antique_myths religion_esoterics Бенджамин Торп Нордическая мифология

Поистине волшебны и исполнены вечной тайны предания Севера — о феях и великанах, гномах и гоблинах, о сокрытых кладах: то ли самоцветах и золотых слитках, то ли о сокровищах мудрости…

Уникальный, энциклопедически глубокий труд принадлежит перу знаменитого английского мифолога середины XIX века Бенджамина Торпа, сподвижника братьев Гримм и немецких романтиков. Он не устарел и поныне и станет прекрасным пособием для преподавателей и студентов, да и просто драгоценным подарком каждому ценителю колдовского обаяния древней Европы.

ru en Е С Лазарев А А Помогайбо Ю Р Соколов
Alexus ABBYY FineReader 12, FictionBook Editor Release 2.6.6 130440041791000000 ABBYY FineReader 12 {F99839CC-71B0-4180-9626-EA08C399624D} 1 Вече Москва 2008 978-5-9533-1938-6 Научно-популярное издание Торп Бенджамин НОРДИЧЕСКАЯ МИФОЛОГИЯ Генеральный директор Л.Л. Палъко Ответственный за выпуск В.П. Еленский Главный редактор С.Н. Дмитриев Редактор Е.С. Лазарев Корректор О.Я. Богачева Верстка И.В. Хренов Оформление и подготовка обложки Д.В. Грушин ООО «Издательство «Вече 2000» ЗАО «Издательство «Вече» ООО «Издательский дом «Вече» 129348, Москва, ул. Красной Сосны, 24.

Бенджамин Торп

НОРДИЧЕСКАЯ МИФОЛОГИЯ

Андрей Кондратьев

НОРДИЧЕСКАЯ РЕЛИГИОЗНОСТЬ И НАУЧНЫЕ МИФЫ

«БУДЕТ ВИРТ»

Издав год назад первый том серии «Ariana Mystica»[1], мы получили по адресу, указанному в конце книги, большое количество писем, из которых следовало, что русские люди (подавляющее большинство корреспондентов были именно русские) имеют к таким темам, как атлантология, лабиринтология, рунология, индоевропеистика и тевтонический мистицизм не то чтобы «сильнейший интерес», — это было бы явным преувеличением, — но какую-то подсознательную и пока ещё даже нечётко формулируемую тягу. Общая тональность писем была такова, что помимо желания увидеть на русском языке как можно большее число исследований по ариософии, за ней угадывалось и другое, намного более отрадное желание, а именно, желание вернуться к своим собственным, многотысячелетним и глубинным корням, использовав немецкую и австрийскую ариософию лишь как средство для этого возвращения.

Отсюда проистекало и желание корреспондентов выделять в русском языке и культуре нордический, арийский субстрат (это делалось в стиле Н.Р. Гусевой и С.В. Жарниковой, с отсылками к томам Б. Рыбакова и М. Фасмера), и попытка сопоставления «Влесовой Книги» с «Хроникой Ура Линда», как «одинаково истинных и одинаково фальсифицированных источников» (сама по себе удивительно русская, «нелинейная» формулировка!). И свои предложения по переводу названий германских рун на язык «рун славянских»…

Отписывая очередному корреспонденту дежурное уверение «будет Вирт», нам вдруг на момент показалось, что явление «Вирт» во многом предопределено самим настроем, и если его долго ждут, если о нём долго думают и тоскуют, значит, действительно «будет Вирт» — Вирт как явление, сопоставимое с возрождением традиции Севера и во многом предчувствованное в тенденциях немецкого романтизма.

ПРАРЕЛИГИЯ — ТАИНА РОМАНТИЗМА

Но не только немецкого!

Подобно тому, как ариософия пришла из Австрии, утвердившись затем в Германии и даже в Румынии[2], точно так же и романтизм возникал и утверждался не в одной лишь Германии, но попутно и в Англии, и в ряде других стран. Вопреки убеждениям односторонних германофилов, «есть единый романтизм, французский ли это будет романтизм или немецкий, хотя единство это далеко не всегда сразу же для нас доступно»[3]. Француза Артура де Гобино, немца Пауля де Лагарда и англичанина Хьюстона Стюарта Чемберлена — что их объединяет?

На самом деле, не так уж и много. И, тем не менее, Герман Вирт называет их своими предшественниками, добавляя в «генеалогию» англоязычного индуса Бала Гангадхара Тилака, открывшего миру тайну полярной Прародины… Все они, безусловно, имеют отношение к некоему «корневому мифу», по сравнению с древностью которого древность «арийцев и евреев», «белых и чёрных» или «франков и галлов» (Гобино) имеет значение второстепенное.

В лингвистике этому «корневому мифу» сегодня соответствует понятие «ностратика», в этнологии — понятие «автохтонов», в религиоведении — факт «Прарелигии». Это — тот самый уровень древности, исходя из которого, становятся понятными все последующие различия, локальные языки, предания и этносы.

Именно по этой причине работу великого английского романтика и специалиста по северным сагам Бенджамина Торпа (1782–1870) мы решили представить небольшим экскурсом в теорию Прарелигии, а также рассказом о том, как те же самые нордические мифы, о которых говорит Торп, будут усвоены и обоснованны в ариософии — этом естественном продолжении всего европейского романтизма.

БИОГРАФИЯ ТОРПА

Прежде чем перейти непосредственно к Прарелигии, необходимо рассказать о Бенджамине Торпе, авторе трёхтомной «Нордической мифологии», помещённой в нашем издании под одну обложку.

Родившись в 1782 году, Бенджамин Торп получил фундаментальное образование в Копенгагенском университете. Его наставником в изучении древних текстов был датский филолог Расмус Кристиан Рэск (Rasmus Christian Rask), благодарностью к которому проникнуты многие, даже поздние, сочинения Торпа. После окончания четырёхлетнего курса в датском университете Торп возвращается в 1830 году в свою родную Англию, где уже через два года выходит его первый научный труд — английская версия Кэдмоновского метрического парафраза отдельных пассажей Священного Писания. Поэзия, мифология, библеистика… Одним словом, как выражались в тогдашнее время — «науки о духе» или, ещё короче, — «филология».

Ещё через два года наш филолог радует мир новым своим детищем под названием «Analecta Anglo-Saxonica». Эти англосаксонские хроники на долгие годы станут главным подспорьем всех английских медиевистов. А из-за идеального литературного стиля по ним будут изучать английский язык те же немецкие романтики. Одновременно внимание Торпа переключается на правовую документацию, которая в интересующий нас период (Средние века и чуть позднее) была сплошь прошпигована сакрально-традиционными элементами, изучение которых без добротного знания первоисточников было бы невозможным. А потому Торп с присущей ему усидчивостью начинает переводить один первоисточник следом за другим, благо хорошее образование, наличие в запасе свободного времени и желание приоткрыть миру тайны английского духа это ему позволяют.

