась симпатичной, две небольшие комнаты, балкон, третий этаж. Город чистый, зеленый, уютный. Но, самое главное, меня встретила мама. Да, моя мама, но это был уже немного другой человек. Она, конечно, обрадовалась нашей встрече, но очень скоро я заметил у нее какой-то отсутствующий и одновременно тревожный взгляд. Куда девался ее веселый оптимистичный характер. Я заметил, что маму постоянно что-то тревожит. Оказалось, что ее очень тревожит сохранность ее вещей: иногда я заставал ее за переборкой содержимого шкафа, после чего она говорила, что не может найти ту или другую вещь, наверно, кто-то украл. И самое главное, было очевидным, что она до конца не понимает, где она находится и почему.

Переезд и у Инны вызвал определенное стрессовое состояние и, в принципе, понятно ее желание как-то отвлечься, оказаться среди людей, например, пойти на работу. Что она и сделала. И мама начала оставаться одна. Неудивительно, что она два раза оказывалась на улице, не могла найти дорогу обратно и попадала домой с помощью милиции.

Я прожил в Обнинске несколько дней, и мне пришла в голову мысль, а не взять ли маму на некоторое время к нам, в Ленинград. Может быть, пребывание в нашем, хорошо маме знакомом доме и на так ей нравящейся даче, успокоит ее. Я позвонил Нонне, однако она не выразила никакого энтузиазма. Позже я узнал, что она в это время имела постоянный контакт со своей ростовской тетей Марусей, и та ей категорически не советовала приглашать маму в гости: по ее мнению, мама может остаться у нас навсегда или, по крайней мере, надолго. Ноннино настроение было мне неприятно, но не заставило меня отказаться от моей идеи, и я решил ехать с мамой. Задним числом я далеко не уверен, что поступил правильно.

Неприятности наши начались уже при выезде из Обнинска. Все как бы было против нашей поездки. Вначале не пришло во время такси, затем была отменена электричка, на которой мы должны были ехать в Москву, и мы несколько часов сидели не платформе и ждали следующую электричку. Мама была с нами, все видела и, конечно, нервничала.

В Ленинграде пробыли мы недолго. Нонна отнеслась к маме тепло, как будто это был обычный приезд мамы, и она все та же. Затем мы с мамой переехали на дачу. Вроде все было так, как и предполагалось: мама много сидела в кресле на воздухе в саду, настроение было спокойное, мы с ней даже играли в карты. Но тут, несмотря на то, что на календаре был конец июня или начало июля, вдруг резко похолодало. Казалось бы, ничего страшного, я начал топить печь и в доме было не холодно, но я чувствовал, что маме стало не так уютно. Погода дело временное, пройдут холода, опять будет тепло, но случилась очередная неприятность: я где-то переохладил ногу, и у меня начался жесточайший приступ моей хронической болезни, не то подагры, не то артрита, такой, что я не мог не только ходить, но даже наступить на больную ногу. По своему опыту я знал, что болезнь эта может продлиться несколько недель. Что делать? А тут на носу Московские Олимпийские игры, во время которых Москва будет со всех сторон наглухо закрыта. И я ничего другого не придумал, как срочно вызывать Инну, чтобы они с мамой успели до начала игр проехать через Москву. Мой сосед повез меня в ближайший городок, откуда мне удалось дозвониться до Инны.

Конечно, надо было поступить совсем иначе: с мамой вместе переехать в городскую квартиру, дождаться, когда у меня поправится нога, а там смотреть по обстоятельствам. Я не помню, приходило ли мне это решение в критический момент, но, скорее всего, где-то в подсознании засели Ноннины слова о предсказании ее тетки и об отношении к ним самой Нонны. Это называется, сваливать с больной головы на здоровую. Помню только, что после отъезда мамы я не мог себе найти места, чувствовал, что сделал совсем не то, что надо. И поныне я не могу себе это простить, мне кажется, что если бы я не ускорил мамин отъезд, этот год не был бы для нас столь трагичным.

Примерно месяц после отъезда мамы мы прожили спокойно, но в середине августа Инна нам сообщила, что мама чувствует себя плохо. И вот я опять в Обнинске. За это время мама сдала еще больше. Теперь она только лежит, иногда стонет, порой сознание ее покидает. Но почти каждый раз, когда я спрашивал, узнает ли она меня, она утвердительно кивала головой. Видя, как я переношу страдания мамы, по прошествии нескольких дней Инна предложила мне и я, по слабости, согласился, вернуться домой. Конечно, она сопровождала это предложение словами, в которые мы оба не верили, о том, что я приеду, когда маме станет лучше. Я попрощался с мамой.

На следующий день, 27 августа, мы обедали втроем, Нонна, Миша и я. Я за столом рассказывал, слегка смягчая реальную картину: некоторое отдаление от мамы оставляло крохотную надежду. Но вот звучит телефон, голос Марины: “Все кончено, бабушка больше не мучается”.

В Обнинск мы поехали с Мишей. В Москве к нам присоединилась младшая и последняя живая сестра мамы Сусанна, которой в то время уже исполнилось восемьдесят лет. Сами похороны, благодаря, Саше, мужу Марины, были организованы и прошли нормально – и я ему навек благодарен за это.

О маминой семье, семье Либерманов, я, что мог, уже рассказал, рассказал обо всех членах этой семьи, кроме одного человека, самой мамы. Семья была большая, восемь человек детей, старшие мальчики к моменту смерти отца, примерно в 1900 году, уже работали. Хозяйкой дома после смерти дедушки, конечно, была бабушка, но ее главной помощницей и, в какой-то мере, распорядительницей в доме была моя мама, Сарра, по меньшинству третья.

Закончила мама гимназию с золотой медалью, но о получении нормального высшего образования в то время не было даже и речи – необходимых для этого денег в семье не было. Интересно, что золотая медаль тогда означала, что этот факт золотом оттеснен на аттестате зрелости и также выдан сертификат на приобретение номерной золотой медали. Но за саму медаль надо было платить собственные деньги. Поэтому медалистка осталась без медали. Как могла, она, будучи еще гимназисткой, подрабатывала репетиторством.

Мне известны два характерных для мамы случая из ее репетиторской практики. Маму пригласили в один помещичий дом в Новочеркасске для подготовки двух детей, мальчика и девочки, к сдаче экзаменов. Она целое лето занималась с ними, имея отдельную комнату в усадьбе и отличное питание, а затем на автомобиле, тогда это было еще необычно, их повезли в Ростов. Дети хорошо сдали экзамены и маме дали по тем временам немыслимое вознаграждение – екатерининку, 100 рублей.

Другим учеником мамы был полицейский. Служащие, в том числе, полицейские, для того, чтобы повысить свой класс или должность, должны были сдавать определенные экзамены. Этот полицейский, будучи не уверенным в своих силах, придавал большое значение подготовке к предстоящим экзаменам. Эти обстоятельства, в сочетании со строгостью и обстоятельностью мамы, привели к тому, что ученик очень боялся своего учителя. Боялся настолько, что однажды бабушка говорит маме: “Ты пойди, посмотри на своего солдата в коридоре. Он ведь дрожит от страха. Я бы на его месте плюнула и убежала”.

Решив все же приобрести специальность, мама поступает на трехгодичное зубоврачебное отделение Медицинского факультета Донского (бывшего Варшавского) университета. Об этом периоде маминой жизни мне практически ничего неизвестно, за исключением того, что мама начала и окончила свою учебу в одной и той же кофточке. В этом ее “уличила” Нонна, предъявив хранившиеся у нас фотографии того времени. Диплом зубного врача мама получила в очень знаменательное время – 18 февраля 1917 года. В каком году поженились мои родители, я точно не знаю, но их первенец, моя сестра, родилась 22 декабря 1921 года.

Квартиру, в которой поселилась молодая семья моих родителей, только условно можно было называть квартирой – три крошечных комнатки, все в одну линию, без кухни. Единственным ее достоинством было месторасположение: она находилась неподалеку от основной квартиры семейства Либерманов на Донской улице и почти что напротив дома, в котором жила сестра Маня с Гришей. Именно Гриша, большой папин приятель и соученик, познакомил Овсея с сестрой своей жены, Саррой. Я себе хорошо представляю, с каким напором и интересом и папа, и мама принялись благоустраивать свою квартиру. Уверен, что мама с ее энергией и хваткой принимала участие и в планах реконструкции квартиры. В результате из части примыкавшего к первой комнате сарая была сделана кухня с подвалом и туалет, а на входе была устроена теплая прихожая.

А уж как навести в квартире уют и абсолютный порядок, проблем не существовало – это было у мамы в крови.

Родившаяся девочка оказалась рыжей. Волосы были цвета червонного золота, и это был настолько сильный отличительный признак, что большинство подруг и знакомых, и в глаза, и за глаза, и в школе, и в институте, звали ее Рыжая. И она охотно отзывалась на это прозвище. Кстати, сама масть не была чужда представителям семьи Либерманов. Рыжим был и Сема Шульгин, старший сын старшей сестры Раисы. Была рыжей, со слов мамы, и борода ее отца. Когда Инна подросла, она отпустила косы и стала еще больше симпатичной. Однажды, когда, возвращаясь из школы, я проходил мимо киоска фотоателье на Старом базаре, то с удивлением увидел за стеклом в качестве рекламы большой портрет красивой девушки – это была моя сестра.

Совсем маленькой Инна была ребенком, которого в те времена называли “старый нос”. Она, например, любила сидеть на своем стульчике, покачивала ножками и с серьезным видом напевала еще более серьезную песенку, состоящую из двух слов: “Ах, какая”. Однако, центром семейного внимания, к ее большому огорчению, ей пришлось быть не очень долго. Откуда-то появился один тип, еще младше ее. А быть старшим ребенком в семье, будучи еще маленькой,- совсем не просто. Ты еще совсем ребенок и привыкла, что все внимание сосредоточенно только на тебе. А тут почему-то внимание всех дорогих тебе людей обращено, прежде всего, на него, пусть даже на обожаемого тобой братика. Это несправедливо, тем более что этот тип дерется, а когда на него пожалуешься, папа говорит: “Но он же еще маленький”.

Наша детская была организована во второй, проходной, комнате. Здесь стояли наши кровати и один письменный стол, один на двоих, пожалуй, даже на троих – средний ящик стола был папин. Вот и все. Учились мы в одной и той же школе, но только в разные смены – старшие классы ходили во вторую смену. Поэтому мы вроде не очень мешали друг другу.

Но вот я представляю себе, как могла бы описать эту ситуацию моя сестра в то время. “Начну с себя. Всем хорошо известно, что уже много лет я учусь играть на пианино. Посижу полчаса, от силы час, тихо, спокойно поиграю и все, никому не мешаю, никто не жалуется. Только одна моя преподавательница музыки не очень довольна результатами, по ее словам, не совпадающими с моими возможностями. Но это ее личное дело.

А вот теперь возьмите Юру. Мне, например, кажется, что у него вообще слуха нет. Но почему-то его тянет к музыке, однако, я думаю, не столько к музыке, сколько к музыкальной компании. Вначале он поступил в оркестр народных инструментов, и все свободное время пиликал на какой-то домбре. Это было более или менее терпимо, от пиликания как-то можно укрыться. Но когда он поступил в духовой оркестр и притащил домой трубу… Этот ужас трудно даже описать. Начиналось с гамм. Причем, чем больше трубач овладевает своим инструментом, тем более высокие ноты становятся для него доступными. “Слушай, Инка, я сейчас возьму третье “фа”. Вытерпеть эти звуки нормальному человеку невозможно. Другой бы поиграл 15-30 минут на кухне, а еще лучше, в туалете, и все. И при этом, какой примитивный репертуар: “Наурская”, “Краковяк”, “Интернационал”, “По долинам и по взгорьям”, какие-то дурацкие марши, включая “Похоронный”. Попробуйте в таком доме пожить, а если еще надо делать уроки.”

Не точно этими словами, но примерно в таком же тоне, моя сестра Инна “поздравляла” меня с моим семидесятипятилетним юбилеем. Ну, улыбнулись – и спасибо, продолжим наш рассказ.

Скажу прямо, нам, детям, жилось в нашем доме хорошо. Материальный достаток обеспечивал, прежде всего, папа. Все остальное – уют, порядок, вкусная еда, спокойная обстановка – это заслуга мамы. Даже тогда, когда в нашем доме появилась домработница, мама всегда была не только рачительной хозяйкой, но и главной исполнительницей всех домашних дел. После рождения второго ребенка появилась необходимость в дополнительном семейном доходе, и мама пошла работать. Во всяком случае, сколько я себя помню, мама всегда работала. Перед войной, это был, скорее всего, 38-й или 39-й год, у мамы появилась возможность получить высшее медицинское образование – без экзаменов поступить в Медицинский институт. И, несмотря на возраст и наличие двух детей, мама становится студенткой. И я хорошо запомнил, с каким интересом, с какой энергией мама занималась в институте. В нашем доме появился череп, какие-то кости, и я слышал тысячи латинских названий, которые мама должна была запомнить и которые она запоминала. И поэтому она успешно сдавала экзамены экзаменационных сессий. Я не помню причину прекращения маминых занятий, но эта замечательная учеба длилась всего лишь один год.

С окончанием войны мамины проблемы не закончились. На ее обеспечении осталось двое детей, два студента. Инна первая освободила маму от материальных забот – она получает диплом врача в 1946. Хорошо запомнил наш с мамой разговор, который состоялся примерно в это же время: “Сыночек, а сколько лет тебе еще учиться?” -“Мама, я закончу институт в 1949 году”. – “Это еще так нескоро”.

Устроиться на работу зубным врачом в первые послевоенные годы было совсем непросто. Поэтому мама нелегально, без регистрации и объявлений, открывает дома рабочее место, основным, если не единственным, предметом которого было нечто, отдаленно напоминающее зубоврачебное кресло. Кресло стояло у окна в столовой, прямо у входа. Некоторое время мама работает в содружестве с каким-то зубным техником – готовит рот пациентов к протезированию. Доходы были небольшие и нерегулярные, но все же были. Однако, как только представилась возможность устроиться на нормальную работу, мама закрывает свой “кабинет” и поступает на работу в городскую зубоврачебную поликлинику, в которой работает без перерыва до глубокого пенсионного возраста.

Однажды в эту поликлинику пришла моя будущая жена, Нонна, тогда студентка одного из младших курсов Мединститута, и попросила в регистратуре, чтобы ей дали номерок “к самому доброму и самому лучшему” врачу. Ей дали номерок к маме. Так, задолго до нашего знакомства, состоялось знакомство будущих свекрови и невестки. Может быть, об этом мне не очень удобно говорить, но и поныне, когда Нонна попадает к зубному врачу, для нее эталоном профессионализма служит мама: “Ты знаешь, я до сих пор помню ее прохладные пальчики, белоснежный накрахмаленный халат, умение все делать почти безболезненно и удивительную прочность пломб”. И это на оборудовании и материалах того “доисторического” времени.

Еще один случай на эту тему, который не только характеризует действующих лиц, но и показывает, что Ростов в то время был не таким уж большим городом. На этот раз к доктору пришла Сарра Наумовна, мама Ноны. Они ранее не встречались и, конечно, не могли предполагать о том, что эта встреча будет не последней. Одна Сарра, видимо, для установления контакта начала о чем-то рассказывать, рассказывать она любила обстоятельно, а другая Сарра стояла над первой и ждала момента, когда она сможет приступить к своим обязанностям. Время шло, и Сарра-доктор начала думать, как же ей поступить. Попросить пациента замолчать или закрыть рот было неудобно, тем более, что закрытый рот ее тоже не устраивал. И она категорически заявила: “Гражданочка, откройте рот”. На что “гражданочка”, человек находчивый и достаточно острый на язык, спросила: “А что, у вас план?”

Инна не засиделась в невестах. Отказав своему старому школьному товарищу и воздыхателю, очень симпатичному парню, она выходит замуж за не так давно демобилизованного офицера, Лазаря Лиокумовича. Ланя, так мы все его называли, гражданская специальность которого была инженер-строитель, к этому времени работал главным инженером крупного ростовского кирпичного завода и вообще был солидным – на 9 лет старше Инны – человеком. Молодые решили не тянуть с появлением потомства. Очень скоро Инна забеременела. Нетрудно представить себе, как мама ухаживала за своей беременной дочкой, но случилась неприятность – выкидыш. Вторая беременность закончилась просто трагически. Роды состоялись преждевременно и сопровождались таким сильным кровотечением, что весь медперсонал бросился спасать маму, а ребенка, а точнее детей – двух жизнеспособных новорожденных мальчиков-близнецов, оставили практически без всякого внимания, лежащими на столе. Инна рассказывала, что краем глаза даже их видела. Когда же пожар с мамой был потушен, то было уже поздно – дети были мертвы. Сейчас такую ситуацию даже вообразить трудно, но тогда. Как же было тяжело это пережить и Инне, и маме. И все же, Инна решается на третью попытку, хотя некоторые смотрели на нее, как на ненормальную. И она победила – в 1950 году на свет появляется девочка, которой дали имя Марина.

Такой долгожданный ребенок, естественно, становится главной фигурой в семье. Пухленькая, симпатичная и голосистая девочка стала предметом заботы всех своих близких, но, прежде всего, бабушки. Со стороны бабушки идет не только любовь, но и большое умение, и опыт ухода за малышами. Очень скоро выясняется, даже до того, как Мариночка начала говорить, что ее Бог наделил особыми музыкальными данными. Лежа в кроватке, перед тем, как заснуть, она напевала песни с поразительной музыкальной точностью. Понятно, что она оказалась в музыкальной школе еще до поступления в первый класс обычной школы. И бабушка с подъемом и гордостью водит свою способную внучку вначале в музыкальную школу, потом в музыкальное училище к самому лучшему и самому требовательному преподавателю – к Гаяне Сергеевне, это имя так часто повторялось и с таким уважением, что мне пришлось его запомнить.

Надо ли говорить, каким вниманием и какой заботой была окружена девочка в доме, и кто был главным дирижером этой обстановки. У меня сохранились кинокадры одного домашнего концерта, который мне удалось заснять во время очередного приезда в Ростов. Собрались все ростовские родственники, они тогда еще были в полном здравии, и все, каждый по своему, внимают музыке, звучащей из под пальцев Марины. А сколько было переживаний, а потом радости, когда Марина поступала в Московский музыкальный институт имени Гнесиных – предмет, казалось бы, неосуществимой мечты.

Всю жизнь мама и Инна были неразлучны. Был только очень короткий период во время войны, я о нем рассказывал, когда, отступая от наступавших немцев, наша семья разделилась, и мама оказалась одна. При первой же возможности именно Инна соединилась тогда с мамой. Во время моих приездов в Ростов я всегда с большим удовлетворением про себя отмечал, что взаимоотношения мамы и Инны всегда были очень теплыми и очень добрыми настолько, что иногда они были похожи на сестер-подружек. Во всяком случае, я был всегда уверен, что лучшей защитницы маминых интересов, чем Инна, нет и быть не может.

Очень скоро после смерти мамы в нашей семье произошло еще несколько важных событий. Инна перевезла своего бывшего мужа Ланю из Ростова в Обнинск. Ланя был тяжело болен, у него был рак, а в Ростове он оказался совершенно одиноким, ни одного близкого человека. Он был рад этому переезду и очень ждал рождения внука. И дождался – 3 февраля Марина родила дочку – Лену. Второй правнук моей мамы, мой внук Алеша, родился 22 июня того же, 1981 года.

Во время приезда мамы на мое пятидесятилетие мне втайне от нее удалось записать на магнитофоне одну нашу застольную беседу. Я все время вызывал маму на воспоминания о прошлом и кое-что из них записал. Но, к сожалению, не очень много – ведь маме шел в то время восемьдесят четвертый год. И вот каждый год, а чаще даже два раза в году, в день рождения и в день смерти мамы, мы слушаем эту драгоценную пленку. И каждый раз мы получаем большое удовольствие от маминого веселого голоса, от маминого оптимизма, от ее удивительного интереса к жизни и к нам, ее близким. А ее ответ на мой вопрос, за что она предложила бы нам выпить, можно считать завещанием: “Чтобы все было мирно, чинно и благородно”.

На излете

В этом десятилетии страна искала выход из сложившегося, как иногда говорят врачи, “несовместимого с жизнью” положения в экономике и политике, в моральном состоянии общества. Я не буду повторять то, что все знают о конце 8о-х. Замечу лишь, что сама повседневная жизнь как обычно текла и даже без очень резких перемен, но в каком-то рваном ритме, так это теперь и вспоминается.

Моя работа – практическая и научная – продолжалась в направлениях, о которых я уже рассказывал. На базе стандартных и специально разработанных машин и устройств был создан АЦК – аналого-цифровой комплекс, достаточно мощную по тем временам вычислительную систему. В Советском Союзе таких комплексов было еще немного. Этим, видимо, можно объяснить некоторый повышенный интерес к нашему АЦК, вылившийся в то, что, во-первых, он был признан изобретением, а, во-вторых, о нем был создан даже фильм. Правда, кроме нас этот фильм, кажется, никто так и не увидел.

Однако теперь творчеством, правда, далеко не научным можно было заниматься не только на работе. Прекрасным полигоном для этой деятельности оказалась наша дача. Я с удовольствием выполнял практически все работы на садовом участке, но с особой охотой занимался строительством. Случались и проколы.

Особую тщательность потребовало возведение банного помещения для размещения агрегатов финской бани – бани с сухим паром. Для паро- и теплоизоляции в стены и в потолок самой бани нужно было вставить по всей площади прослойки из пенопласта и фольги. Однако у меня не хватило соображения произвести первое опробование бани самому, как полагается испытателю, и я пригласил Мишу. Мы с ним загрузили топку дровами, подожгли, стали ждать обещанного жара и дождались. Вначале все было нормально, но когда пламя разгорелось, мы услышали выстрелы, и мимо наших голов, слава богу, мимо, стали пролетать со свистом какие-то предметы. К счастью, у меня хватило ума заложить для пробы лишь немного дров, и когда они сравнительно быстро прогорели, стала понятной причина канонады: в качестве нижней части трубы, соединяемой с печью, я по неграмотности использовал асбестовую трубу. Из-за низкой теплопроводности асбеста расширившиеся от высокой температуры внутренние части трубы разрывали не прогревшиеся и поэтому не расширившиеся наружные части трубы.

Описывать строительство отдельных частей дома и казусы, которые иногда при этом случались, я больше не буду.

В 1982 мы с Нонной поехали в Ростов на традиционный сбор – отмечать ее тридцатилетие окончания мединститута. Остановились мы в гостинице, что на Таганрогском проспекте, и, конечно, меня сразу потянуло в родной Газетный переулок. Да, это был мой первый приезд в город, в котором уже не было моей мамы. Было грустно спускаться по Газетному, проходить по Ульяновской и не встречать не только близких, но и вообще знакомых людей. Однако здесь я немного перегнул палку.

Как-то вечером, это было уже накануне нашего отъезда, мы с Нонной зашли в наш двор на Газетном. Во дворе было пусто, никого из соседей, вроде нас никто не видел. Мы поднялись по ступенькам на наше крыльцо, я постучал в наше окно. Дверь открыла молодая женщина и, когда я представился, она с охотой впустила нас в дом. Наверно, можно не описывать мое состояние, когда я очутился внутри самых дорогих для меня на всем белом свете стен, потолков, дверей, окон. Одно могу сказать – было очень горько. Мы попрощались с хозяйкой нашей квартиры, и вышли на крыльцо, взглянули на двор и поразились. Как будто бы по чьей-то команде двор оказался заполненным людьми. Люди стояли у дверей своих квартир и радостно с нами здоровались. Но этого мало, через каких-то полчаса во двор были вынесено несколько столов, на столы каждый сосед выкладывал закуску и выпивку, все, что мог в то скудное время, и импровизированный пир продолжался несколько часов. Сказать, что нам было приятно – это, значит, ничего не сказать. Особенно были трогательны воспоминания о нашей семье и, прежде всего, самые теплые слова о маме. Этот внезапный праздник забыть невозможно.

Согревающие душу воспоминания о маме были приятны, но тут скептики могут заявить: “А что тут удивительного: почти всю жизнь прожили вместе”. Но мне все же хочется отметить то, что я не раз замечал: даже незнакомые люди быстро сходились с моей мамой. В качестве примера – одна поездка мамы на пароходе из Ростова в Москву. Маме в то время было что-то под восемьдесят. В каюте с мамой оказалась одна москвичка, как потом выяснилось – писательница. На следующий год мама получила от этой женщины очень теплое письмо с настойчивым приглашением составить компанию и отдохнуть вместе под Москвой, в писательском доме в Переделкино. И, как ни странно, мама согласилась.

Я не зря заговорил о путешествии по реке. Неожиданно, когда пребывание в Ростове в тот раз подходило к концу, у нас появилось желание совершить путешествие, о котором мы мечтали многие годы – проплыть на пароходе из Ростова до Ленинграда. Народ мы импульсивный, захотелось – поехали. Однако для этого нужно было решить две проблемы: отпуск и билеты. Перед самым отъездом у меня в институте появилась одна срочная работа, и мне разрешили отлучиться на несколько дней, всего лишь на неделю, и это время уже истекало. Если мне память не изменяет, то рейсовый пароход шел от Ростова до Ленинграда, вверх по течению рек Дона и Волги, восемь дней. Я позвонил на работу, долго уговаривал моего начальника, Козловского, и мне с большим скрипом, с обязательством, что я при любых обстоятельствах выполню свою работу в положенный срок, продлили отпуск еще на десять дней. Одна проблема была решена. А с билетами обстояло дело совсем плохо – они были распроданы задолго до того, как у нас возник этот экспромт. Начало сентября, еще тепло, отпускной период продолжался, каникулярный не закончился, а тут на тебе, вынь да положь билеты, да на ближайший рейс. Но Ростов все же родной город, были мобилизованы все реальные возможности, и эта проблема тоже была решена – для нас была забронирована каюта. Утром, перед отплытием, к нам пришли на пароход почти все здравствующие ростовские родственники и близкие люди. А они тогда еще были. Накануне я сделал большие закупки в специализированном магазине “Цимлянские вина”, и наши проводы прошли без грусти.

Почти сразу же после отплытия мы поняли, что с каютой нам не повезло. Под потолком проходила толстая труба, через которую пропускался пар или горячая вода. В условиях еще продолжавшейся ростовской жары эта тепловая добавка была почти что непереносима. Как ошпаренные мы выскочили на палубу и решили появляться в каюте только под вечер, когда жара будет спадать. А пока мы плыли по нашему Дону. Даже сознавать это было приятно, не говоря об удовольствии от обозрения донских берегов. Очень скоро, через день или два, река превратилась в море. Да, там, где треть века назад, в последнее студенческое лето, я совсем неплохо отдыхал в станице Цимлянская, раскинулось широченное Цимлянское водохранилище.

Мы вошли в канал Волга-Дон и после шлюзования, в результате которого наш пароход поднялся почти на 100 м, мы оказались в Волге. И тут погода резко изменилась, настолько резко, как будто неведомая сила перенесла пароход с юга России куда-то на север, например, в Ленинградскую область. Стало холодно, особенно после захода солнца, наступила настоящая осень. Вначале мы даже обрадовались – наша каюта стала обитаемой, более того в ней теперь было приятно отогреваться после ветреной холодной палубы. Кстати, оборотной стороной нашего экспромта было и то, что мы были совершенно не подготовлены для путешествия по реке, тем более в осеннее время. Ни у меня, ни у Нонны не было с собой ни одной теплой вещи. Максимум, что я мог на себя натянуть, так это две летние рубашки. А вечерами на палубе показывали фильмы. И тут выявилось мое самое слабое, надеюсь, только с точки зрения холода, место – лысая голова. И ни одного головного убора. Перебрав все свои жалкие шмотки, я остановился на одном самом подходящем предмете. Первое время соседи смеялись, а потом привыкли видеть у меня на голове во время киносеанса плавки.

Но, несмотря на погодные условия, путешествие получилось интересным. Прежде всего, потому, что и я, и Нонна впервые проплыли по Волге значительную часть ее русла – всю Волгу, за исключением ее южной части, заканчивающейся Астраханью. Мы побывали во многих приволжских городах, правда, не во всех, что встречались на нашем пути. Несмотря на то, что наш пароход был рейсовым, его остановки планировались так, как будто он выполнял туристический маршрут: те пристани, на которых он останавливался при движении вниз по течению, пропускал при движении вверх по течению. Но все равно побывать в Волгограде, Ульяновске, Нижнем Новгороде, Владимире, Плесе, Рыбинске – это совсем не мало.

Помимо достопримечательностей, в некоторых из них мы встречались с близкими людьми. Так, в Ульяновске нас встречал мой друг Миша, а в Волгограде мы побывали в семьях тогда еще живых двух теток Нонны. Семьи были большие, нам очень обрадовались, принимали тепло. Через несколько лет все они, кто был жив, поднялись и эмигрировали в Израиль. Нас они об этом не известили, мы и поныне не знаем, где и как они живут.

Большинство людей считают, что спортивные занятия укрепляют здоровье. У меня и раньше никогда в этом не было сомнений, и я практически всю жизнь занимался, конечно, не спортом, но достаточно интенсивной физкультурой. Я уже рассказывал о том, что у меня много десятилетий в коридоре висели кольца, и почти каждый день утреннюю зарядку я завершал на них комплексом определенных упражнений. Может, без больших физических перегрузок, но с большим удовольствием. Если к этому добавить еще приличную нагрузку, которую я имел последние годы на строительстве дома, то, как результат, у меня сформировалась неплохая, почти спортивная фигура, без живота, а вес 70 кг был всегда стабильным, за исключением кризисных моментов.

Единственное, на что я не мог настроиться в сравнительно молодые годы, так это на регулярные занятия бегом, лыжами и велосипедом. Тем не менее, когда в 1983 мы опять оказались в Друскининкае, и я увидел изумительные велосипедные дорожки, живописно извивающиеся по холмам среди замечательных литовских лесов, я не выдержал и помчался в пункт проката за велосипедом. Удовольствие я получал двойное: от самой езды и от ощущения, что она, оказывается, мне еще доступна. Я катался каждый день и почти всегда с одним и тем же компаньоном. Он был примерно моего возраста и моих физических возможностей, мы друг другу не мешали и даже наоборот. Он оказался большим начальником в системе лесного хозяйства СССР, а его звание было эквивалентно званию генерал-полковника. Но в этой системе ажиотажа вокруг высоких чинов почему-то не существовало, никого из обслуги или охраны я не видел, да и узнал, с кем имею дело, только где-то в середине нашего знакомства.

Серьезно бегать я себя заставил немного раньше – в конце семидесятых. Трудно описать радостное чувство, когда уже через достаточно короткое время после начала регулярных пробежек, я перестал замечать у себя отдышку или значительное учащение пульса, а наоборот, появлялось желание бежать и бежать. В городе я бегал по парку, начинавшемуся сразу же через дорогу, что проходила рядом с нашим домом, по соседним улицам и по набережной. На даче у меня был замечательный маршрут: от дома до канала, вдоль канала километра полтора-два, на обратном пути обязательное купание в канале и так же бегом домой. При этом купание я начинал в мае и заканчивал в сентябре, а бывало, и в октябре. Чувствовал я себя превосходно. Ну, что можно предложить еще более эффективное для поддержания здоровья, прежде всего сердца? И тем не менее. Сакраментальный вопрос: а полезны ли физические нагрузки? Если не вообще, то в описанном мною объеме? Ведь мне пришлось перенести очень тяжелый, можно сказать, смертельный инфаркт, а многие мои друзья, которые совершенно не занимались спортом, слава богу, обошлись. С другой стороны, мне уже стукнуло восемьдесят и, несмотря на “бурную” медицинскую историю, я до последнего времени чувствовал себя, можно сказать, удовлетворительно, да и выглядел неплохо. Отвечая на заданный вопрос, я сам себя спрашиваю: а дожил бы я до такого возраста, если бы пренебрегал всю жизнь физической активностью? Кто знает.

Итогом деятельности за это десятилетие явились восемь печатных работ и авторские свидетельства на одиннадцать изобретений. Представляет интерес формально сопоставить эти результаты с результатами моей научной деятельности в предыдущем десятилетии. В семидесятые годы мною было опубликовано шесть работ и получено шестнадцать авторских свидетельств на изобретения. Таким образом, свое шестидесятилетие я встречал без существенного снижения активности. Тем не менее, во второй половине восьмидесятых я стал замечать некоторое отстранение от текущих оперативных вопросов. Это было многозначительно и неприятно. Что ж, наверное, пришло время, однако, возможно, что здесь особое старание проявлял Андрей Гусев, начальник нашего сектора в то время. Не исключено, что он хорошо запомнил мои острые вопросы во время обсуждения его диссертации. И решил ответить по существу. За все надо платить.

Восьмидесятые годы были для Миши годами утверждения. Многие его произведения были опубликованы в самиздатских журналах. “Митин журнал” в виде приложения выпустил трехтомное собрание сочинений Миши, написанных к тому времени. Были публикации и в заграничных журналах. В начале восьмидесятых в Ленинграде был организован клуб для деятелей культуры, оппозиционных советскому режиму. Этот клуб получил название Клуб-81. Несмотря на то, что всем был известен неофициальный организатор клуба, КГБ, большинство ленинградских писателей, поэтов, художников, фотографов, изголодавшиеся по официальному признанию, стали членами Клуба-81. Стал членом клуба и Миша. Первоначально члены клуба собирались в музее Ф. М. Достоевского в Кузнечном переулке, и мне посчастливилось многократно присутствовать на этих собраниях. Было интересно слушать и смотреть на выступавших со своими произведениями авторов, молодых и не очень. В моем понимании, в понимании дилетанта, не все работы были на достаточно высоком уровне, но зато все были искренни и смелы. А в то время это было немало. Наконец, как ни странно, было объявлено, что действительно собираются материалы для первого литературного сборника клуба. Мише тоже предложили дать какую-то свою работу, кажется, рассказ. Однако от него потребовали, чтобы он убрал из рассказа некоторые “острые” места. Миша не согласился, и в сборник под названием “Круг” он не попал.

Как результат публикации в самиздатских журналах и в некоторых изданиях за рубежом, Миша оказался под серьезным вниманием КГБ. В 1980 году он был уволен с такой “ ответственной” должности, как экскурсовод, а на следующий год его попросили с еще более ответственной должности библиотекаря в общежитии завода. И Миша пошел по общеизвестной дороге диссидентов – стал оператором газовой котельной, кочегаром, причем, так получилось, что чаще всего это были котельные при банях. В этом качестве он проработал до 1989 года. Однако настроение все эти годы у него было совсем неплохое. Я бывал у него довольно часто и однажды так случилось, что прямо в котельной мы отметили его день рождения. Даже были кое-кто из гостей.

Но КГБ не просто не нравилось творчество Миши. В ленинградском журнале “Звезда” уже в девяностых годах было опубликовано дело одного из политических заключенных. Среди документов этого дела, датированного 1984 годом, был список обнаруженных у него литературных произведений, не подлежащих, по мнению цензуры, распространению на территории СССР, всего 36 наименований. Среди книг общеизвестных авторов были и рукописи трех книг Михаила Берга. Все эти книги по акту, также приведенному в журнале, были сожжены. Наконец, Пятым управлением КГБ, специализировавшемся на так называемых идеологических диверсиях, в феврале 1986 года Миша был приглашен на беседу. Беседу вел умный молодой человек, имевший высшее филологическое образование. В процессе разговора он проявил не только свою эрудицию, как филолог, но и поразительную осведомленность в делах ленинградских нонконформистов, в том числе, Мишиных. В длительной беседе он использовал и комплименты и угрозы типа: у нас имеется “достаточно материалов, чтобы предъявить вам обвинение по статье 190 прим”. Однако через несколько дней после этой очень памятной для Миши беседы открылся знаменитый партийный съезд, и началась перестройка.

Тем не менее, еще одно столкновение с Комитетом Государственной Безопасности у Миши состоялось. В следующем, 1987 году, Миша замахнулся на дело, которое казалось в советской действительности абсолютно невозможным – на создание независимого журнала. Да, свой, независимый от государства и от цензуры, но официальный журнал. Однако любой официальный журнал в СССР должен быть обязательно органом какой-либо организации. И Миша, вместе со своим товарищем и соратником, филологом высшего класса, Михаилом Шейнкером, решили создать общественную организацию – ассоциацию и определили время проведения учредительного съезда на осень 1988 года и место – Москва. Почему-то день отъезда на съезд Миша провел не у себя, а у нас дома. Под вечер раздался телефонный звонок и жена Миши, Таня, сообщает, что только что в их квартиру пытались пройти два сотрудника КГБ и начальник районного отдела милиции. Она их не пустила, но через цепочку они сказали ей, что Михаил Юрьевич все равно в Москву не поедет, и что если она хочет добра своему мужу, то должна передать ему, чтобы он возвращался домой и сидел дома, причем, тихо. Аналогичные посещения или телефонные звонки случились практически у всех, кто собирался на учредительный съезд. Но Мишу эти угрозы уже не могли остановить. Он вышел на платформу с обратной стороны поезда, в последний момент заскочил в вагон. Провожавший его товарищ потом рассказал, что милиция и солдаты стояли шеренгой через каждые пять-десять метров и проверяли документы у всех, входящих на платформу. Возможно, правда, что в Москве должны были произойти какие-то важные политические события, но при чем здесь литераторы?

В начале 1989 года я побывал в командировке в Минске, а после возвращения из Минска мы с Нонной отправились отдыхать в один из пансионатов на Карельском перешейке. Не доходя до регистратуры пансионата, я неожиданно почувствовал какой-то необычный непорядок в сердце. На следующий день в специализированном сердечном санатории, расположенном неподалеку от нашего пансионата, мне сделали кардиограмму и поставили диагноз: нестабильная стенокардия. На словах мне объяснили, что это такое состояние, которое может благополучно пройти, но может перерасти в инфаркт миокарда. И посоветовали срочно ложиться в больницу. Что я и сделал, сорвав не только свой отдых, но и отдых Нонны. Я пытался найти причину этого заболевания, но подходящего объяснения не нашел.

В больнице случилось событие, о котором стоит рассказать. Я оказался в больнице имени Ленина, считавшейся тогда ведущим в городе медицинским учреждением города с современным кардиологическим отделением. Условия, правда, были не самые комфортабельные – я попал в палату, в которой лежало около десяти больных. Но ребята, мои сопалатники, оказались симпатичными людьми, и я пробыл почти месяц в больнице, если не с удовольствием, то и без неудовольствия.

Стоял март 1989 года, и вся страна готовилась к историческому событию – выбору депутатов Первого съезда народных депутатов. Народ ждал изменений, улучшения своей жизни, свободы. КПСС в это время была еще полна сил, и ее влияние на общество хотя и ослабло, но не исчезло. В противовес коммунистам появились новые политические деятели, называвшие себя демократами, цели и задачи у которых были различны, и разобраться в этом многообразии было непросто. Повсюду по городу были развешаны плакаты с портретами и платформами кандидатов в депутаты. Даже в нашей больнице.

Среди других был какой-то профессор со странной, вроде “собачьей”, фамилией, сразу ее и не запомнишь. И вот однажды появилось объявление, что в больнице состоится встреча с этим самым профессором. Вечером обычно нет лечебных процедур, и я решил пойти на эту встречу. Народу, медперсонала и больных, собралось совсем немного, человек двадцать, не больше. Кандидат в депутаты рассказал о себе и о своей программе. Оказалось, что он член КПСС, совсем недавно вступил в партию, и у него есть абсолютно четкий план, как ее демократизировать партию и вместе с ней все общество. Сейчас это звучит дико, но это сейчас, а тогда казалось очень смело и многообещающе. Я задал ему три вопроса, мне казалось весьма острых, но запомнил только один. “Каков же будет главный шаг в демократизации КПСС?” – “Выборность всех руководящих органов, включая политбюро и генерального секретаря, снизу, всеми членами партии”, – таков был его ответ. Как ни странно, но этот кандидат, несмотря на мой уже в то время явный антикоммунизм, произвел на меня впечатление, и по возвращению в свою палату я сказал: “Ребята, я вам очень советую голосовать за Собчака, запомните хорошо эту фамилию – Собчак”.

VII. ДЕВЯНОСТЫЕ

И поражения, и победы

В десятое десятилетие двадцатого века произошел оглушительный, но, к счастью, мирный крах коммунистического режима. Важные события случились и в жизни нашей семьи.

В 1990 году мы опять оказались в доме отдыха “Кубань”. Путевка охватывала самое лучшее время на черноморском побережье Кавказа: конец августа – середина сентября. И самое подходящее время для рыбалки. Первым делом я, конечно, пошел к Васе. Однако я не обнаружил его ни в помещении спасателя на пляже, ни дома. Жена сообщила нам, что Вася умер от заражения крови пару лет назад – таким оказалось развитие его застарелого ранения в ногу14.

Пришлось проводить время так, как это делает обычный отдыхающий. Много плавал, загорал, делал полноценную зарядку, самочувствие было хорошее – вроде прошлогоднее пребывание в больнице не оставило никаких следов. Кроме отсутствия Васи, иногда грустное настроение вызывали у меня кошки. Возвращаясь после очередного посещения столовой в свою палату, мы проходили “сквозь строй” кошек, не менее дюжины кошек, которые сидели в ряд и ждали подаяния. Это были не взрослые коты и кошки, а молодые котята, родившиеся в этом году. Время в стране было одним из самых тяжелых, с продуктами в стране было совсем плохо, однако кормили нас в доме отдыха более, чем удовлетворительно. После еды я собирал остатки, причем не только со своего стола, и подкармливал, как мог, котят. Делал я это и после того, как кто-то из обслуживающего персонала сказал мне, что мои старания напрасны. Зимой кошек никто не будет кормить, и все они умрут от голода. И так каждый год.

Через некоторое время после возвращения из отпуска Нонна пошла на плановый профилактический осмотр в районный гинекологический кабинет, но результат был неплановый – обнаружена опухоль и, возможно, недоброкачественная. Городской онкологический центр направляет Нонну на компьютерную томографию, которая установила, что опухоль в этой области была не одна. Их оказалось несколько. Но этого мало, “попутно” выявлена опухоль в одной из почек.

Произошло это уже в конце октября – начале ноября. Нужно было срочно определяться с местом лечения. Нонне не понравился заведующий отделением в Городском онкологическом центре, к которому она попала на прием. Она почувствовала, возможно, обычные для врачей этого профиля холодность и безразличие. Нет, туда она не хочет. А куда? Нашлись добрые люди, которые организовали ей прием в Радиологическом институте (я не уверен в точности названия этого учреждения) в поселке Песочный. Там все понравилось, и, прежде всего, сам заведующий отделением, Михаил Иосифович Школьник. Молодой, энергичный, оптимистичный, всем уделяющий большое и равное внимание – он сразу вызывал доверие у своих больных, а что может быть важнее для людей, оказавшихся в таком положении?

Нонну еще раз обследовали и немного смягчили приговор: вроде на женских органах опухоли, скорее всего, доброкачественные. Ну, а на почке? Именно поэтому была предложена следующая последовательность операций – вначале на женских органах, а потом, как заключительный аккорд, на почке. Дополнительные обследования и подготовка к операциям продлились до Нового года. Новый год мы провели вместе.

Подготовка к операциям коснулась и меня. Было совершенно очевидно, что, по сложившимся уже к тому времени правилам, за серьезную медицинскую помощь надо не менее серьезно платить. Какими либо накоплениями мы не располагали, деньги следовало как-то доставать. И я решил заработать их самым тяжелым для меня в моральном смысле способом – увольнением с работы. По существовавшим тогда законам инженерно-технические работники могли получать одновременно зарплату и пенсию только в течение шести месяцев, по истечении которых происходило автоматическое увольнение. Но именно в это время мне нужны были дополнительные деньги, а пенсия в то время еще была значима. Облегчало принятие этого непростого решения и то положение на работе, в котором я оказался последние годы. Меня, правда, пытались отговорить сотрудники – это понятно, и даже кое-кто из начальства. Но заявление было написано и подписано.

В январе 1991 года Нонне сделали первую операцию. Благополучно и, главное, подтвердился последний диагноз – опухоли в этой области были доброкачественными. Теперь предстояла самая важная и самая тяжелая операция – на почке. Потом она рассказывала, что предшествующее операции исследование почки через кровеносные сосуды было исключительно тяжелым и болезненным, более болезненным, чем сама операция. Таков был метод исследования почек в то время в Советском Союзе.

Вторая операция состоялась через месяц или полтора после первой. Она заканчивалась в тот момент, когда мы с Мишей подъезжали на машине к зданию клиники. В дороге мы не проронили ни слова, и тогда я единственный раз в жизни пожалел о том, что я неверующий – так хотелось помолиться. Мы увидели, как Нонну перевозили из операционной в палату интенсивной терапии, нам разрешили к ней подойти и она нам улыбнулась! Операция прошла успешно, однако почка была сильно поражена опухолью, и ее вместе с опухолью пришлось удалить. Предстояла химиотерапия.

В конце июня я устроил прощальный обед в своей группе, с горя, как следует, напился – и все: я неработающий пенсионер. Вот уже теперь можно жить на даче безвыездно, сколько захочешь: строй, достраивай, купайся в канале, читай – красота! Рано утром не надо вставать и бежать на работу, там иметь дело не обязательно с приятными для тебя людьми, выполнять не всегда интересную для тебя работу – разве не к этому стремится нормальный работающий человек всю свою рабочую жизнь? Нет, не к этому. И я в этой истине убедился очень скоро, буквально через неделю после наступления “свободы”.

Но делать нечего, после выздоровления Нонны мы всерьез переселились на дачу. Я начал делать фундаментальный парник из водопроводных труб, широкий и высокий, со съемными окнами и дверями, вроде получалось неплохо. Выезжал на своей резиновой лодке на Ладогу, помогал Нонне с работами в саду и на огороде – короче говоря, от безделья я не страдал.

Подходило к концу лето, и тут грянул ГКЧП. Я не буду пересказывать общеизвестные события, но мне хочется коротко описать, как они воспринимались простыми людьми, нашими соседями-дачниками. Сразу же после исполнения танцев маленьких лебедей все ближайшие наши соседи выскочили из своих домов – телевизоры были в каждом доме – и в возбужденном состоянии стали искать общения друг с другом. Несмотря на то, что среди нас были также и люди, настроенные критически к перестройке и вообще к демократии, все единодушно высказывали свое возмущение государственным переворотом – иначе это никто не называл – и с горящими глазами проявляли готовность не подчиняться распоряжениям гэкачепистов. Я тогда подумал, что в таком состоянии люди способны на все: на баррикады, на революцию. Но больше всего народ, я имею в виду мужиков, возмущался запрету ГКЧП на продажу спиртного. А как хотелось выпить, ведь любое возбуждение требует своего усиления. Особенно это ощущается в пьющей компании. И как назло, все мы оказались с точки зрения спиртного “некредитоспособными”. Но, может быть, не все заведующие магазинами уже знают о сухом законе или не все торопятся его выполнять? Я вскочил в машину, моему примеру последовал еще кто-то, и мы помчались в соседние поселки. Но везде было глухо – страх оказался сильнее желания заработать или выполнить план: водка на полках отсутствовала. Мы сидели у меня в саду, злые и несчастные, и тут появляется моя жена с бутылкой водки в руках. Наша радость была столь велика, что мы не обратили особое внимание на появление жены председателя нашего садоводства. У нее руки тоже были не пустые. Так женщины помогли нам победить врагов только-только нарождавшейся свободы.

Главный закон жизни, завершив свое действие над старшим поколением нашей Большой семьи, приступил к следующему поколению, к моему. Еще в 1986 заболела и умерла Фаня. Годом позже я оказался в Риге, на конференции по компьютерным сетям. С гостиницами в это время в Риге было очень сложно, и мой двоюродный брат, Соломон, брат Фаины, будучи уже на пенсии, помог мне устроиться в одной из лучших гостиниц города. Его старший сын, Захар, с которым мы встречались на конференции, способный и целеустремленный человек, подготовил уже докторскую диссертацию и должен был в ближайшее время ее защищать. Однако удивительным было не это, а его женитьба. Он оказался зятем Президента Латвийской академии наук. Как это следовало понимать – обсуждать этот вопрос с кем-либо было неудобно. Соля мне не понравился – выглядел неважно, настоящим стариком, а было ему тогда только лишь шестьдесят восемь. Это была наша последняя встреча. Скоро мне стало известно, что он серьезно болен – все та же проклятая болезнь. На его похороны в феврале 1991 мне поехать не удалось – Нонна была в больнице.

Так получилось, что и в конце восьмидесятых и в начале девяностых, уже после операций, нам с Нонной удалось побывать в Ростове, в том числе на традиционной встрече выпускников мединститута 1952 года. Как всегда, это был для нас настоящий праздник. Фани уже не было, но Шульгины, Марк и Лиза, несмотря на их солидный возраст, кое-как держались. Однако в конце девяносто третьего нам сообщили, что дела у Марка плохи – обнаружен рак, причем в запущенной стадии. Мне очень захотелось с ним повидаться, и в марте 1994 я прилетел в Ростов на несколько дней. Картина была тяжелой, он сильно похудел, а ухаживающая за ним Лиза выглядела ненамного лучше. Юля, дочь Фани и Толи, регулярно навещала Шульгиных и помогала им, как только могла. Очень трогательно было видеть двух сереньких котят, которые постоянно были рядом с ним, спускаясь с его кровати только по своим делам и поесть. Они радовали его и забавляли, как будто понимали, как ему важно их присутствие, их теплота, их нежность.

Марк, всегда интересовавшийся оригинальными методами и в технике, и в медицине, где-то вычитал, что чистый керосин, принимаемый вовнутрь, может помочь больным раком. Кто-то по его просьбе поехал на аэродром и привез оттуда бутылочку авиационного керосина. И Марк столовыми ложками его пил. Однако никакого реального лечения он не получал. Наш дорогой Марк обошелся без серьезного медицинского вмешательства.

Через некоторое время после увольнения из НИИ “Гранит”, мне предложили работу в коммерческой ассоциации “Высокие Технологии”, размещавшейся на территории нашего института. Задач и планов у этой ассоциации было много, в основном они были ориентированы на будущее, а пока что дело ограничивалось посредническими функциями. Один из организаторов этой ассоциации, Женя Ельяшкевич, предложил создать группу, которая бы целенаправленно занималась вопросами автоматизации предприятий пищевой промышленности и, в первую очередь, комбикормовых предприятий. Организации дали имя Ингравт, (анаграмма от «институт “Гранит”» и «ассоциация “Высокие Технологии”»). Народу в Ингравте собралось немало: помимо пенсионеров вроде меня, были специалисты среднего возраста и даже молодые ребята, но, почти все бывшие сотрудники “Гранита” и, конечно же, все крупные специалисты в области комбикормового производства, опять же, вроде меня. Люди симпатичные, доброжелательные друг к другу, можно было бы рассказать о многих из них, но я упомяну лишь тех, с кем у меня сложились дружеские отношения. Это Володя Косниковский, Леня Гутников, Николай Скибицкий, Маргарита Цветкова. Как ни странно, но и сама работа оказалась достаточно интересной. Главным объектом стал Выборгский комбикормовый комбинат (ВКК). Первоначально моей задачей была разработка алгоритмов автоматизации. В дальнейшем мы с Володей разработали бесконтактный измеритель скорости движения ленты конвейера, знание которой необходимо для дозирования компонентов комбикорма. Володя оказался не только хорошим товарищем, хотя по возрасту он был ровесником моего сына, но и отличным инженером. Получилась достаточно интересная вещь, и мы этот измеритель запатентовали.

Выяснилась необходимость в разработке еще нескольких важных для автоматизации комбикормового производства технических решений. И здесь были найдены интересные решения, оригинальность которых также подтвердилась патентами на изобретения. Но, к сожалению, дальше дело не пошло. Не были реализованы не только наши новые идеи, но и вообще все работы в Ингравте прекратились. Случилось то, что было очень характерно для многих предприятий того времени – банкротство. Нам был обиден этот крах. Обиден, потому что наша деятельность оказалась востребованной. При удачном завершении работ в Выборге мы могли бы рассчитывать на получение заказов на других комбикормовых комбинатах, число которых в России и в СНГ было весьма значительным.

Огорчения, связанные с закрытием Ингравта, лично для меня были смягчены важным обстоятельством – я собирался в гости в Америку. Конечно, я не знал и не предполагал, что мне предстоит испытать во время этого замечательного путешествия, но нетрудно себе представить, какие чувства переполняли меня только от сознания того, где я буду и что увижу.

Мариночка, дочь моей сестры Инны, прислала мне приглашение, а Инна сообщила, что оплатит перелет – это было важно, так как собранных мною в условиях тогдашней российской действительности денег было маловато. Нонна и Миша не возражали, и я начал набирать обороты. Со второго захода получил визу, получил загранпаспорт, правда с некоторыми затруднениями: после увольнения из ЦНИИ “Гранит”, прошло только четыре года, а для носителя секретных данных требуется пять. Но и это было преодолено.

По совету Саши Бомаша, он незадолго до этого летал в Израиль, я в одной страховой фирме купил за 65 долларов медицинскую страховку, которая покрывала 15.000 долларов медицинских расходов, связанных с несчастным случаем. Билеты мне купили в Нью-Йорке и переслали через финское агентство Финэйр в Петербург. Отлет 18 марта. Обратный вылет 22 апреля. “Как? А твой день рождения”. – “Очень хорошо, обойдусь без суеты, поздравлений, речей – ведь дата уж очень тяжелая, 70 лет”. Брат жены, Юра Рихтер, писатель-юморист, некогда работавший в сатирическом журнале “Фитиль”, звонит из Нью-Йорка с противоположным предложением – “почему ты так торопишься, побудь в Америке хотя бы полтора месяца” (я “побыл” больше трех). Но, нет, я не могу, мне нужно в мае быть в России и открыть дачный сезон. Незадолго до отлета, а может быть, и значительно раньше, Нонна предложила, правда, не очень уверенно, посоветоваться с моими врачами из больницы им. Ленина. Однако я уже взял разгон и не мог допустить даже мысли о возможном срыве такого замечательного мероприятия – повидать Америку. И, конечно, ни к каким врачам я не пошел.

Наступил день отъезда. Через тридцать минут полета мы приземляемся в Хельсинки и еще через 40 минут – пересадка на большой самолет, Хельсинки – Нью-Йорк. Я хожу по вестибюлю Хельсинкского аэропорта, и во мне все клокочет – я за границей. Все поражает, но не столько глаза, сколько сознание – на семидесятом году жизни я оказался в другой, капиталистической стране. Вы только зайдите в туалет. Ужас. Оттуда не хочется выходить. А что творится в самолете, когда мы летим над океаном? Непрерывная информация об условиях полета: высота, скорость, температура окружающего воздуха, сколько км осталось до точки приземления, телеинформация о том, где мы сейчас находимся, с изображением самолета на подвижной карте. Мы пролетаем Центральную и Северную Европу, Гренландию, влетаем в Канаду и дальше на юг. Прекрасная еда и неограниченное количество выпивки, самой различной, в красивых бутылках и бутылочках. Я с соседкой, бывшей венгеркой, пытаюсь говорить по-английски, и мы друг друга понимаем.

Вот в таком состоянии я прилетел в Нью-Йорк. Меня встречали. Аэропорт JFK, на автомобиле по улицам и дорогам Нью-Йорка, первое американское застолье. Дальше больше: поездка в Манхеттен, переезд через Гудзон по Бруклинскому мосту, ночной Бродвей, Филадельфия – предварительный конкурсный концерт моей племянницы Леночки, обед в мексиканском ресторане. Через несколько дней автобусная экскурсия в Вашингтон. Посещение Капитолия, музеев Холокоста, Изобразительных искусств, Авиации и Космоса, Арлингтонского кладбища. Американская гостиница (правда, не самого высокого класса), цветущие сакуры, тепло – люди в пиджаках и платьях, а на дворе ведь только март месяц. Опять в Нью-Йорке. С Юрой ходим по Манхеттену пешком, заходим в костелы, соборы, шикарные магазины. Только от названий улиц кружится голова. Один день в музее Метрополитен. На следующий – с сестрой и племянницей опять в центре Манхеттена. Поднимаемся на 110-й этаж одной из башен Мирового Торгового Центра со скоростью, от которой закладывает уши, фантастический обзор всего Нью-Йорка. В таком темпе проходят 10-12 дней.

Один вечер я у Фастовских, моих институтских друзей, воспоминания и, конечно, выпивка. Помню, что, уходя от Фастовских, я вынужден был несколько раз принимать нитросорбит – побаливало сердце. Кстати, о сердце. В один из вечеров в конце марта моя племянница пригласила одного врача с оригинальным диагностическим прибором. Он посмотрел всех, ничего плохого ни у кого не обнаружил, за исключением меня. Мне он сказал, что мое сердце ему не нравится, и он советует пройти незамедлительно самое серьезное обследование. Не знаю, как бы я отнесся к этому, находясь в Ленинграде, но здесь, в Америке, дорога в медицинские учреждения была для меня закрыта.

Но надо же повидать Фрейзонов, моего двоюродного брата Володю и его жену Эллу. И мы с Инной 1-го апреля едем автобусом в Бостон. Встреча, опять застолье, в ход в том числе идет водка, привезенная из Петербурга. Утром все в порядке, настроение хорошее, Володя приглашает посмотреть парк его тренажеров, которые он держит в подвале. Я без особого усердия, но на паре тренажеров “прокатился”. И вот мы втроем, Володя, Инна и я, едем в ближайший универсам, где, по словам Володи, цены относительно низкие. Я покупаю несколько вещей и выхожу из магазина первым. Володя и Инна задерживаются. Я их жду, и тут чувствую резкую боль в сердце, лезу в карман – нитроглицерина нет. Что-то случилось, но ведь я в гостях и в чужой стране, совсем не подходящая обстановка для того, чтобы болеть – этого же просто не может быть. И, как назло, нет и моих ребят. Наконец они появились – я им рассказываю. Ясно, что надо ехать в больницу, и как можно скорее, но почему-то в больницу мы не едем, а заезжаем вначале к Фрейзонам. У них очень трудная лестница, но я по ней поднимаюсь.

Дальше я помню себя лежащим где-то в приемном покое, надо мной большой экран с бегущей кардиограммой. И последнее, что я помню – это вопрос доктора: ”Если оценивать боль по десятибальной шкале, как бы вы оценили вашу боль?” Мне хотелось сказать 10, но я сказал 8.

Очнулся я дней через 10-12. Но это не точно. Что-то я помню и раньше, но полное сознание, пожалуй, пришло еще позже. Состояние моего сознания теперь, задним числом, я считаю удивительным потому, что мои бредовые мысли и поступки я хорошо запомнил. Конечно, не все и не одинаково четко, но запомнил. Но вначале я хочу рассказать о моей палате. Палата, как обычно в Америке, на двух больных. Комната перегорожена скользящей занавеской. У каждого больного свой телевизор, свой телефон, и какое счастье было однажды, еще до операции, услышать голос моего сына Миши. Насколько я помню, мой телевизор был постоянно включен, и это тоже был дополнительный источник моих фантазий (мне потом говорили, что один день только пребывания в моей больнице стоит примерно 1000 долларов – к счастью, я тогда это еще не знал).

Каждый день, чаще утром, ко мне являлся неизменный посетитель. Один и тот же. “Привет, как дела”, – это Володя. И ему я высказывал свои “глубокие” мысли и рассказывал о своих “наблюдениях”. Вот некоторые из них:

– мне казалось, что госпиталь размещен на подводной лодке, причем чаще всего лодка находится в подводном положении. Я спрашивал у Володи, как ему удается проникать сюда, под воду;

– я еду в каком-то поезде, и он останавливается где-то в пути, дальше рельсы кончаются: в мире произошла “информационная революция”. Когда я спросил об этом Володю, он ни секунды не задумываясь, подтвердил этот факт;

– я понимал, что нахожусь в Америке, но что такое Америка, где она находится, я не мог вспомнить. Я пытался в голове воссоздать географическую карту, и у меня получилось следующее: Америка расположена над Финляндией, как бы вторым этажом. Мне это открытие понравилось, так как в таком случае я был где-то недалеко от Петербурга;

– однажды я четко услышал голос жены. Я лежал, ждал, когда же она подойдет, но она не подошла. Тогда я поднялся и спрашиваю у регистратора (офис находился в круглом коридоре, куда выходили двери всех палат этого этажа): где моя жена? Он подтвердил, что она была здесь, но ушла, так как мне стало хуже. Наутро я спросил у Володи, как могла Нонна приехать в Америку, если у нее на попечении находится собака (на самом деле в нашем доме жила кошка);

– я обнаружил себя плотно связанным какими-то веревками или шнурами. Я возмутился, вызываю сестру и говорю ей, что никогда не ожидал, чтобы в такой культурной стране связывали людей, и потребовал немедленно меня освободить. Она спокойно меня выслушала, повернулась и ушла. (Как выяснилось впоследствии, меня действительно связывали – я вел себя очень буйно и срывал с себя всю навешенную аппаратуру. Медперсонал и администрация не знали, что делать и даже предложили Володе срочно вызвать кого-нибудь из российских родственников. Однако после того, как с меня все же сняли путы, я сразу успокоился).

Были и другие курьезы, но я думаю, примеров достаточно. А главное это то, что состояние моего сердца было настолько плохим, что бостонским родственникам, Володе и Элле, сообщили, что шансов на то, что я выживу, очень мало, что-то около 4%. Но Эллочка, посмотрев во время консилиума на мое сосредоточенное лицо, сказала, что я борюсь и должен выжить. И я выжил. Но день своего рождения я проспал или прогрезил. И не вспомнил о нем даже тогда, когда сознание полностью вернулось ко мне. Так я встретил свое семидесятилетие. Но расскажу о том, что было дальше.

Примерно 15-17 апреля меня повезли на процедуру (кажется, она называется катетеризация), после которой мне объявили, что кроме операции на открытом сердце, мне ничто не поможет. Но я был уже подготовлен к такому заявлению – за день или два до этого меня посетил зять Жени – Игорь Левин и предупредил, чтобы я ни в коем случае не отказывался от операции, если таковую мне предложат. И я стал ждать операцию. И каждое утро, при обходе, врачам или в течение дня обслуживающей меня индивидуально помощнику врача, я задавал один вопрос: когда же? Мне объясняли, что у меня простуда (на самом деле было даже воспаление легких – одно из многих осложнений после обширного инфаркта), а в таком состоянии оперировать нельзя.

Наконец я узнал имя моего будущего хирурга: Оаз Шапира. И этот Шапира очень скоро у меня появился, вначале один, а затем с переводчиком – он побоялся, что я со своим английским до конца не пойму то, что он мне хочет сказать. А сказал он мне простую, но трудно воспринимаемую живым человеком вещь: у меня сердце в таком состоянии, что очень велика вероятность того, что я после операции не проснусь. Однако добавил он, и жить без операции я тоже не смогу. Слушать это было нелегко. Но голова моя уже работала, и я без раздумья сказал, что согласен на операцию на любых условиях. В ту же ночь с помощью Лены, дочери Фрейзонов, состоялся телефонный мост: врач-анестезиолог – Лена – я, в результате которого мне были выбраны анестезирующие средства, судя по результатам, очень правильные.

Через день, 24 апреля, меня прооперировали. После операции, которая длилась 4 или 5 часов, и после примерно такого же по длительности принудительного искусственного дыхания я проснулся и с радостью почувствовал боль – значит, я жив. Иными словами, я вновь родился. И дальше все пошло, как по маслу: в первый же день после операции меня заставили встать и пересесть в кресло, а через 5 дней меня просто выписали – и связь с американской медициной фактически прервалась. И хотя Шапира с радостью и гордостью каждый раз при осмотре меня называл “strong Russian”, первые несколько месяцев я чувствовал себя, мягко говоря, совсем неважно.

Месяц я прожил у Володи, окруженный полным вниманием всей семьи, и еще почти месяц – у Инны и Марины в Нью-Йорке. Перевез меня из Бостона в Нью-Йорк на своем автомобиле, причем, по собственной инициативе, Саша Гринберг, уже бывший, к сожалению, муж Марины. Вылетал я в Россию 24 июня – ровно через два месяца после моего американского рождения.

Дома я прожил четыре года уже стопроцентным пенсионером. Все эти годы, и особенно вначале, я жил воспоминаниями об Америке и о своих приключениях Я даже чувствовал себя в некотором смысле героем. Сразу же по моему возвращению в России началась эпопея с проведением такой же операции Б. Н. Ельцину, и я с большим интересом за ней наблюдал. У меня даже было желание написать Ельцину письмо, но почему-то не написал.

А тем временем у меня начались проблемы, и довольно серьезные. Прежде всего, я начал регулярно получать из Америки счета. Еще находясь в Бостоне, я получил счет за всю медицинскую помощь, которая мне была оказана. Счет сообщал, что я должен заплатить “всего” 104000 долларов. Цифра фантастическая, абсолютно для меня не реальная, и мне окружающие говорили: не бери в голову, уедешь в Россию и дело, что называется, с концом. Но так отвечать за спасение жизни мне не хотелось. Тем более что могли быть предъявлены, пусть только моральные, претензии моим родственникам.

Мне подсказали, как поступить, и я написал стандартное заявление о причислении к категории “Free care” – освобожденных от оплаты неимущих, помощь которым была оказана по медицинским показаниям. Предварительный ответ я получил уже в Нью-Йорке, в котором сообщалось, что окончательное решение по моему заявлению будет принято после документального подтверждения размера моих доходов. И поэтому первое, что я сделал, оказавшись дома, это получил в собесе справку о наших с женой пенсиях. Эту справку я сопроводил письмом, где приводил расчет, из которого следовало, что если в течение ближайших 100 лет я не буду есть и не буду оплачивать коммунальные услуги, то и в этом случае нужной суммы не наберу.

Но вместо ответа я продолжал получать счета. Правда, уже не на 104000 долларов. Видимо, заявление и справку учли, но освободили, и за это спасибо, только от уплаты за главную процедуру – за операцию. А вот за некоторые другие процедуры мне все же предлагалось уплатить. Например, доставка меня на машине скорой помощи из больницы, куда я попал вначале, и где врачи честно заявили, что им со мной не справиться, в больницу, где меня вытянули с того света, стоила 1000 долларов. Всего претензий теперь набиралось на сумму около 20000 долларов. Биллы я получал регулярно, примерно два раза в месяц. А как же страховка?

Представитель моей страховой компании, обитающий в Майами, после того, как больница его проинформировала о случившемся, заявил, что это не страховой случай – моя болезнь относится к категории хронических. И все. Что делать? И я подключил к этому делу одного знакомого журналиста. Не буду тратить время и бумагу на описание процесса, но примерно через год я получил извещение о том, что страховая компания “АСКО-Петербург”, рассмотрев все документы, в том числе затребованные из Америки, постановила выплатить заинтересованным организациям все 15000 долларов, оговоренные в моей страховке. На всякий случай эта бумага и сейчас при мне. Биллы перестали нас мучить.

Но спокойная жизнь не получалась и по другой, не менее важной причине. За четыре года я два раза оказывался в кардиологических отделениях петербургских больниц. Я прилетел в Петербург 24 июня 1996, и очень скоро мы с женой и нашим котом Зайчиком были уже на даче. Перед этим я, конечно, посетил своего врача, Льва Михайловича, к этому времени он уже был членом-корреспондентом Академии медицинских наук. Он мне на сутки подвесил монитор и затем сказал, что все хорошо, я могу ехать на дачу, нагрузка мне не вредна, но только умеренная. И выписал мне весьма ограниченный список лекарств.

Тем, кто будет читать эти записки, поясню, что для меня понятие “ограниченная нагрузка”: это значит – работай сколько можешь. Так и работал. И через две недели, ночью, в очень серьезном состоянии меня повезли в больницу Ленина, где был поставлен диагноз “сердечная астма” – накопилось слишком много жидкости, а мочегонные средства мне почему-то не были выписаны. В больнице меня привели в порядок, врачи охали и возмущались моей несерьезностью, но, самое главное, подобрали правильные дозы нужных лекарств. Уже с ними я через некоторое время опять вышел на свою орбиту: все было хорошо, я опять наслаждался жизнью, опять вернулся на дачу, ежедневно по утрам проходил, но не бежал, четыре километра, купался в канале при любой температуре, выполнял земляные работы. Иногда резко падало кровяное давление, но оно быстро возвращалось в норму.

Жили мы эти годы в Петербурге относительно неплохо, у меня была по тем временам хорошая пенсия и, хотя на лекарства полностью уходила пенсия жены, нам почти что хватало, при условии, что на рынке я покупал самые дешевые продукты. Но, в общем, не голодали. На даче к нам прибился второй кот, на этот раз чисто белый, мы его так и назвали – Белый. Казалось бы, все нормально: можно и нужно так жить и дальше. Тем не менее, через полгода после моего возвращения мы “на всякий случай” заполнили анкеты для иммиграции в США и передали их Юре Рихтеру, когда он приехал в гости в Петербург. Нас к этому шагу подтолкнула также категорическая рекомендация американского доктора перед выпиской из госпиталя: с моим сердцем я должен жить только в Америке. Кроме того, я очень хотел, чтобы Нонне сделали такую же операцию, а в России это было тогда практически невозможно.

Итоги, которые подводим не мы

Вернулся в Россию я в конце июля 1996, а в декабре был приглашен в мой бывший отдел на праздник по случаю семидесятипятилетнего юбилея нашего института, созданного в 1921 по распоряжению В. И. Ленина.

Мне вручили медаль “300 лет Российскому флоту” и дали книгу “Центральный Научно-исследовательский институт “Гранит” в событиях и датах за 75 лет”. Опять оказаться в стенах, где я провел сорок пять лет своей жизни, встретиться с сотрудниками, многие из которых стали близкими мне людьми, переполнявшие меня впечатления от недавнего пребывания в США – все это определяло мое состояние и настроение. Как обычно, все разговоры и обсуждения велись за обильными столами, полными, прежде всего, выпивки. Так что, очень скоро мы все оказались хорошо разогретыми. Запомнились мне выступления двух человек, вернее, некоторые фрагменты этих выступлений.