Так появляется на свет том «Древних законов и установлений Англии» (Ancient Laws and Institutes of England, 1840), бывший, по сути, английским переводом законов англо-саксонских королей, а также серии «Англосаксонских хроник» (1861) и «Diplomatarium Anglicum aevi saxonici» (1865) — собрание раннеанглийской правовой документации.

ЭДДА И БЕОВУЛЬФ

И все же не в этом, совсем не в этом лежала главная идея Торпа. Его взгляд устремляется в сторону народных преданий. Именно там, в этих мифах, легендах и сказах, находит Торп главное обоснование своего многолетнего труда. За прожитые им 88 лет Бенджамин Торп сделал для сравнительной мифологии Европейского Севера намного больше, чем нередко за целое столетие делает какой-нибудь «институт этнологии». Начнём с того, что именно он первым издал англосаксонскую поэму «Беовульф» (1855), именно он, Бенджамин Торп, первым перевёл на английский язык «Священные Евангелия англосаксов» (1842), а также — и в этом его основная заслуга перед «нордической мифологией», как её начинали понимать на Альбионе — именно Торп перевёл на английский язык исландскую «Старшую Эдду», и произошло это в 1866 году.

Этим, пожалуй, можно было бы ограничиться. Но Торп был не таков. Он вошёл в «переводческий раж» (есть такое понятие у профессиональных переводчиков — чувство, чем-то родственное берсеркистскому «Wut»[4], хотя и от него отличное), и перевёл на английский язык также книгу доктора Лаппенбурга под названием «History of England under the Anglo-Saxon Kings» (1845).

Самое же известное произведение Торпа вы держите в руках. Три увесистых тома, из которых каждый готов по глубине и обширности посоревноваться с «Немецкой мифологией» Якоба Гримма (1835), из которой, кстати, отдельные ключевые сюжеты Торповской энциклопедии были творчески позаимствованы. Не забудем и о других величайших немецких германистах, работы которых так или иначе преломились или «были предвосхищены» (что с учётом нашего тезиса о единстве романтизма, по существу, роли не играет) в сочинении Торпа. О них следует рассказать в связи с теорией Изначальной Религии, столь многое позволяющей объяснить в пространной энциклопедии Бенджамина Торпа. Речь пойдёт о смысле язычества.

ТЫСЯЧЕЛЕТНЕЕ СНОВИДЕНИЕ

Смысл германского язычества на сегодня можно считать утраченным, и не в последнюю очередь благодарить за это следует тех, кто его изучал. Если не вспоминать об архитектуре (которая у германцев была, но была в основном деревянной), то первейшими нашими источниками оказываются древнеримские этнографы вроде Тацита[5], видевшие в германцах в лучшем случае образчики «благородного дикарства».

Достойные уважения за своё благородство, германцы были презираемы за свою «дикость», вернее, за то, что могло показаться диким при определённом ракурсе — при смотрении сверху вниз. Тысячу лет, или чуть меньше, германцы пребывали внизу. Вплоть до начала XX века их репутация варваров, созданная римскими историками и подкрепляемая незнанием культовой символики и археологии, оставалась вполне актуальной. «Нас называют варварами, — жаловался, к примеру, Вернер Зомбарт в своей книге о немецком социализме. — Хорошо, мы превращаем это бранное название в почётное: мы — варвары и гордимся тем, что являемся ими и стремимся ими остаться. Мы ещё молоды, готовы ко всему новому. Мы знаем, что сможем выполнить наше призвание только в далёком будущем»[6].

Сегодня, когда книги по «Возрождению Языческих Традиций» становятся частью моды, терапевтически полезным было бы взглянуть на предысторию того, что основатель «Аненэрбе» проф. Герман Вирт называл «нордическим пробуждением» (das nordische Erwachen)[7] — посмотреть сквозь историю религии без желания кого-либо осудить или реабилитировать.

Для начала представим себе ситуацию: мы видим очень красивое сновидение. Там много фактов, все они переплетены, имеют какую-то сложную сюжетную канву, в русле которой мы испытываем внутреннее восхищение, ни на минуту не сомневаясь в реальности происходящего. Затем мы просыпаемся, и долгое время всё собираем воедино, вытаскивая из памяти мельчайшие подробности. Разумеется, наше ощущение от того, что происходило во сне, будет уже другим. Мы перестали быть героями — мы превратились в историков. В какие-то считаные минуты реальные события жизни превратились сначала в белый лист, затем всё это стало эскизом, а эскиз перерос в картину. Стоп. Чем более мы в неё вглядываемся, тем яснее мы понимаем, что это — уже не сон, а если не «сказка, сделанная былью», то, по крайней мере, какая-то сказочная мутация того, что во сне было для нас единственной былью и единственно представимой реальностью. Получается, что момент нашего пробуждения был скорее моментом утраты, но при этом — и вот в чём хитрость — если бы мы не пробудились, нам не удалось бы создать картину, становящуюся по прошествии времени единственным доказательством нашего сновидения.

ДВА ТОПОРА ТУИСТО

Отслеживая в истории эпохи «нордического пробуждения» — сначала в религии Зона ИАО и в Явлении Спасителя и Сына Божия в эпоху мегалитических гробниц, затем — в «нордической Реформации» Мартина Лютера, наконец — в зародышах символикоисторического метода палеорелигиозной реконструкции[8], Герман Вирт постоянно напоминал о подвижности мифов относительно более надёжной реальности священных символов, значение которых может оставаться неизменным на протяжении многих тысячелетий. Вот лишь один пример: Тацит рассказывает о том, что германцы высоко чтили некоего «порождённого землёй Бога Туистона» (Germania, cap. 2). Из того, что от этого Туистона-Тевта, по пересказанной Тацитом легенде, происходят все германцы, многие заключили, что Туистон был двуполым, что, как правило, мотивировали его же этимологией (Туи-Тиу-Диу-Дуо и т. д.). По Вирту, это абсурд — сделать из главного Бога германцев «ближневосточного андрогина» (так у Вирта[9]) только на том основании, что этот Бог именуется «двойным». Обращаясь к древнейшим нордическим символам, Вирт показывает, что Туисто «двойной» оттого, что он приходит в наш мир в точке раскола — рогатый, на двух кораблях, с одной рукой, опущенной вниз и другой — воздетой вверх.

Иногда в наскальных рисунках Севера (около 25 000 лет до Р.Х.) та же религиозная идея передаётся в форме двух топоров. «Год — это Крест, — говорит Вирт, — а Крест — это два Топора, Крюка. Когда Крест из Крюков замыкается, то Год, годовой путь[10] Солнца закончен. Колесо Кельтского Креста стоит на месте. Это — Поворот Света и Жизни. Но когда Год, годовой путь Солнца, начинается снова, тогда начинается новый годовой путь и новая жизнь, и тогда Крест открывается, Колесо из Креста превращается в Два Топора, лезвиями смотрящие в разные стороны и делящие Год надвое, дающие ему новый годовой путь и новую Жизнь»[11].