Андрей Гусев рассказал о том, как много было сделано в институте за последние годы для создания автоматизированных средств контроля водной среды. Коснувшись приведенных в книге фамилий основных специалистов института, создававших новую технику, Гусев также сказал, что составители книги старались никого из них не пропустить, но если кого и пропустили, то это не беда, ведь каждый список фамилий заканчивается словами “и др.” и любой пропущенный может мысленно увидеть свою фамилию в числе “др.” Может быть, показалось, но при этом он взглянул на меня.

Выступление нашего бывшего начальника отдела Славы Козловского не касалось ни юбилейных дат, ни каких либо технических достижений. Он, как обычно, просто балагурил, тем более, он уже не был начальником, но был в “хорошем” состоянии. Распаляясь, он что-то высказал по поводу евреев, и это было немного удивительно, так как тогда слово “еврей”, как и любое ругательство, еще старались прилюдно не употреблять. Потом он почему-то повернулся ко мне, некоторое время молчал, а затем сказал примерно следующее: “Вот я смотрю на тебя, Юра, и не могу понять, ну что хорошего в тебе находят все бабы, не понимаю, просто удивительно”. Почему-то меня эти слова задели, но не обидной для меня частью, а наоборот, констатирующей. И, хотя одна из сидящих за столом женщин что-то шутливо на этот счет Козловскому объяснила, я, можно сказать, таким вопросом-утверждением был захвачен немного врасплох. Ибо сам для себя подобных категоричных заключений никогда не делал, хотя иногда что-то, не совсем понятное, замечал.

Некоторое время спустя, я начал вспоминать и анализировать события моей жизни, связанные с женщинами, и вот, в итоге, что у меня получилось. Обращаю внимание, что в предыдущих главах я этого вопроса почти не касался, и сейчас постараюсь обращаться с ним как можно деликатней.

Впервые я узнал, что такое женщина, совсем еще мальчишкой. В то время я посещал во Дворце пионеров музыкальный кружок – оркестр русских народных инструментов и играл на домбре, по размеру, звучанию и способу игры напоминающей мандолину. В оркестре нас было человек пятнадцать – двадцать, мальчиков и девочек. Однажды, это было в начале осени, после окончания репетиции мы вышли из Дворца вместе с одной девочкой, тоже членом нашего оркестра. Я на нее раньше особого внимания не обращал, однако когда она предложила немного прогуляться, я не возражал, хотя прогулки с девочками не были для меня обычным делом.

Дворец расположен на углу Садовой улицы, центральной улицы Ростова, и Газетного переулка, в конце которого, недалеко от реки, находился мой дом. Но пошли мы по Газетному не в этом направлении, а в обратном. Заглянули на минутку в один из дворов, мимо которого проходили, и после этого мы оба уже знали, что нам нужно и чем закончится наша прогулка. Прошли по Газетному до конца и уперлись в ограду Центральной городской больницы. Совместными усилиями мы преодолели эту преграду, и не только эту.

Теперь немного о моей внешности. В раннем детстве, судя по фотографиям и воспоминаниям близких людей, я был достаточно симпатичным мальчиком. Но с того времени, когда начал интересоваться своим внешним видом и, практически, до старости, я не просто не нравился сам себе – я считал, что природа меня просто обидела. И, действительно, средний рост на нижнем пределе, достаточно большой нос, который загорал на солнце раньше и сильнее остальных частей тела и лица, большие уши – уже этого достаточно, чтобы не считать себя привлекательным молодым человеком. Затем на меня навалился наследственный бич – раннее облысение.

Это же надо: в девятнадцать лет с меня полезли волосы. Все мои попытки приостановить этот процесс, кроме шуток со стороны моих товарищей по общежитию, ни к чему не привели. При этом с волосами в это время произошла одна интересная метаморфоза – они начали кучерявиться. Да так сильно, что я помню случай, это было в Ленинграде, когда за мной по улице бежали мальчишки и кричали: “Пушкин, Пушкин”. Возможно, что дополнительной причиной такого “обидного” сходства были небольшие бакенбарды, которые я в то время завел. Поверьте, такое “узнавание” на улице никак не тешило мое самолюбие. Примерно к сорока годам остатки моих волос стали приобретать дополнительное положительное качество – они начали седеть. Мне кажется, что я достаточно объективно нарисовал свой портрет.

Однако справедливости ради надо отметить, что были, видимо, и некоторые черты, которые привлекали ко мне внимание. Иногда совершенно непонятное. Вспомню только один случай. Однажды, это было в семидесятые годы, я вошел в зал ожидания Московского вокзала со стороны перрона и почувствовал чей-то взгляд. Я присмотрелся и во встречном потоке людей увидел знаменитого актера Кирилла Юрьевича Лаврова очень внимательно глядевшего мне в глаза. Я сделал еще шагов десять и обернулся – Лавров стоял и смотрел на меня. Но реакция у меня не сработала и я, не задерживаясь, пошел дальше. Потом я себя за это ругал, а что если Кирилл Юрьевич искал исполнителя для какой-то характерной роли и ему что-то во мне показалось? Но, скорее всего, это показалось мне. Должен сказать, что я не очень страдал и от невнимания со стороны девушек и женщин. Даже в пик отрочества, когда мои “качества” были особенно заметны. Своей будущей жене на фотографии, до знакомства, я совсем не понравился. В дальнейшем, уже после женитьбы, я в этом плане вел довольно спокойный образ жизни, но, как любой нормальный мужчина, не мог не поглядывать на симпатичных женщин. И, как правило, в ответ встречал внимательные взгляды. Однако более удивительным было то, что с возрастом, когда в полной мере стали проявляться те признаки, о которых говорил выше, я заметил, что частота и интенсивность женского внимания ко мне не очень-то угасает. Тем не менее, это не вызвало существенных изменений в самооценке. Несмотря на то, что иногда знаки женского внимания переходили в форму признания, а то и просто откровенного предложения. Я никогда не был святым, но и ловеласом тоже не был.

Вернувшись с празднования институтского юбилея, я внимательно прочел подаренную мне книгу и с горечью убедился в правильности моего предчувствия – мое имя не упоминается нигде, ни в исполнителях отдельных заказов, ни в разработчиках основных направлений деятельности института. Этот факт меня достаточно огорчил, огорчил настолько, что я почувствовал необходимость на него как-то прореагировать. Но что я мог сделать – только написать письмо. Кому? Турецкому султану. Конечно же, не бывшему непосредственному начальнику, Гусеву, так как оно его только порадует – цель достигнута, ”удовольствие” мне доставлено. И я решил написать письмо первому заместителю генерального директора института, директору по науке Юрию Федоровичу Подоплекину. Я, понятно, ни на что не рассчитывал, но мне, почему-то, стало комфортней. Возможно, стоило бы написать в несколько адресов, но я это не сделал. Хотя кое-кому, помню Козловского, Ингстера и Чередниченко, я по телефону письмо прочел. Запомнил, что реакция у всех была весьма сдержанная. Даже находясь на пенсии, люди, на всякий случай, не хотели портить отношения пусть с бывшим, но начальством. Выдержки из этого письма я привожу в Приложении к этой главке. Ответ от Подоплекина я не сразу, но получил. Приводить его здесь не имеет смысла, так как он является типичным образцом ответа советского бюрократа – ответа не по существу.

Отсутствие постоянных обязанностей особенно ощущалось в осенне-зимний период, когда мы жили на городской квартире. Это ощущение усугублялось жесткой ограниченностью наших материальных средств – и об этом я уже писал. О неудачной попытке поступить на работу в ЛИАП на кафедру Саши Синякова я тоже рассказывал. Больше каких-либо попыток устроиться на работу не предпринимал. Но. Однажды мы с Нонной гуляли по нашей улице, зашли, как обычно, в магазин, что напротив нашего дома. Затем Нонна направилась домой, а я решил пойти на почту, пять минут ходу. Это было днем, в два или три часа пополудни. Вернулся я домой часов через пять или шесть, уже стояла хорошая осенняя ночь. Добраться до дома было непросто: ни ноги, ни голова у меня не работали.

По дороге на почту со мной заговорил шагавший рядом человек, приятной внешности, как выяснилось позже, капитан второго ранга в отставке. Он неожиданно предложил выпить пива в киоске, мимо которого мы проходили. Я на минутку задумался, мысленно подсчитывая мою наличность, и согласился. Мы выпили по бутылке пива, я полез за деньгами, но мой новый знакомый, назовем его Павлом, улыбаясь, достает толстую пачку денег и говорит: “Не волнуйтесь, я угощаю, эти деньги я заработал за один день, сегодня”. Не отходя от киоска, мы взяли по второй бутылке, и он, помимо прочего, рассказал, что имеет патент на проверку состояния электротехнических сетей и оборудования предприятий общественного питания. Я сейчас не помню территориального ограничения его патента, но оно было. Он сказал, что работа эта очень выгодная, он абсолютно не нуждается в деньгах и может заработать столько, сколько захочет. Нетрудно понять, учитывая то, что было сказано выше, что я со скрытым нетерпением ждал от него предложения. И оно поступило. “Я вас остановил не случайно, ваша внешность внушает доверие. Я хочу вас пригласить сотрудничать со мной, вернее, с моим небольшим коллективом, и выполнять очень простую работу: обходить соответствующие предприятия, выяснять дату последней проверки их сети и если прошел год или больше, то договариваться о проведении работ моей бригадой”.

Условия мне показались фантастическими – 5 или 10%, сейчас не помню, от суммы договора. Я не заставил долго меня упрашивать, мы пожали друг другу руки, и тогда Павел предложил отметить это историческое событие более фундаментально, в закусочной, которая размещалась тут же, все еще не доходя до почты, в подвальчике. Ну, понятно, водка, что-то было и в качестве закуски. Мне запомнились лишь крабовые палочки, да так запомнились, что и поныне я не только не могу их есть, но даже смотреть на них не хочется. Я не помню, сколько выпил, думаю, что не меньше 250 грамм, бутылку на двоих, но если и больше, то не намного.

Вырубился я не сразу, помню, как поднимался по ступенькам, помню, как все-таки оказался на почте, зачем она была мне нужна – это так и осталось тайной. Однако, выйдя на улицу, я смутно понял, что передо мной стоит практически неразрешимая задача: попасть домой и не угодить в милицию. Потому что чувствовал, что нормально идти не могу, и в то же время упорно искал свои перчатки, причем меня для этого постоянно выносило на проезжую часть Заневской площади, на которую выходила почта (перчатки спокойно лежали у меня в кармане). Сколько времени я затратил на дорогу от почты до дома, я, конечно, не помню, но первые слова, которые я произнес, были: “Ты знаешь, Нонночка, я таким пьяным еще никогда не был”.

На самом деле я уверен, что не был пьяным, во всяком случае, в обычном смысле этого слова. Я, видимо, отравился какой-то самопальной водкой, в России и поныне ведется борьба с этим страшным злом, а в сочетании с крабовыми палочками, тоже, скорее всего, не первой свежести, эффект оказался в полном смысле “с ног сшибающим”. Слава Богу, не умер, а только один день поболел и запомнил это событие на всю жизнь.

Павел, как потом выяснилось, пострадал похожим образом. Ну и чем же закончилась моя, так блистательно начавшаяся карьера предпринимателя? Несколько дней я упорно ходил по аппетитным заведениям Некрасовского, Смольного и Красногвардейского районов Петербурга. Районы родные, хорошо знакомые, да и встречали меня нормально, сразу не выгоняли, как очередного “сына лейтенанта Шмидта”. Но ответ на мое предложение был однозначным, вернее, двузначным: или у них только что закончилась проверка, или сейчас они не могут этим заниматься, а когда смогут – пока не известно. Возможно, я чем-то не внушал доверие деловым людям, а, возможно, эти дела проводились лишь под очередную противопожарную кампанию. Будем считать, что мне не повезло. С Павлом мы расстались друзьями, но больше не выпивали.

В 1990 году вышел первый номер журнала “Вестник новой литературы”. Препятствий этому было очень много, но и реакция на это событие, особенно у людей пишущих, была значительной. Впервые с начала тридцатых годов независимая от государства и от партии общественная организация, Ассоциация Новой Литературы, получила юридический статус и начала выпускать литературный журнал. Председателем Совета Ассоциации и редактором-составителем журнала стал Михаил Берг. На обложке первого номера журнала несколько известных русских писателей высказали свое мнение о новом издании15. Через пару лет журнал “Вестник новой литературы” был награжден Малой Букеровской премией.

В этом же 1990 году выходит в Риге роман “Вечный жид” – первая в СССР официальная публикация Миши, а за последнее десятилетие века он выпускает семь романов. Да, Миша стал известным писателем в Ленинграде и Москве и кое-где за границей, он выступает на международных конференциях и симпозиумах, избирается членом исполкома Российского Пен Клуба. Но все помнят, что уже к середине девяностых резко упал ажиотажный спрос на еще недавно запрещенные в Советском Союзе и ранее печатавшиеся только в самиздате и на западе книги. “Вестник новой литературы” постигла та же участь – после выхода шестого номера он закрывается. И перед Мишей опять возникает проблема устойчивого материального обеспечения своей семьи.

Он стал значительно больше заниматься журналистикой, работает на радиостанции “Свобода”, пишет и публикует много литературоведческих и критических статей. Но самое удивительное случилось для меня почти неожиданно: его, не имеющего официального гуманитарного образования, принимают. в докторантуру Хельсинкского университета.

Добрые люди и счастливые животные

Это не исследование о взаимоотношениях людей и домашних животных – это просто воспоминание о спутниках жизни нашей семьи. Написав этот заголовок, я понял, что его утвердительная форма, по крайней мере, не всегда соответствовала действительности. Даже в масштабах нашей семьи. Поставить вопросительный знак или два отрицания?

Иметь в доме животное – обычная ситуация. Люди привязываются к постоянным бесхитростным и заинтересованным свидетелям их жизни, любят и заботятся о них почти как о своих детях. Но это почти имеет очень широкий диапазон.

Все довоенное время в нашей семье в Ростове-на-Дону жила одна кошка. Обычная русская кошка, не красавица. Она была черно-белая, скорее белая, с несимметричными черными пятнами. Мне кажется, что ее звали Муркой, а может быть, у нее вообще не было имени. Родители рассказывали, что она появилась у нас одновременно с рождением моей старшей сестры Инны. И благополучно прожила почти до самого начала войны. Ею никто не занимался, и до многих, я бы сказал, непростых решений, она доходила собственным умом. Она уверенно пользовалась унитазом и по прямому назначению, и в качестве поилки, самостоятельно открывала форточку в кухонном окне (однажды моя мама, рассказывая о ней, по инерции добавила “и закрывала”), была абсолютно чистоплотна.

Кошка пользовалась большим успехом у мужской половины кошачьей компании нашего района. Окно на кухне, выходившее на открытую лестничную площадку во дворе нашего дома, было мутным – страстные любовники не выносили ее вида даже за стеклом. Поэтому Таня, наша домработница, бывшая украинская крестьянка, добрая женщина, держала наготове кружку воды, чтобы остудить пыл влюбленных. Но это не мешало тому, что котята у нас появлялись регулярно, несколько раз в году.

Места, которые кошка выбирала для родов – если ей заблаговременно не готовили мягкую подстилку – порой оказывались непредсказуемыми. Было несколько случаев, когда ночью или под утро я обнаруживал в своей кровати, слегка намокшей, обычно многочисленную компанию. Мамаша с азартом вылизывала своих детей, а что может быть симпатичнее счастливого кошачьего семейства? И, несмотря на то, что судьба большинства из них была предрешена, многие кошки, жившие у наших соседей по двору и по улице, носили нашу “фамилию”. Именно с тех пор я с особым интересом всю жизнь относился к черно-белым кошкам, хотя до появления первой кошки, уже в моей семье, прошло более сорока лет.

Мурка была по-настоящему домашней кошкой, кормили ее тем, что ели сами. Но годы шли, а для кошек они идут в семь раз быстрее, чем для человека, и наша Мурка состарилась. Она никогда не болела, за ней не нужно было ухаживать, но старость есть старость. Она стала меньше гулять, больше спать.

Чистая и спокойная. Но однажды кошка исчезла. Когда я это заметил, я стал ее искать во дворе, на улице, но тщетно. Потом я узнал, что наша добрая Таня, очевидно, по указанию хозяйки, посадила кошку в кошелку, забралась в какой-то отдаленный от нас район города и там ее оставила. Мурке было тогда восемнадцать лет.

После войны у моей мамы и в семье моей сестры побывало несколько кошек и одна беспородная собачонка по имени Мишка. Я жил в Ленинграде, а в Ростов приезжал вначале на каникулы (обязательно и летом, и зимой), а потом в отпуск. И, конечно, общался с животными. Однако ничего примечательного из того, что должно было бы запомниться, не происходило. Помню только об удивительной любви одной из кошек и собаки. Они старались быть вместе и во дворе, и на улице. Это не значит, конечно, что они держали друг друга “за ручки”. Один сидел или лежал, но не выпускал из поля зрения другого. И не дай Бог, если за кошкой начинали гоняться чужие собаки. Верный пес тут же вскакивал и бросался на защиту своей подружки. Как ни странно, но наблюдалась и обратная картина. Когда какая-нибудь кошка начинала шипеть или замахиваться лапой на Мишку, появлялась защитница и изгоняла агрессора. Трудно передать удовольствие, которое получали все наблюдающие. Ночью животные тоже не расставались: собака спала в своей обычной собачьей позе, а кошка устраивалась на ней, свернувшись клубком. Но все кончается в этом мире. После очередного весеннего загула, а весна в тот год стояла холодная, наш герой-любовник Мишка пришел домой больной, сильно простуженный. К ветеринару не обратились, тогда было не принято уделять столько внимания животным – подумаешь, собака. И кошка осталась одна.

Последняя ростовская кошка была особо мила и маме, и сестре. В отличие от Мурки, она была в центре внимания, ею любовались, ее любили. После ее почти “самовольного” внедрения – она несколько раз прорывалась со двора в квартиру грязная, неухоженная: было решено согласиться с ее упорным желанием стать членом семьи. Кошке дали имя “Василий”. Мама в то лето уехала не то в Ленинград, не то в Москву и первый вопрос, который она задала сестре, сразу же после приезда, был: “А где Василий?” – “Сейчас я тебе его покажу, только наш Василий скоро станет мамой”. Так Василий превратился в Василису, очень симпатичную кошку. Прожила она в семье немало, о ней всегда с удовольствием рассказывали и мама, и Инна, а для племянницы-Марины она была символом родного дома.

Я до сих пор не могу понять, почему сестра не взяла кошку с собой в Обнинск. Ведь все было определено: и место жительства, и квартира. И никто не мог запретить взять в свою законную квартиру свое домашнее животное. Конечно, это должно было бы потребовать дополнительных, но не очень значительных, расходов и некоторой дополнительной заботы. Зато как это было бы приятно ощущать в новой жизни рядом близкое и дорогое существо. Особенно это было важно для мамы: Василиса была бы важным связующим звеном со своим родным городом, своей квартирой, со своей прежней жизнью.

Инна пыталась устроить кошку в какой-нибудь дом к знакомым или родственникам, благо в то время они еще были. Но не получилось. Тогда она решила, нельзя отказать в мудрости этого решения, что кошка сможет жить самостоятельно, а в качестве дома у нее будет наш небольшой уютный дворик, заселенный добрыми людьми, которые ее подкормят. Для поддержки хорошего отношения к Василисе она некоторым соседям сделала подарки. После отъезда кошку видели во дворе несколько раз: она безуспешно рвалась в свой дом.

С раннего детства наш сын Миша, как и большинство детей, мечтал иметь домашнее животное. Помню его слова: “Ну, если нельзя собачку, то купите хотя бы кошку”. До его восьми лет мы не имели своей постоянной квартиры, одно время даже жили в разных городах: я жил в Ленинграде, моя жена с Мишей – в Ростове. Поэтому удовлетворить Мишину просьбу было трудно. Хотя, хорошо зная характер моей жены, я был уверен, что если Миша принесет в дом любое животное, кроме крокодила, конечно, то Нонна по своей доброте ни за что его не выгонит. Но сын этого не понимал, а я не стал ему подсказывать.

Тем не менее, кое-какие животные у нас появлялись. Когда мы, наконец-то, получили квартиру в Ленинграде, у нас недолго прожил серенький котенок, который заболел чумкой и скоропостижно умер. Кто-то подарил Мише двух забавных хомячков. Эти животные – ночные: днем они в основном спали в коробке, а на ночь выходили на охоту. И мы слышали их симпатичное топотание. С хомяками связано одно, почти смешное событие. Для того, чтобы их можно было извлекать из под буфета, который стоял на кухне, я приподнял этот буфет с помощью двух круглых палок – каталок для теста. Это было, конечно, “умное” техническое решение. Однажды к Мише пришел его школьный товарищ. Они заигрались, и этот мальчик для чего-то решил вытащить одну из палок. Буфет с грохотом опрокинулся, и вся посуда, в том числе несколько красивых хрустальных ваз, разбилась вдребезги. Чтобы утешить мальчика Нонна тогда сказала: “Ничего, Витя, когда ты станешь взрослым и будешь зарабатывать деньги, ты купишь мне такие вазы”. Судьба обоих хомячков была трагичной, даже не хочется об этом писать. Одного случайно придавили дверью, а второй утонул в банке с вареньем.

В 1975 году Миша кончил институт и сразу же женился. Молодые переехали в однокомнатную квартиру бабушки, Сарры Наумовны, которая незадолго до этого умерла. Дом располагался в Веселом поселке, который, как говорят, когда-то действительно был веселым. К этому времени Веселый поселок стал обычным ленинградским районом, где жилые дома располагались не очень далеко от промышленных предприятий, но, тем не менее, довольно тихим и спокойным. Как говорила Сара Наумовна, с удовольствием глядя из окна восьмого этажа: “Какой замечательный индустриальный пейзаж”.

Но эти качества не уберегли молодую семью от большой неприятности: на Таню, жену Миши, в подъезде их дома было совершено нападение. Кто-то, по-видимому, человек с ненормальной психикой, повалил ее и избил. К счастью, появление соседей прервало это нападение. Но психологический шок был сильным. И тогда Миша решил, что для предотвращения подобных инцидентов необходима собака. Но не простая, а самая большая, самая страшная и самая злобная. И он выбрал черного терьера, характеристики которого соответствуют этим требованиям.

В доме появилось черное-черное шерстяное создание, глаза которого были плотно закрыты черной челкой. Все три семьи, Мишина, наша и родителей Тани, были в восторге от очаровательной девочки. Я не помню, какое имя она имела по паспорту, но с легкой руки Тани ее назвали Джимой – уж очень она была черной. Первые месяцы она прожила без папы, Миша уехал в командировку в Белоруссию. Помню одну нашу вылазку на природу. Было лето, очень жарко, и Таня, чтобы предохранить щенка от солнечного удара, повязала ему на голову платочек – Джима стала еще симпатичней.

Собаки, как и кошки, растут быстро, и к полугоду она стала практически взрослым псом. Она, как и ожидалось, превратилась в большую и достаточно страшную на вид собаку. Но совершенно не злобную. Однако те, кто этого не знал, старались обходить ее стороной – это мы часто наблюдали, а иногда приходилось и вмешиваться, когда она ложилась на дороге напротив нашего садового участка.

Так получалось, что дети иногда оставляли Джиму у нас дома и, конечно, мы к ней очень привязались. Она отвечала взаимностью, но больше всех полюбила Нонну. Мне запомнились два проявления, язык не поворачивается сказать, “собачьей” любви. Нонна собиралась на работу, и мы решили перед этим немного погулять с Джимой. Подошло время, подходит троллейбус, и Нонна садится в него: для Джимы, она просто исчезает. Собака это перенести не может: она вырывается из ошейника и начинает искать Нонну, то есть бегать в разные стороны и громко лаять. Поймать Джиму и одеть ей ошейник было невозможно. Наконец, ей показалось, что она напала на след, и прямым ходом с отчаянным лаем она ворвалась в аптеку – Нонна работала врачом, и собака знала ее характерный фармацевтический запах.

Второй случай произошел на даче. Мы были тогда на даче втроем: Нонна, Джима и я. У нас с Нонной произошел какой-то не понравившийся ей разговор, она легла на кровать и заплакала. Джима тут же вскочила на кровать, встала над Нонной и стала лизать ей лицо. Нонна заплакала еще сильней.

Вообще эпоха Джимы – это эпоха начала строительства и освоения нашей дачи. Джима очень любила ездить на дачу, я не меньше. Более того, я был азартным строителем. Случалось, что мы с ней приезжали на дачу под вечер в холодный осеннезимней период. Дача еще не была по-настоящему закрыта, и нормального отопления тогда еще тоже не было. Я растапливал буржуйку, через пару часов она остывала, температура воздуха иногда опускалась ниже нуля, и единственным реальным обогревателем была Джима, которая спала рядом со мной. Но я был для нее плохим товарищем, много раз она звала меня поиграть с ней, но я жалел на это время.

Джима, как многие другие собаки, сильно переживала, когда компания распадалась или сокращалась хотя бы на одного человека. Например, если кто-то выходил из машины, она упиралась своим черным влажным носом, похожим на кожаный угол чемодана, в заднее стекло машины и неотрывно следила за всеми перемещениями вышедшего до тех пор, пока он не возвращался в машину. Больше всего Джима любила, конечно, своих настоящих хозяев. Нонна не может забыть, как однажды ребята оставили у нас собаку, а сами уехали куда-то на несколько дней. Джима не отходила от выходных дверей несколько часов. Не помогали ни уговоры, ни предложение самой любимой еды – оттащить ее от двери было невозможно. Однако в учении Джима не проявляла больших способностей, едва-едва заработала право иметь законных детей, которым она, к сожалению, так и не воспользовалась.

На пятом году жизни она начала болеть какой-то непонятной болезнью. Ее несколько раз показывали ветеринарам, хорошим врачам, но они не находили ничего серьезного. Более того, они даже посоветовали случить ее. Я был свидетелем этого издевательства, бедному животному было не до любви.

В конце лета 1979 мы с Нонной поехали лечиться и отдыхать в Пятигорск. От Миши долгое время не было никаких вестей. Наконец, мы позвонили, и он нам сказал, что Джима умерла. Умерло очень близкое всем нам существо, закончился очередной еще один период нашей жизни.

Эта кошка, как и все последующие, сама разыскала нас. Несколько раз, выходя на лестничную площадку, мы обнаруживали там маленького черно-белого котенка, который с удовольствием ел то, что ему выносили, но упорно старался проскочить в дверь. Мы категорически решили его не брать, но в тот же день Нонна звонит детям, просит к телефону нашего двухлетнего внука и говорит ему: “Алешенька, у нас завелась маленькая кошечка, но мы не знаем, как ее назвать”. Без всякого раздумья он сказал: “Люсей”. Так у нас появилась Люся.

Для определения характера животного, кроме использования человеческих характеристик, другого способа не существует. Хотя это, безусловно, неточно. Ну, а как иначе? Люся была очень сдержанной, серьезной кошкой. Помню, как одна наша соседка по даче, проходя мимо нашего участка, говорила своей внучке: “Посмотри – это Люся, она очень строгая”. Мне кажется, что такому определению нашей Люси способствовало также ее не очень доброе, неулыбчивое, если так можно выразиться, “лицо”.

На даче прошла вся жизнь нашей Люси и там же ее нашла смерть. Честно скажу, мне и сейчас не очень легко вспоминать о Люсе. Помню ее первый приезд на дачу. Всю дорогу ее держала на руках наша хорошая знакомая еще по Ростову, Римма. Она же ее внесла в дом и не выпускала во двор до тех пор, пока та не пописала на пол. “Теперь она обязательно будет всегда возвращаться домой”. И она возвращалась. Один раз она увязалась с нами на канал, дорога к которому проходила через шоссе и далее по узкому мостику, по которому дачники плотно шагали в обе стороны. Все было хорошо, но когда мы уже вышли на берег канала, откуда-то взялась огромная собака, она рявкнула на Люсю, и та рванулась и мгновенно исчезла.

После этого я несколько раз проходил по этой же дороге и призывал Люсю появиться, но тщетно. Много-много часов спустя мы с Нонной сидели, пригорюнившись на балконе, и вдруг. появляется Люся. Это было, прямо скажу, чудо, потому что мы не представляли себе, как она сама сможет пройти по столь страшному для кошки пути. Но она прошла и пришла.

Люсе жилось у нас неплохо и на даче, и дома. Примерно через год она была уже мамой. Нам был знаком отец ее детей: здоровенный котище, живший в нашем дачном микрорайоне много лет почти самостоятельной жизнью. Однажды, еще до Люси, мы не заметили, как он пробрался в наш дом, закрыли дверь и уехали в Ленинград. Через неделю, когда мы опять появились на даче и подошли к двери, мы услышали звериный вой. Это был несчастный кот. Не могу описать, с какой скоростью он выскочил из дома, но наверху, где наш герой сидел взаперти, все было, извините за каламбур, описано.

Любовь у нашей парочки сложилась не сразу. После первого натиска наша, еще девушка, в ужасе оказалась на дереве, да так высоко, что сама спуститься боялась, и я едва добрался до нее с помощью лестницы. Несмотря на то, что папа и мама были одной масти, как это обычно бывает у кошек, дети были различной окраски. Люся была счастлива и с большим доверием допускала нас к своим детям. И напрасно – очень активный поиск хозяев для наших котят ничего не дал, и всех котят, кроме двух, пришлось утопить.

Остались серенький котенок и котенок родительской масти. Один сосед по даче взял серенького котенка своим детям, но через несколько дней вернул – у ребят оказалась аллергия к кошачьему пуху. А наша Люся, конечно, заметила сокращение и без того уже небольшого семейства, но что она могла сказать или сделать? Ее реакция, когда она опять увидела своего второго ребенка, была незабываемой. Она бросилась к нему, стала всего облизывать, издавала какие-то звуки. Была счастлива. Как любая мать. Котята подросли, и мы с большим трудом устроили их у знакомых своих знакомых. Мне не показалось, что мы их устроили у очень надежных людей. Однако того, чтобы оставить у себя хотя бы одного из них, никто из нас даже не предложил.

Вновь переживать столь тяжелую процедуру сокращения кошачьего семейства нам не хотелось. Возможно, если бы мы могли спросить Люсю, она бы тоже сказала: ладно, я согласна. Люсе сделали полостную операцию, и мы принесли ее домой, вложенную в обрезанный мужской носок. Послеоперационный период был у нее тяжелый. Мне хочется рассказать об одном эпизоде, который всех нас поразил. Люся лежала на подстилке, лежала боком – живот был разрезан. Ей нужно было пописать, но она не могла разрешить себе это сделать тут же, на подстилке. И она, преодолевая боль, легла на свой больной живот и поползла в другую комнату, в ванную, где стоял ее лоток. Туда и обратно, очень, очень медленно.

На даче Люся чувствовала себя хозяйкой и старалась следить за порядком. Почти каждый день около задней стенки гаража она выкладывала в ряд свои трофеи – нарушителей кошачьего “порядка”: мышей, кротов и, конечно, птиц. Если ей казалось, что мы эти трофеи не заметили, а, значит, не оценили ее заслуги, она, не ленясь, перетаскивала эти трофеи поближе к нашему обеденному столу, который стоял около крыльца. Нонна ее постоянно ругала за птиц, но у той на этот счет было свое мнение.

То, что многие коты ходят за своими хозяевами как собаки – это хорошо известно. Что это – преданность или боязнь остаться без вожака – об этом надо спросить у психологов животных. Мне запомнился случай, когда мы пошли на день рождения к довольно дальней соседке, и Люся, как обычно, увязалась за нами. В дом ее хозяева не пустили, и мы решили, что она вернется в свой дом сама. Пошел сильный дождь, мы просидели в гостях довольно долго и, когда вышли на дорогу, из придорожного куста появилась совершенно мокрая Люся.

Перехожу к самому трудному. В конце ноября 1991, я запомнил этот день – 23 ноября, к нам в Ленинград приехал мой друг из Ульяновска Миша. И вот, несмотря на не очень подходящее время, мы решили поехать на дачу. Но как не взять с собой Люсю, она ведь так любит быть на природе, а после съезда с дачи прошло уже больше месяца. Нонна, правда, говорила, что не надо брать кошку на короткий срок, потом за ней придется бегать, лишняя суета. Но для меня интересы Люси были на первом месте, и мы ее взяли. С ветерком мы проехали на моей “пятерке” по шоссе, повернули на недавно заасфальтированную дорогу вдоль Старо-Ладожского канала и выехали на нашу улицу или, как тут называют, линию.

Всю дорогу Люся сидела у меня на плече. До нашего дома мы немного не доехали – дорогу преградила небольшая грузовая машина, на которой привезли какие-то стройматериалы, в том числе железные трубы. Я остановился, не доехав до машины десятка два метров, и мы решили, что Миша и Нонна пойдут в дом, а я подожду, когда освободится дорога. Они вышли, а мы с Люсей остались в машине. Но я тут же подумал – зачем Люсе сидеть со мной, пусть быстрее окажется на природе. Я выскакиваю вместе с Люсей, нагоняю Нонну и даю ей кошку в руки. В то время, когда они проходили мимо грузовика, с него сбросили с грохотом несколько труб. Люся вздрогнула, вырвалась из Нонниных рук и перескочила через придорожную канаву. Этот год был для Нонны очень тяжелым. В январе-феврале она пережила две серьезные операции, была химиотерапия, силы в полной мере еще не вернулись. Но даже здоровому человеку удержать неожиданно вырывающуюся кошку непросто.

Я подошел к месту события. Люся сидела на другой стороне канавы и смотрела на меня. Потом, все вспоминая, мне казалось, что она не просто смотрела, а прощалась. Первое и вполне естественное желание было перейти через канаву и взять Люсю. Но почему-то мне показалось несколько неудобным забираться на чужой участок и там бегать за кошкой. Тем более, что она находилась совсем недалеко от нашего дома, а будучи вне нашего двора, она никого, даже меня, к себе не подпускала. Короче говоря, это все оправдания, а я не сделал то, что должен был сделать. Когда грузовик уехал, и я пошел за своей машиной, Люси на месте уже не было. Я этому не удивился, но Миша почему-то сказал, что Люся домой уже не вернется. К сожалению, он оказался прав.

И вечером, и ночью я многократно проходил по дороге и по окрестным участкам, искал ее и звал. Мишу я отправил в Ленинград рейсовым автобусом, а мы с Нонной остались ждать Люсю. На следующий день я отвез и Нонну домой, а сам вернулся на дачу. И так в течение двух недель я гонял между городом и дачей. И, несмотря на то, что у меня для кошки был сделан специальный лаз, держал двери открытыми, а когда уезжал, оставлял еду. Но безрезультатно, Люся исчезла. Причины я так и не узнал, но у меня полная уверенность, что ее убили.

Может быть, об этом и не стоит говорить, но потеря, правильнее сказать, гибель Люси мне обошлась в 8 кг живого веса. Да, я сильно похудел, но не умер. Я вижу усмешку читающего эти строки, но я это пишу вполне серьезно. В доме, соседнем с нашим городским домом, составляющим с еще двумя другими домами наш общий большой двор, жил один человек среднего возраста с семьей и собакой. Собака была небольшая, наверно, породистая. Гуляя со своими животными, я часто встречал этого человека вместе с его собакой. Мы не были знакомы, но всегда здоровались. И вот собака умирает. А через некоторое время мой приятель, Женя Февралёв, живший в том же доме, сообщил, что этот человек тоже умер – он не смог перенести смерти своей собаки. И еще добавил: “Но ты же знаешь, он был еврей”.