В реконструированной Виртом календарной теологии народов Севера мы встречаем не одного, а сразу трёх Спасителей. Учёный говорит, что в древнейшей культовой символике атланто-нордической расы было как минимум три архетипа, три классические формы, отображавшие образ Сотера — и формы эти зарождались от Календаря, бывшего центром всех ритуалов. В том числе, ритуалов Двойного Топора, Лабарума-Лабриса.

Первый Спаситель являлся в Полночь. Это — Спаситель Зимний, образ Юла. Он изображается с поднятыми руками в виде руны Мадр. Это — «Гусиная Лапка», Человек Зимнего Солнцестояния. Затем, в Летнее Солнцестояние, являлся другой Спаситель — Небесный Царь с вытянутыми в разные стороны руками (+), идентичный расколотому надвое Году (образ Туата — Двойного).

Но затем являлся и Третий. «Младший вовсе был дурак» — это не про Него, хотя отчасти и про него. Дело в том, что именно Он и есть Нисходящий в Кенозисе (то есть, в Кеному, кто понимает) Спаситель Страдающий, Умирающий, Человек с опущенными руками. У германцев, (чтобы не наговорить ересей) этого Третьего Посланника звали Тюром или Улльром. Он же — Тиу, Циу, Дьяус, Деус и т. д. Руки Его, опущенные вниз, были руками смирения — для смиренных, но также и образом знаменитого Копья Судьбы[12].

В одном случае мы имеем здесь какое-то странное дохристианское Откровение о Троичности Бога, бывшее, по Вирту, источником не только христианского богословия, но также и более поздней религии вотанизма. В другом — это только случайное совпадение, но тогда возникает вопрос — почему подобных совпадений так много? Почему все они так или иначе говорят о предвосхищении христианства в древнегерманской языческой религии?

ДРЕВНЕГЕРМАНСКАЯ ТРОИЦА

На одном из петроглифов Швеции эта Прагерманская Троица выглядит следующим образом: некие два Бога — один, очевидно, однорукий, другой, по всей видимости, двурукий, крутят большое кельтское колесо. Поясняя это изображение, Готтфрид Шпанут («Древнегерманская религия и христианство») выстраивает целую таблицу касательно того, какими именами этих Богов следует называть и какие функции в ритуале им, вероятно, соответствуют[13].

С помощью этой таблицы Г. Шпанут (не путать с Юргеном Шпанутом, жившим несколько позже, хотя и писавшим на те же темы) объясняет предельно много. Даже «Солнечный Храм Стоунхенджа» оказывается у него пятью трилитами, каждый из которых есть пустой Божий Трон, место присутствия Трёх Богов, правивших пятью планетами в пространстве и пятью днями недели — во времени.

Эта языческая Троица, знаменующая Солнце Непобедимое в трёх Его аспектах («Солнце Побеждающее», «Солнце Умирающее» и «Божество Земли») была отнесена автором к эпохе неолита (около 2000 лет до Р.Х.) и разобрана в соответствии с данными историков. В одном случае (данные археолога Густава Коссины), это были «Бог Молота», «Бог Копья» и «Бог Однорукий», то есть, Донар, Вотан и Тиу. В другом (информация Цезаря) — Сол, Вукан и Луна (Нертус или Тиу). В третьем (сообщение Тацита) — Геркулес, Меркурий и Марс, соответствующие Фрейру, Вотану и Тиу в их римской интерпретации. «Кроме того, эти боги до конца язычества имели в Швеции, в Упсале, общий храм; его посетили германские путешественники, и его, так же как и некоторые из происходивших там церемоний, по их впечатлениям, описал Адам Бременский»[14]. По версии Дюмезиля, эти три верховных германских Бога олицетворяют собой три индоевропейских сословия, а именно: жречество, воинство и крестьянство. Имеющиеся у нас сообщения историков, например, что от каждого из Богов происходило своё германское племя (ингевоны — от Донара, истевоны — от Вотана и ирмионы — от Тиу), вряд ли способны подтвердить гипотезу Дюмезиля. Речь шла, по видимости, о чём-то другом…

ПРАРЕАИГИЯ «ВИХИНАИ»

Если вернуться к метафоре сновидения, то религия древних германцев — это своего рода сон на тему ушедшего ритуала. Нам уже не понятно, с какой целью Однорукий с Двуруким вращали своё Колесо. Миф о руке, откушенной у Однорукого Волком Фенриром :— это всего-навсего метафора. В какую сторону Колесо вращалось — это нам тоже не совсем понятно. Древний прагерманский ритуал куда-то ушёл, каменные гробницы были оставлены, а Боги наскальных рисунков крепко заснули, чтобы проснуться в виде Богов германских.

Это совсем не смерть, так как смерть у Богов отсутствует. То, что ошибочно принимают за «Гибель Богов» — это лишь сумерки, сон, в который время от времени впадают целые пантеоны. Этот процесс далеко не трагичен, так как не является необратимым, и не морален, так как вполне естествен. Он — далеко не «последствие греха»[15], наоборот, с нордической точки зрения «грехом» было бы отступление от Судьбы и желание Богов избежать неизбежного[16].

Если развивать далее идею «Божественных засыпаний» (по образцу «Дня и Ночи Брахмы» и легенды о спящем Императоре), то можно прийти к выводу, что нордическая религиозность, при всём своём внутреннем единстве, засыпала к новому пробуждению как минимум несколько раз. Этот момент подробно описан у австрийского мистика и религиоведа Гвидо фон Листа (1848–1919) в его исследовании «Религия ариогерманцев в её эзотерике и экзотерике». Там изложена необычайно интересная концепция, проясняющая все повстречавшиеся нам затруднительные моменты: наличие у германцев идеи Спасителя и Троичности Бога, наличие в Стоунхендже пяти трилитов и их связь с календарными ритуалами и Праязыком. Кроме того, у Листа мы также находим детально продуманную теорию трёх сословий, задолго до Дюмезиля отвечающую на многие поставленные им вопросы.

В общих чертах теория Листа выглядит следующим образом. Изначально существовала древняя Wihinei («Вихинай»). Так называлась общая для всех индоевропейцев единая Прарелигия, бывшая непосредственным Откровением Единого Бога-Андрогина, Общего Истока всего сущего. Если говорить об эпохе листовской Прарелигии языком последующего религиоведения, то можно сказать, что это была эпоха изначального монотеизма, память о которой можно обнаружить в самых разных мировых и этнических религиях. Достаточно вспомнить одного только священника, Вильгельма Шмидта (1868–1954), жившего в той же Вене, что и Лист и написавшего на тему изначального монотеизма целых 12 толстых томов («Происхождение идеи Бога») [17]. Это была по-своему отчаянная попытка реконструкции первобытной веры в Единое Верховное Существо, исходя из одних лишь этнологических описаний сохранившихся древних культов. Верования австралийских, североамериканских и прочих аборигенов представали у Шмидта в виде своего рода «дохристианского христианства», подтверждающего истинность матери католической церкви, верным сыном которой о. Шмидт и являлся.

У Листа всё обстояло совсем по-другому. Никаких религий кроме древнейшей ариогер-манской «Вихинай» он вообще не признавал, проводя различение между Вихинай как религией и так называемыми «религиозными системами» (Religions-Systeme), которые создаются современниками — для современников и соплеменниками — для соплеменников (von Zeitgenossen für Zeitgenossen, von Artgenossen für Artgenossen) и соответствуют лишь потребностям времени и племени, так никогда и не достигая возвышенной цели — стать Религией для всего мира — такой религией, какой в своё время была древняя «Вихинай»[18].

Древнегерманский корень wih, от которого происходит понятие «Wihinei», ясен не до конца. В обстоятельной книге «Священное у германцев», написанной одним из крупнейших германистов XX века Вальтером Бэтке, этот корень толкуется как «кольцо». Что за кольцо? — на этот вопрос Бэтке в растерянности приводит множество авторитетных версий, демонстрирующих наличие серьёзной проблемы, но в корне ничего не объясняющих. Кольцо wih — это либо «священный предмет», о культовой роли которого остаётся только гадать, либо «храмовое сокровище готов» (а заодно, быть может, и Нибелунгов?), либо «отличительный знак царей и жрецов», либо (совсем несерьёзно, но любопытно) «дверное кольцо храма». Кстати, во многих храмах Скандинавии действительно имелись дверные кольца, смотреть же об этом можно в «Хаймскрингле» (I: 370). Намного интереснее гипотеза с клятвой, при принесении которой выдавалось особое «инициатическое кольцо»[19].

ЗАКОН ТРЁХ СТАДИЙ

По версии Листа, «Вихинай» с незапамятных времён передавалась в кругу посвящённых, и различные версии нордических мифологий, содержащие предания о множестве Богов — это лишь гулкий отзвук некогда единой Религии, бывшей строго монотеистической и претерпевшей на пути «Ботанической деградации» три основных изменения. Эти три изменения стали основой трёх религиозных эпох, каждой из которых соответствовала своя культовая система.

Первая эпоха, с которой начинается деградация Вихинай, — это эпоха трансформации предвечного Бога-Андрогина (Суртура или ВеликогаДуха) в муже-женского гермафродита и Автогена, то есть Бога, породившего самого себя. Отголоски этого превращения имеются во множестве древних культов, и мы не будем на этом вопросе останавливаться.

Затем наступает вторая стадия. Это эпоха Солнечной Девы, девственной Рожаницы, Женского Божества, непорочно рождающего Бога-Сына. Речь шла у Листа о времени весьма отдалённом, память о котором сохранили одни лишь резные фигурки граветтийской культуры (так называемые «неолитические Венеры»), а также отдельные мотивы эддических песен[20] или славянской народной вышивки[21].

Третья стадия: эпоха Ботанического политеизма, начало которого было положено в превращении различных аспектов Единого во множество отдельных Богов и Богинь. Так образовывался пантеон вотанизма — нордической религии эпохи патриархата. Любопытно, что понятию «вотанизм» Лист постоянно противопоставляет другое понятие — «арманизм». Если вотанизм — это, собственно, «нордическая мифология», то есть остатки религии и обычаев простых северогерманских крестьян, то арманизм — это религия духовной элиты, которая даже в самое тёмное время забвения древней Вихинай[22] оставалась верна Единой Религии. С эпохой раскола и расслоения Вихинай арманизм сохранил её эзотерику, вотанизм же явился экзотерической стороной той же самой древнейшей Религии. Это были как бы две руки единой Прарелигии, «высшая» и «низная» мифология, говоря языком Вильгельма Шварца[23].

На третьем этапе деградации Вихинай произошла очередная фундаментальная подмена, состоявшая в том, что «арманические обозначения качеств превратились в вотанизме в собственные имена Богов»[24]. Так появился политеизм. Затем, в довершение всех бед и в угоду грубейшей чувственности, эти Боги стали изображаться по образу и подобию человеческому — так, как они никогда не изображались. В этом и состояла главная особенность периода вотанизма — предельная очеловеченность (антропоморфность) божественных образов — то, чего не было в эпоху Предвечного Андрогина и что постепенно намечалось лишь на второй стадии, в эпоху Солнечной Девы[25].

ПЕРЕХОД ОТ ВОТАНИЗМА

Единственными хранителями Истины в эпоху торжества вотанизма оставались нордические арманы (средневековые герольды, рыцари Храма и люди из союза «Фемы»), на протяжении многих столетий оказывавших противодействие вторжениям иррелигиозности, а также низмейно-шаманского и романского духа, бывшего для германцев тлетворным и разлагающим. Никаким «вотанистом» Лист, разумеется, не был, так что все упрёки по этому поводу, исходившие от Германа Вирта[26], Ганса Гюнтера[27] и других авторов, можно считать безосновательными. Наоборот, Листа объединяет с Виртом искреннее желание восстановить облик изначального монотеизма (почитание Бога как Всеотца), с Гюнтером —; систематизация общеиндогерманских универсалий, проявивших себя в истории и религии.

Главная мысль арманизма, без усвоения которой всё дальнейшее будет бессмысленно, — это идея Троичности как всеобщего Закона, лежащего в основе всего мироздания.

Эта Троичность есть всесильный принцип Рождения — Бытия — Умирания ради Возрождения, символически представленный в мифообразе германской Троицы (Один — Вили — Be; Урд — Верданди — Скульд; Вотан — Тиу — Донар, и т. д.) и являющийся ключом к «виртовской» идее Троичности Спасителя.

Кроме того, этот закон «Entstehen — Sein — Vergehen zum Neuerstehen» был, по Листу, также основой германского общества, разделённого на три сословия, ошибочно принимаемые за три племени[28]. Это были мудрецы (Lehrstand), сословие тех, кто учит, хранит ритуалы (Рита), — духовный цвет народа — его ирмионы или арманы (семаны). Затем, сословие воинов (Wehrstand), тех, кто защищает, — истевоны. И также сословие крестьян-фермеров (Nährstand) — ингевоны. Первые представляли на Земле идею Рождения, вторые — идею Бытия-Пребывания, третьи — идею Распада й Умирания. Все три сословия отражали различные «лики» Бога — того самого Триединого Спасителя, веру в Которого постарался обосновать на материале петроглифов Герман Вирт.

В конце XIX века один необычайно талантливый филолог по имени Софус Бугге (1833–1907) на материале Эддических текстов старался доказывать, что вся вера германцев и «нордическая мифология» есть явление необычайно позднее, постхристианское, и во многом обязанное своим происхождением, с одной стороны, — грекоримской античности, а с другой — теологии христианства и иудаизма. От греков, из «Сивиллиных оракулов», появились «Прорицания Вёльвы», от иудеев периода Второго Храма — апокалиптический настрой и образы Рагнарёка, от христиан — вера в умирающего и воскресающего Бальдра, в распятого на Мировом Древе Одина и т. д[29] Эта идея Бугге была воспринята в науке и доведена до абсурда сначала немецким исследователем Элардом Гуго Майером (1837–1908), а затем — финским специалистом по фольклору Каарле Кроном (1863–1933). Разумеется, у приверженцев германского мифа эта попытка его «разобрать» и «деконструировать» вызывала лишь отторжение.