Примерно в течение двенадцати лет после Джимы Миша не заводил собак. Я не говорю животных потому, что кошек он не считал за “людей”. 22 июня 1981, в сороковую годовщину начала войны, родился Алеша, а когда Алеша пошел в четвертый класс, в их доме появился щенок ризеншнауцера. Принцип выбора собаки у Миши остался прежний: пес должен быть сильным, страшным и злобным. Но опять получился прокол – злобность у этого пса отсутствовала напрочь. Максимум, что мог делать Нильс – это гонять котов, да и то только тех, кто его явно боялся. В противном случае он делал вид, что ничего отвратительного вблизи себя не замечает.

Наша Люся вынуждена была иметь с ним контакт. Как-то мы с Нонной поехали в недолгое речное путешествие и оставили Люсю у Миши. Нильс был тогда еще совсем молодым, но уже не щенком, и Люся сразу же увидела в нем смертельную опасность. Она провела под кушеткой в недосягаемом месте все время. Миша рассказывал, что однажды Нильс загнал ее в промежуток между отопительной батареей и стеной, и она там находилась несколько часов в совершенно распластанном виде. Нильс был и остается поныне – он, слава Богу, на момент написания этих строк жив – очень гостеприимным псом. Он определял, что идут родственники, еще тогда, когда они только подходили к наружной двери, и начинал метаться по квартире и громко лаять. Когда же мы входили, то он бросался к нам, а так как масса у него была значительная, то удержаться на ногах было непросто.

В собачью школу его не водили, и он вырос полным недорослем. А, следовательно, не получил право на законное продолжение рода. И остался на всю жизнь девственником и сексуально озабоченным. Я несколько раз взывал к совести его родителей, но мне отвечали, что и так едва справляются с ним, а после того, как он попробует, удержать его будет невозможно. И действительно, удержать его, например, от обследования помойки никому не удавалось. Очень часто это кончалось неприятностями: то он порежет лапы, то отравится чем-нибудь.

Как и все наши животные, Нильс любил ездить на дачу и особенно купаться в канале. Но плавать рядом с ним мог только Миша – он входил в воду так, чтобы для приближения к нему Нильс должен был плыть против течения, а сам плыл с максимально возможной скоростью. То же самое он делал, плывя с того берега в обратном направлении. Несколько раз я имел неосторожность пробовать плыть рядом с собакой. Это мне обошлось получением ран, и довольно глубоких: Нильс легко нагонял меня и своими лапами с растопыренными когтями пытался удержать от гибельной затеи.

На даче же состоялись его встречи с нашими уже позже появившимися котами. Вначале с Зайчиком, а потом с обоими нашими ребятами. Зайчик был уже взрослым, большим и сильным котом, а Белый только-только вырос из детского возраста. И что же? Зайчик безумно боялся Нильса и либо убегал с участка, либо прятался под домом, куда, из-за абсолютной захламленности, большой собаки хода не было. Белый же спокойно смотрел в глаза Нильса и не спеша, но уверенно шел к нему навстречу. Нильс вначале слегка повизгивал, а затем начинал пятиться назад. Сердобольная Таня не выдерживала такого позора и по-матерински утешала страшную, но далеко не бесстрашную образину. К сожалению, несложившиеся отношения между Нильсом и Зайчиком дорого всем нам, прежде всего Зайчику, обошлись. Но об этом впереди.

Нильс никогда не отличался крепким здоровьем. Я думаю, что Миша обращался к Магдалине Ивановне, удивительному ветеринару, за медицинской помощью Нильсу более десятка раз (о Магдалине Ивановне можно почитать в “Вестнике Новой Литературы” №5 за 1993 год). Это было еще при нашей жизни в России.

За время нашего отсутствия Нильс еще более постарел, сейчас ему 12 лет – это далеко за восемьдесят по человеческой шкале, и здоровье его резко ухудшилось. Миша всегда относился к нему с такой любовью и вниманием, о которых может мечтать любая собака. Когда это было нужно Нильсу, Миша не жалел ни времени, ни денег. Любой отпуск, любая поездка – всегда только с Нильсом, как бы это ни было неудобно. Пожалуй, тут он перещеголял и меня. Уже после нашего отъезда на Нильса свалилось самое страшное – он заболел раком. Ему было сделано несколько, кажется пять, сложнейших хирургических операций, в том числе удалили челюсть и вставили искусственную. Но Миша не сдается. Будь жив, Нильс.

Счастливые животные и добрые люди

Второго мая 1992 года мы с Нонной подъезжали к нашей даче. Настроение было хорошее – весна, начало дачного сезона. Нонна благополучно пережила операции, я об этом уже писал, и чувствовала себя неплохо. Я был уже на пенсии, но работал в одной частной фирме неполную неделю. Где-то по дороге на дачу мы купили у рыбаков свежую ладожскую корюшку, и вкусный завтрак был нам обеспечен. Когда мы остановились на площадке перед въездом в гараж, к нам подбежала внучка нашей соседки, Катя, и благим матом, а тихо она говорить не умела – в ней кипела азербайджанская вторая половина крови, заорала: “Люся нашлась!”

Мне так этого хотелось, что в первое мгновение я поверил. Но появление “Люси” все поставило на свои места. Это был черно-белый, скорее черный, уже взрослый котенок, удивительно худой и длинный. Даже не обсуждая этот вопрос, мы оба решили, что, конечно, котенка брать не будем. Тем более что он нам показался очень некрасивым: белый нос, а глаз не видно – они как бы спрятались в смоляной черноте его головы. Потом мы уже не раз видели кошек с такой характерной окраской – нам сказали, что это признак норвежской лесной породы. Но пока, независимо ни от чего, нужно было накормить котенка. И мы начали давать ему корюшку. Одна за другой с фантастической быстротой рыбки исчезали у него во рту, съел он много – уж очень он был голоден.

Нетрудно догадаться, чем кончилась эта кормежка. С подачи нашей соседки Лиды, бабушки Кати, первоначальное имя нашего нового члена семьи было Люсьен, так его долгое время называли многие наши соседи. Но для нас он очень скоро стал Зайчиком, таким он и остался. Помня историю с Люсей, я постоянно был в тревоге о его благополучии. Долгое отсутствие, дальние прогулки, посещение соседей, а визиты он любил делать – постоянно вызывали у меня настороженность. Скоро он вырос в большого кота, и не просто в кота, а кота-красавца. И черный, и белый цвет были яркие и очень чистые, а рисунок белого по черному был удивительно симметричным и “функциональным”: белая манишка, белые сапожки, пушистые белые усы и брови. И большой, как у лисы, пушистый хвост.

Редко кто, проходя мимо, не останавливался и не выражал восхищение. Вид у него был благородный, и таким же был характер. Мы в нем видели кошачье воплощение Атоса. Никаких особых привязанностей он ни к кому не проявлял. Никакой фамильярности не допускал. Я любил, когда он ночью спал в моей комнате, но он редко доставлял мне такое удовольствие – при первой же возможности выпрыгивал в окно и бывал таков.

Однако был случай, когда мы видели его растерянным и ищущим защиты у своих близких. Как-то, поздним вечером, мы обнаружили, что Зайчика нет дома. Была осень, скорее всего, октябрь, ночи холодные. Мы не спали и немного волновались. Вдруг он вваливается в нашу комнату, силой веса открыв внутреннюю дверь нашей комнаты. (В дом он проник через лаз – прямоугольное отверстие в полу, которое я оставил при строительстве второй части нашего дома. Вначале Люся, а затем Зайчик и Белый легко освоили этот ход.) Мокрая кошка – это синоним жалкого вида. Так вот Зайчик был не только насквозь мокрым и дрожащим от холода – он был смертельно напуган. Он бросился ко мне на руки, прижимался и тихо мяукал, словно жаловался на что-то или на кого-то. Видимо за ним гнался какой-то серьезный зверь, скорее всего собака, и он, спасаясь от него, мчался по канаве, наполненной водой. Он с благодарностью принимал наши вытирания полотенцами и отогревание. После этого он стал мне еще дороже.

Зайчик сразу же подтвердил свою принадлежность к лесной породе: удивительно легко лазил по деревьям, прыгал с деревьев на крыши и обратно. Причем, особенно впечатляющим он был во время полета: вытянутые в одну линию стройное тело и хвост. Осенью, когда мы вернулись в городскую квартиру, я решил, что Зайчику нельзя полгода сидеть дома без воздуха и без движения. Я приспособил уздечку с поводком, и мы на удивление прохожим и соседям стали с ним регулярно гулять (сейчас это никого бы уже не удивило).

Через некоторое время после того, как он привык к прогулкам и к тому, что я всегда рядом с ним, я начал на некоторое время освобождать его от поводка. И он выработал маршрут “свободы”: из двери подъезда бегом к дереву, с дерева на крышу наших гаражей (десять боксов под одной крышей) и далее бегом по крыше к другому дереву, и здесь я уже должен был его встречать. Молодая соседка из квартиры, выходящей на нашу лестничную площадку, говорила мне, что за спаривание с таким котом-красавцем вам будут платить хорошие деньги. Но получилось совсем не так. Зайчик стал проявлять обычное сексуальное беспокойство, подходить к двери, мяукать. Я уверял Нонну, что он постепенно успокоится, что многие коты привыкают к такому ограничению, но как можно лишить такое замечательное произведение природы возможности иметь потомство. Но Нонна настаивала. Неожиданно ее поддержала уже упомянутая выше Магдалина Ивановна, и все. Я чувствовал себя преступником и, наверное, таковым и был. Зайчик успокоился не сразу, но успокоился.

Осень 1997. Мы начали закрывать дачный сезон. Стояло бабье лето, дни были солнечные, прекрасные, но ночью было уже прохладно. Однажды под вечер я на кухне обнаружил непрошенного гостя, белого кота, который с жадностью доедал то, что оставил Зайчик. Такие гости бывали у нас и раньше, они пробирались в дом через лаз, идя следом за Зайчиком. Мы дали ему доесть, а затем выставили за дверь и прикрыли лаз. Позже я вышел в комнату-веранду и увидел странную картину: белый кот висел снаружи на окне, буквально распластавшись на стекле, и смотрел на меня. Он, конечно, цеплялся когтями за филенки окна, но казалось, что он просто прилип к стеклу. Я решил дать ему возможность хоть немного отогреться. Открыл дверь, и он мгновенно проскочил внутрь дома и без промедления помчался по лестнице на второй этаж, где спала Нонна. Я не стал подниматься, чтобы ее не разбудить. Утром Нонна рассказала, что кот сразу же прыгнул к ней на грудь, обхватил лапами шею, а нос сунул под подбородок и лежал не шелохнувшись. Нонна замерла от удивления и восхищения. Потом она уверяла, что этот кот обладает целебными свойствами: он не просто лежал на груди, а снимал болевые ощущения в сердце. Читатель наверно с трудом, но догадался, что белый стал Белым. Так мы стали владельцами уже двух котов.

Однако мы все же делали попытки освободиться от Белого: разыскивали его прежних хозяев, а потом, когда оказались в городе, даже пытались найти ему новых. Кот имел очень привлекательную внешность: чисто белый, без единого черного пятнышка, крупный, сиреневые глаза. Видимо он был чисто-или нечисто-, но породистым. В моих глазах Зайчик был красивее, но некоторым Белый нравился больше. Поэтому желающие на него нашлись, но в последний момент нам стало его жаль, и мы отказали заинтересовавшимся людям. После чего наш Миша сказал, что все, границу мы уже перешли, и теперь у нас может оказаться любое количество котов.

Я сделал из белой жести четыре поддона, два поставили в ванную комнату, два – в туалет. Иногда приходилось убирать все поддоны одновременно. Но эта проблема была решена. А вот с гулянием в городских условиях стало значительно сложнее. Управлять одновременно двумя энергичными котами практически невозможно. Я их выпускал на лестницу нашего подъезда при закрытой входной двери, и они гоняли по ступенькам вверх и вниз. Соседи привыкли к такому зоопарку и претензий не предъявляли: коты были чистоплотными и отметок не делали.

Тем не менее, мы выходили и во двор нашего дома, что почти то же самое, что просто на улицу. Вначале мы одного кота привязывали к ограде. Но он быстро запутывался и оказывался прижатым к прутьям ограды. Тогда, чтобы сохранить хотя бы какую-то подвижность, я привязывал к концу поводка что-нибудь достаточно тяжелое, например, доску или кусок ствола дерева. Чаще всего в такой упряжке оказывался Белый. Зайчик всегда пользовался некоторой привилегией. Отношения между котами можно было назвать дипломатически сдержанными. Лежали они обычно рядом, иногда даже прижимались друг к другу, но не более того. Хотя иногда можно было видеть, как они лижут друг друга. Прежде всего, близкой дружбы не допускал Зайчик, который после поцелуев обычно шипел или даже замахивался лапой. У Белого душа была более открытой, он был более добродушным и больше тянулся к человеку. Я уже говорил о его стремлении иметь максимальный контакт со своим господином, прежде всего с госпожой. Так мы и зажили вчетвером.

Осень почему-то была главным временем в судьбе наших животных. По моим подсчетам это случилось осенью 1998. Днем я пошел в гараж. Открываю ворота и вижу: на багажнике машины сидит кошка. Забраться в мой гараж ей было просто: ворота были старые, наполовину гнилые и снизу между воротами и землей имелась щель. Кошка, увидев меня, не убежала, а я стоял и не знал, что мне делать. Хотя это было очевидно: прогнать кошку и заняться своим делом. Я так и решил, но кошке надо было все же дать что-либо поесть. Закрываю гараж, возвращаюсь домой. Рассказываю историю Нонне. Она что-то собирает съедобное и выражает желание взглянуть на непрошенную гостью.

Мы идем в гараж, кошка на месте, но оказывается, что это не кошка, а кот, причем красивый кот. Может сложиться впечатление, что все коты, с которыми я имел дело, обязательно должны быть красавцами. Но это не так. О том, что Люся была некрасивой, можно было понять по ее описанию. А остальные – что поделать, я не виноват. Точно окраску своего “гостя” я не помню, но вроде на сером фоне выделялись яркие симметричные коричневые и желтые пятна. Выразительные большие лучистые глаза и большая голова, украшенная признаками мужской красоты – прекрасными усами и бровями.

Поневоле мы вспомнили Мишино предупреждение и единодушно решили третьего кота не брать. Но и не выгонять. Будем кормить. А спать он может в гараже – все же там теплее, чем на улице. Почему-то я дал ему имя Тимоша, он не возражал.

И вот я стал носить ему еду два раза в день, обязательно теплую. Он, когда хотел, вылезал из гаража, но я ни разу не видел его за пределами гаражного дворика. Однако зима была уже на носу, и старые пальто, что я постелил ему за машиной в углу гаража, грели слабо. Я решил утеплить его спальное место. Для этого я подобрал ящик, открытый только с одной торцевой стороны, которая стала верхней частью “спального ящика”. На дно ящика я укладывал два хорошо разогретых на газовой плите кирпича, а сверху все те же старые пальто. Вроде на день или на ночь тепла хватало – при смене кирпичи были слегка теплыми. И так два раза – утром и вечером – я приходил не только с едой, но и с кирпичами.

В таком режиме я “работал” месяца два. В течение этого времени я предпринимал отчаянные попытки найти Тимоше хозяина. Все соседи и все знакомые были оповещены о том, что есть замечательный кот, но, к сожалению, никого уговорить не удалось. Наступили уже настоящие холода, и бедный Тимоша стал совсем скучный. Теперь, когда я уходил от него, он пытался идти следом в надежде, что я пущу его домой. Иногда с отчаяния или от ужаса холодной ночи он не выходил из гаража, а справлял свои дела прямо в гараже, а то и на машине. Один из наших соседей рассказал мне, что однажды он наблюдал из окна своей квартиры за Тимошей, когда тот часами сидел во дворике и не сводил глаз с нашего парадного – а вдруг я появлюсь. Я об этом никому не говорил, даже Нонне, но оставался непреклонным. Хотя и чувствовал, что эта непреклонность в любой момент может лопнуть. И наверняка так бы и случилось. Но.

Мимо гаражей проходит молодая женщина, останавливается и смотрит на нашу компанию. У меня перехватило дыхание: “Вы интересуетесь этим котом?” – “Да”. – “Вы хотели бы его взять? “ – “Да.” Я прибегаю домой: “Нонночка, у нас нет больше Тимоши”. Нонна пугается: “Что случилось?”

По адресу, который мне оставила эта женщина, я через несколько дней навестил нашего Тимошу. Оказывается, он все же простудился, и довольно сильно, несмотря на мои “утепления”. А может быть, из-за них. Но теперь ему было хорошо, даже очень – его взяли не просто котом, а еще в качестве законного мужа хорошенькой молодой кошечке. Рассказывают, что вначале молодая не признавала его, и даже обсуждался вопрос о выселении нашего бедного Тимоши. Но потом у них все наладилось, и сейчас Тимоша весь был в любовном угаре, не отходил от своей любимой ни на шаг. Я был очень рад, что все так закончилось. Но он меня демонстративно игнорировал. За все время, что я там находился, он не только не подошел ко мне, но даже на меня не посмотрел. Наверно, он был прав.

Проблема устройства наших котов, возникшая после решения о нашем отъезде в Америку, как нам тогда казалось, была благополучно разрешена. И, действительно, Белый попал в семью нашей сватьи, Зои Павловны. Эта семья небогатая, с непростой судьбой: дочь Наташа, не очень здоровый человек, и двое мальчиков-внуков, растущих без отца. Но Белого все они полюбили по-настоящему, и он ответил им в полной мере своей теплой кошачьей любовью. А вот наш черный Зайчик.

Расскажу об этом более подробно. После прохождения интервью, еще находясь в Москве, я выяснил, что мы можем взять с собой животных. Для этого надо было предварительно известить и заплатить какую-то сумму денег. Я решил взять с собой только Зайчика – он был мне ближе, а, с учетом возраста, поиск ему новых хозяев был бы более сложной задачей. Я говорил Нонне, что наличие рядом с нами на чужбине такого близкого и дорогого существа будет моральной поддержкой, переоценить которую невозможно – так мне казалось, и так было бы на самом деле. Но меня никто, в том числе и Нонна, в этой затее не поддержал. Нет, категорически она не возражала, но выдвигала всякие контрдоводы, одним из которых было то, что коту столь длительный перелет в клетке будет очень труден. Кроме того, а почему только Зайчика, почему мы должны обижать Белого? Но с двумя?! Короче говоря, я все же решил брать Зайчика. Узнал об условиях провоза животных, о стоимости – все это было реально. Но надо предупредить родственников в Бостоне, чтобы, когда подойдет время, они искали нам квартиру, в которую можно поселить и кота. А главный родственник у меня в Бостоне один – мой двоюродный брат Володя. Но, когда я заговорил о коте, он начал смеяться: квартиру для вас найти тяжело, а с котом – просто невозможно, с животными в Америке квартиру в рент не сдают. Я начал его упрашивать, что, может быть, все-таки найдутся и в Америке добрые люди и возьмут нас с котом. Но он смеялся.

Потом, уже находясь в Бостоне, я понял, почему он смеялся. Я стал просить других наших родственников, живущих в Нью-Йорке, мою сестру Инну и брата Нонны, Юру, взять кота на время, на несколько месяцев, пока мы сами не найдем жилье с котом – я все же считал, что это возможно. Но ответ был один – отрицательный: не могу или не хочу.

Оставалось только одно – усиленно искать новых хозяев нашим котам в Петербурге. Однако время проходило, а положительных результатов не было. Я обратился за помощью к жене известного петербургского поэта Виктора Кривулина, к Оле. Мы были знакомы, и я знал, что она много раз подбирала бездомных кошек, и у них в квартире живет, не то десять, не то даже больше счастливцев. Она пообещала помочь с устройством моих котов. И, действительно, по ее просьбе согласился взять одного кота к себе в мастерскую какой-то ее родственник или знакомый. Мастерская – это почти улица, а делать своих котов заведомо бездомными я не хотел.

В один из наших приездов на дачу Нонна подбегает ко мне радостная и сообщает, что наша соседка Инна Гаврилова выразила желание взять себе нашего Зайчика. Причем без всяких предварительных разговоров и уговоров. Оказывается, главным “желающим” является ее внук Саша. Это было неожиданно и очень здорово: эту семью мы знали давно, четверть века, Нонна дружила с матерью Инны, и несколько лет назад они проявили по отношению ко мне внимание, которое можно назвать и дружественным, и благородным. Однажды ближе к ночи, как я уже писал выше, у меня впервые разыгрался приступ сердечной астмы, возможно, с очень серьезными последствиями. Надо было срочно ехать в больницу. И сын Инны, Миша, недавно уволившийся из Военно-Морского флота и только несколько дней назад получивший водительские права, согласился везти меня в город. Несмотря на то, что к вечеру он успел хорошо выпить, семья его поддержала, а сестра, работавшая в то время в ГАИ, решила для страховки сопровождать нас.

Очевидно, что таким людям доверить нашего любимого кота можно было без всяких сомнений. Что мы и сделали. И прекратили поиски других хозяев и тем более попытки вывезти Зайчика в Америку. Надо ли говорить, что мы с большим удовольствием подарили Гавриловым много ценного из дачного инвентаря. Все, мы вздохнули спокойно – наши коты устроены, и устроены хорошо. Как сказал внук Инны: “Ваш кот попал в надежные руки”. За несколько дней до отъезда мы с Мишей отвезли нашего Зайчика на городскую квартиру Гавриловых, и мне понравилось, что Зайчик уверенно, как у себя дома, вел себя в незнакомом месте – все окружающие его люди были его хорошими знакомыми.

Мы регулярно звонили Инне из Америки и знали, что в первую же весну Зайчик оказался на даче, пытался заскочить в наш дом, но там в это время был его “приятель” Нильс, и он не рискнул пойти на прямой контакт с ним, тем более что никто из защитников не вышел ему навстречу. На наши вопросы Инна всегда отвечала, что все в порядке, Зайчик стал членом их семьи.

Весной следующего 2002 года на открытие дачного сезона Зайчика почему-то не взяли, Инна сказала, что ее мама была нездорова. Кроме того, она добавила, что Саша уже с ними не живет. Звоним летом, опять интересуемся котом, и опять Инна говорит, что он не на даче, а дома, но все в порядке. В это время у нас гостил Алеша, и я ему сказал, что мне это не нравится и что очень похоже на то, что с Зайчиком что-то случилось. Наконец, осенью Миша встречается на даче с Инной, и та ему сообщает, что Зайчик умер в августе. Он недолго болел, они его показывали ветеринару, и тот сказал, что кот уже старый и вылечить его нельзя. Зайчику в 2002 должно было исполниться десять лет.

Я понял, что Инна говорит неправду, что Зайчика не стало значительно раньше. А раз она говорит неправду, значит, правду она сказать не может. Как и почему, пока я не знаю, и может быть, не узнаю никогда, но Зайчика уже не было весной. Миша вспомнил, что в 2002 он предложил Инне некоторую сумму денег на содержание кота, но, в отличие от прошлого года, она категорически от них отказалась. И еще. Задним числом я не мог понять поведение и нашего Миши. Как можно было в течении более чем полутора лет, ни разу не повидать, не навестить кота, оставшегося без родителей. Он даже ни разу не позвонил Гавриловым, не попытался встретиться с Зайчиком на даче. Хотя бы в память нашего отношения и к Зайчику, и к его животным, Зайчик не должен был быть ему чужим и безразличным. Из этих записок видно, что когда идет речь о своих животных, таких понятий, как занятость или невнимательность, для Миши не существует. Я был уверен, что Зайчик тоже относился к числу таких животных. Но я не зря сказал “задним числом”. Почему о необходимости быть внимательным к оставленному животному я не говорил Мише тогда, когда это могло повлиять на жизнь и благоденствие Зайчика? А я не говорил и ни о чем не просил.

Я вспомнил, что одна женщина, живущая в Петербурге в соседнем доме, алкоголичка, но очень добрый человек, регулярно во все времена года подкармливающая бездомных животных не только в нашем микрорайоне, но и на рынках, сказала мне: “Если вы оставите Зайчика, он без вас жить не будет”.

Должен сказать, что эту главу о животных меня заставила написать судьба нашего Зайчика и горькая память о нем.

Живется нам в Америке неплохо, а если точнее, то просто хорошо. Вчера Нонна сказала: “Мы живем в раю”. Но она человек восторженный, и ее пристрастие к гиперболам я заметил с первого дня нашего знакомства. Бывает очень скучно, а если точнее, то просто грустно. Все родные либо далеко, либо заняты своими делами, своими детьми – и это все нормально. То же и старые приятели – иногда позвонят, несколько раз в году встретимся. Я почти все время занят, и это очень важный психологический фактор. Но и это не постоянно действующая защита. Ну а Нонна? С большинством местной русской общины у нее не сложились устойчивые дружеские отношения, что тоже естественно. Значит, хочешь-не хочешь, я остаюсь у нее один. И наши прогулки по одному и тому же маршруту, по уже ставшими нам близкими улочкам Needham.

И каждый раз, когда мы выходим из дома, кто-то из нас спрашивает: “Ну, а сегодня с кем мы встретимся?” И если встреча происходит, настроение на некоторое время существенно повышается. А встречаемся мы с. двумя котами. С молодым сиамским котом, которого мы поначалу приняли за кошку, и огромным, в полтора раза больше нашего Зайчика, черным котом. Было сразу видно, что черный кот немолод, но все же мы удивились, когда совсем недавно нам сообщили его возраст – 15 лет.

Имя сиамца мы узнали по его визитной карточке, прикрепленной к ошейнику, не очень понятное – Love Ling. Черный же кот носит соответствующее его пиратскому виду имя, Сильвестр. Так получилось, что, проходя мимо домов их хозяев, расположенных на разных улицах, мы заметили этих ребят. Пару раз мы их подзывали, а потом выяснилось, что это не требуется. Они сами иногда бегом, а иногда медленно, вразвалку, как бы нехотя, подходят к нам. Причем особую самоотверженность проявляет Сильвестр, когда во время нестерпимого зноя он покидает уютное продуваемое место под автомобилем хозяйки и в своей прекрасной шубе под палящим солнцем идет навстречу. Коты трутся о ноги, демонстрируют различные кошачьи шоу, с охотой идут на руки. И совершенно бескорыстно – мы ни разу ни одного из них ничем не угостили.

Был случай, когда мы проходили в стороне от дома Love Ling, но он издалека нас заметил и стремглав бросился навстречу. Мы рады, что в свой приезд к нам, в Америку, Миша познакомился с Любимым Лингом. Так у нас появились американские друзья, встреча с которыми вызывает взаимную радость. Нонна удивляется: “А ведь раньше я кошек не любила”.

Прошло несколько лет, как была написана эта глава. Я уже давно перестал удивляться скорости, с которой проносится мимо нашего сознания время. Привык-то я привык, но стал чувствительным к воспоминаниям о событиях, даже недавно произошедших. Вот и сегодня, 28 апреля 2006, мы с Нонной по делам заехали в Needham и, оставив машину, решили пройтись по нашему прошлому маршруту. Третий год мы живем в соседнем c Needham городе Newton, но бываем в местах нашего прежнего проживания почему-то очень редко. Не сговариваясь, мы сразу направились к дому, в котором жил Сильвестр. И что же? К нашей радости под хозяйской машиной мы увидели кота. Он сам не пошел, как это бывало раньше, нам навстречу, но, услышав наши призывы, вылез из-под машины и направился к нам. Он здорово похудел, его слегка пошатывало, ведь ему сейчас где-то под двадцать, но он явно нас узнал и, хочется думать, обрадовался. Когда мы с Нонной отошли друг от друга на несколько шагов, то он, на этот раз без каких либо внешних сигналов, переходил от одного к другому и терся о наши ноги, терся. Последние годы прошли для нас спокойно, даже весьма благополучно – сын и вся его семья оказались в Америке, здоровье наше не блестящее, но жить еще можно. Так почему же так тяжело было покидать сегодня Needham?

Осень 2002, апрель 2006

Приложение 1

Первому заместителю генерального директора ЦНИИ “Гранит”, директору ЦНИИ по науке, доктору технических наук, академику АЭН РФ, Юрию Федоровичу Подоплекину

Уважаемый Юрий Федорович!

19 декабря 1996 г. я был приглашен в институт … чтобы отпраздновать 75 годовщину института, где мне подарили сборник ЦНИИ “Гранит” в событиях и датах. 75 лет” (Издание второе, дополненное. Посвящается сотрудникам института, создателям уникальной техники). Книга эта вызвала у меня много недоуменных вопросов, у меня возникло ощущение, что история учреждения, в котором я проработал более 40 лет, случайно (а быть может, и намеренно) сфальсифицирована – опущены темные страницы, а они были в истории ЦНИИ “Гранит”, весьма субъективно оценен вклад различных работников в наше общее дело; ничего не говорится о реальном состоянии института сейчас.

Я долго сомневался – стоит мне или не стоит пытаться сформулировать некоторые замечания по идеологии и конкретному содержанию этого сборника, но в конце концов решил, что промолчать было бы недобросовестно.

1. В книге подробно сначала в хронологическом порядке, а затем по направлениям деятельности института) описаны события, факты и конкретные люди, связанные с разработкой, испытанием и сдачей заказчику аппаратуры для военно-морского флота, которая создавалась в разные периоды работы института. В книге приведены сведения о главных конструкторах, как правило, являвшихся идеологами разрабатываемых систем, и об основных исполнителях, существенно повлиявших на процесс создания техники. Однако в книге досадно мало сообщается о научных и научно-технических разработках, выполнявшихся в институте для решения проблем, возникавших при создании систем, а также о развитии технической, математической и технологической базы этих разработок. Отсутствие такой информации. ущемляет интересы и по сути дела бросает тень на многих сотрудников института, как ныне живущих, так и ушедших из жизни. Они уже не могут протестовать, я попытаюсь.

2. В качестве иллюстрации “забывчивости” авторов и редакторов сборника хочу привести только ряд примеров, касающихся одного направления деятельности института, о котором. в книге говорится следующее: “Основным принципом проектирования в институте является обеспечение единого технологического цикла разработки от исследования до производства. Основной элемент. этого цикла – моделирующие комплексы и программные средства, обеспечивающие в совокупности постоянно совершенствующийся процесс разработки аппаратуры. Конечный этап отработки представляет собой полномасштабный комплекс полунатурного моделирования.”

С 1956 по 1991 годы я проработал в том подразделении, которое напрямую обеспечивало реализацию этого принципа, и поэтому в дальнейшем буду говорить о делах сотрудников, в основном, этого подразделения, хотя я абсолютно уверен, что упомянутая “забывчивость” не прошла мимо дел и сотрудников других отделов института.

Благодаря большому вниманию Н. А. Чарина и усилиям И. А. Турьева, А. Т. Барабанова, а затем В. Р. Андриевского был создан коллектив, деятельность которого обеспечивала освоение нового для института направления по созданию систем управления противокорабельными крылатыми ракетами.

Г. Л. Рабкин создает лабораторию аналогового моделирования. Сотрудники этой лаборатории – М. В. Потулов, Л. Ф. Молоденская, С. В. Еремеева, Л. Ф. Шанидзе – на громоздких, несовершенных, недостаточно стабильных АВМ благодаря высокому профессионализму и ювелирному искусству создавали сложнейшие нелинейные математические модели, с помощью которых выбирались и проверялись параметры системы управления на всех участках движения КР. В дальнейшем. под руководством Б. В. Козловского организуется сначала лаборатория, а затем отдел для цифрового моделирования этих задач. А. Л. Косухкин на протяжении более чем трех десятилетий обеспечивал освоение и безаварийную эксплуатацию большого парка периодически обновляемых ЭВМ, а А. А. Винников создал и обучил замечательный коллектив программистов, которые обслуживали не только текущие задачи основной тематики, но и обеспечивали потребности практически всех подразделений института .

Примерно с середины 60-х выделяется лаборатория, в которой под руководством В. Л. Черникова создается динамический испытательный комплекс, который обеспечивал полунатурное моделирование на высоком уровне с включением в контур приборов автопилота и головки самонаведения. Ни один из перечисленных сотрудников в юбилейном сборнике даже не упомянут, в том время как заслуги и успехи других, и прежде всего авторов и составителей сборника окружены подчеркнутым вниманием.

В книге отсутствует какое-либо упоминание о Дмитрии Павловиче Коршунове и Николае Яковлевиче Чередниченко. А ведь главные конструкторы большинства из описанных в книге заказов не могут не помнить, что усилиями именно этих людей проводились оценки точностных и вероятностных характеристик приборов и систем.

Чтобы не перегружать текст описанием некоторых своих собственных работ. я делаю это в приложении. Среди разработчиков направлений деятельности института и моя фамилия ни разу нигде не упомянута.

3. Институт “Гранит” жил одной жизнью со всей страной, его успехи являлись весомыми составляющими успехов страны, его беды – отражением бед всей страны. Но о бедах института в сборнике ничего не сказано. Однако. никак нельзя согласиться с тем, что в истории института за 75 лет совершенно не отражены темные, мрачные страницы истории нашего родного института, связанные с репрессиями его сотрудников.

Ведь только по данным, изложенным в книге Е. Н. Шошкова “Репрессированное Остехбюро”, 66 наших сотрудников было репрессировано, 37 из них расстреляны. О правде нельзя забывать, а умолчание – есть форма лжи.

В начале 1953-го года руководство института, выполняя распоряжение Сталина и местных партийных руководителей, провело жесткую антисемитскую кампанию, в результате которой подавляющее большинство сотрудников-евреев были уволены. (В 1959 г. Николай Авксентьевич Чарин показал мне выписку из решения Смольнинского райкома партии о выговоре “За загрязнение кадров”). Я был переведен на постоянное место работы на завод в г. Ростов-на-Дону. Стыдливое замалчивание факта антисемитской кампании в институте – тоже позорное наследие коммунистической морали, а это не к лицу современным руководителям института.

Заканчивая это трудное, но, надеюсь, небесполезное письмо, я хочу сказать, что искажение истории – будь это история учреждения или история людей, многих из которых составители и редакторы сборника прикрыли фиговым листком “и др.” – тоже репрессия. Пусть, казалось бы, ограниченного масштаба, но для тех, кто, как я и большинство упомянутых мною сотрудников института “Гранит”, проработали в нем всю свою жизнь, она существенна, т. к. она – репрессия памяти. А это неприемлемо.

С уважением

(Штеренберг Юрий Овсеевич) бывший старший научный сотрудник 5-го отделения ЦНИИ “Гранит” 195272, Новочеркасский пр., д. 14, кв. 27, тел. 528 59 83

Приложение 2

Перечень работ Ю. О. Штеренберга, соответствующих перечню направлений деятельности института, обозначенных в сборнике “ЦНИИ «Гранит» в событиях и датах. 75 лет”.

Система управления крылатых ракет

1949-1951 гг. Разработка. электромеханической модели бокового движения ракет БСУ “Шторм”.

Впервые в институте, а, возможно, и в отрасли была создана действующая модель системы управления, а также разработана и использована первая АВМ – модель КР.

1959 г. Защита диссертации “Переходные процессы снаряда на участке самонаведения”. Первая в институте, а, возможно, и в отрасли диссертация по самонаведению.