Чтобы «бороться с врагом его же оружием», северные почитатели Одина брали найденные филологами совпадения и старались обосновать то же самое заимствование, только в другую сторону. Так, например, поступили Ф.Р. Шрёдер — в «Германстве и эллинизме»[30] и Фридрих Дёллингер (он же — Герман Виланд, он же Йенс Юргенс, он же Ганс Лиенхардт, он же Карл Вайнлендер) — в книге «Бальдр и Библия»[31]. Эти авторы просто показали, что не Бальдр пришёл с Востока, а как раз наоборот, именно германское почитание Бальдра — единственного идеального персонажа на всю нордическую мифологию — стало истоком различных ориентальных и эллинистических представлений об умирающем и воскресающем Боге.

У других авторов, как, например, у норвежского неоязычника Варга Викернеса, та же самая идея заимствования (как в ту, так и в другую сторону) отвергается в принципе: «Много раз я обнаруживал теорию о том, что история о том, как Один повесился на Иггдрасиле — только копия мифа о том, как Иисус был распят (или посажен на кол, как говорили позже). Это не так. Один повесился сам — Иисус был повешен; Один пронзил себя копьём — Иисуса пронзил римский солдат; Один висел на верёвке — Иисус был крепко прикован; и наконец, Один висел на дереве один, в то время как Иисус висел со многими другими. И результат повешения различен: Один вошёл в состояние между жизнью и смертью, в то время как Иисус умер для того, чтобы позже восстать из мертвых и опять умереть (если он вообще умер на кресте). Один же жил дальше. Он научился рунам с их другой стороны, со стороны смерти <…>. В то время как Один висел девять дней и девять ночей, Иисус висел только один день (и ночь?)»[32] и т. д.

Позиция Листа и других авторов арманического круга (Рудольфа Йона Горслебена, Филипа Штауффа, Вернера фон Бюлова и т. д.) была намного оригинальнее. С одной стороны, все они, так или иначе, вышли из недр католической традиции и пытали по отношению к христианству сильнейшую симпатию. В нём они видели продолжение арманизма — в этом отношении особенно интересна идея фон Листа, что христианство как «религиозная система» (Religions-System) имеет в своей основе «запакованную» Вихинай — это эзотерическое ядро различимо наиболее чётко в писаниях тевтонских мистиков (Бёме, Экхарт, Таулер), а также в символике христианских храмов, несущей в себе колоссальный и совершенно неисследованный арманический потенциал.

Помимо основополагающей для Вихинай идеи Троичности, в христианстве присутствуют также все три выше описанные стадии перехода от Вихинай к религии Вотана: учение о Безначальном Отце («Протобог Андрогин» вотанизма, ставший позднее Альфатером), учение о Единородном Сыне и Непорочной Деве, «неискусомужно» Его родившей, а также трансформированные варианты различных Божеств, надёжно укрывшихся под именами святых и небесных «чинов».

РИТУАЛЬНЫЕ МАСКИ ВОТАНА

В то время как церковные проповедники создавали свою официальную версию германской древности (почитание бесов под именем Богов, повальная одержимость нечистой силой и т. д.[33]), в так называемом «народном христианстве» вся латинская казуистика значила крайне мало. Вместо этого продолжали совершаться ежегодные ритуалы («Рита арио-германцев» — по выражению Листа), говорящие нам о том, что древние Боги всего лишь «заснули», замаскировавшись под святых христианской церкви.

Наиболее характерный пример подобного псевдоморфоза — это культ святого Николая Мирликийского, день памяти которого в точности совпадал с днём празднования Великого Юла — зимнего солнцестояния. В дохристианскую эпоху это был день Одина, почитавшегося, в том числе, в качестве духа приливов. Отсюда происходит одно из наименований (кеннингов) Одина, звучащее как «Никарр» или «Хникарр» и упоминаемое в третьей главе Gylfaginning из Младшей Эдды[34]. Как показал верховный жрец «Общины германской веры» Геза фон Неменьи[35], из индоевропейского корня «neigu», связанного с «омовением», происходит не только эпитет Вотана, но также и различные имена водяных (старонемецкое «nicchus», шведское «näck» или немецкое «Nöck»). Имя святителя Николая было наложено на уже имевшийся комплекс языческих представлений, и потому в его житии мы читаем о всевозможных чудесах, связанных именно с водной стихией — миром Вотана-Водина[36].

В своей замечательной книге «Германские Боги и герои в христианскую эпоху» Эрих Юнг приводит страницу из средневековой книги с изображением таблицы предков англосаксонских королей. И хотя эти короли, — позволяет себе иронию Юнг, — были примерными христианами, они, тем не менее, повелели изобразить себя в виде прямых потомков Бога Вотана[37].

Подобное обожествление собственных правителей, возведение их генеалогий к Богам и Героям, было характерно для всех традиционных обществ. В Древнем Египте фараон почитался как воплощение Маат (Божественной Истины-Справедливости), что по сути идентично иранским представлениям о царях как носителях Хварно. Фараоном был Первый Бог Атум-Ра, и от него происходили все последующие фараоны, после смерти своей возносящиеся обратно на Предвечные Небеса[38]. В кокка синто («государственном синтоизме») Японии Император до 1945 года почитался как воплощённое на Земле Божество из солнечного рода Аматерасу, и только в 1946 году, в лице правителя Хирохито, он отрёкся от своего небесного происхождения[39].

Точно также и Нортумберийские короли, согласно опубликованному Бенджамином Торпом переводу древних англосаксонских королевских хроник, происходили напрямую от Бога Вотана. «Ида был сыном Эоппы, Эоппа — Эсы, Эса был сыном Ингви, Ингви — Ангевита, Ангевит — Алока, Алок — Бенока, Бенок — Бранда, Бранд — Бэлдэга, Бэлдэг — Вотана, а Вотан — Фреотелафа»[40].

В своей книге «История Англии во времена англосаксонских королей» (1845) Торп попытался проанализировать этот загадочный материал, а чуть позже стали появляться переведённые на современный английский язык первоисточники: сначала изданные Торпом «Англосаксонские хроники» (1861), а затем и подготовленные У.-Ф. Скини «Хроники пиктов и скоттов» (1867). Однако у англосаксов недоставало метафизической глубины, чтобы постигнуть эту проблему так, как постигли её немцы. Принцип построения исследований того же Торпа больше напоминает складывание фактов в интеллектуальную копилку, нежели попытку найти им духовное осмысление. В этом отношении абсолютно прав был Вернер Зомбарт, говоривший, что английская наука есть порождение духа «торгашества», в то время как потребность в метафизическом осмыслении — это прерогатива немцев[41]. Сопоставляя различные памятники средневековой архитектуры, Эрих Юнг приходит к выводу, что христианского в этой архитектуре вообще крайне мало — повсюду мы видим того же Вотана, и даже «молитва мекленбургских крестьян, записанная около 1870 г., начиналась со слова «Wode»[42] и т. д.

РЁМЛИНГИ И ТЕВТОНЫ

Вышедшая первым изданием в Веймарской республике, книга Юнга была в ту эпоху совершенно неуместна. Многие из приводившихся им памятников архитектуры по старинке описывались историками как «христианские» или «римские», их тевтонско-языческую подоплёку, вопреки самой очевидности, старались просто не замечать. Наука делала вид, что язычества в Средние века уже не существовало, и, чтобы выдерживать заданную коррекцию, стыдливо закрывала глаза и притворялась, что ничего такого «быть не может, потому как не может быть никогда». В этом отношении среди германистов рубежа веков особенно показательна фигура марбургского профессора Карла Хельма. По его мнению, никакой германской религии вообще не существовало, а были лишь разные «религиозные формы», каждый раз разные и свои особые — у восточных, западных и северных германцев. Эта попытка быть «историчным» заводила исследователей в тупик, заставляла придумывать натужные конструкции, отвергая существование очевидного. Так, например, Вотана-Альфатора для Хельма почти не существовало. Он считал Вотана «молодым Божеством, появившимся в Рейнской области». Если бы не пантеон скандинавов, оказавшийся к Вотану более чем гостеприимным, про него было бы мало известно. Так говорил Хельм[43].

Хельму вторили многочисленные этнологи, научившиеся у английского позитивиста Тайлора модным в Англии идеям «эволюции форм сознания», в том числе и религиозных. Проходя различные стадии, — учил Тайлор, — религия начинается с анимизма (то есть, идеи всеобщей одушевлённости) и приходит к «развитому монотеизму», то есть, к вере в единого Бога. Опосредующих звеньев здесь было много, но они нас сейчас не интересуют. Важно то, что для Тайлора и его эпигонов в Германии изначальным представлялось почитание демонов, а древние германцы казались такими же дикарями, как народы Австралии и Океании[44]. В силу этой причины очень многие языческие памятники либо и вовсе приписывались христианам (могут ли дикари сделать что-то подобное?), либо, если языческое происхождение было чересчур очевидным, эти находки приписывали римлянам, которые казались народом более рассудительным и благопристойным.

Это заблуждение было тогда повсеместным. Его допустил даже такой большой почитатель античности, как профессор классической филологии из Гейдельберга Фридрих Кройцер, автор монументального четырёхтомника «Символика и мифология древних народов, в особенности греков»[45]. Почему греков? А именно потому, что они суть законодатели всей европейской культуры, основа порядка и прогресса… Именно поэтому, когда на Верхнем Рейне в самом начале 1830-х стали копать курганы и извлекать из них типично германские копья, фибулы и горшки, удивительные по своей красоте и древности священные вещи, Кройцер провозгласил, что к германцам они никакого отношения не имеют…

К счастью, тут же нашёлся один баденский пастор по имени Карл Вильхельми, знавший толк в археологии и затеявший с Кройцером жаркий спор на тему атрибуции новых находок. Так сформировались две партии, уничижительно именовавшие друг друга «рёмлингами» и «тевтономанами». Первые были сторонниками «классической древности», вторые — так называемой «неклассической»… Кто был из них более прав — сказать сложно, тем более что вклад филологов-классиков в нарождающуюся науку о германцах и нордической мифологии был поистине колоссальным. Достаточно вспомнить первый зарифмованный перевод «Эдды» Эттмюллера (1837), трёхтомную «Немецкую мифологию» Якоба Гримма[46] или «Историю нордического язычества» (1822) гейдельбергского религиоведа Франца Йозефа Моне[47] — книгу, содержащую не только подробное изложение текстов «Эдды», но также и вполне оригинальную авторскую теорию[48].

ПЛАНЕТАРНОЕ УЧЕНИЕ О БОГАХ

Согласно Моне, всё германское мировоззрение — это «планетарное учение о Богах». Каждое из Божеств отображает определённую функцию планетного мира, находящую строгое соответствие в «микрокосме» человеческой жизни: Фрейя — в виде Рождения, Ньорд — в виде Кормления, Тор — в виде Силы, Фрейр — в виде Любви и т. д. Владыка Асгарда Один оказывался у Моне покровителем Зарождения, или, «что в тевтонской вере всегда значит одно и то же» — Смерти, тогда как Бальдр — образом воскресшей Души… На этой системе отождествлений (не слишком произвольных, но не в меру и обоснованных) строил Моне всё своё толкование песен «Эдды»[49].

Кройцер, Моне и другие филологи-классики немецкого романтизма составляли так называемую «символическую школу» — каждый миф был для них символом какого-либо понятия, а нордический пантеон представал своего рода декорацией воображаемого спектакля. Но уже в середине XIX века появляется другая школа, именующая себя «природно-мифологической» и сводящая всю мифическую реальность к отголоскам реальных космических событий. В одном случае (Макс Мюллер) это были события жизни Солнца, и центральная роль отводилась солярным мифам, в другом случае («Лунный Бог» Эриха Церена) — мифам о Луне и её четырёх фазах, в третьем, но далеко не последнем случае (Вильгельм Шварц и Адальберт Кун) главными оказывались переживания непогоды… Sonnenreligion, Mondreligion, Gewitter… Всё это были разные версии одной и той же «Naturmythologie», выводившей истоки любой религиозной традиции к суеверным страхам и астрономическим наблюдениям…

«Теперь понятно, какая ужасная нелепость получается, когда современные ученые говорят о народной фантазии. Народной фантазии не существует, и кто поистине знает народ, не будет говорить так. Можно найти удивительное сравнение: подобно ребенку, который, ушибясь о стол, толкает его потому, что он одушевляет этот стол (так говорят ученые), так же мог нечто вложить во все прачеловек. Это сравнение повторялось до изнеможения. Конечно, здесь есть — фантазия, но это фантазия ученых, а не народа. Те, которые первоначально одушевляли все, те не грезили, — они лишь передавали то, что воспринимали сами.

Этим восприятием обладали древние народы, как остатком, как воспоминанием. Ребенок не одушевляет стол, он в самом себе не чувствует души, он смотрит на себя самого, как на кусок дерева, и поэтому ставит себя на одну ступень со столом. Причина как раз обратная тому, что говорится в книгах. Пойдем ли мы в Индию, в Египет или в какое-либо другое место, всюду мы найдем вышеописанные представления. И в эти представления вливалось то, что было дано древними посвященными»[50].