1959-1965 гг. Руководство группой моделирования с реальной аппаратурой по заказам “П-6” и “Аметист”.

1961-1962 гг. Разработано. моделирование системы “П-6” с включением в контур моделирования через бортовые разъемы аппаратуры ракеты находившейся непосредственно в КР.

1965-1968 гг. Руководство группой методов и аппаратуры экспериментальных исследований.

Радиолокационные системы

1951-1953 гг. Участие в разработке. следящей системы для РЛС “Рея”.

1953-1956 гг. Участие во внедрениии в производство РЛС “Рея” и модернизации РЛС “Нептун” на заводе п/я 114 г. Ростов-на-Дону.

1955-1956 гг. Разработка, испытание и сдача в эксплуатацию.приставки к РЛС “Нептун” для введения режима секторного обзора.

Работы по обнаружению гидрофизических полей морской среды

1968-1991 гг. Разработаны приборы и методы, повышающие эффективность и информативность обработки сигналов ГФП.

1968-1974 гг. Разработка и изготовление широкополосной АВМ “МШ”, обеспечивающей обработку сигналов ГФП в реальном масштабе времени.

1968-1976 гг. Участие в разработке .аналого-цифрового комплекса. для обработки материалов натурных испытаний и синтеза алгоритмов.

Общие технические и научные результаты

Опубликованы в центральных и ведомственных изданиях 33 научных статьи, .одна монография. Получено 49 авторских свидетельств и патентов на изобретения.

Награжден золотой (1965), серебряной (1967) и бронзовой (1973) медалями ВДНХ. Пять сотрудников группы защитили кандидатские диссертации, и двое из них – докторские.

Happy Birthday

День моего рождения – 10 апреля. Казалось бы, – зачем об этом говорить, у каждого человека есть свой день рождения, для каждого он знаменателен, многие его связывают с каким-то событием либо семейным, либо даже историческим, но главная особенность каждого дня рождения то, что он есть и что он – единственный. У каждого.

Как будет видно из дальнейшего, я посвятил этому дню целую главу, потому что, во-первых, сама дата играет несоразмерно большую роль в последних событиях нашей жизни, и, во-вторых, дает повод рассказать об этих событиях и о людях, в них участвовавших.

Началось с того, что все мои родные, и, прежде всего, мама, считали, что я родился 9, где-то в конце дня, а может быть, даже в ночь на 10, но все же 9. Мне почему-то число 10 нравилось больше, наверно, потому что круглое, и, когда я стал постарше, я отмел число 9 и утвердил число 10. Тем не менее, в добрые старые времена, когда еще были живы мои близкие и родные старшего поколения, большинство поздравительных телеграмм датировалось числом 9 апреля. Но главная мина в полном смысле замедленного действия под исторический факт моего рождения была заложена не кем другим, как моим отцом. Он, видимо, решил, что если вообще нельзя утаить факт рождения сына, прежде всего, от военкомата, то надо хотя бы передвинуть его ближе ко второй половине года.

Это старая еврейская проблема, о которой писал еще Шолом-Алейхем: когда лучше указать день рождения мальчика – раньше фактического или позже, приводя все “за” и “против” для обоих решений. О том, что можно указать истинный день рождения – это непростая мысль в голову еврейским родителям не приходила.

Так вот, мой папа сделал так, что в свидетельстве о рождении была проставлена дата 1 июня, благо моя мама рожала меня не в больнице, а дома, и организовать такой сдвиг, думаю, не составляло большого труда. Но бумажка – есть бумажка, а день рождения надо отмечать, и он отмечался без перерыва в довоенное и военное время 75 раз: не так уж мало. Нужно ли говорить, что это было не обязательно 9 или 10 апреля. Думаю, что нет. Однако, 1 июня – ни разу.

Хочу напомнить, что примерно до 1938 или 1939 года у нас в стране рабочий цикл определялся не днями недели, а числами календаря, и выходными днями были числа 6, 12, 18, 24 и 30. И на моей памяти в эти годы ко мне приходили гости обычно 11 апреля – перед выходным. Так появился еще один день. Бывали и менее закономерные смещения – это понятно.

Жизнь шла, я становился старше, получил паспорт – первый в 1942. Паспорт несколько раз менялся, и вот, когда я получил свой последний советский паспорт, я с удивлением, а может быть, безо всякого удивления, обнаружил, что в нем появилась новая дата – 16 июня. Ну, что ж, 16 так 16, тем более что день рождения моего сына 15 июня. Короче говоря, я не пошел в милицию и не попросил, чтобы паспорт и свидетельство о рождении соответствовали друг другу. Меня это совершенно не беспокоило, тем более что на работе “со слов’’ знали, что я родился 10 апреля, и все поздравления и даже приказы дирекции по случаю моих юбилеев оперировали именно с этой датой. Ну вот.

В начале 2000 года мы из посольства США в Москве получили извещение о том, что нам разрешено пройти интервью 19 июня и наш регистрационный номер такой-то. Здесь я должен признаться в том, что еще задолго до этого, когда я заходил на нашу почту, то испытывал двоякое чувство: мне, одновременно, хотелось получить такое письмо, и я очень этого боялся.

Примерно в феврале – начале марта мы с Нонной поехали по поводу состояния ее здоровья к хорошо нам знакомому врачу-кардиологу, Надежде Сергеевне Алексеевой. Зимой я обычно на машине не ездил, и в этой поездке это проявилось в полной мере. Вначале заглох двигатель. Причем, не где-нибудь, а прямо на выезде с площади Восстания на Московский проспект. Я серьезно задержал движение транспорта, и подошедший милиционер очень мудро заметил: “А не пора ли

Вам, гражданин, пересесть с собственного транспорта на общественный?” Затем моя машина намертво остановилась уже в двадцати метрах от въезда в клинику. Перенервничал ли я в этой поездке, было ли большое перенапряжение – мне казалось, что нет. Тем не менее, когда через несколько дней я зашел в районную поликлинику, чтобы снять плановую электрокардиограмму, то обратно меня уже не отпустили – подозрение на инфаркт. Какой инфаркт, ведь я совсем недавно делал операцию на сердце, никаких болей или плохого состояния я не ощущал. Однако кардиограмма врачам очень не понравилась.

Попасть в “мою” больницу им. Ленина (теперь она, кстати, переименована в Покровскую) на этот раз не удалось, и я оказался в больнице Ленинградского Оптико-механического завода, когда-то считавшейся неплохой. Но что можно сказать о рядовых российских больницах в то время, в постперестроечную эпоху? Думаю, что лучше всего подходят два слова на букву “б”: беднота и безразличие16. Кардиограммы в больнице мне снимали регулярно – они не изменялись ни на йоту. Врачи ничего не понимали – то ли это инфаркт, то ли это что-то другое, и меня они не “беспокоили”. Хотя вначале прописали такой строгий режим, что самому нельзя было ходить даже в туалет. У моего соседа по койке, пришедшего, как говорится, на своих ногах, случился в больнице первый и через неделю второй инфаркт.

Тем временем неуклонно приближалось 19 июня – дата нашего интервью. Смогу ли я поехать в Москву? После обсуждений и консультаций мы единогласно решили, что нет. Сыну по каким-то делам надо было в мае съездить в Москву, и я решил передать через него письмо в посольство США с просьбой отложить интервью из-за состояния моего здоровья. В посольстве сказали, что учтут наше пожелание. Честно говоря, я хотел отсрочки интервью не только из-за неуверенности в своих силах, но и потому, что просто хотелось отложить решение этого, не знаю, как правильно сказать, тяжелого, страшного, разрушительного, заманчивого и т. д. вопроса. Вроде так и получалось, правда, в первоначальном письме посольства говорилось, что любая задержка по вине вызываемого может привести к существенному смещению даты вызова на интервью или даже к его отмене. Ну что ж, как будет, так и будет.

Я спокойно отдыхал после больницы в санатории, затем приехал домой и начал готовиться к переезду на дачу. Но не тут-то было: наши американцы начали бомбить нас телефонными звонками и требовать, чтобы мы не валяли дурака и ехали в Москву. Как же в Москву, если мы уже отложили интервью? Не важно, езжайте, и все. Я для самоуспокоения, зная, что ответ будет отрицательным, звоню в посольство и спрашиваю: можем ли мы явиться на интервью в установленный срок, если наше интервью отложено. С удивлением я слышу, что интервью не отложено и что мы обязаны явиться в срок. Никаких оснований поступить иначе у нас уже не было.

Слава Богу, думал я, явиться – это еще далеко не все. Надо успешно пройти собеседование – это, во-первых, а, во-вторых, нас насильно никто не заставит ехать на чужбину. Машина опять завертелась. Очень квалифицированные люди подготовили нам необходимые документы и посоветовали как себя вести, что говорить и что не говорить. Необходимые документы, в каком виде их готовить, все было четко оговорено, и в письме-вызове. Я тщательно и обдуманно, повторяю – обдуманно, собрал документы, и мы поехали.

На первом этаже посольства у приглашенных на интервью принимали документы. После того, как я увидел, что именно сдает женщина, стоявшая к приемному окошку перед нами, я понял, что допустил ошибку, скорее всего, непоправимую. И это тут же подтвердилось. “А где подлинники свидетельств о рождении?”, – спрашивает меня клерк, взяв в руки мои документы. “Я их забыл дома”. Клерк в недоумении. Возникает тяжелая пауза. Он молчит, я молчу. Но, очевидно, в его должностной инструкции есть какие-то лазейки для идиотов, и документы у меня все же принимают.

Нам предлагается пройти на второй этаж и ждать вызова к офицеру. Вдоль довольно узкого коридора сидят люди и ждут своей очереди. Нонна, как обычно, находит собеседниц, и я с ужасом слышу, как она во всеуслышание заявляет: “А мы и не собираемся переезжать в Америку”. Перегорев, про себя думаю: “А почему она должна быть умнее тебя?”

Наконец нас по фамилии приглашают в один из кабинетов. В кабинете двое: главный, чиновник лет 40-45 с круглым невозмутимым лицом, и второй, симпатичный молодой человек, переводчик. Первый вопрос: “А где же ваши подлинники свидетельств о рождении?”. Ничего другого, кроме того, что я уже сказал клерку, я произнести не могу. Офицер долго смотрит на меня, потом поднимается и выходит. Через несколько минут он возвращается и, слава Богу, разговор продолжается. Но я, кажется, поторопился, сказав про себя “слава Богу”.

“Скажите, пожалуйста, когда вы родились”. Почему-то я отвечаю не сразу, а немного задумавшись. “Первого июня. тысяча девятьсот двадцать шестого года”. – “А в вашем паспорте стоит совсем другая дата – 16 июня?”. “Нет, это ошибка, допущенная в милиции, правильная дата указана в свидетельстве о рождении”. Офицер чуть ли не с отвращением берет в руки копию свидетельства о рождении. “А когда, интересно, вы отмечаете день своего рождения?” – Я чуть-чуть не ляпнул – 10 апреля, но вовремя очухался: “1 июня”. Офицер опять смотрит на меня. Поднимается и снова выходит, но опять возвращается.

Примерно столь же “убедительно” звучали мои ответы по поводу членства в Коммунистической партии, гонений на меня, как на еврея, и прочее. Жена также отвечала не блестяще, но, во всяком случае, не вызывала тех отрицательных эмоций, которые вызывал я. Наконец, все кончается, и с безучастным выражением лица офицер предлагает нам подождать ответ внизу.

Мы выходим, спускаемся вниз, как ни странно, в хорошем настроении, но абсолютно, на 100% уверенные, что интервью мы не прошли. Было бы смешно, если бы мы на что-то надеялись. “Ты знаешь, это очень хорошо, ведь Миша нам говорил, что если мы не пройдем интервью, то это будет счастье и для нас, и для него”, – говорит жена, по понятным причинам опуская первую половину фразы сына: “Если пройдете интервью – это будет для вас счастье и новая жизнь”. По радио называют нашу фамилию. Я подхожу к окошку, мне выдают письмо, не читая подряд, я вижу только какое-то условие. Появилась надежда. Но, увы, этот документ и был признанием нас беженцами. Реакция наступила ночью: мы одновременно проснулись и начали дико хохотать. Что это было?

Мы возвращаемся в Петербург уже немного другими людьми – перед нами открылась реальная возможность стать “американцами” (ставлю кавычки потому, что американцами мы никогда не станем). Однако и в душе, и нашим детям мы говорим, что пока мы никуда уезжать не собираемся. Проходит несколько дней и, перед отъездом на дачу, Нонна меня уговорила пойти к Надежде Сергеевне, главному врачу частной кардиологической консультативной клиники, я о ней уже говорил выше. Мне сделали эхографию сердца на очень хорошем, по словам Надежды Сергеевны, аппарате. Смотрели долго и внимательно. Доктор во время процедуры подозвала Надежду Сергеевну и что-то ей показала. Я понял – не все в порядке. И не ошибся.

У меня обнаружилась аневризма сердца, причем, наверно, для устрашения, с тромбом внутри. Заключение Надежды Сергеевны было резким и безапелляционным: нужна операция, и как можно скорее. Жизнь моя может прерваться в любой момент. Но так как эта операция у меня будет повторная, а в России пока еще не умеют делать повторные операции на сердце с удовлетворительной вероятностью выживания, то ее нужно делать за границей. Если в Москве был снят пистолет с предохранителя, то Надежда Сергеевна уже взвела курок. “Ну что ж, придется воспользоваться нашей возможностью оказаться в Америке”. – “А когда вы сможете уехать?” – “Примерно через 4-6 месяцев”. – “Это очень долго. Вы должны немедленно написать в ту больницу, где вам делали операцию, все объяснить, чтобы они были готовы к вашему приезду и выезжать, если удастся, до окончательного оформления вашего права на постоянное жительство”. – “Насколько мне известно, это невозможно, но я постараюсь дожить до нашего отъезда.” Вопрос был решен. Это произошло примерно через неделю после нашего возвращения из Москвы.

Вопрос, действительно, был решен, но другие вопросы, порожденные им, тяжелые, по сути дела, неразрешимые, давили на психику и требовали решения. Как можно уехать, скорее всего, навсегда, от своего сына; как можно уехать из родной страны, от всего близкого, понятного; как можно и на кого оставить любимых членов нашей семьи, котов Зайчика и Белого, они ведь даже не представляют, что их ожидает; как собрать минимум необходимых денег и при этом дать возможность нашим детям жить немного лучше и легче, чем они живут сейчас? Зачем, во имя чего мы должны ломать свою жизнь и, возможно, жизнь дорогих нам существ? Но на все вопросы звучал тривиальный ответ – во имя жизни, твоей жизни. Сказать, что меня лично устраивал такой ответ, – я не могу. Не буду говорить, что возникшая угроза моей жизни меня не беспокоила. Но я не умирал, а что будет дальше, сколько отпущено – кто знает. А назад.

И вот тот же самый Миша бросает нам спасительную соломинку: “Папа и мама! Давайте считать так, что вы едете в Америку временно. Сделаете операции, подправите, сколько можно, свое здоровье, кое-что увидите, и, пожалуйста, возвращайтесь назад”. Хотя такое благостное решение мерцало и в наших головах, но, произнесенное вслух, оно выполнило свою терапевтическую роль: да, мы едем, но мы вернемся.

В конце августа нам стало известно, что наши документы уже в Москве, в МОМе (Международной организации помощи мигрантам), и для их получения необходимо только предъявить заграничные паспорта и авиабилеты. Я пошел в районный Отдел виз и регистраций, который располагался совсем рядом с нашим домом, и записался на прием для сдачи документов. Надо было заполнить анкеты и ждать вызова примерно неделю. Перед тем как отойти от девушки, служащей ОВИРа, я подумал, а не стоит ли сейчас, вроде подходящий момент, решить вопрос с моим днем рождения и записать в загранпаспорте дату, соответствующую дате свидетельства о рождении, т. е. 1 июня? “Девушка, вы знаете, у меня при записи дня рождения в паспорте произошла ошибка, и вместо 1 июня записано 16 июня. Могу ли я вот сейчас в этой анкете записать правильную дату?” – “Что?!!” – девушка соскочила со своего стула и энергично зашла в кабинет, на дверях которого висела табличка “Посторонним вход воспрещен”.

Через 2-3 минуты она оттуда выходит. “До тех пор, пока вы в милиции не восстановите правильную дату рождения, никакого загранпаспорта Вы не получите. Ведь два дня рождения – это два разных человека”. Ругая себя последними словами, я тут же помчался в наше отделение милиции. Время еще было не позднее и, отстояв очередь, я прошел к инспектору, относительно молодой и симпатичной женщине, лейтенанту. “А чем Вы докажите, что Вы действительно родились 1 июня?” – “У меня есть свидетельство о рождении”. – “А где оно?” – “Дома”. – “Принесите, мы посмотрим”. Бегу домой и также бегом обратно.

Как обычно, приходится отсидеть очередь вторично – никого не интересует то, что я уже один раз очередь переждал, тем более что до окончания приема оставалось уже немного времени. Мне повезло, меня принимают. “Я за время вашего отсутствия посмотрела архивные материалы и выяснила, что и в предыдущем паспорте у Вас датой рождения обозначено тоже число 16 июня. Я ничего не понимаю. Покажите свидетельство. Ну, вот. Оно у вас повторное. Меня бы оно удовлетворило, если бы это был подлинник”. – “Но вы обратите внимание на дату выписки этого повторного свидетельства – сентябрь 1941. В чем смысл ваших сомнений или подозрений? Ведь мне тогда было 15 лет”. Лейтенант смотрит на меня, как на задержанного на месте преступления рецидивиста. “А кто вас знает с вашими хитростями. Мне кажется, что это дело нечистое. Вот через месяц выйдет из отпуска начальник паспортного стола, и мы пошлем запрос в Ростовский ЗАГС. После этого решим вопрос и с датой, и с паспортом вообще”. Я в ужасе: ни о каком скорейшем отъезде, получается, не может быть и речи. В лучшем случае задержка будет два месяца.

Я понял, что сам расставил для себя две ловушки: в ОВИРе и в милиции. Ведь если в назначенный день я принесу документы в ОВИР и попаду к той же самой девушке, или она просто меня увидит, то документы у меня не примут. Но если даже в ОВИРе я проскочу, то сам загранпаспорт вряд ли проскочит милицию, мимо моей “хорошей” знакомой лейтенанта, тем более, что она, когда искала мои документы, должна была запомнить мою фамилию. Меня, правда, успокоил сын. Он сказал, что я должен идти в ОВИР в назначенный день, “никто тебя не запомнил, никому это не надо, и все пройдет нормально”. Делать было нечего, и мы с Нонной пошли. Та девушка сидела на своем месте и я, все время, пока мы находились в приемной ОВИРа, либо отворачивался, либо прикрывал лицо папкой с бумагами. Сдали документы и ушли.

Через неделю после сдачи документов мне позвонили и сказали, что выезд на постоянное место жительства в Соединенные Штаты Америки нам разрешен, и я могу прийти за загранпаспортами.

Последние недели и дни я усиленно, но мало результативно занимался распродажей всякой мелочи, был на работе и там попрощался с небольшой группой еще работающих моих старых сотрудников, расчищал свой гараж, съездил на дачу. За несколько дней до отъезда приехал попрощаться из Ульяновска мой товарищ Миша Туровер. Никто не мог предполагать, что эта наша встреча действительно станет последней. Вместе с ним и двумя другими друзьями, Сашей Бомашем и Марком Гитманом, посидели один вечер. О своих ощущениях и настроении мне трудно сказать что-либо определенное. Может ли человек одновременно испытывать горе и радость, чувство утраты дорогого и приобретения чего-то необычного, понимая при этом, что все, что он сейчас видит – это в последний раз, хотя, вроде бы, есть надежда на возвращение и прочее? Оказывается, может.

Намеченный минимум денег мы набрали в результате продажи вещей, старенькой (18 лет) автомашины и получения Нонной денежной компенсации, как жертвой Холокоста. Кроме того, Марина, дочь Инны, сообщила, что оплатит один билет, а Миша добавил то, чего все еще не хватало до рассчитанного мною минимума.

Мы взяли билеты на рейс Петербург-Бостон компании “Люфтганза” с пересадкой, но без переноса багажа, во Франкфурте-на-Майне. О перелете можно было бы не говорить, если бы не два происшествия. Первое произошло между Петербургом и Франкфуртом. Нам подали обед и на тележке, как обычно, предложили любую выпивку. Я решил быть максимально благоразумным и выпил всего лишь стаканчик красного вина. Чувствовал себя нормально, но потом захотелось спать. Все развивалось очень быстро, и я на какое-то время оказался в бессознательном состоянии, устроив свою голову на плече соседа справа. Паника, жена дает мне какие-то лекарства, и я не сразу, но прихожу в себя. Такого со мной еще никогда не бывало. А Нонна успела подумать, как она будет возвращаться в Петербург уже одна.

Второе происшествие имело место в аэропорту Франкфурта. После выгрузки из самолета мы оказались в одном из помещений аэропорта, и я стал спокойно ждать объявления о посадке на самолет до Бостона. Прошло какое-то время, я начал понемногу волноваться. Наконец, выяснил, что посадка на бостонский самолет будет производиться совсем из другого здания и что туда пройти пешком невозможно, а надо воспользоваться каким-то специальным транспортом. Хотя с собой вещей было немного, но они все же были, мы с ними начали бегать и узнавать, узнавать и бегать, пока не нашли несколько маленьких вагончиков без локомотива и проводников. Эти вагончики нас доставили в нужное место, и мы буквально в последний момент погрузились в самолет.

Кстати, несмотря на недавнее приключение с выпивкой, мы с Нонной, пролетая над океаном, с большим удовольствием попили вкуснейшего немецкого пива. Потом Нонна говорила, что она перелета как такового не почувствовала и не заметила. В аэропорту Бостона нас встречали Володя Фрейзон и Женя Ельяшкевич, каждый на своей машине, хотя вещей у нас с собой было совсем немного – все по тем же рассказанным выше соображениям.

Через несколько дней после приезда (думаю, что не позже чем через два-три дня) Нонна, Володя, дочь Володи, Лена, и я пошли в Social Security. В России такой организации нет. SS выполняет много функций, в том числе, таких далеких друг от друга российских организаций как собес, загс, паспортный стол милиции и ряд других. В том числе каждому человеку присваивается номер SS#, один единственный на всю жизнь. В офисе SS нам выдали анкеты, и наши американцы тут же начали их заполнять. Я не помню, кто из них заполнял мою анкету, а кто Ноннину. Для заполнения анкет они взяли у меня загранпаспорта и прочие документы. Нам сказали, что SS# вышлют по почте в самое ближайшее время. Так и произошло. (Кстати, в Америке по почте высылают любые документы, самые важные, например, паспорта, права водителей и даже денежные чеки.) Номера мы получили, но еще до этого я понял, что наваждение будет продолжаться: по компьютерам Америки начал курсировать новый вирус – “16 июня”.

Сколько раз можно проявлять безответственность? Что мне стоило сказать Володе или Ляле: “Не обращай внимание на то, что записано в паспорте, а проставь дату 1 июня”. Ведь служащие SS даже в руках не держали наши паспорта – им это было не нужно. Маленьким оправданием моей несобранности может быть только то, что я находился в достаточно возбужденном состоянии – это, пожалуй, можно и не объяснять. Мне ничего не оставалось, как дать себе слово забыть число “16” и везде и всегда писать число “1”. Так я и делал: на протяжении всего моего пребывания в Америке я ни разу не нарушил этот зарок. А данные о дне рождения приходилось и приходится писать бесчисленное число раз. На каждом application обязательно есть графа Birthday, и я уверенно писал 06/01/26 – такая в Америке последовательность в написании даты: месяц-день-год. За это время я получил помимо SS# еще Medicate – медицинскую страховку, SSI – ежемесячное пособие, получил квартиру, купил машину, получил водительские права, записался в три библиотеки, сдал экзамен в колледж, десятки раз посещал медицинские учреждения и ни разу не сбился. Все вроде нормально.

Но прошлым летом я начал получать счета для оплаты после посещения госпиталя, врача, аптеки. Я понял: что-то произошло с моим Medicate’ом. Попытался выяснить, в чем дело, но эта задача оказалась не простой, главным образом, из-за моего, далеко не блестящего, английского. Наконец, меня связали со службой страхования госпиталя, который нас обслуживает. Там выяснилось, что в моем страховом деле обнаружены две ошибки: неправильно записан домашний адрес и. неправильно записан день рождения. Что я должен делать? Связаться со службой Medicate города и исправить ошибки.

Связаться по телефону с клерком, ведущим мое дело, не удалось, несмотря на то, что я звонил десятки раз. А счета все шли и шли. И, должен сказать, в них фигурировали немалые суммы: и 100, и 200, и 1500 долларов. Настроение портилось, но ничего не получалось. Мне удалось узнать телефон русскоговорящей сотрудницы этого заведения по имени Наташа. Она подтвердила причину прекращения функционирования моей страховки и посоветовала послать по факсу копии договора о съеме квартиры и английского перевода свидетельства о рождении. Факс мне обошелся в 3 доллара, и я стал ждать.

Проходит несколько дней, и я опять получаю счета. Опять пробиваюсь к Наташе. Она смотрит данные в компьютере и говорит “Да, Ваш факс получен, место Вашего проживания исправлено, но дата рождения оставлена та же, 16 июня”. – “Что делать дальше?” – “Не знаю. Попробуйте копию свидетельства о рождении послать по почте”. Я это делаю, и в конверт также вкладываю короткое письмо с просьбой исправить день рождения в соответствии со свидетельством о рождении. А счета идут и идут. Я жду. Проходит некоторое время, и я получаю из службы письмо, в которое были вложены отосланные мною документы с единственной отметкой “Received July 06 2001”. Я считаю, что все, слава Богу, завершилось, жизнь стала немного веселее. Вроде даже перестал бояться почтальона.

Однако через несколько дней приходит очередной конверт с очередным счетом. В чем дело, почему? Или у них возникли какие-то подозрения, но какие? Опять я пробиваюсь к Наташе, она опять смотрит в компьютер. “Вы знаете, я сама ничего не понимаю. День Вашего рождения исправлен. Вместо 16 июня поставлено 6 июня. Почему? Может, имеет смысл Вам подъехать?” Офис помещался в другом городе, машины у меня еще не было и я решаюсь на последнюю попытку. Вкладываю в конверт вернувшиеся документы, пишу еще одно письмо и очень вежливо предлагаю им быть более внимательными. Через 3 дня получаю от них письмо с теми же злополучными документами, но на обороте одного из них от руки написано “717-01 OK Change of Date of Birth converted”. Вот и все. Во всяком случае, так бы очень хотелось думать. Но мое формальное превращение в американца еще не завершилось. Мне еще предстоит получение таких важных документов, как green card и американский паспорт, в которых дата дня рождения стоит на первом месте. А как себя проявит вирус?

Мы оказались в Америке в условиях не совсем обычных, не совсем благоприятных – рентовую квартиру нам не сняли. Однако на улице мы не оказались. Женя Ельяшкевич договорился со своим знакомым, живущем в соседнем с ним доме, о временном неофициальном съеме его квартиры на два месяца. Мы с Нонной были очень довольны этой первой американской квартирой – двухкомнатная, но по американским обозначениям one bedroom, односпальная. Однако время летит быстро. Наш хозяин, переехавший на это время к своей подруге, категорически не хотел продлевать наше у него пребывание – его нетрудно было понять, это было небезопасно. За это время я успел, прежде всего, с помощью Володи, подать более десятка applications в различные субсидированные дома Бостона и его окрестностей. Предположительные сроки поселения в такие дома измерялись годами, в лучшем случае, шестью месяцами. Что делать? Было такое ощущение, что ты бежишь по рельсам и не можешь с них сойти, а где-то, пусть далеко сзади, но уже появился поезд. Я начал развешивать по всей округе – на улицах, в магазинах – объявления о снятии любого жилья, и за десять дней до истечения срока – я вроде считаюсь счастливчиком – женский голос предложил квартиру в том же доме, где мы уже жили, и тоже на два месяца. Поезд не остановился, но замедлил скорость – судьба нам дала передышку.

Я уже знал цену этой передышки и начал усиленно жать на всех, кто может ускорить наше заселение, то есть на менеджеров субсидированных домов. Что-то начало получаться, но времени все равно не хватало – поезд стремительно приближался. Еще немного, и мы можем оказаться. на улице. Но до этого не дошло. В начале января нас пригласили посмотреть квартиру в одном большом доме под названием Франклин и одновременно квартиру в Нидоме (Needham). Во Франклине квартира оказалась двухэтажной: гостиная и кухня на нижнем, а спальня с туалетом – на следующем, самом последнем этаже. Причем, чтобы перейти из одной комнаты в другую, нужно преодолеть 22 ступени внутри квартиры. Мы, несмотря на большое искушение, не могли согласиться с этим предложением, и оказались в Нидоме – в городке, который находится примерно в 10 милях от центра Бостона. Все было хорошо, даже отлично, хотя квартиры в наших домах были только однокомнатные, с комнатой, перегороженной шкафом. Имелась небольшая кухня со своим окном, вместительный closet (кладовка) для одежды и нормальная ванная комната с туалетом.

Итак, мы стали обладателями собственной квартиры. Как подсчитал Женя, это случилось на сотый день нашего пребывания в Америке. На 125 день, опять же по подсчетам того же Жени, мы стали владельцами автомашины. Для этого, правда, пришлось одолжить деньги у Жени и Инны, они это сделали легко, можно сказать, даже с удовольствием. Также хочу сказать, что в обоих этих событиях большую роль сыграл Егор Карасик. Он и его жена, Валерия, и поныне остаются для нас близкими и внимательными друзьями.

Все. Ускоренное устройство в Америке завершилось. Начиналась весна 2001, а с ней, никуда не денешься, мой день рождения, круглая дата. Сопротивлялся я слабо, надо было, конечно, категорически возражать, но жене очень хотелось устроить праздничный ужин, тем более, что помещение для этого в наших домах имелось – так называемая, community room. Это событие, кроме того, давало нам повод как-то отблагодарить всех, кто нам помогал “осваивать” Америку.

Короче говоря, юбилей надвигался неотвратимо, и он состоялся. Я не буду говорить о столе – в Америке это не проблема. Я не буду говорить о хвалебных речах – их не было. Но было нечто другое, и это, пожалуй, самое интересное, что отличало мой юбилей от всех юбилеев, на которых мне пришлось побывать. Все как будто сговорились. Началось, правда, с доброго поэтического поздравления Юры Рихтера, но этот тон тут же сменила моя сестра, Инна, которая без всякой улыбки рассказала, какой я был тяжелый мальчик в детстве, как я мучил ее и моих родителей, а когда я подрос, то характер мой не изменился, и она хорошо помнит, как на меня жаловались отдыхающие, когда мы жили и работали в доме отдыха под Ташкентом.

Эту тему с удовольствием подхватил мой двоюродный брат, Володя, который младше меня на четыре года. Он тоже говорил о моем зловредном характере и очень красочно рассказал о случае, он действительно был, когда я, отнимая у него пистолет, чуть было не застрелил мою маму и за это получил пощечину. В заключение мой главный друг Женя сообщил с интересом слушавшей аудитории, что вообще главные мои приятели – люди уголовного мира, и это, пожалуй, многое объясняет.

Но самое интересное то, что моя Нонна, обычно очень активно пропагандирующая мои достоинства, на этот раз даже не открыла рот. Ну, а что я? Я что-то промямлил о том, что все же, хотя для этого были все основания, уголовником я почему-то не стал. А вообще меня все время подмывало стать плагиатором и повторить слова незабвенного Паниковского: “Не бейте меня, я хороший”.

Я совершенно не согласен с Чебурашкой, когда он поет “К сожаленью, день рождения только раз в году”.

Не проходите мимо

Есть одна особенность, а может быть, просто человеческая потребность, присущая всем эмигрантам, особенно пожилым – это стремление не быть одиноким, иметь возможность общаться и, прежде всего, общаться с людьми тебе понятными и заинтересованными. Однако взрослый человек из собственного опыта отлично знает, что образовать такой круг общения из новых знакомых очень трудно, практически невозможно. Хотя нормальный эмигрант, и я в том числе, неустанно делает такие попытки.

Эта проблема имеет только одно проверенное решение – оказаться среди родственников и старых, из прежней жизни, друзей. Много эмигрантов, к их счастью, оказались именно в таком окружении. Нам тоже повезло. У моей жены родной брат живет в Нью-Йорке, моя родная сестра живет там же, у нас в Америке живут несколько человек из двоюродных братьев и сестер, племянников. Мы имеем в Америке, правда, не очень много, друзей и знакомых по учебе и работе в России. И среди новых знакомых оказались люди, к которым мы испытываем искреннюю симпатию и, нам кажется, что это взаимно. Однако нельзя, к сожалению, сказать, что уровень наших отношений и с родственниками, и со знакомыми соответствует нашим ожиданиям. Но, что поделаешь, все говорят, что это закономерно. Закономерно потому, что процесс отчуждения между людьми, как мне кажется, имеет общие корни с отчуждением от прошлой жизни.

Перечисляя наших близких в Америке, я не назвал главного среди них – в Бостоне вот уже третий год живет наш родной и единственный внук.

Алеша родился 22 июня 1981 – день в день сорок лет спустя начала войны. Так получилось, что на следующий день после его рождения мы с Нонной отправились в морское путешествие до Риги и обратно на теплоходе “Балтика”, на том самом, на котором Хрущев в середине пятидесятых приплыл со своим историческим ботинком на сессию ООН в Нью-Йорк. Все наши мысли были, конечно, в роддоме: как там наш внучок? Нонна по всем рижским магазинам искала подарок для новорожденного и выбрала, несмотря на мои возражения, огромную лошадь-качалку, чем привлекла внимание не только рижан, но даже команды теплохода.

Родился Алеша в семье нашего сына, Миши, не сразу, как это обычно бывает в молодых семьях. И папе, и маме было в это время уже под тридцать, а их стаж замужества уже превышал шесть лет. Мальчишка был очаровательный: маленький носик, белые волосики, хотя первоначально их было не очень много, голубые глаза, чисто славянский тип – весь какой-то светлый. На папу он был совсем не похож, но на меня. Несмотря на мой сугубо еврейский вид, большой нос и почти полное отсутствие волос. Хотя последнее обстоятельство, возможно, только усиливало сходство. А это сходство было настолько разительным, что даже родители не скрывали своего удивления. Что же касается посторонних людей, то не было ни одного человека, который, посмотрев на фотографию или оригинал, не открыл бы от удивления рот. Один наш сосед по даче прямо сказал мне: “Он похож на вас до неприличия”. На работе я тоже замечал, что некоторые, особенно женщины, после демонстрации Алешиных фото смотрели на меня как-то хитро-подозрительно, а их высказывания были не всегда достаточно аккуратными.

Прямо скажу, бабушкой и дедушкой мы были далеко не идеальными. Мы оба работали, жили с детьми в разных районах, но, скорее всего, дело было не в этом. Примерно такими же, несколько отстраненными, были две бабушки и один дедушка для нашего Миши. В то же время, моя мама для другого внука, вернее внучки, дочери моей сестры, была стопроцентной бабушкой. То есть у нас с Нонной не было ни положительного примера, ни, возможно, генов, чтобы стать “сумасшедшими” бабушкой и дедушкой. Тем не менее, мы Алешу очень любили и старались видеть и общаться с ним как можно чаще. После работы мы достаточно часто приезжали на Искровский проспект, где в то время жили наши дети, чтобы погулять с Алешей. Хорошо помню, как Алешенька провожал глазами каждый фонарь и автомобиль, мимо которых он проезжал, как требовал, чтобы ему еще и еще раз показывали: “Ай-яй”, трамвай. Чувствовалось, что мир он познает с большим интересом.