ПРОИСХОЖДЕНИЕ ОГНЯ И «ВЫСШАЯ МИФОЛОГИЯ»

Теория «непогоды» здесь наиболее показательна. Появилась она так. Вместе со своим шурином Адальбертом Куном Вильгельм Шварц (1812–1881) в 1840-е путешествовал по северу Германии, собирая и обрабатывая народные сказания и легенды. Сначала их сильно удивляло лишь то, что повсюду они наталкивались на примерно одни и те же рассказы о кобольдах, мудрых девах, блуждающих огоньках, о диком охотнике, гигантах, гномах и т. д. Но потом два фольклориста стали «вытаскивать» из материала общую структуру, и в результате перед ними предстала довольно тесная группа мифических элементов, среди которых чётко выделялось то, что Шварц назвал «низшей мифологией» и то, что он же определил как «мифологию высшую»…

В отличие от авторов символического направления, Шварц был чистым этнографом, и какие-либо этимологические толкования в его книгах отсутствовали. Но зато Кун в этом плане нашёл немало совершенно чётких параллелей (Саранью — Эринии, Гандхарвы — Кентавры, Минос — Маннус — Ману и т. д.), позволяющих говорить о единстве индоевропейской традиции, о едином мифопоэтическом сознании и единой языческой вере самых разных арийских народов. В «Происхождении Огня и Божественного Напитка (докладе по сравнительной мифологии индогерманцев)» Кун рассмотрел миф об Амрите как напитке бессмертия и различные легенды о Небесном Огне, обращаясь к сравнению обрядов, мифов и этимологий.

Эта техническая сторона являлась для Куна чем-то вроде инструмента по реконструкции золотого века — реального исторического периода, именуемого в науке «эпохой индогерманского единства». Тогда не было ни эллинов, ни германцев, ни славян, ни индийцев — но все во всём проявляли себя как арьи, были ариями в самом чистом смысле этого слова. Но затем это единство трагически распалось. «Проистекает ли это отпадение иранцев, славян и германцев от прочих племён <…> из рано случившегося религиозного расколами долго ли после этого раскола славяне и германцы пребывали в единстве с иранцами и всеми остальными — это не составляет предмета нашего исследования. Нам достаточно лишь доказать, что все индогерманцы, подробным изложением мифов которых мы располагаем, имели для обозначения Божества одно общее понятие»[51]. По реконструкции Куна, это понятие (индийское Дэва, эллинское Теос, германское Тюр, латинское Дэус и т. д.) использовалось преимущественно во множественном числе. Отсюда следует, что оно обозначало не Единое Божество, а многих Богов, или, как выражается Кун, «Божественных Существ».

В этом наметилось принципиальное расхождение с традицией «символистов», бывших в подавляющем своём большинстве (Шеллинг, Кройцер и др.) убеждёнными сторонниками идеи изначального монотеизма. Кун порывал с этой школой, так как шёл от записанного им в поездках эмпирического (фольклорного) материала, и стремился найти в нём логическую структуру, выделив в ней часть повторяющиеся сюжетные блоки.

Затем оставалось лишь «перевести» эти блоки древнейших сказаний на язык природы — окружавшей крестьян Северной Германии и, бесспорно, нашедшей какое-то отражение в мифах. Исходная предпосылка Шварца состояла в том, что природа и её сезонные перемены есть единственный важный источник любого мифа; каждый миф — это, как бы отпечаток погодных условий, а все описанные в мифах «небесные» события суть «рефлекс природы и земных отношений», подвергнутых от недостатка научных знаний скоропалительной мифологизации…

Прозвучавшее слово «рефлекс» (в смысле «отражение», «слепок») здесь особенно характерно. Миф не был важен для Шварца сам по себе — он представлял интерес лишь как попытка осмыслить природу — точно также, как для сторонников «теории рефлексов» в психологии не было разницы между «душой» и «совокупностью реакций на внешний мир»… В «Происхождении мифологии, изложенном на примере греческих и немецких сказаний» Фридрих Шварц прочитывал древние сказания о гигантах и карликах, о Богах, героях и чудесных событиях с целью найти в них ответы на «реальные события», каковыми оказывались как всегда изменения погоды. Эта метеорологическая гипотеза в книгах Шварца просто торжествовала: плывущая в реке волшебная щука превращалась у Шварца в молнию, гиганты — в большие облака, карлики — в маленькие, хищный вервольф (волк Фенрир) их пожирает, но такие же облака — это пояс, в который облачается стая девиц-лебедей или небесная Афродита-Фрейя, но они же — коровы, пасущиеся стадом перед входом в пещеру Циклопа… И т. д. и т. п. Особенно показательна фраза, касательно того, что «на небе расцвела также и та омела, из-за которой Бальдр погиб в борьбе с непогодой»[52]

Подобного рода планетарные обобщения, добросовестно воспроизведённые в «Поэтических воззрениях…» А.Н. Афанасьева, вызывали, тем не менее, серьёзнейшие дискуссии. Во время своих путешествий по Германии Кун со Шварцем поняли очень важную вещь, а именно, что любая, пусть даже самая фрагментарная обрядовая подробность из жизни германцев, самый малозначительный, казалось бы, куплет из колыбельной песни или крохотный крестик на деревянной балке — всё это может значить намного больше, чем думают читатели журналов по филологии. Куну и Шварцу пришло в голову, что, путешествуя по Германии и общаясь с простым народом, они погрузились в мир, в общем-то не слишком удалённый от времён сложения Ригведы и Эдды — и это было огромное достижение. Но, как всегда, тут же нашлись ругательные критики, заявившие, что не только современная им народная традиция (куда там!) не отражает реалий индоевропейцев, но даже и сама «Эдда» их отражать не может, так как написана гораздо позднее, под влиянием христианства, Эллады и даже иудаизма[53]

«Традиция имеет тихую, но огромную власть»[54] — возражал в таких случаях Шварц.

ВОЗВРАЩЕНИЕ К ВИХИНАЙ

«Источником германской, равно как и всякой другой мифологии, является единственно и исключительно народная традиция, нисходящая к нам с высочайших вершин жизни человечества» — подтверждал подозрения Шварца его младший современник мифолог Вильгельм Маннхардт[55]. Эту отправную точку, «высочайшую вершину» и исток всех последующих религиозных и мифологических систем, Маннхардт определяет как «индогерманскую праисторию». Это — эпоха единой индогерманской общности, эпоха единой Индогерманской Прарелигии. Если у Гвидо фон Листа, Германа Вирта, Фридриха Кройцера и других авторов эта Прарелигия была монотеизмом, а у этнологов вроде Куна и Шварца — непременно политеизмом, то у Маннхардта мы встречаем на эту тему скорее осмотрительное молчание, нежели связную и логичную концепцию. Он лишь обозначает, что в истории индогерманского (а заодно, разумеется, и славянского, и грекоримского и т. д.) народа был период абсолютного согласия и взаимопонимания, когда все исповедовали единую Прарелигию, без представления о которой чтение разрозненных второстепенных мифов, собранных у Торпа, Афанасьева или Шварца, будет пустой тратой времени. И хотя Маннхардт прямо и не именует её «Вихинай», ничто не мешает нам сопоставить его схему религиозного процесса в язычестве со схемой Гвидо фон Листа и определить исходную фазу именно этим понятием.