Ему только-только исполнился год, когда из-за недосмотра, общего недосмотра, произошел несчастный случай. Это было в июле 1982. К нам в гости приехала из Москвы моя сестра, Инна, и мы решили поехать на нашу дачу, где в это время жили Зоя Павловна, мать Тани, и Алеша. Я накануне купил эстонское оборудование для финской бани и этим же рейсом повез его на дачу. Приехали, выгрузились, восторженные крики моей сестры: “Ах, какой замечательный мальчик”. И после этого женщины начали обсуждать какие-то очень животрепещущие проблемы, а я срочно поднялся на второй этаж изучать инструкцию по установке бани – вероятно, за мной кто-то гнался.

Алеша же оказался предоставлен сам себе, чем он и “умело” воспользовался. Он вышел на крыльцо, которое заканчивалось крутыми ступеньками без перил и опиралось на каменные плиты. И упал вниз головой прямо на каменные плиты. Я помню его страшный крик. Он ударился головой, а край плиты срезал ему кончик носа. Слава Богу, не до конца, но очень глубоко. Мы как могли закрепили этот кончик, но необходима была срочная квалифицированная хирургическая помощь. Помчались в ближайший городок, в Кировск. Там не взялись за тонкую косметическую операцию. Решаем ехать в Ленинград, гоню, не обращая внимание на скорость. Алеша ведет себя удивительно спокойно, как будто все понимает, понимает, что мы хотим помочь ему. Направляемся в центральную детскую больницу Ленинграда, больницу имени Раухфуса. Но и здесь нас ждет неудача, причину отказа не помню, но зато нам там сообщили адрес больницы, где нам точно помогут, на Васильевском острове. И там сделали операцию, сделали хорошо. Таня со слезами в голосе сказала: “Ничего, сыночек, много девочек будут целовать твой хорошенький носик”. Сейчас шрам практически не заметен.

Алеша был очень спортивным мальчиком. Он был хорошо сложен и имел все данные преуспеть во многих видах спорта. Едва он начал ходить, как освоил и санки, и лыжи, и коньки и готов был кататься с утра до вечера. Однажды, когда ему было лет пять-шесть, мы, бабушка и я, оказались вместе с ним на катке в Павловске. Там его заприметила одна молодая женщина, оказавшаяся мастером спорта. Она взяла его за руки и долго, с большим удовольствием проходила круг за кругом, под недавно появившуюся дурацкую песенку, гремевшую из репродукторов, с бесконечно повторяющимися бессмысленными словами припева: “А для этого нужна соковыжималка.” Алеша рано научился плавать, а с отцом начал играть в большой теннис.

К сожалению, его спортивный азарт не нашел достаточной поддержки у родителей, товарищи тоже мало интересовались спортом, и в результате, школьные и институтские годы у него прошли без очень важного тесного соприкосновения со спортом. Он был спокойным, не капризным, но достаточно нетерпеливым мальчиком. Однажды мы втроем поехали на аттракционы, которые были устроены в Таврическом саду. К каждому аттракциону стояла очередь, подчас немалая. И каждый раз Алеша чуть не со слезами шептал: “Ну, когда же, когда же?”.

Почти каждое лето в дошкольные годы он проводил на нашей даче либо с мамой, либо с бабушкой Зоей. На его глазах прошли все этапы строительства дома и освоения нашего дачного участка. Он был свидетелем моего строительного азарта и, показывая в ту сторону, где я приколачивал доски, говорил: “Дедушка аботает омко”. Когда он оставался с бабушкой Нонной, то взаимоотношения у них были чисто товарищескими, на равных. Однажды, во время какой-то чрезвычайно интересной для него игры, Нонна останавливается и говорит, что ей надо срочно зайти в дом. “А зачем?” – “Мне надо”. – “Ну, зачем?” – “Пописать”. – “А ты писай в штаны”. Таков был совет бывалого.

В другой раз он играл с бабушкой в мяч, и мяч куда-то откатился. Реакция Алеши была мгновенной: “Бабушка, а ты умеешь играть в дочки-матери? Умеешь? Ну, тогда ты будешь дочкой. Дочка, пойди и принеси мячик”. Он к нам относился тепло, скорее всего, с любовью. В пятничный вечер, по окончании рабочей недели, мы c Нонной приезжаем на дачу. Впереди два замечательных дня отдыха, работы и общения. Нас встречает Таня или Зоя Павловна. Мы заходим на участок, подходим к дому и собираемся повернуть направо, к крыльцу, как из торцевого окна комнаты, в которой жили наши постоянные гости, раздается Алешин призыв: “Не проходите мимо.”

Полного единения в принципах воспитания детей между родителями и старшим поколением обычно не бывает. Так было и в нашей семье. Не потому, что мы видели что-то очень неправильное, нехорошее, но нам было непонятно, почему Алеша мало занимается спортом, почему у него практически нет друзей. На эти и другие вопросы Миша отвечал, что это его сын, и он будет его воспитывать так, как он найдет нужным. А основной его принцип воспитания – это максимальная самостоятельность ребенка, отношение к нему, как к взрослому человеку. И очень важен пример родителей. Что тут возразишь? Наш Миша – умный человек, писатель, он не раз критически высказывался о том, как мы его самого воспитывали, и для этого у него были все основания. Кроме того, Алеша действительно был нормальный мальчик, доброжелательный, он с охотой и достаточно активно и тактично, не как ребенок, участвовал в домашних вечерах, которые часто устраивали родители, и на которых бывало немало писателей и поэтов, интересных и умных людей.

Алеше пришлось учиться в нескольких школах. Как сейчас вижу его немного растерянный вид, когда мы, родители и я, привели его в первый класс, в школу, которая располагалась неподалеку от их дома. Во втором или третьем классе Алеша проявил своеобразный интерес к девочкам. Однажды он рассказал бабушке, что написал девочке записку: “Я тебя люблю, но ты – дура”. Бабушка удивилась: “А почему ты так написал?” – “А нам учительница сказала, что всегда надо писать и хорошее, и плохое. Но я такие записки написал сразу нескольким девочкам”. В дальнейшем, выбор Алешиной школы определялся не ее географическим местом, а уровнем преподавания и требований: все выше и выше. Алеша справлялся со все возрастающими трудностями, учился в основном на пятерки, но, мне кажется, не очень легко. Думаю, прежде всего, из-за своей обязательности. И когда он попал, это было вроде в шестом или седьмом классе, в самую лучшую школу Ленинграда – классическую гимназию с университетскими преподавателями, родители были вынуждены через некоторое время его оттуда забрать: слишком много сил и нервной энергии ему пришлось тратить.

Однако самая последняя школа тоже была высокого уровня с углубленным английским и вторым языком – французским. Здесь его родители оказались куда более дальновидными, чем мы с Нонной, по каким-то дурацким соображениям не пославшими Мишу учиться в английскую школу.

В шестнадцать лет Алеше предстояло определиться со своей национальной принадлежностью. У Алеши было право свободного выбора – мама была русской. Он и выбрал национальность своей матери. Мне, почему-то, думалось, что он сделает другой выбор, но поэтому поводу у нас с ним не было ни одного разговора. В отношении фамилии получилось не совсем то, что желает и старается обеспечить глава любой семьи. Вместо нашей фамилии Штеренберг, он выбрал только ее вторую часть Берг. То есть литературный псевдоним своего отца, привычный ему с раннего детства, Алеша сделал своей фамилией – более благозвучной, чем длинная еврейско-немецкая фамилия. А наша фамилия после этого стала обреченной.

Вопрос о выборе специальности и высшего учебного заведения решался почти автоматически. Конечно, Алеша хочет быть филологом и, конечно, учиться в университете. Лето 1998 мы с Нонной, уже пенсионеры, постоянно жили на даче, но все наши мысли были в городе – Алеша сдавал вступительные экзамены в Петербургский университет. Как когда-то сводок Совинформбюро, мы ждали сообщений с “фронтов экзаменационных битв”. Но, в отличие от военных сводок первой половины войны, победы следовали за победами. По телефону, что находился около нашего дачного магазина, нам радостно сообщали: пять, пять, пять и только одна четверка. Наш Алеша стал студентом университета!

Творческие способности Алеши проявились рано, можно даже сказать, очень рано. Какие были побудительные причины, точно никто не знает, но в шесть лет он сел писать. роман. Писал он печатными буквами, а потом, по мере заполнения листов, просил свою маму перепечатывать, но строго следил, чтобы ничего не изменялось, разве только разрешал исправлять грамматические ошибки. Ему незадолго до этого прочитали “Три мушкетера”, и впечатление от книги, по-видимому, было очень сильным. Настолько сильным, что ему захотелось творчески, но с позиции ребенка, отобразить захватывающие события книги в понятном ему мире с понятными взаимоотношениями между героями, в том числе с элементами любви.

Роман он назвал “Вперед, д’Артаньян”, объем его оказался около тридцати машинописных страниц и, что самое удивительное, он получился! Все люди, которым довелось прочитать или прослушать это произведение, получали большое удовольствие и, как правило, смеялись и удивлялись. Совсем недавно, на моем семидесятидевятилетии (даже в написании эта цифра отвратительна) мы почитали несколько страниц из “Вперед, д’Артаньян”, и все слушатели держались за животы, но больше всех смеялся присутствовавший при сем автор, Алеша, теперь докторант Гарвардского университета. Объективность моей оценки первой литературной работы Алеши подтверждается тем, что она через несколько лет после написания (Алеша тогда уже находился в отроческом возрасте), была опубликована с интересными иллюстрациями в детском журнале “Ябеда”, издаваемом в Риге.

Примерно к этому моменту времени завершился и этап, будем надеяться первый, стихотворной деятельности Алеши. Стихи он начал писать с десятилетнего возраста, и его стихи, по оценкам специалистов, были интересными, к ним очень уважительно относились многие из литературного окружения отца поэта, в том числе, классик постмодернистской поэзии Елена Шварц. Честно признаюсь, что я стихи Алеши, как и другие стихи этого направления, не понимал и не воспринимал, хотя и очень гордился своим внуком. Однажды я принес несколько его стихотворений на работу, и все, кому я их показал, заявляли мне, что я их мистифицирую, что такие стихи мальчик написать не может. Однако сам Алеша отнесся к своему поэтическому творчеству в период возмужания весьма равнодушно, и, видимо, по этой причине он, как поэт, сделал остановку, хочется надеяться, временную.

Последним творческим этапом у Алеши была его работа в студенческие годы корреспондентом газеты “Коммерсант-Ъ”. Газета очень серьезная, одна из самых независимых в России, и писал Алеша на далеко не простую тему – о культуре. Редакции его статьи нравились, и почти все они были опубликованы.

Еще на начальных курсах обучения Алеши в университете я, со своей обычной назойливостью, несколько раз говорил ему азбучные истины о том, что надо как-то проявить себя в университете в творческом плане, обратить на себя внимание преподавателей, написать научную статью. Это может помочь в получении интересной работы и, чем черт не шутит, продолжить образование за границей. Алеша соглашался, говорил о намерении написать историко-литературный очерк о войнах России на Кавказе, даже встречался с известным в Петербурге историком Яковом Гординым, но реально ничего не написал. Хотя по тому интересу, который он, еще будучи школьником, проявлял к моим устным рассказам об Америке, я себе представлял, что заграница ему далеко не безразлична. Учился он неплохо, но я его понимал так, что рассчитывать на что-либо неординарное по окончании университета не приходится.

После нашего переезда в Америку, после того, как мы окончательно поняли, что обратного пути нет, нам, как и всем нормальным людям, захотелось повидаться с самыми близкими, оставшимися в России. Миша сказал, что просто так в Америку он не поедет, но не исключен его приезд по приглашению какого-либо американского университета. В конце 2000 года, уже после нашего отъезда, он в Хельсинки защитил докторскую диссертацию, был теперь доктором философии, а известность его, как писателя и автора многих литературоведческих и публицистических работ, пришла к нему значительно раньше. Ну, что ж, попробуем тогда пригласить Алешу.

Начали мы этим заниматься примерно через год после нашего переезда, то есть уже после 11 сентября 2001. Вызвать в это время в Америку кого-либо, а особенно молодого человека, было очень трудно, практически невозможно – консульство всем отказывало в визах. Миша пытался что-то выяснить приватным образом, после чего мне по телефону сказал: “Папа, дело на 100% безнадежное”. Но как можно было не попытаться. И мы послали вызов Алеше. Чудо не произошло, ему отказали. Что делать? Одна соседка посоветовала обратиться к сенатору нашего штата. Одним из двух сенаторов штата Массачусетс был и есть Эдвард Кеннеди, брат президента Джона Кеннеди. Вот ему я и написал письмо с просьбой оказать содействие, обрисовав наше эмигрантское положение, как положение одиноких и не очень здоровых людей. Примерно через неделю после отправки письма Кеннеди Алешу в Петербурге зовут к телефону и предлагают явиться в американское консульство для прохождения интервью на предмет получения визы. “А какой смысл, ведь я у вас был, совсем недавно, и мне отказали”, – без тени сомнения и удивления заявляет Алеша. “Ну, знаете, если вам не нужна американская виза, то можете и не приходить”.

Визу ему дали без какого-либо интервью и вообще разговора. О том, что Алеша получил визу, я, прежде всего, узнал из письма петербургского американского консула сенатору Кеннеди, копию которого мне в тот же день переслала канцелярия сенатора. Консул писал, что ему доставило большое удовольствие выполнить просьбу сенатора. Вот так работает американская бюрократия.

Радость была большая. Для того чтобы ее испытать в полной мере, я потребовал, чтобы все Алешины американские расходы, в том числе перелет, были оплачены мною. Миша с трудом, но согласился. Алеша закончил четвертый курс университета и в начале июня 2002 вылетел в Нью-Йорк. Так получилось, что в это же время, по предварительному уговору, к нам из Израиля должны были прилететь сын моего друга Лени, нами любимый и уважаемый Рома, со своим сыном Ильей. Квартира у нас была небольшая и, чтобы не портить впечатление ни от встречи, ни от Америки, мы предложили Алеше ознакомительную часть его путешествия выполнить вначале в Нью-Йорке. На что он с удовольствием согласился. Тем более что реальную помощь в этом деле ему могла оказать Нелла, жена Юры Рихтера, работающая в туристическом агентстве. Помимо знакомства с самим Нью-Йорком, Алеша побывал с экскурсиями в Вашингтоне и на Ниагарском водопаде, где он даже умудрился погулять по канадской стороне. Как всегда, самым гостеприимным оказался Юра Рихтер, который не только пригласил Алешу жить у него, но и подарил ему поездку в казино в город Атланта. Алеша повидался и с нашими родственниками, в том числе с Инной, Мариной и Леночкой, причем Леночка поездила с ним по городу и они побывали в Колумбийском университете, где он сделал первую разведку боем. Всем родственникам он очень понравился.

И вот я выворачиваю на хайвэй, на дорогу №95, и мчусь на автобусную остановку. Встреча состоялась. На две недели нас стало трое, а это не только не мало – это было здорово. Алеша не проявлял большого, а если точнее, то никакого желания продолжить ознакомление с Америкой и даже с Бостоном, и этим качеством, слабой любознательностью, он был похож на своего отца. Мы с ним поездили по близлежащим окрестностям, по магазинам, но купить ему что-либо было трудно – он от всего отказывался. Правда, он с охотой поехал в Провиденс, к Нонниной племяннице Вике. Помимо прочего его интересовал ее опыт поступления в докторантуру американского университета. И этой задаче он посвятил большую часть своего пребывания в Бостоне.

Через одну знакомую Миши Алеша вышел на двух профессоров Гарвардского университета и договорился о встречах. Встречи состоялись, разговоры были серьезными, профессиональными, в результате которых он понял, что понравился. Но, главное, он понял, что при выполнении всех формальных процедур, при успешной сдаче экзаменов и при благоприятных конкурсных обстоятельствах, он через год, по окончании Петербургского университета, может стать докторантом самого знаменитого в Америке, и не только в Америке, Гарвардского университета.

После отъезда Алеши мы еще сильнее почувствовали то, что мы опять только лишь вдвоем. Некоторые места в Бостоне стали для меня как бы “святыми”. Когда я проходил мимо Блокбастера, я невольно вспоминал, как мы с Алешей там выбирали кассеты с фильмами, вспоминал поездку в парк Велсли, в магазин Костко. Но радость, как и удача, как, кстати, и неудача, не приходят в одиночку – этот афоризм я уже использовал. Примерно через месяц или полтора после Алеши мы встречали Мишу. Он приехал по приглашению того же Гарварда сделать доклад по одной из тем, рассмотренных в его диссертации. Миша, так же как и Алеша, Америку начинал и кончал в Нью-Йорке. Но, в отличие от Алеши, он не побывал ни на одной иногородней экскурсии.

Я поехал с ним на заседание кафедры славистики, слушал его доклад. Доклад был встречен с интересом, очень доброжелательными были прения – обращаю внимание, что все говорили по-русски, лишь некоторые с небольшим акцентом. В общем же, все мало чем отличалось от обстановки на наших российских кафедрах. Уже позже Мише было сказано, что он мог бы быть привлечен к более тесному сотрудничеству с кафедрой славистики.

Почти все время, что Миша прожил у нас, в Needham, а это было около двух недель, он просидел дома, за компьютером. Он имел ежедневный контакт с Алешей, связывался со своими знакомыми профессорами американских университетов, корректировал русский текст научной работы-реферата Алеши, одного из обязательных элементов для поступления в докторантуру. Короче говоря, он все свое американское время посвятил Алешиным делам. Даже когда он поехал на сутки к Вике, в Провиденс, то и там он договорился с Морисом, мужем Вики, американцем, чтобы тот прочел и откорректировал, как носитель языка, Алешин реферат, написанный уже на английском языке. Расставаться с Мишей было совсем нелегко, но забрезжила надежда, что в обозримом будущем один родной человек окажется неподалеку от нас.

Миша оставил мне список рассылки Алешиных документов: несколько, порядка пяти, американских университетов. Здесь мы следовали общепринятому в Америке принципу поступления в высшие учебные заведения – одновременно подавать документы в несколько, чтобы, во-первых, уменьшить вероятность непоступления, и, во-вторых, чтобы иметь возможность выбора при благоприятном развитии событий.

Год – срок не маленький, но пролетает он быстро. Алеше предстояло за это время закончить пятый курс университета, сдать государственные экзамены, сдать два стандартных экзамена для поступления в докторантуру американского университета, отослать результаты экзаменов в те университеты, в которые ранее были направлены документы, и ждать, хотя бы один положительный ответ. Все предельно ясно, все для Алеши вроде реально и со всем он справился, но.

Алеша, еще не привыкший работать в условиях цейтнота и полагавший, что все концы свяжутся сами собой в нужное время и в нужном месте, вовремя не зарегистрировался в Петербурге для сдачи одного из английских экзаменов. Этот экзамен, как выяснилось, теперь он мог уже сдавать только в Москве, да и то во время, выходящее за пределы установленного срока присылки результатов экзаменов, да и то только если оплата экзамена будет произведена почему-то из Америки. В связи с этим ему пришлось писать письма в американские университеты с просьбой разрешить прислать документы немного позже. Разрешение такое было получено, Алеша выехал в Москву, и второй экзамен, также как и первый, он сдал очень хорошо. Наступило время ожидания, длилось оно месяц-полтора.

Алеша в это время сделал для меня важную работу. К концу 2002-го года я подготовил application – по-русски заявку – на американский патент. Патентовалось устройство, позволяющее в некоторых случаях спасать людей с верхних этажей и крыши горящего высотного здания. Написал я этот документ на английском языке, при этом руководствуясь малознакомыми мне американскими правилами его составления. Конечно, мой английский текст – это не самый лучший перевод русского текста на английский. И я попросил Алешу этот текст максимально американизировать, как минимум убрать очевидные ошибки и неточности. Алеша с охотой согласился, и наша переписка по интернету длилась несколько месяцев. В марте 2003 мой application был зарегистрирован в Вашингтоне.

В июле 2003 Алеша получает официальное письмо из Гарварда с предложением подтвердить свое согласие продолжить учебу в докторантуре Гарвардского университета. Одновременно, в случае согласия, предлагалось пройти предварительный двухмесячный адаптационный курс при полном материальном обеспечении университетом. Само собой разумеется, что Алеша на оба вопроса ответил положительно. И он об этом не пожалел даже тогда, когда через несколько дней он получил аналогичное письмо из знаменитого Стенфордского университета.

Свершилось то, о чем никто из нас раньше не мог даже и помечтать. Можно назвать это чудом, можно считать благоволением свыше, но факт есть факт. Алеша принят в докторантуру замечательного американского университета, причем не где-либо, а в городе, в котором волею судеб мы оказались на старости лет, он получает полноценную стипендию, по крайней мере, в два раза превышающую наше общее с Нонной пособие. Перед Алешей открывается перспектива полностью раскрыть свои потенциальные возможности, проявить свой характер. И никто и ничто не сможет ему в этом помешать. И мы надеемся, что так и будет.

Алеше предоставили общежитие – комнату на двоих. Мне удалось один единственный раз побывать в ней, когда я привез туда Алешу на своей машине из Needham. Однако потом выяснилось, что общежитие ему дали только на время занятий на адаптационных курсах. Для постоянного проживания в общежитии надо было подать заявку заранее, Алеша об этом не знал, но, как оказалось, он не жалел, что так получилось, так как считал, что жить в частном доме лучше. Скорее всего, он был прав, хотя я, “стопроцентный” общежитеец, предпочел бы другой вариант. Алеша успешно, с высокими баллами, закончил эти курсы, что было неудивительно, так как он действительно хорошо владел английским. Еще во время его первого приезда Вика, имеющая степень PhD (доктора философии) и полтора десятка лет постоянно, и дома и на работе, общающаяся с американцами, была удивлена тому, как в российских условиях можно было выйти на столь высокий уровень владения языком.

С квартирой у него тоже получилось неплохо: двое ребят, японец и вьетнамец, аспиранты университета, пригласили его третьим в четырехкомнатную квартиру неподалеку от университета. Оплата за комнату, конечно, выше, чем за место в общежитии, кроме того, надо отдельно платить за свет и тепло, но все это для Алеши доступно. Как там внутри, в квартире, мы не знаем, так как ни мне, ни Нонне за два года эту квартиру повидать не пришлось. Алеша категорически отказывался пригласить нас к себе в гости, несмотря на то, что мы его об этом много раз просили. Более того, он даже не захотел дать нам свой адрес, мы знаем только номер телефона.

Хорошее знание языка, умение много и плодотворно работать позволили Алеше успешно начать и также успешно продолжить совсем нелегкую учебу в чужом университете, в чужой стране, на чужом языке и совсем по другим правилам. Основная форма обучения – письменная, задают много тем, проблем, которые нужно проанализировать, исследовать и результаты представить в виде многостраничных отчетов, эссе и рефератов на строгом английском языке.

Труды его не прошли даром, он очень успешно закончил первые два семестра и более того, как поощрение, получил грант на научную поездку в Россию. Однако и нас, и родителей такой напряженный режим его жизни начал беспокоить: так можно и перетрудиться, и даже сорваться. И мы обрадовались, когда узнали, что у Алеши появилась девушка. Его настроение было на таком подъеме, что он решил нас с ней познакомить. И вот они приезжают к нам. Нетрудно представить себе, как готовилась Нонна к этому визиту. Девушка оказалась интересной во всех отношениях: и симпатичной, и умной, и доброжелательной. Звали ее Джихэ, кореянка из Южной Кореи. Она физик, занимается проблемами мироздания и, по словам Алеши, обладает большим научным потенциалом.

После застолья ребята пошли прогуляться, но через некоторое время мы услышали звуки, напоминающие лошадиное топанье. Мы вышли на крыльцо и увидели сцену: Джихэ сидит верхом, на его плечах, а тот весело скачет. Не знаю, кто получил больше удовольствия – наездник, “лошадь” или зрители. Однако этот союз просуществовал недолго: Алеше не понравилось то, что Джихэ слишком, по его мнению, легкомысленная, и они расстались.

Хочется сказать, что не только она нам, но и мы ей, видимо, понравились – она несколько раз передавала нам через Алешу приветы. Закончу известную нам череду Алешиных девушек. Следующей была тоже аспирантка Гарварда и тоже кореянка. Видимо, восточные женщины пришлись ему по вкусу. Но здесь все пошло иначе. Она ему нравилась меньше, к нам он ее не привел и довольно быстро мы о ней перестали слышать. После этого, по нашим сведениям, у него никого не было, хотя кто тут может поручиться за молодого, холостого и, прямо скажем, симпатичного мужчину.

Опять учеба, учеба с утра до ночи. Причем, не все у него на втором курсе ладилось, настроение было не блестящим. Даже его высокий уровень английского был недостаточен для того, чтобы излагать свои мысли на бумаге сразу по-английски. Он немного похудел, побледнел. Но тут появилась Эрика, и все вроде стало опять на свои места. В этом мы убедились, когда они пришли к нам вдвоем. Алеша выглядел опять хорошо: округлился, порозовел, а главное, повеселел.

Эрика – аспирантка филологического факультета, но теоретический курс она закончила и уже несколько лет занимается непосредственно своей диссертацией. Отлично знает русский язык, пожила и поработала в России и вообще не скрывает, что ей нравится все русское. Несмотря на то, что она немка. Ее родители эмигрировали из Германии до начала второй мировой войны, но причины нам пока не известны. Эрика – веселая, жизнерадостная девушка, очень легкая в общении, и поэтому у нас и, особенно, у Нонны сразу же возникли с ней дружеские отношения. И хотя я предупреждал Нонну, что лучше воздержаться от воспоминаний о ее трагических встречах с немцами во время войны, она, как и следовало ожидать, не удержалась. Но все прошло нормально, даже хорошо. Эрика не просто спортивная девушка, она настоящая спортсменка. Она имеет высокие результаты и по лыжам, и по велосипеду и что есть силы тянет в спорт Алешу. Короче говоря, Эрика нам понравилась. Сейчас, когда я пишу эти строки, они, Алеша и Эрика, вернулись из летней поездки в Россию – Алеша был в Петербург, а Эрика – не только в Петербурге. Очень сожалею только о том, что, несмотря на мою просьбу, они не вывезли из Петербурга мои коллекции марок и монет, которые я не захватил при эмиграции. А это можно было сделать совершенно официально.

Думая о наших будущих контактах, когда мы неожиданно стали в Америке счастливыми бабушкой и дедушкой, мы понимали, что Алеше предстоит большой, тяжелый труд, полная самоотдача. Поэтому на многое мы не могли рассчитывать. Тем более что территориально мы находимся довольно далеко друг от друга. Действительно, оказалось, что необходимое время, чтобы добраться до нас, составляет не менее полутора часов. И это при условии, что часть пути, от ближайшей от нас станции метро до нашего дома, мы проезжаем на моей машине. То есть в оба конца – три часа, а если погостить еще два-три часа, то получается, что визит “стоит” больше половины рабочего дня. Для занятого человека это очень много. Что же касается телефонных звонков, то, так как телефон у него находится под рукой, мы полагали, что потратить пять минут каждый день или хотя бы через день, хорошо, пусть раз в неделю – это не очень большая дань тому, чтобы дать почувствовать достаточно одиноким людям, что где-то неподалеку находится близкий человек. Но в действительности так не получилось. Приезжает он редко, но все же иногда приезжает. Мы стали видеть его чаще с появлением Эрики. Надо отдать ему должное: он приезжал, когда нам была необходима его помощь. А вот с телефонными звонками. Проходит неделя, две, три, а чаще месяц, два, три – никаких признаков жизни. Оказывается, поднять трубку и позвонить – это не так-то просто. Бывает, что о его делах мы узнаем из Петербурга – с Мишей мы имеем регулярную связь.

Очень жаль, но говорят, что для Америки это почти нормальное явление. Нормальное, но не для нас. А мы все же надеемся. Надеемся на то, что Алеша не пройдет мимо, хотя, судя по всему, он уже прошел и, возможно, даже скрылся за горизонтом.

Мы живем в Америке I

В этой и следующей главах я собираюсь немного рассказать об Америке, моей второй и последней стране: как мы ее видим и ощущаем, как нам в ней живется и чем нам удается, или не удается, здесь заниматься. О самых первых контактах с Америкой и американцами я уже писал. Банальное заявление – об Америке рассказано так много и так по-разному, что трудно претендовать на достаточную оригинальность описания этой великой страны. Так оно и есть. Однако я вижу и ощущаю эту страну посредством своего, пусть небольшого, но личного опыта и опыта близких мне людей, а субъективность впечатлений, может быть, в какой-то степени интересна.

Через несколько дней, после того, как мы получили квартиру в Needham, мы вышли на первую прогулку. Needham – очень уютный городок, явный представитель одноэтажной Америки, примыкает к протяженной лесной зоне. Очень часто мимо наших дверей пробегали, а иногда неторопливо проходили, дикие животные такие, как лисы, зайцы, скунсы, ракуны и даже койоты, не говоря о нахальных белках, которые, пожалуй, здесь дикими животными не считаются.

Администрация комплекса наших домов категорически запрещала иметь какой-либо контакт с животными и ни в коем случае их не подкармливать. Но жалостливость Нонны не могла не распространиться и на зверей, даже вопреки всем запретам. В течение дня она неоднократно высыпала около нашего крыльца хлебные крошки или арахис в кожуре, благо он здесь недорогой. По вечерам можно было наблюдать такую сцену: Нонна сидит в кресле на крыльце, а под ее креслом вытянулся во всей своей красе черно-белый скунс. То самое животное, которое нормальные люди стараются обходить за много метров, опасаясь его испугать и, в результате, получить струю исключительно вонючей и несмываемой жидкости.

Так вот мы прошли пару кварталов, повернули несколько раз в пересекающиеся улицы и. потеряли ориентацию. А где же наш дом? Ни карты, ни прохожих. Появляется автомобиль, я поднимаю руку, автомобиль останавливается. Спрашиваю у водителя, куда надо идти, чтобы попасть на улицу Линден. Но водитель, американец, не отвечая на мой вопрос, вышел из автомобиля, открыл заднюю дверь и пригласил нас в машину.

Через пять минут мы были дома. Нас такое внимание, понятно, удивило. Но очень скоро мы перестали удивляться. Много раз мы были объектом внимания и водителей автомобилей, и пешеходов, которые останавливались около нас, если им казалось “подозрительной” наша остановка во время прогулки, и задавали чаще всего вопрос: Are you OK? ( Вы в порядке?) или Can I help you? (Могу ли я помочь вам?). И обязательно с улыбкой.

На улыбку не скупятся практически все американцы, с которыми приходится встречаться на улице, особенно, если они замечают, что вы смотрите им в глаза. И, при этом, обязательно здороваются. Правда, после этого они обычно сразу же отводят глаза, как бы пресекая какое-либо продолжение мгновенного контакта. Такая доброжелательность характерна для американцев любой национальности, но только не для русских американцев или для тех, кого к ним причисляют. Если идет навстречу человек и не смотрит в твою сторону, сразу ясно, что он из “наших”.

Доброжелательность непосредственно к нам с Нонной проявилась в Needham также в одном, не совсем обычном случае. Маршруты наших прогулок очень быстро закрепились и почти не подвергались изменениям. Как мы гуляем сейчас по примыкающему к нашему дому парку уже в городе Newton, так же мы гуляли и по улицам Needham. Некоторые обитатели домов, мимо которых мы регулярно проходили, стали нас узнавать и здороваться, а к некоторым мы подходили, чтобы обменяться несколькими фразами – как говорила Нонна, для разговорной практики. Однажды, это было в конце лета, одна женщина, с которой мы чаще всего беседовали, нас остановила и сказала, что от имени всех жителей улицы приглашает нас на праздник этой улицы, который состоится в сентябре. Не знаю, что нам доставило больше удовольствия сам праздник, который оказался настоящим праздником – с закусками, люди выносили из дома самое вкусное, выпивкой, представлениями, искренней радостью и взрослых и детей, или та теплота, которую мы испытывали со стороны буквально всех участников праздника. А участников было много: были закрыты для проезда несколько улиц.

Особенности американского характера проявляются и в таком явлении американской жизни, как garage sale – дворовая распродажа. Большинство эмигрантов, особенно на начальном этапе их жизни, крайне заинтересованы в недорогих вещах: одежде, кухонной утвари, мебели и во множестве других предметах, которые они оставили дома или впервые увидели в Америке. Понятно, что в магазинах есть все, что нужно, но где взять столько денег? И здесь на помощь приходят эти sales. Американец обычно является владельцем дома и даже при среднем уровне достатка имеет материальную возможность наполнить свой дом, все его этажи, нужными и не очень нужными вещами. Через некоторое время они ему надоедают. Или что с ними делать при переезде в другой дом? Кое-что он возьмет с собой, но новый дом – это новая жизнь, а, значит, и новые вещи. А от старых надо избавиться. Однако просто так выбросить их жалко и, кроме того, он отлично знает, что существуют люди, которым эти вещи просто нужны. И он устраивает распродажу, с объявлением в местной газете; как правило, это суббота, иногда и воскресенье. Все выставляется на столах, на коврах, на земле, в гараже. Цены не только смешные, они просто символичные. Самая ходовая цена – это доллар. Однако может быть и 10 центов, и 10 долларов, и дороже. Да, забыл сказать, что продаваемые вещи, как правило, в хорошем состоянии, чистые, работающие. Но, что удивляет, так это нескрываемая радость продавца, когда он видит, что вещь тебе нравится, и ты ее берешь.

Здесь наверно к месту будет сказать, что существует, кроме garage sale, и другие места для передачи либо за очень низкую плату, либо бесплатно ненужных вещей тем, кому они нужны. По всей стране существует система магазинов Армии спасения, куда американцы привозят самые различные вещи и предметы, порой новые, не получают за них ни цента, но получают документ для списания с налогов той суммы, в которую оценены сданные вещи. Эти же магазины продают сданные вещи всем желающим примерно по тем же ценам, что и на sale^, может быть немного дороже.

На garbage, в местах для сбора мусора, вещи просто оставляются на “милость” заинтересовавшегося. Может создаться впечатление, что то же самое мы имеем и в России. Да, в эти места россияне тоже выбрасывают ненужные вещи, и немало желающих что-то из них подобрать. Но все дело в качестве этих вещей. Чтобы понять, что я здесь имею в виду, я просто, для примера, назову некоторые предметы, которые лично мне пришлось видеть и на garbage недалеко от нашего дома и просто на улицах, во время прогулок: шкафы, буфеты, кровати, столы, комплекты стульев, кресла, телевизоры, магнитофоны, различная электроаппаратура и пр. Причем, по неписанному правилу, если шнур радио или электрического устройства заканчивается вилкой, то это означает, что оно находится в рабочем состоянии. Конечно, в любой момент ты не можешь выйти и найти на улице именно то, что тебе сейчас нужно, но тем не менее.

Одним из самых тяжелых элементов адаптации к жизни в чужой стране является язык. Для детей вхождение в чужую языковую среду проходит очень быстро. Ребенок попадает в детский сад или в школу – и все. Через некоторое время возникает совсем другая проблема – как сохранить у ребенка родной, русский язык. И не всегда эта проблема решается успешно. Ну а если ты взрослый человек? Оказывается, в этом случае, при прочих равных условиях, все определяется возрастом. Но здесь резко меняется масштаб времени освоения языка: от нескольких лет до. бесконечности. Большинство знакомых и родных, моего возраста и младше, дойдя до некоторого уровня владения английским, решительно прекращают всякие дальнейшие попытки по-настоящему освоить язык. Причины стандартные: бесполезно, безнадежно или в этом нет особой необходимости.

И то, и другое в значительной степени правильно. Если ты с грехом пополам прошел интервью на гражданство и получил паспорт гражданина USA, то твое материальное благополучие не будет зависеть от твоего английского. Что же касается общения с американцами, то тут надо отдать им должное, еще одна их положительная черта: на каком бы тарабарском языке к ним не обратился, как бы неправильно ты не построил фразу, например, “моя твоя нэ понимат”, они внимательно тебя выслушают, постараются понять и постараются, чтобы и ты понял их ответ. Причем, без всяких усмешек или подчеркивания твоих ошибок.

Больше того, проживая в доме, заселенном в основном американцами, если оказываешься с кем-либо из них лицом к лицу, к тебе обязательно обратятся с каким-то общим вопросом, например, о погоде, и с охотой продлят разговор. Зная при этом твои языковые возможности. Вообще волонтерство очень распространено в Америке. Повсеместно создаются группы из нескольких человек, я имею в виду русскоязычных, и с ними занимается английским языком американец, чаще всего американка, бесплатно и очень охотно.

Конечно, большинство эмигрантов, не владеющих в достаточной степени английским, и я в их числе, чувствуют, при всем при том свою неполноценность. Еще за много лет до отъезда я начал заниматься английским, но эти занятия были, к сожалению, бессистемные, от случая к случаю, и в результате драгоценное время, когда человек наиболее восприимчив к изучению языка, было упущено. Меньше чем через год после нашего приезда в Америку я решил заняться английским, причем, самым серьезным образом – я поступаю в один из американских колледжей, Roxbury Community College, на отделение ESL (English Second Language) – английский как второй язык. Для поступления нужно было сдать экзамен по английскому языку. Как потом выяснилось, этот экзамен походил на беспроигрышную лотерею и мог иметь только три результата. При полном незнании языка предлагалось поступить на двухмесячные платные подготовительные курсы, при хорошем знании зачисляли сразу на второй курс, а если ни то ни се, то абитуриент зачислялся на первый курс. Я был зачислен на первый. Занимался я в college c интересом – а как может быть иначе.

Преподаватели у нас были, в основном, американцы, и проблема взаимного понимания, безусловно, существовала и у меня, и у других русскоязычных студентов, которые в нашей группе составляли примерно половину. Однако большинство из них жили в Америке уже несколько лет, некоторые даже больше десяти и, поэтому у них с разговорной практикой и общением было несколько лучше, чем у меня. С большинством из этих людей мы проучились не один год, подружились, иногда встречаемся или перезваниваемся с большим удовольствием и поныне. По правде говоря, надо было бы рассказать о многих из них, по сути дела, обо всех, но формат книги этому не очень соответствует. Упомяну здесь только Людмилу Мирную и ее мужа Александра. Они организовали в Бостоне литературное объединение “Наш автограф” и ежегодно уже много лет выпускают литературный альманах, в котором публикуются русскоязычные авторы – поэты и прозаики – на мой взгляд, хорошего уровня. Уже это само по себе говорит о многом, но удивительно то, что альманах распространяется в Америке и в ряде других стран бесплатно, а все издательские расходы семья берет на себя. Никакие предложения авторов альманаха участвовать в этих расходах Мирными не принимаются. Кстати, ни Александр, ни Мила по образованию не филологи.

Остальная часть нашей группы не была стабильной и каждый год или полгода в основном менялась. Я, наверное, не смогу перечислить все национальности, представителями которых они являлись. Некоторые из них практически владели разговорным английским, но имели проблемы с грамматикой и письмом, а это мешало их дальнейшему образованию. Одним из методов обучения, используемых нашими преподавателями, было объединение учеников по парам. Хуже всего было тогда, когда тебе в пару назначали китаянку – и так плохо на слух воспринимаешь английский, а тут еще добавлялся жуткий специфический акцент.

Нам повезло, в нашем колледже выплачивали стипендию, от 700 до 1200 долларов в семестр, не такую уж малую по нашим финансовым масштабам. Для получения полной стипендии нужно было иметь 12 кредитов – учебную нагрузку 12 часов в неделю. Занятия в колледже оказались весьма трудоемкие. Первое время я добирался до колледжа на городском транспорте – автобус-метро-автобус – примерно полтора-два часа в один конец. День занятий, таким образом, был загружен достаточно полно. На следующий день надо было несколько часов потратить на выполнение домашних заданий. На все остальное из недельного бюджета оставалось уже не так много времени.

Начиная со второго или третьего семестра, студентам предлагалось, по желанию, но это входило в суммарную учебную нагрузку, посещать также уроки по обучению процессу печатания документов на компьютере, основам рисования, теории музыки и даже пению в хоре. Должен сказать, что в течение пары лет я с интересом посещал все эти занятия. И мне кажется, что не напрасно. Я научился правильно составлять американские документы, печатать на английском, правда, не быстро, но восемью пальцами (по-русски я печатаю только двумя пальцами), выстраивать перспективу на рисунке (даже нарисовал автопортрет, который некоторым, в том числе учителю, показался весьма похожим на оригинал). Как ни странно, но я получал большое удовольствие и от посещения хора.

Однако главная задача не была решена – английским языком я так и не овладел. Нельзя, конечно, сказать, что занятия в колледже мне ничего не дали. Я неплохо освоил английскую грамматику, существенно увеличил словарный запас, лучше стал читать и писать по-английски, сейчас могу общаться с соседями и встречными на улице, посещать некоторых докторов без переводчика, иногда у меня получаются деловые разговоры по телефону. Я с удовольствием прочел десятка два английских книг, в основном, детективов, в течение года по часу в неделю разговаривал с соседкой-американкой. Однажды я даже был выделен в приказе по факультету в числе лучших студентов. Но почти не понимаю дикторов по радио и телевидению, актеров в кино и вообще всех кто говорит по-английски с нормальной, а не замедленной, скоростью. К сожалению, преодолеть возрастные законы мне не удалось.

Одним из самых легких элементов адаптации к Америке является выезд на американские дороги. Прежде всего, следует напомнить о доступности самих автомобилей. При очень широком диапазоне цен на них, нижней границы практически не существует. Если тебе захотелось иметь машину, а материальные возможности пока отстают от желания – обычная ситуация для эмигранта, то можно купить used car на ходу за несколько сот долларов. Больше того, я знаю несколько случаев, и мой двоюродный брат в их числе, когда религиозные организации дарят поддержанные автомобили новым американцам. Кстати, избавиться от старой машины в Америке не всегда просто. Для того чтобы сдать такую машину на свалку, надо платить деньги.

Теперь о процедуре получения license – водительского удостоверения, являющегося в Америке одновременно основным удостоверением личности. Процедура состоит из двух этапов: сдачи письменного экзамена по правилам вождения – получение permit, то есть разрешения на вождение автомашины в присутствии инструктора, и контрольная езда по городу с инспектором-полицейским. Во время письменного экзамена производится проверка зрения – и больше никаких медицинских проверок не требуется.

Я никогда не считал себя водителем-асом, но все же не думал, что сдам экзамен на вождение американскому инспектору лишь c четвертого захода. Первые два раза я приезжал на своей машине, которая была – нет, без брака, но с задуманным “конструктивным упрощением” – без усилителя руля. Сопровождавшие меня при покупке двое приятелей-консультантов, имевшие нормальные японские машины, даже не удосужились сесть за руль и проехать хотя бы десять метров. Я же сел и почувствовал, что руль тяжелый, но в пьяном угаре от такой замечательной покупки, про себя решил, что так, видимо, и должно быть. Машина была почти новая, наверно, руль еще не разработался или его можно отрегулировать. Но все эти глубокие мысли я держал при себе, и ни продавцу, ни моим помощникам ничего не сказал. Для того чтобы рулить, это я во всей полноте почувствовал тогда, когда машина была уже дома, надо было не просто прикладывать усилия, а очень большие усилия. Когда приехавший к нам в гости в 2002 наш сын сел за руль моей машины, он проехал порядка пяти минут и тут же остановился: “Нет, я такой руль поворачивать не могу, у меня не хватает сил”.

Так вот, при первой попытке сдачи экзамена попался довольно терпеливый инспектор, который старался не замечать того, что я делаю с рулем, вернее, того, что руль делает со мной. Были у меня какие-то ошибки, и он с полным основанием записал их в экзаменационном листе, вроде все правильно. Второй инспектор, с ужасом наблюдал за мной, когда мы еще только отъезжали от стоянки, и даже не дал мне выехать со двора автоинспекции. В третий раз я поехал уже не на своей машине, а на машине товарища, которая, в отличие от моей, имела автоматическую коробку передач. В общей сложности я потренировался езде с автоматом минут тридцать-сорок, машина-то не моя, и во время экзамена я больше внимания уделял не совсем обычному для меня рычагу автомата, чем дороге. К сожалению, этот не очень удачный выбор автомобиля проявился не только в отсутствии усилителя руля, но и в других конструктивных и фирменных недостатках, не позволяющих мне почувствовать, что я езжу и буду ездить на настоящей “американской” машине.

Езда по улицам американских городов протекает значительно спокойнее, чем по петербургским, и тем более, чем по московским. В Бостоне и пригородах большинство улиц имеют однорядное движение, и я ни разу не был свидетелем обгона на таких улицах. Ограничения скорости выставляются многократно вдоль дороги, но здесь с водительской дисциплиной значительно хуже – практически все водители превышают допустимые скорости. Но если превышение не больше 5 и даже 10 миль в час, то полиция старается делать вид, что все нормально. Однако любое зафиксированное серьезное нарушение карается весьма жестко, причем не только прямым штрафом. Наиболее чувствительно материальное наказание реализуется через повышение суммы обязательной страховки за машину, и это повышение держится в штате Массачусетс шесть лет. Единственное, к чему привыкаешь не сразу, я говорю о себе, так это к езде по Highway – скоростным дорогам. Сама по себе скоростная многорядная езда не так страшна. Но долгое время я боялся пропустить нужный Exit – выезд с дороги, который из-за излишнего напряжения и боязни не успеть прочесть его обозначение на ходу, я несколько раз пропускал.

Когда ты оказываешься на улице, то прежде всего тебя поражает безлюдность, практически полное отсутствие пешеходов. Только иногда пробегает с отвлеченным взором бегун или проезжает велосипедист. Безлюдность улиц в сочетании с непонятной экономией на названиях улиц и даже на номерах домов, становятся особенно заметны, когда ты оказываешься в незнакомом районе и не знаешь, как двигаться дальше.

Очень просто в Америке с доверенностью на право пользование чужой машиной, собственно говоря, никаких доверенностей не существует. Если машину остановит полицейский, а это бывает очень редко, для этого должна быть какая-то причина, то водитель должен предъявить свой license и два документа, относящиеся к машине: последнюю регистрацию и страховочный полис. Эти документы могут быть выписаны не на имя водителя, а на имя истинного владельца – и все нормально.

Очень просто проходит процесс технического осмотра автомобиля. Практически на любой бензозаправочной станции, за полчаса, причем совсем не формально – в прошлом году мне выписали талон только на два месяца, так как задние колеса требовали замены резины. Однако, стоп восторгам. Две недели назад, в начале марта 2007, я прошел техосмотр за текущий год. Все вроде происходило так, как я только что описал. Кроме одной детали. Оказавшись после этой процедуры на паркинге нашего дома, я взглянул на акт осмотра и обнаружил, что указанные в нем показания одометра, счетчика пройденного пути, завышены на 3000 миль. Вроде ерунда, но для меня это означало, что я терял 10% скидки за страховку на текущий год: примерно на эту величину мой годовой пробег превышал бы 5000 миль, дающий право на эту скидку. Явная ошибка. Но чтобы исправить ошибку, мне пришлось еще три раза ездить на станцию и в том числе встречаться с полицейским. Причем, проводивший осмотр механик и не подумал извиниться. Вот тебе американская вежливость и аккуратность.

Но все равно хочется вспомнить техосмотр в Советском Союзе, да и в России тоже. Очередь в мое время приходилось занимать накануне, и хвост из машин иногда выстраивался на ночь на прилегающих улицах. Однако это все мелочи жизни, к очередям советский человек привык, чуть ли не с пеленок. Самое неприятное, а порой даже страшное, происходило во время самого осмотра, поскольку автомобилист оказывался в полной зависимости от воли проверяющего. Некоторые больные и старые люди не выдерживали такого напряжения и серьезно заболевали прямо во время осмотра, вплоть до инфаркта. Поэтому большая часть петербургских автомобилистов штамп о прохождении техосмотра ежегодно покупала.

Для эмигранта в Америке существуют три возможности не оказаться бездомным, или по-американски homeless. Это снять квартиру в рент, получить квартиру в субсидированном доме или снять квартиру, будучи включенным в так называемую восьмую программу. Первый вариант особых пояснений не требует. Скажу только, что месячная стоимость рента в каждом городе зависит от многих обстоятельств и имеет широкий диапазон, но, как правило, весьма значительна и может превышать пособие, получаемое пожилой супружеской парой эмигрантов.

Вначале мы планировали поселиться в Нью-Йорке – там живут моя сестра и брат моей жены. Но еще в Петербурге мы узнали, что в Нью-Йорке на получение доступной по цене квартиры уходит, как правило, не один год. Более того, есть люди, которым приходилось ждать десять лет и даже больше. А в Бостоне получить субсидированную квартиру можно значительно быстрее. Это и определило наш выбор. Тем более, что в Бостоне живет мой двоюродный брат, а также мой старинный товарищ с большой семьей.

Наши злоключения, связанные с получением жилья в Бостоне, описаны выше. Через год-полтора, после того, как мы поселились в Needham, начали действовать заявления, поданные мной по приезде, в другие дома и районы Бостона. Мы стали получать приглашения поселиться в этих домах, и перед нами возникла новая проблема – проблема выбора. Наконец, выбор был сделан, и вот мы живем в новой двухкомнатной квартире в малонаселенном районе другого пригорода Бостона, в Newton.

Наверно, нам повезло: на территории нашего дома расположен городской спортивный центр с зимним и летним плавательными бассейнами, территория дома непосредственно примыкает к большому полудикому парку, по которому протекает река. Абсолютно чистый воздух и тишина. Сам дом стоит на холме, и поэтому одна часть его имеет пять этажей, а другая восемь. В доме около ста пятьдесяти квартир, и все квартиры двухкомнатные, или, по-американски, one bedroom. На первом этаже находятся помещения для администрации дома, библиотека, тренажеры, платная прачечная, комнаты для игр и проведения занятий. Тут же имеется community room – зал для коллективных мероприятий, с пианино и большим телевизором. В этом зале проходят концерты, показывают фильмы, за столиками отмечаются праздники, например, Новый год и день Победы. Я уже говорил о безлюдности улиц. Так вот, если не знать, что наш дом полностью заселен, то проходя по его этажам может сложиться впечатление, что он тоже безлюден – можно ходить очень долго и не встретиться ни с одним жильцом. Это, наверно, тоже черта американцев. Я достаточно подробно рассказал о нашем доме не потому, что он какой-то особенный, а наоборот, потому что он является вполне типичным американским многоквартирным домом. Разве что расположение и уединенность дома для такого большого и густонаселенного города, как Бостон, можно считать в какой-то мере уникальными.

Особый разговор о медицинском обеспечении. Как меня, тогда еще приезжего иностранца, в 1996 году вытащили в полном смысле этого слова с того света и сделали сложнейшую операцию на открытом сердце, не рассчитывая на какую-либо оплату, уже рассказано. Это, конечно, чудо. К этой же категории явлений можно отнести систему медицинского страхования, которой пользуются малоимущие пожилые и больные американцы, в том числе и никогда не работавшие в Америке эмигранты, причисленные к категории беженцев.

Что такое американская медицина – в одном абзаце не расскажешь. Особенно она преуспела в хирургии, в методах исследования и диагностики. Существует колоссальная сеть медицинских учреждений, достаточно равномерно распределенная по всем штатам. Причем такие понятия, как столичная и провинциальная медицина, практически не имеют смысла, хотя, и это естественно, даже в пределах одного города уровень медицинских учреждений и отдельных специалистов может существенно различаться.

Четко функционирует система записи на визит к доктору – appointment. По представлению лечащего врача терапевта определенная категория владельцев медицинских страховок имеют право вызывать по телефону бесплатный транспорт для посещения медицинских учреждений города. Само собой, безукоризненно работает система скорой медицинской помощи. Через несколько минут после вызова по телефону 911, я думаю, что проходит не больше 10 минут, появляется машина Скорой помощи, сопровождаемая пожарной и полицейской машинами, и такой эскорт с включенными сиренами и аварийной световой сигнализацией доставляет больного в госпиталь.

Наряду с высокими оценками, нельзя не сказать и о некоторых недостатках американской медицины, во всяком случае, в понимании людей, приехавших из России. Прежде всего, трудно было привыкнуть к тому, что совершенно отсутствует система врачебной помощи на дому. Или в любом состоянии необходимо самому добираться до госпиталя, или надо вызывать Скорую помощь. Причем, как правило, обратно, домой, добирайся из госпиталя так, как сможешь. В то же время долговременное обслуживание на дому медицинскими сестрами – обычная ситуация.

Другой недостаток, напрямую связанный с коммерциализацией медицины, можно определить с помощью русской пословицы “с глаз долой – из сердца вон”. Наиболее показательна в этом отношении ситуация, в которой оказался я сам. После описанной уже спасительной операции коронарного шунтирования, последовавшей через три недели после обширного и тяжелого инфаркта, я был выписан из госпиталя далеко не в хорошем состоянии. Через пять дней после операции. Однако ни один из специалистов госпиталя в течение двух месяцев, что я прожил еще в Америке, не поинтересовался просто, жив я или нет, не говоря уже о коррекции приема лекарств. Что было крайне необходимо и что я вынужден был сделать сам, по собственному разумению. От этого, конечно, моя пожизненная благодарность Америке и спасшим меня врачам и сотрудникам госпиталя не уменьшилась ни на йоту. Должен сказать, что, к счастью, этот недостаток не является обязательным правилом, и мы не раз с удовлетворением фиксировали и настоящее внимание со стороны американских медицинских работников.

Чтобы закончить с американской заботой о старых и больных, надо упомянуть еще о некоторых американских заведениях17.

В нашем доме проживают пожилые люди в возрасте от шестидесяти пяти до ста лет, в основном американцы, а точнее – американки, совсем не обделенные наличием детей. Очень занятно бывает наблюдать за пожилой, прямо скажем старой женщиной, которая медленно, иногда шатаясь, с помощью палки или вилчера, выходит из дома, перемещается по паркингу, подходит к своей машине, садится за руль, и через мгновение лихой водитель исчезает из поля зрения.

Однако в Америке существуют и специальные дома, в которых проживающим в них людям обеспечивается полное обслуживание, в том числе медицинское. Эти дома, называемые nursing-home (nurse – медицинская сестра), различаются уровнем комфорта и обслуживания и, соответственно, стоимостью проживания – от нескольких тысяч долларов в месяц до бесплатного. Бесплатного, конечно, для самих поселяемых, но оплачиваемого страховыми компаниями. В таких домах проживают и многие пожилые русскоязычные эмигранты, в том числе, имеющие преуспевших в Америке детей. Это уже дань американизму и. эгоизму, но никак не российским традициям. Совсем неплохо отделаться от больных стариков, забота о которых сводится только к визиту к ним раз в неделю. Однако трудно переоценить возможность поселения в таком доме одиноким старым людям. Людям, живущим в России, эти заведения по назначению могут показаться похожими на российские дома для престарелых или дома для инвалидов. Однако между ними нет ничего общего, кроме самих субъектов проживания.

И, наконец, несколько слов о заведениях, с которыми мы познакомились совсем недавно. Их названия могут немного различаться друг от друга, например, “Русскоязычный культурный центр для пожилых” или просто “Культурнооздоровительный Центр”, но в народе за ними укоренилось ироническое название – “Детские садики”. Рано утром за каждым семидесяти – восьмидесятилетним “ребенком” данного садика, независимо от места его проживания, приезжает автобус, а во второй половине дня таким же образом он доставляется домой. В садике “детей” два раза в день кормят, помогают с простейшими медицинскими процедурами, выводят на прогулку по близлежащим живописным местам, возят на экскурсии, приглашают лекторов, проводят оздоровительную гимнастику, возят в плавательный бассейн, изучают английский язык и т. д. И весь этот уход и крайне доброжелательное отношение со стороны обслуживающего персонала стоит. ничего не стоит. В Америке везде конкуренция. Существует конкуренция и между “детскими садиками”, которая иногда доходит до смешного. Мои институтские приятели, живущие в одном из штатов, примыкающих к Нью Йорку, рассказывают, что по окончании “трудовой” недели в садике им еще делают подарки, а иногда даже платят деньги. Правда, немного, по 10-15 долларов – чтобы “ребенок” не сбежал в другой садик.

Мы живем в Америке II

Как можно не оценить наши первые встречи с русскоязычными соседями по дому, в котором мы сейчас проживаем. В течение первых нескольких дней соседка из ближайшей к нам квартиры приносила очень вкусные печеные яства. Или, помню, неожиданно в нашей квартире появилась незнакомая женщина и без лишних слов начала прилаживать принесенную ею занавеску к окошку, выходящему из кухни в коридор. Когда Нонна, по простоте душевной, высказала какое-то сомнение относительно этой занавески, женщина (это была Валерия Бондарь, и это была только прелюдия проявления ее качеств) без лишних слов принесла и закрепила другую занавеску. Через пару дней еще одна соседка нас пригласила на занятия по английскому языку, которые она, будучи в России преподавателем английского языка, проводила у нас в доме как волонтер. Можно привести еще немало примеров добрых качеств наших соотечественников, с которыми мы столкнулись здесь, в Америке.

Уезжая из России в Америку, я абсолютно не представлял себе, чем я буду там заниматься и буду ли вообще заниматься чем-либо. Главной моей задачей было выкарабкаться из тех медицинских проблем, которые у меня определили петербургские врачи. Как почти сразу же выяснилось, здоровье мое оказалось терпимым. Поэтому я решил, что время, а оно в моем возрасте особенно дорого, терять не стоит и, помимо учебы в колледже, нашел себе и другие занятия.

В апреле 2001 я отметил свой юбилей и по горячим следам этого юбилея, по еще не остывшим впечатлениям от моего первого знакомства с Америкой и от некоторых обстоятельств нашего переезда в эту страну, я решил продолжить мои воспоминания, начатые еще в России.

Одиннадцатого сентября 2001 года мы по телевизору в реальном времени наблюдали атаку самолетов, захваченных террористами, на башни-близнецы в Нью-Йорке. Гибель башен, а главное, гибель большого числа людей, которые не смогли покинуть высотные горящие здания, вызвала у меня парадоксальную реакцию – я начал искать способ спасения людей, оказавшихся в такой ситуации. И через некоторое время мне показалось, что я нашел такой способ, не универсальный, но в ряде случаев достаточно эффективный – о нем я уже упоминал раннее. Способ основан на использовании индивидуального средства для эвакуации из горящего высотного здания. Важной особенностью спасения является то, что для его реализации не требуется ни внешней энергии, ни усилий спускаемого человека, ни какая-либо помощь других лиц. Для автоматического поддержания постоянства скорости спуска вдоль троса, входящего в комплект устройства, используется энергия массы спускающегося человека или груза. И, что важно, благодаря возможности устройства самостоятельно возвращаться к месту спуска, одним устройством могут последовательно воспользоваться несколько человек. Такого рода устройство может иметь массовый спрос, так как оно доступно по цене, малогабаритно, и его могут иметь в личной собственности люди либо проживающие, либо работающие в высотных зданиях. В режиме подъема устройство может быть использовано для подъема на высотные конструкции, отвесные скалы, каньоны и даже на некоторые медленно движущиеся летательные аппараты.

Согласно сложившейся у меня российской практике я решил юридически закрепить свое авторство, то есть подать документы на получение патента. Как это делается в России, я знал и умел, ну а в Америке? Ни то, ни другое. И еще одно “маленькое” обстоятельство – документы-то надо готовить на английском языке. Я узнал, что в Америке широко практикуется привлечение к составлению заявления на получение патента, называемого Application, высокооплачиваемых адвокатов специального профиля, которые сопровождают всю процедуру до конца. Однако стоит такая услуга неимоверных денег – несколько тысяч, а то и больше десяти тысяч долларов. Я попытался привлечь в ранге соавторов изобретения несколько известных мне достаточно состоятельных знакомых, но никто из них не изъявил такого желания, и это понятно – зачем рисковать. И тут пришла идея попросить помощи у авторитетного человека, не денег, конечно, а содействия – ведь предлагается, по моему мнению, государственной важности средство спасения людей, в том числе от последствий террористических актов.

Искать такого человека не было необходимости – у меня уже был положительный опыт общения с сенатором Эдвардом Кеннеди. Как и в первый раз, ответ от него пришел незамедлительно. В очень доброжелательном духе сенатор сообщил мне, что Американская ассоциация адвокатов (Bar Association) предусматривает возможность оказания юридической помощи лицам, которые не в состоянии нанять адвоката. Он мне сообщил также имя и телефон своей помощницы, к которой я могу обратиться в случае необходимости. Вот еще одна важная черта американского общества – доступность высокопоставленных выборных лиц. Кто сможет рассказать об аналогичном опыте общения с советско-российскими чиновниками?

Однако, к сожалению, затея с использованием бесплатного адвоката ничего не дала. Из телефонного разговора с Bar Association я понял, что они, действительно, могут оказать бесплатную юридическую помощь малоимущему гражданину Америки, но только не по патентным проблемам. Здесь я, возможно, допустил ошибку и не воспользовался предложенным сенатором каналом “аварийной” связи по телефону с его помощницей. Я посчитал, что сенатор или те, кто готовил ответ на мое письмо, просто не все знали о Bar Association. Зачем ставить людей в неловкое положение – таковы были мои соображения. Что же все-таки я решил делать? Пуститься вплавь в одиночку. В библиотеке я нашел несколько неплохих американских книг – руководств по подготовке Application, и приступил к работе. Прежде всего, надо было воплотить общую идею в конкретные схемы и конструкции и выполнить некоторые расчеты. И только после этого, написав все документы на русском языке, я стал переводить их на английский. Сразу скажу, что, скорее всего, “в одиночку” я бы утонул на дистанции, но мне помогли. Очень помог совершенно незнакомый человек, Юрий Шерман, с которым меня познакомил мой бывший сотрудник. Шерман уже был автором нескольких американских патентов и с охотой делился своим опытом. Познакомился я с ним по телефону, и именно по телефону и по интернету мы долгое время общались, не видя друг друга. Это пример того, что и наши ’’русские” не защищены от “пагубного” влияния американского доброжелательства. Другим полезным помощником для подготовки документов, конкретно для редактирования моего уже английского текста, был мой внук Алеша. В марте 2003 мой Application на изобретение под названием “System for Safe Descent of People or Cargos” (Система для безопасного спуска людей или грузов) был зарегистрирован в американском Патентном бюро, а в сентябре следующего года описание изобретения было опубликовано этим бюро на www.uspto.gov. Переписка с бюро по различным формальным вопросам длится уже пять лет.

Не буду описывать особенности моего второго американского изобретения “Rescue device for snow avalanche victim” (Устройство для спасения жертвы снежной лавины). Скажу только, что Application на это изобретение зарегистрировано в январе 2006. По этой заявке пока все тихо.

Трудности написания и прохождения американских патентов отбили у меня охоту к дальнейшей изобретательской деятельности, несмотря на то, что материалы для третьего изобретения “Система для сбора плавающих жидких отходов в руслах рек и на морских просторах” почти что готовы. Можно только с сожалением вспоминать о хорошо освоенной мною системе патентования в России. И еще один вопрос – непонятно, почему в Америке меня потянуло на тематику Министерства по чрезвычайным ситуациям?

В период активного изобретательства и изучения языка моя, так называемая, писательская деятельность отходила на третий план. Но не умирала совсем. Во-первых, мне совершенно неожиданно понравилось описывать события давно и недавно прошедших лет, они становились ближе, в памяти всплывали, казалось бы, забытые эпизоды, а иногда появлялись такие детали, которые при их описании приобретали совершенно необычную для меня окраску. Во-вторых, с подачи людей, читавших отдельные главы, мне даже стало казаться, что у меня что-то получается, подчас интересное не только лишь для самых близких родственников. Когда же у меня появлялось свободное время, то такое занятие становилось важным само по себе, как занятие вообще, возможно, даже как средство от депрессии. Что я буду делать, когда план моего повествования будет выполнен, а это совсем не за горами, я пока не знаю.

Как же живется в Америке моей жене, Нонне? Из того, что написано в последних главах, это себе нетрудно представить. Первые несколько недель были для нее непростыми. Не знаю, можно ли это назвать депрессией, но очень часто наворачивались слезы, были грустные воспоминания о том, кто и что осталось в России. Но очень скоро ее оптимистическая натура взяла свое. Она все больше и больше стала получать удовольствие от американской жизни и, особенно, от американской природы.

Наш дом, как я уже писал, в основном заселен американцами, во всяком случае, людьми, родным языком у которых является английский. У Нонны с английским языком дела совсем плохи. Но незнание на слух ни единого английского слова не мешает ей не только смотреть американские фильмы, но и общаться с американцами. Мне кажется, что за три года, что мы здесь живем, Нонна стала одним из самых популярных среди американцев русскоязычным представителем нашего дома. Меня иногда даже раздражает такое горячее проявление приязни, которое заканчивается поцелуями. (И при этом ни одна из сторон не плюется.) Что же касается русскоязычных соседей, то с этими у Нонны отношения сложились по-разному. Но зато те, кто понял, с кем он (предполагается, что это она) имеет дело, относятся к Нонне тепло. Совсем недавно одна женщина, встретив нас в нашем дворе, сделала мне замечание: “Ну, как вы можете ругать Нонну. Вы посмотрите, даже невооруженным глазом видно, как из нее излучается доброта”. Все было бы хорошо, если бы только здоровье было получше.

Путешествия для американцев являются обязательной составной частью их образа жизни. Наши русскоязычные американцы с удовольствием и даже с азартом пользуются представившейся им возможностью повидать то, о чем в России когда-то нельзя было даже помечтать. За примерами далеко ходить не надо. Мой двоюродный брат и его жена не брезгуют в течение года никакими приработками, чтобы хотя бы один раз в году поехать туда, куда им захочется, причем совсем не за малые деньги. Эту их страсть образно представил один из родственников на очередном юбилее, нарисовав известную округлую часть нашего тела, пронзенную гвоздем. Не менее, а может быть, даже более странствует по свету Ноннин брат, Юра, также имеющий небольшую постоянную трудовую добавку к своему пособию. Кроме того, жена Юры, Нелла, работает в одном из туристических агентств Нью-Йорка, и в качестве поощрения ей предоставляют ежегодно бесплатную или льготную путевку в самые экзотические места мира. Но даже те, кто не имеет дополнительных материальных возможностей, почти каждый год отрываются от засиженного за год места. Я практически не знаю ни одного человека из моих знакомых, кто бы не побывал хотя один раз в России, не был в Мексике, в Канаде и ни разу не путешествовал по такой замечательной стране, какой является сама Америка.

По приезде в Америку мы с удовольствием осознали, что такая возможность предоставлена и нам. Но мы не торопились c ее реализацией вначале, вроде, из-за отсутствия свободных денег, а потом. Короче говоря, нам не удалось достаточно попутешествовать по Америке и, тем более, за ее пределами. Однако даже те места, где мы побывали, далеко не самые экзотичные, оставили впечатления, которые обычно помогают нам восстанавливать хорошее настроение. Попробую коротко рассказать о наших путешествиях. Буду стараться, если у меня это получится, не использовать восторженных определений и эпитетов, хотя они до сих пор просятся наружу.

Наше путешествие на Бермуды в 2002 длилось ровно неделю: в воскресенье отплыли прямо из Бостона, и в следующее воскресенье были уже дома. Шли мы по Атлантическому океану, в оба конца около четырех суток. Теплоход компании Norwegian Cruise Lane имел девять палуб, наша каюта была на восьмой. Видимо для того, чтобы мы не забывали, где мы находимся, уже перед Бермудами, наверно, в том самом треугольнике, нас немного покачало.

На подходе к порту города St. Georges, мы увидели совершенно необычное зрелище – город был чисто белого цвета. Было впечатление, что это оптический эффект, но на самом деле оказалось, что крыши всех домов города, повторяю, всех, покрыты белой черепицей. Остров был открыт в начале шестнадцатого века испанским мореплавателем Хуаном де Бермудес, с конца семнадцатого входит в состав Британской империи. Это, в частности, проявляется и в том, что движение на острове непривычное для нас – левостороннее. Улицы и здания в городах острова чистые и аккуратные и напоминают, по нашему представлению, колониальные города прошлых веков.

Через несколько лет мы совершили следующее путешествие, на Ниагару. Мы подъехали с американской стороны и сели на небольшой пароход с пристани, расположенной ниже водопада. Это было в середине октября, погода была нормальной, можно сказать, даже хорошей, но когда мы подъехали к Ниагаре, а был уже глубокий вечер, она стала резко ухудшаться прямо на глазах: вначале пошел дождь, а на пароходе уже дождь смешался со снегом и подул сильный ветер. Нам еще на берегу раздали фирменные, ниагарские, плащи, но и они плохо нас защищали. Пароход начал подниматься вверх по течению, и мы подплыли, можно сказать, прямо к водопаду, снизу. Зрелище было просто фантастическим, и нереальность картины усиливалось злой непогодой, качкой и мощным едва переносимым рокотом падающей воды. Именно из-за этого рокота индейцы племени Ирокезов дали водопаду имя Ниагара, что на их языке означает “Гремящие воды”. К сожалению, эти обстоятельства не способствовали нормальным фото- и киносъемкам, но и те и другие все же были сделаны.

По дороге домой мы заехали в живописное ущелье с целой серией водопадов; в церковь, витражи которой были расписаны самим Марком Шагалом; в места, связанные с другим Марком, Марком Твеном – такая игра слов получилась сама собой.

Также лаконично я расскажу еще об одной поездке – поездке в долину реки Гудзон. Вот главное, что у меня осталось в памяти: военная академия Вест Пойнт; дом-музей Франклина Делано Рузвельта; знаменитый парк современной скульптуры – на своих почтовых марках я когда-то видел некоторые из этих скульптур. Обедали мы в японском ресторане, целиком вывезенном из Японии. Об обстановке и блюдах я не буду говорить, но удивила еще и подготовка мясных блюд на невидимой печке, встроенной в столешницу каждого стола. Причем, стол обслуживал свой, отдельный официант, который в процессе подготовки и раздачи блюд артистически жонглировал приборами и бутылками. Там я впервые попробовал горячую японскую водку – саке.

Следует, наверно, упомянуть и короткие поездки в пределах Северо-Восточной Америки. В Нью-Йорке мы были три или четыре раза, несколько раз в Провиденсе, где живет племянница Нонны, а также побывали в некоторых уютных городах, так называемой, Новой Англии: в Плимуте, Нью-Гэмпшире и Ньюпорте. Вот и все.

Начало третьего тысячелетия началось для Миши если не триумфально, то очень успешно – в 2001 году он защищает диссертацию, свою книгу “Литературократия: Проблема присвоения и перераспределения власти в литературе”, и становится доктором философии Хельсинкского университета. Его более активно приглашают на заграничные симпозиумы и конференции, публикуют в престижных научных журналах, предлагают читать курсы лекций в некоторых учебных заведениях. Однако основным источником его доходов оставалась журналистская работа на радиостанции “Свобода”.

В 2005 году Миша пишет книгу “Письмо президенту”. Книга вызвала острую реакцию, как положительную, так и отрицательную. Мишин вэб-сайт, где была также размещена и эта книга, ежедневно посещало до тысячи человек. Было много отзывов, в том числе с угрозами, и интервью. Через несколько месяцев книга была переиздана в Финляндии, и следом за этим в центральной финской газете “Хельсинкин Саномат” на первой странице было опубликовано интервью с Мишей, который в это время уже находился в Нью-Йорке, с совершенно необычной по размерам огромной цветной фотографией.

Перечислить, а тем более дать квалифицированную оценку Мишиным работам, в том числе написанным в Америке, мне не по силам. Желающих ознакомиться с ними и с реакцией на них специалистов-филологов я отсылаю на сайт www.mberg.net.

Не знаю, как в будущем мы будем оценивать это событие, но в марте 2006 года Миша с Таней выехали в Америку. Года за три до этого я оформил им вызов, и американская иммиграционная служба начала свою работу. Когда Миша, который был совершенно не настроен уезжать из России, спросил меня, для чего я это делаю, я ответил, что на всякий случай. Незадолго до его отъезда он мне по телефону сказал: “Ты знаешь, папа, мне кажется, что этот самый случай наступил”. Он четко почувствовал, что обстановка вокруг него накаляется. Причем, карающие действия могли исходить не только от официальных служб, но и от самодеятельных патриотов.

За месяц или полтора до вылета они с Таней по каким-то делам поехали на дачу. Туда они доехали, как обычно, быстро и без приключений. А вот обратно. Совершенно неожиданно где-то на полпути со стороны двигателя раздался страшный скрежет, Миша резко затормозил. Машина стояла прямо посередине дороги и с места не двигалась, хотя двигатель работал. А рядом, слева и справа, проносились машины. Миша высадил Таню из автомобиля, включил аварийную сигнализацию. После этого по мобильному телефону дозвонился до аварийной техпомощи, рассказал о ситуации и попросил срочно приехать и убрать машину с дороги. Однако ему сообщили, что все технические машины сейчас заняты и смогут приехать не раньше, чем через час-полтора. Слишком долго. Две машины, следовавшие с небольшим интервалом одна за другой, врезались в левую переднюю часть его автомобиля.

Уже из Нью-Йорка Миша позвонил механику, который купил его битый автомобиль, и тот сказал, что коробка передач была совершенно сухая, ни грамма масла. Машина перед выездом стояла на стоянке, где потом не нашли никаких масляных следов, а совсем незадолго до ЧП она прошла нормальное техническое обслуживание.

Говоря о нашем пребывании в Америке, нельзя не заявить о том, что мы стали гражданами Соединенных Штатов Америки. Мои опасения о последствиях путаницы с моим днем рождения, рассказанных в главке “Happy Birthday”, к счастью, не подтвердились. Вирус “16 июня” больше себя не проявил. При замене российского загранпаспорта в посольстве России в Нью-Йорке я повторил то, из-за чего чуть не погорел в Петербурге – попросил изменить дату моего рождения в соответствии со свидетельством о рождении. Без единого вопроса я получил новый российский паспорт с измененным днем рождения. Ровно через год после нашего приезда в Америку мы уже имели гринкарты. К сожалению, время летит слишком быстро. Очень скоро, за несколько месяцев до истечения пяти лет со дня нашего переезда, нас пригласили на интервью для получения гражданства. Интервью проходит на английском языке. Нонна к этому времени окончательно убедилась, что с английским ей не по пути. И она воспользовалась американским правом людей, имеющих медицинское подтверждение о трудностях с освоением нового языка, приходить на интервью с переводчиком. Я же готовился отвечать на сто вопросов об истории страны, ее политическом устройстве и по анкетным данным.

Все прошло нормально и у Нонны, и у меня. Запомнилась только реакция проводившей со мной интервью испанки или латиноамериканки на мой ответ о членстве в коммунистической партии. Я подтвердил свое бывшее членство и, так как опасался претензий к путанице в датах вступления и выхода из партии, которую я допустил в предварительно составленной анкете, показал ей свой партийный билет. Она, почти по Маяковскому, с большой осторожностью взяла билет, с недоумением повертела его в руках, спросила о смысле цифр на внутренних страницах и, когда я пояснил, страшно удивилась. После этого она с каким-то подъемом помчалась к принтеру и сняла копию с каждой страницы билета. Я думаю, что это был единственный случай, когда проходящий интервью на гражданство США предъявил свой билет члена коммунистической партии Советского Союза. В Америке бывшее членство в КПСС допускается, а в фашистской партии Германии – нет.

2006 год стал для меня знаменательным: в апреле мне исполнилось восемьдесят лет. Цифра настолько запредельная, что говорить что-либо на этот счет нет никакого желания. Как и следовало ожидать, увернуться от проведения юбилейного застолья мне не удалось. Несмотря на то, что для этого складывались весьма благоприятные условия: 6 апреля, в день Космонавтики, в ГУАПе (бывшем ЛИАПе) должна была состояться Юбилейная конференция по случаю 65-летия основания нашего института, на которую приглашались все выпускники института всех годов окончания. Что касается меня, то я получил приглашение не только на конференцию, но и на проживание в отдельной квартире. Это предложение сделал мне мой товарищ, Аркадий Оводенко. Нонна не возражала, и я заблаговременно, это было в феврале месяце, заказал авиабилеты. Однако приобретение билетов задерживалось. Во-первых, еще не был готов мой американский паспорт, который я заказал сразу же после принятия присяги в феврале 2006. Нетрудно догадаться, что в Россию я хотел ехать именно с таким паспортом. А, во-вторых, оставались еще кое-какие сомнения.

В марте приехали в Америку Миша с Таней, и сразу же у меня появился очень серьезный оппонент – мой сын. “Если бы я был в России, то была бы совсем другая ситуация. А так ты там окажешься без очень важного для тебя прикрытия. Я категорически возражаю”. В одно мгновение и Нонна изменила свое мнение: “Миша прав, зачем рисковать. Тем более, за столько лет вся наша семья собралась вместе и как же нам не отпраздновать такое событие”. Я еще немного потрепыхался и. сник. 10 апреля получился действительно большой сбор. Главным весельчаком был, как всегда, Юра. Он создал музыкальную поэтико-танцевальную программу, сам он пел, а Нелла и Таня выступали в роли подпевающих танцовщиц. А я снимал на видеокамеру.

Очень жаль, что относительно недолго у меня в кадре была Майя Ельяшкевич. А ведь это оказалась наша последняя встреча с ней за праздничным столом. О Майе можно рассказать очень много не только потому, что вся наша “взрослая” жизнь, а это более пятидесяти пяти лет, прошла в тесном дружеском контакте наших двух семей. Считалось, что главный в семье Ельяшкевичей – это Женя, но душой семьи была, конечно, Майя. А душа для семьи и окружающих – это больше, чем командир. И дочери, и внучки, да и сам Женя находились под мягкой, но внимательной и настойчивой опекой мамы, бабушки и жены. К ней тянулись не только родственники, но и друзья, и даже просто знакомые. Она же была самым заинтересованным моим читателем, ожидавшим очередной главы. Совсем вроде недавно мы узнали, что она серьезно заболела. В начале октября 2006 года, находясь неподалеку от их дома, мы решили навестить Майю. “Ну и почему вы с цветами?” – удивилась Майя. Как-то, между прочим, она сказала, что врачи предложили ей более сильнодействующее, но и более опасное лекарство, и она без тени сомнения согласилась. Через несколько дней врачи ввели ей это лекарство, но организм с ним уже не справился.

Седьмого марта 2007 года Миша получил письмо из Гарвардского университета с уведомлением о том, что ему выделен по программе post graduate (программа для недавно защитивших докторскую диссертацию) грант на выполнение научной работы на 2007-2008 академический год.

Слепой полет

Некоторое время назад мы были на дне рождения Тани. Квартиру в Сомервилле, районе Бостона, им подыскал Алеша. Это было второе посещение наших детей после их переезда в Бостон. Мне их квартира сразу же не очень понравилась: две комнаты, но кухня практически совмещена с большей комнатой, а для того, чтобы попасть в квартиру, необходимо подняться на второй этаж по крутой лестнице, и эта лестница завершается своей особо крутой частью с поворотом на 180 градусов. Кроме того, дом находится на вершине холма, и не очень здоровые люди преодолевают этот холм с обязательными остановками.

Но самым большим недостатком, возможно, только с моей точки зрения, являлось месторасположение дома. Алеша выбрал этот дом исходя из соображений близости к своему дому и к Гарвардскому университету. Судя по всему, его совершенно не интересовал вопрос о расстоянии между нами и тем более об удобстве преодоления этого расстояния. В наш первый приезд, который состоялся в начале осени и в светлое время суток, я, с использованием автомобильного атласа, с трудом, но разыскал Мишин дом без особых приключений. Зато обратный путь дался мне значительно трудней. Сразу же за улицей, на которой стоит их дом, пошла обычная бостонская круговерть: некоторые улицы были с односторонним движением, и мне очень долго, примерно полчаса, не удавалось выехать на основную магистраль, Massachusetts Avenue, или, как чаще ее называют, Mass Ave. После этого все уже пошло нормально. Правда, я активно пользовался атласом и очень хорошей большой лупой.

В этот раз, уже после введения зимнего времени, мы с Нонной выехали из дома поздновато. Уже начался час пик, почти на всей дороге то и дело образовывались трафики и в результате мы попали в нужный нам район города уже тогда, когда было темно. Для того чтобы окончательно определить, как мне ехать дальше, я спокойно остановил машину, достал свою замечательную лупу, но. ничего не получилось: для моих глаз было темновато даже при включенном верхнем свете в кабине машины и при включенном карманном фонарике. Я с сожалением убедился, что ничего не могу разобрать на карте, а очки для близи со мной не оказались.

Я не очень расстроился, так как чувствовал, что мы находимся совсем близко от цели. По мобильному телефону я связался с Мишей, и через три минуты езды мы увидели встречавшего нас сына. Помня трудности выезда из их района на Mass Ave, я попросил Мишу помочь нам при отъезде выехать на эту магистраль. Он с охотой согласился и, при этом, пояснил, что нужный нам левый поворот на Mass Ауе с той улицы, по которой мы будем ехать, не разрешен и нам придется пересечь магистраль, сделать разворот и, в конце концов, выезжать на магистраль, делая уже правый поворот. Я спросил: “А как я смогу определить это место?”, на что он мне ответил: “Да это будет очевидно, ты легко определишься”.

Вечер прошел хорошо, Таня организовала стол, Миша собственноручно приготовил свинину на косточках в кислосладком соусе – очень вкусное блюдо. Было мирно и спокойно, как в добрые старые российские времена. Ну и что, что мы в Америке, зато все вместе. Помимо того, что Алеша рассказал о только что прошедшем соревновании по дзюдо, в котором он принимал участие, и об особенностях его преподавательской работы в Университете, а Миша о своем сотрудничестве с петербургским еженедельником “Дело”, мы просмотрели несколько занятных роликов. Так, на сайте YouTube.com мы увидели подготовку харьковского мэра к выступлению перед избирателями, когда даже после десятой попытки он не смог внятно произнести одну простую фразу, смысл которой состоял в том, что какие-то деньги пойдут на повышение благосостояние горожан. Причем, со стороны натаскивающего, видимо его заместителя, каждая неудачная попытка сопровождалась соответствующей характеристикой мэра и неимоверным матом. Другой ролик представлял выступление ансамбля, скорее всего, из какой-то арабской страны, язык был нам непонятен. Но зато было понятно ключевое слово всех поющих, и в хоре, и соло, и это слово было “Бляди”. В конце каждого сольного выступления солистка с гордостью выводила: “Я – блядь”.

В хорошем настроении, где-то около девяти часов вечера, мы собрались в обратный путь. Перед выходом Миша еще раз напомнил мне предстоящий маршрут до нашего разъезда.

На улице было уже совсем темно. В этом районе города фонари встречаются редко, но ехать ведомым было совсем нетрудно даже в темноте. Мы ехали вместе довольно долго, Миша впереди, много поворачивали, и у меня все время была одна мысль: как бы не пропустить выезд на Mass Avе. Наконец, я издали увидел хорошо освещенную табличку с надписью “Mass Ave” и уверенно повернул направо. Одним глазом я увидел, как Миша завершает переезд улицы и почему-то сразу паркуется. Но я не придал этому никакого значения и продолжал движение.

Ехал я довольно долго, все время ожидая появление моста через реку Чарльз Ривер, Гарвард Бридж, одного из многих мостов через эту реку, главную реку города. Я проехал еще несколько миль, мост не появлялся, но я продолжал движение. Наконец до меня начало доходить то, что, возможно, я еду не в ту сторону. Если это так, то Миша ошибся, и вместо того, чтобы сказать “повернуть на Mass Ave налево” сказал мне “направо”. Как он мог так ошибиться?

Наконец, я все же остановился около бензоколонки, и одинокий бензозаправщик подтвердил мои предположения. Он сказал, что я должен двигаться в обратном направлении, не сворачивая, но почему-то посоветовал за уточнением обратиться к бензозаправщику на бензоколонке, которую я встречу через две-три мили. Лучше бы он мне это не говорил потому, что у меня появились опасения того, что я смогу заехать куда-нибудь не туда (не без основания!).

Несмотря на то, что мы ехали по широкой, хорошо освещенной улице, никуда не сворачивая, я все время посматривал на таблички с обозначением пересекаемой улицы и просил Нонну делать то же. Мы проехали рекомендованную нам бензоколонку, но она была даже не освещена. Улицы в американских городах всегда малолюдны, но в такое позднее время они были вообще пусты. Поэтому я обрадовался, когда увидел на тротуаре идущую в нашем направлении пару. Я остановился, вышел из машины и нагнал их. Обратился на английском, но на их лицах, и его, и ее, появилось какое-то странное выражение, похожее на ужас. Потом на ее лице, женщины всегда более догадливы, я прочел нечто, похожее на догадку, и она спросила: “Вы не говорите по-русски?” Они оба почему-то были счастливы, когда я подтвердил свое русскоязычие. “Да, вы едете правильно, нигде не сворачивайте, но придерживайтесь правой стороны”. Опять какие-то предостережения, которые вызвали у меня дополнительное напряжение. И это притом, что я находился на широкой освещенной и хорошо мне известной, так мне казалось, магистрали. Я придерживался рекомендованной мне правой стороны и неожиданно, после какого-то перекрестка понял, что “съехал”. “Да, – подтвердила одна женщина на автобусной остановке, – чтобы попасть на Mass Луе, вам следует либо вернуться, либо ехать дальше, на Memorial Drive повернуть налево и ехать до Harvard Bridge”. На какой улице я в то время находился, я не знал ни тогда, не знаю и теперь.

Здесь я должен сказать, что для того, чтобы мои передвижения по городу были более понятны, надо быть либо бостонцем, либо иметь под рукой атлас автомобильных дорог Бостона. Возвращаться мне почему-то не захотелось, и я двинулся вперед. Левого поворота на Memorial Drive не было, или я его не заметил, я поехал вперед, останавливаться на перекрестке нельзя, переехал какой-то недлинный мост и оказался на магистрали Storrow Memorial, на той стороне, которая вела к центру города, на запад. Вместо того чтобы на первом же перекрестке взять вправо и выехать на какую-либо улицу, ведущую в наш город, в Newton, я продолжал двигаться в противоположном направлении. Мы проезжали мимо многих указателей, но я не успевал их прочесть – идущие сзади машины подгоняли меня, а издали я плохо видел текст на таблицах.

Внутреннее напряжение продолжало нарастать. Однако Нонна вела себя очень хорошо. Я не услышал от нее ни одного замечания на все мои “уверенные” маневры. Тем не менее, с моей стороны все время выражалось недовольство типа: “Все жены помогают своим мужьям-водителям, ты же не можешь даже прочесть название улицы, по которой мы проезжаем”. Когда же, наконец, она не выдержала и сказала: “Зачем ты едешь так быстро, я ничего не успеваю прочесть”, я со злостью заявил: “Из всех сегодняшних помех моему движению ты самая большая”.

Наконец, изрядно проехав в сторону центра города, мне удалось остановиться где-то в спокойном месте, в котором я с радостью увидел стайку молоденьких девушек, видимо, студенток. Они со смехом мне сказали, что сразу же за углом начинается улица Beacon, которая нас прямо приведет в Newton. Я обрадовался, потому, что Beacon – это почти что родная улица, по которой я несколько раз в месяц вот уже на протяжении семи лет нашего пребывания в Америке, регулярно езжу к врачам и в продовольственные магазины. Я сообразил, в какую сторону нам надо двигаться и, наказав Нонне все время считывать название улицы, чтобы мы, не дай Бог, в темноте не оказались опять не там, резво поехал. Причина резвости была все той же – подпирали сзади едущие автомобили и еще что-то.

Но странное дело – я совсем не узнаю улицу. Правда, вначале мы ехали по тому участку, в который я заезжал довольно редко, но затем, по времени движения, мы должны были уже находиться в хорошо мне знакомом районе. И, действительно, несмотря на густую темноту, Нонна несколько раз говорила: “Смотри, вот сейчас будет поворот к Ельяшкевичу, а вот здесь мы хоронили Верочку”. Но я неизменно отвечал: “Это тебе кажется, я не узнаю ни место, ни дома, надо проезжать дальше”. И я ехал дальше, и мы проехали все, в том числе поворот на Central Street, ведущую прямо к нашему дому. Неожиданно, через некоторое время, я увидел, что мы движемся по дороге номер 16. А я и без карты хорошо помнил, такой вот молодец, что эта дорога проходит уже через другой город, Wellesley. Значит, мы благополучно проскочили и Newton и весь Beacon.

Для уточнения нашего месторасположения я зашел в хорошо освещенное помещение бензоколонки, которое, как обычно, являлось и магазином ходовых товаров. Нонна, сидя в машине, наблюдала, как я с картой в руке переходил от одного клиента к другому. Мне многократно поясняли, что для того, чтобы попасть в Newton, надо ехать в обратном направлении – я почему-то к такому “сложному” решению самостоятельно не пришел. Но назад по Beacon мне ехать не захотелось – а, вдруг, я опять не узнаю место поворота к нашему дому. По карте я увидел, что недалеко проходит дорога номер 9, но только с помощью очень доброжелательного огромного полицейского выехал на эту дорогу. Через 15 минут мы, наконец-то, были дома. Ну, что ж, за без малого, а вернее с малым, три часа мы “легко“ преодолели путь, который вообще-то составляет по нормальной дороге двенадцать – четырнадцать миль.

На следующее утро мы проснулись, и нас обуял неудержимый смех. Мы смеялись, и лучше меня это делала Нонна, вспоминая эпизоды нашего “героического” возвращения домой. В том числе, когда, проезжая уже по Beacon, я, как ненормальный, выскочил из машины и бегом нагнал одного инвалида, чтобы узнать в каком направлении находится город Newton.

Слепой полет со старым и не совсем адекватным пилотом завершился. Как ни странно, благополучно. Не знаю, насколько благополучно, но этой главой этим же пилотом завершается описание полета, длительностью всего в восемь десятков лет.

2001, 2005, 2007

Вместо эпилога. Восхождение

Жизнь человека сходна с восхождением на гору. Эта аллегория, безусловно, не нова, но мне все же хочется ее использовать для осмысления всего того, что я рассказал.

С момента рождения и до осознания конечности своей жизни все мы пребываем в безоблачной цветущей солнечной долине. Даже тогда, когда этот факт доходит до детского сознания, на небе еще не появляются ни облачка, ни тем паче тучи. Ведь “это” произойдет так нескоро, можно сказать, никогда. Окружающие люди, домашний уют являются олицетворением мира и покоя. Любовь и доброта – это единственные связи между ребёнком и замечательным миром, главными представителями которого являются, конечно, родители. И так будет всегда.

Но вот вдали появились холмы. А дорога ведет только туда, только в одном направлении. Приходится преодолевать первые трудности. Ребенок начинает привыкать к мысли о том, что не все взрослые и дети его любят так, как ему хотелось бы.

Постепенно холмы переходят в невысокие предгорья, на которые ребенок без труда поднимается, но иногда спотыкается о камни. Иногда голова сама поворачивается назад. Вот, казалось бы, совсем рядом замечательная страна, страна его счастливого детства, но. “ни шагу назад”. А душе, даже молодой, так бы этого хотелось.

Крутизна предгорья возрастает, предгорье постепенно переходит в горный массив, вершины которого скрыты густыми облаками. Подъем усложняется и иногда становится тяжелым. Одновременно развиваются навыки и появляются первые спортивные результаты. Человек делает вывод о важности иметь вокруг себя других альпинистов, связанных надежными стропами, родственников и верных друзей.

Начинается крутой подъем. Но сил много, и любое преодоление трудностей доставляет человеку радость и удовлетворение. Приходит уверенность в своих возможностях. А при появлении более сложных участков восхождения, когда возникает необходимость в совете или помощи, он убеждается в надежности своего окружения. Однако он также убеждается и в том, что главное – это его собственная воля и умение преодолевать или обходить такие участки.

Вот, позади осталась значительная часть горы. На груди появились медали, свидетельствующие о признании его достижений. Захватывает дух, когда человек смотрит вниз и вспоминает самые интересные эпизоды своего подъема. С грустью он замечает, что команда его редеет, и никакие стропы не могут предохранить близких ему людей от обвалов, лавин и просто фатальных ошибок. Одновременно с не меньшим сожалением он отмечает, что между ним и оставшимися членами его команды, как и между ними самими, уменьшились притягательные силы, стропы обвисли или вообще оказались кое-кем отстёгнутыми. Остались в поле зрения только самые близкие, но и их становится все меньше и меньше.

Человек продолжает восхождение, несмотря на то, что силы убывают. Он отлично понимает, что до вершины горы ему не дойти никогда. Он знает также, что, в конце концов, он должен упасть, и чем выше он поднимется в гору, тем выше вероятность того, что это произойдет скоро, прямо сейчас. Но опыт восхождения научил его уже меньше бояться неизбежного.

Чтобы не заканчивать на такой грустной ноте, я должен сказать, что не только продолжаю восхождение, но делаю это с интересом и даже с некоторыми небольшими спортивными результатами, одним из которых, хочу надеяться, является то, что вы сейчас держите в своих руках.


1

В главах “Еще о семье отца” и “Родные мамы” рассказывается о некоторых родственниках нашей большой семьи.

2

Некоторые запомнились по имени и фамилии, другие – только по фамилии. Перечислю их здесь – а вдруг кто-либо из них жив и случайно увидит эти записки. Арыхов Федя, Борисенко Катя, Булянская Галя, Гарби Глеб, Дзюба (она), Дорохин, Дудников Володя, Зайчикова Лина, Лебанидзе (она), Мамаева, Назаров, Овсянников Илья, Осокин Витя, Пшеничникова, Половец Искра, Проэктор Люся, Пелюх Феликс, Сатуновский Гриша, Тилес Миша, Фиранер Сеня, Цырлина Лиля, Хачик (он). Судьба большинства мне не известна. С Линой и Феликсом мы активно встречались в период моего студенчества, кое-что о моих друзьях Глебе, Грише, Мише и Сене я уже говорил или буду говорить. Известно, что Люся Проэктор была расстреляна немцами в Ростове.

3

2 Я не поленился и составил список этих фильмов. Наверняка в нем есть ошибки и в названиях фильмов и в том, что некоторые послевоенные фильмы я посчитал довоенными.

Советские фильмы

Антон Иванович сердится, Аэлита, Александр Пархоменко, Абрек Заур, Белеет парус одинокий, Без вины виноватые, Белый клык, Большая жизнь, Бесприданница, Броненосец Потемкин, Валерий Чкалов, Василиса Прекрасная, Великий гражданин, Вий, Веселые ребята, Волга-Волга, Волочаевские дни, Великий Моурави, Возвращение Максима, 80.000 лье под водой, Вратарь, Выборгская сторона, Гибель эскадры, Гиперболлоид инженера Гарина, Давид Гурамишвили, Девушка спешит на свидание, Девушка с характером, Депутат Балтики, Дети капитана Гранта, Джульбарс, Дубровский, Если завтра война, Заключенные, Закройщик из Торжка, Земля, Золушка, Иван Грозный, Искатели счастья, Истребители, Иудушка Головлев, Капитанская дочка, Кутузов, Как закалялась сталь, Котовский, Композитор Глинка, Космический рейс, Ленин в октябре, Ленин в восемнадцатом году, Лермонтов, Мать, Медведь, Медвежья свадьба, Мисс Менд, Мичурин, Мои университеты, Морской волк, Мы из Кронштадта, Музыкальная история, На Востоке, Новый Гулливер, Оборона Царицына, Однажды летом, Остров сокровищ, Ошибка инженера Кочина, Парень из нашего города, Пархоменко, Партийный билет, Первая перчатка, Петр Первый, Подкидыш, Подруги, Последняя ночь, По щучьему велению, Поэт и царь, Праздник святого Иоргена, Пышка, Приключения Травки, Процесс о трех миллионах, Путь корабля, Путевка в жизнь, Пятнадцатилетний капитан, Профессор Мамлок, Республика ШКИД, Рожденные бурей, Руслан и Людмила, Свадьба, Свинарка и пастух, Сельская учительница, Семеро смелых, Семья Оппенгейм, Сердца четырех, Спящая красавица, Таинственный остров, Танкер Дербент, Тимур и его команда, Юность Максима, Яков Свердлов, Трактористы, Три танкиста, Три товарища, Учитель танцев, Цирк, Чапаев, Чудесный сплав, Четвертый перископ, Школа, Щорс.

Зарубежные фильмы

Белоснежка и семеро гномов, Большой вальс, Бэмби, Затерянный мир, Новые времена, Огни большого города, Отверженные, Пат и Паташон, Петер, Поцелуй Мэри Пикфорд, Сестра его дворецкого, Собор Парижской Богоматери, Человек-невидимка.

4

Вот несколько выдержек из книги Эдварда Радзинского “Сталин”: . Арон Сольц, тот самый, который когда-то в Петрограде делил с Кобой одну постель. Сольца называли “совестью партии”. Этот маленький, задыхающийся еврей заведовал распределением продовольствия в дни голода. Когда рабочие, доведенные до отчаяния ничтожными пайками, пришли проверить его припасы, они нашли в доме две мороженные картофелины. В разгар 1937 года Сольц посмел выступить против самого Вышинского. Но Хозяин велел: не трогать. Больной и безумный Сольц писал бесконечные колонки цифр. Писатель Трифонов считал, что “тот писал подпольным шрифтом что-то важное”. Листки исчезли после смерти. Сталин о нем помнил”.

5

Именно в э тот момент моя будущая жена Нонна со своей мамой и братом Юрой, двоюродной сестрой Софой и ее мамой, бежавшие из Ростова в Кисловодск к бабушке и дедушке, оказались в немецкой оккупации.

6

Много лет спустя на стене одной из сочинских гостиниц я прочел на мемориальной доске примерно такие слова: “Здесь в годы войны, в 1943-1945 году, размещался эвакогоспиталь №2095”.

Уже здесь, в Америке, мне попалось письмо моей мамы от второго января 1948 года. Чтобы представить себе настроение тех дней, а также масштаб цен на продукты питания, я приведу несколько выдержек из этого письма. “.Остался ты без денег, и представляю, как тебе тяжело. Все есть, а купить не за что. Три дня назад послала тебе, пока хотя бы 50 рублей.Что касается нас, то, конечно, и нам будет немного легче. На рынке все подешевело. Сливочное масло 60-50 рублей, молоко 4-5 рублей, мясо 20-25, яички 20-25. Но, сыночек, денег не много. Однако, первые дни добраться к магазинам было невозможно. Сейчас уже люди набрались, на рынке такие же цены. Все у нас хорошо, да только нет белого хлеба. 30 декабря целый день давали у нас муку, так что я с Инночкой собрали немного. За эти несколько дней Лиза и Мара вволю наелись, и Мара даже поправился. Они съедали 2-2,5 кг хлеба, а сейчас 1 кг и они сыты. Сахару едят вдоволь. Вообще мы все набросились на сахар…”

7

Частотные характеристики определяются в результате сравнения параметров (амплитуды и фазы) синусоидального сигнала, подаваемого на вход объекта, с аналогичными параметрами сигнала на выходе исследуемого объекта.

8

Прежде всего, мне хотелось бы вспомнить Юру Макаровского, Мишу и Римму Бирюковичей, ставшими нашими близкими семейными друзьями на несколько десятилетий, Юру Егорова, Женю Колотыгина, Георгия Федоровича Проника, Тамару Герасенко, Илью Губенко, Валю.

9

И в нашем институте и, по известной мне литературе, в других организациях, эта задача решалась в тот момент только методами моделирования с использованием аналоговых или цифровых вычислительных машин. Я писал, что в 1949-50 годах участвовал в создании первого в нашем институте стенда для моделирования такой задачи. Не вдаваясь в детали, скажу, что математические трудности решения поставленной задачи определялись тем, что уравнения, описывающие сам процесс самонаведения, теряют смысл в непосредственной близости от попадания снаряда в цель, а этот участок, понятно, самый важный.

10

Вот неполный перечень научно-технических результатов, которые я, одновременно с производственными делами, получил в первое десятилетие работы в статусе кандидата технических наук: изобретений – 7; научных статей – 12; книг – 1; докладов на научных конференциях – 5; курс лекций для студентов 5-го курса Военно-Механического института; приборов, демонстрировавшихся на ВДНХ – 2.

Некоторые из них, а также другие сотрудники, с которыми мне пришлось проработать рядом долгие годы: Иван Андреев, Раиса Арапова, Тамара Баграмова, Елена Бугаевская, Юрий Бутко, Нина Васягина, Татьяна Воронина, Людмила Горшкова, Тамара Григорьева, Борис Гринчель, Борис Гурин, Валентина Кудрявцева, Тамара Куприна, Валентина Ларионова, Нина Маслова, Лидия Молоденская, Евгений Пузако, Юрий Семенов, Александр Синяков, Ольга Хиценко, Ирина Шестак.

Хочу совсем кратко рассказать о технологии проектирования систем управления крылатыми ракетами (КР) в шестидесятых годах двадцатого века. Различные части крылатых ракет разрабатывались в различных научных и проектных организациях страны. Это корпус ракеты, двигатель, боевая часть, силовые механизмы, например, гидравлические приводы рулей, навигационная аппаратура. В задачу же нашего института входила разработка систем управления, то есть разработка и приборная реализация законов управления КР, обеспечивающих движение КР и попадание ее в цель.

О первых шагах в этой области еще в пятидесятых годах я уже рассказал. Однако в шестидесятых, да и в семидесятых и даже восьмидесятых годах в Советском Союзе очень сильно ощущались последствия косной коммунистической идеологии, в рамках которой кибернетика признавалась реакционной наукой. Это вызвало колоссальное отставание в развитии, изготовлении и применении ЭВМ. Используемые в стране ЭВМ были громоздкими и настолько медленнодействующими, что моделирование на них процесса движения управляемых ракет в реальном времени было невозможно. Поэтому АВМ являлись основным инструментом разработчиков системы управления КР. Но если аэродинамические характеристики и характеристики тяги двигателя, вводимые в АВМ, мы получали от разработчиков ракеты, то характеристики других приборов, прежде всего приборов, разрабатываемых в нашем институте, мы должны были определять или уточнять сами.

11

Важнейшим качеством любой системы автоматического управления, системы с обратной связью, является ее устойчивость – способность системы выполнять возлагаемую на нее функцию. В конце сороковых и в первой половине пятидесятых годов появилось большое количество работ решавших эту задачу для линейных систем, у всех элементов которых выходное значение сигнала пропорционально входному. Замечательным достижением того времени явился графический метод определения устойчивости с использованием шаблонов для каждого типа элементов. И вот пришла идея как шаблонизировать, т.е. существенно упростить один из таких методов.

12

Вспомнился один случай на ростовском вокзале в конце шестидесятых. Мы втроем, Матвей Семенович, Нонна и я, кого-то встречали и вышли на перрон. Поезд опаздывал, как обычно в таких случаях, некуда себя деть, нечем заняться. И вдруг мы слышим “Мотя!” Прямо на перроне стоит передвижная шашлычница, на которой вовсю орудует армянин, приятель Матвея Семеновича. Ну, как тут удержаться, тем более, что в его ведении еще и ящик с водкой, да, той самой, перцовой. Каждый из нас, в том числе, конечно, и Нонна, взяли по персональной бутылке водки, а по сколько шашлыков, я уже не помню.

Из доклада Сталину: “Операция по выселению чеченцев и ингушей проходит нормально… без серьезных случаев сопротивления и других инцидентов. Все случаи попытки к бегству носили единичный характер. Берия”

13

Что касается Софы, то она еще до этого приказа оказалась в семье своего жениха Дмитрия Сергиенко, раненного советского летчика, которым немцы почему-то не заинтересовались. Русская семья приняла Софу как родную дочь и оберегала все время немецкой оккупации. Так получилось, что по окончании Пятигорского фармацевтического института в начале пятидесятых Дима получил назначение на работу заведующего аптекой в городе Сестрорецк – сейчас Сестрорецк входит в состав Петербурга. Мы с ним тогда познакомились, и он стал мне настоящим другом. В Сестрорецке у них с Софой родилась дочь, Лариса, все вроде было хорошо. Однако близость к спирту, его доступность очень опасна для русского человека. В первой половине шестидесятых Димы не стало.

14

По этой же причине умер и Григорий Львович Рабкин, у него ранение было в руку.

15

Вот, например, мнение Даниила Гранина: “Вестник новой литературы” оправдывает все три слова, входящие в его название. Это “Вестник”, ибо он извещает читателя о живом состоянии русской словесности; это “новое”, так как представляет новые имена, которые надо знать всякому любящему литературу читателю; и это настоящая “литература”, особенно важная сейчас, когда само понятие литературы искажено публицистическим креном. В “Вестнике” литературе возвращено ее подлинное значение”.

16

К сожалению, американскую медицину, несмотря на то, что я ей обязан жизнью и нормальным состоянием, иногда тоже хочется характеризовать теми же буквами. Правда, “бедность” следует заменить на “богатство”, но “безразличие” оставить.

17

суальная революция, в результате которой на самые серьезные отношения между boyfriend и girlfriend и родители, и окружающие смотрят с пониманием. Ну, а что касается бабушек и дедушек, то они по достижении пенсионного возраста стараются не стеснять своих детей и тоже уходят из их дома.