Затем по его схеме следует раскол, образование мифологии и пресловутого «германского язычества». Это как раз то, что в системе фон Листа называется «вотанизмом» — явление спорное и неоднозначное. Даже с приходом и утверждением христианства эту языческую эпоху трудно считать завершённой. Арманизм с вотанизмом и христианством существуют бок о бок, но даже несмотря на это, Маннхардт таинственно утверждает, что вера у немцев осталась всё той же, что была три тысячи лет назад. Впрочем, похожие мысли мы встречали уже у Шварца («Народная вера и древнее язычество». Берлин, 1850) — правда, в другом, более эволюционистском контексте, без привлечения фактора «Вихинай».

Всё, конечно, уже не так. В народных обрядах и суевериях XIX века различные рудименты древнейшей веры доживали свой век на правах, как бы сказали геологи, «петрефактов», то есть окаменелостей органического происхождения. Чтобы они «заиграли» и ожили, сначала их надо было отчистить от налёта книжного знания (передаточным звеном в трансляции мифов нередко оказывались люди книжные), а затем — сопоставить с реальностью более раннего (германско-языческого или даже индогерманско-прарелигиозного) периода. Тут в дело вступали ведические риши и нордические скальды — чистейшие выразители арманической традиции…

Быть может, для многих современных читателей при работе с огромной, по-немецки основательной монографией Маннхардта «Германские мифы», а также с подобными ей исследованиями Якоба Гримма, Хелен Гербер[56] и с «Нордической мифологией» Бенджамина Торпа, изложенная выше теория Прарелигии окажется именно тем недостающим теоретическим звеном, которое вечно за обилием фактов и мельчайших подробностей куда-то выпадает. Бог весть. Для нас же в данной работе было особенно важно показать всё обилие религиоведческих построений на тему германского мифа, не забывая о мифичности любой научной гипотезы, каждая из которых вносит свой вклад в мифичность науки как таковой, и, в особенности, науки о мифах, так называемой «мифографии»[57].

ПЛАНЫ РАЗВИТИЯ

В заключение пара слов о дальнейших планах серии «Ariana Mystica». В настоящий момент мы работаем над переводом одного из крупнейших мифографов ариософского круга, а именно, Эрнста Краузе, издавшего в 1893 году под оккультным псевдонимом «Карус Штерне» поразительную по своей фактуре книгу «Троянские лабиринты». Краузе, которого многие небезосновательно считают одним из учителей Германа Вирта (многие страницы виртовского «Происхождения Человечества», где речь идёт о лабиринтах, фактически заимствованы у этого автора), предложил интереснейшую расшифровку изначальной мифологемы тех лабиринтальных построек, которые повсеместно рассеяны по территории земного шара и в большом числе сосредоточены на территории Северной Европы. Исходя из современных ему находок, Штерне доказывал, что родиной гомеровского сказания о Трое, равно как и самого лабиринтального мифа является именно Северная Европа. Именно там, а не где-то ещё, этот миф получил рождение — но тогда он ещё был не мифом, а ритуалом. О том, в чём состояла ритуальная система Троянского цикла — об этом Вы прочитаете в книге «Северный миф Лабиринта» немецкого ариософа Эрнста Краузе.

Также в нашей серии уже подготовлено обширное исследование Евгения Фомина, более известного отечественному читателю под литературным псевдонимом «Брунгильда Беренс». Новая книга этого автора носит название «Иранский Грааль» и посвящена реконструкции протограальской мифологемы в Артуровском эпосе. Также как и Краузе, Евгений Фомин исходит в своих исследованиях из абсолютно неоспоримых в науке первоисточников — из священных текстов и признанных описаний различных ритуальных практик, что делает его книгу прекрасным путеводителем по самым таинственным страницам индоевропейской древности.

ВВЕДЕНИЕ

Читатели, приобретавшие в 1851 году книгу Бенджамина Торпа Нордическая мифология, знали, что работа эта принадлежит перу видного знатока англосаксонской литературы, законодательства и истории, издателя и переводчика многих значительных текстов; главный его труд, издание Беовульфа, над которым Торп работал более двадцати лет, близился тогда к завершению (он вышел в свет в 1855 г.). В Нордической мифологии он ненадолго отвлекается от прежнего поля деятельности, чтобы познакомить английскую публику с наиболее современными находками ряда ведущих современных континентальных специалистов по мифологии и фольклору северогерманских народов — то есть, жителей четырех скандинавских стран, самой Германии, Голландии и говорящей на фламандском языке части Бельгии.

Современный читатель, однако, скорее всего, будет озадачен предпочтенной Торпом подборкой и организацией материала. Дело в том, что на первых двух сотнях страниц тома I он попеременно обращается то к пересказу основных мифов северного язычества, то приводит комментарий к этимологии имен всех упомянутых в них богов и богинь, великанов, эльфов, гномов, животных, предметов и местностей. Здесь Торп, подобно всем прочим знатокам нордических мифов, черпает материал из двух важнейших средневековых источников. Первым является собрание двадцати девяти анонимных исландских поэм о богах и героях, которые Торп называет Сэмундовой Эддой (следуя теории, ошибочно отождествляющей личность компилятора), которую более правильно называть Поэтической или Старшей Эддой; некоторые из этих поэм были составлены еще до обращения Исландии в христианство (в 999 г. от Р.Х.), хотя сохранившая их рукопись была записана только в тринадцатом столетии. Вторым источником является систематический пересказ мифов и героических легенд, записанных ок. 1270 г. ученым исландцем Снорри Стурлусоном, соответственно носящий имена Эдды Снорри, Прозаической или Младшей Эдды. Иногда Торп пользуется и третьей работой, Gesta Danorum, историей Дании, написанной на латыни около 1205 г. клириком Саксоном Грамматиком, некоторые разделы которой содержат сложные и отчасти искаженные варианты мифов.

В конечном разделе тома I («Краткое изложение германской мифологии») и в томах II и III Торп обращается к весьма отличной и куда более современной форме исторического свидетельства, которую именует «народными преданиями и суевериями» — он или не знал нового для того времени английского слова «фольклор», вошедшего в употребление всего за три года до появления его книги, или предпочитал не пользоваться им. Полагаясь на материалы, собранные и опубликованные учеными Скандинавии и континента, он переводит и комментирует многочисленные краткие, но яркие сельские легенды, связанные со столкновениями между людьми и разного рода сверхъестественными созданиями: лесными эльфами, фейри полей и ферм, подменышами, горными великанами, морскими людьми, Дикой Охотой, спящим под горой королем, погребенными сокровищами и их волшебными хранителями, погрузившимися на дно моря городами, драконами, оборотнями, колдунами, волшебниками, и так далее. Все это изложено в простой и очень увлекательной манере; более того, материал может показаться относительно незнакомым, поскольку в то время как ученым исследованиям нордических мифов, так и популярным пересказам (имя им легион), скандинавскому и германскому фольклору на английском языке была посвящена лишь горстка книг. По упомянутым ниже причинам народные предания этих регионов недооценивались в Британии двадцатого века: отрадно получить возможность заново ознакомиться с ними.

Тем не менее ни один из современных авторов не поставит, таким образом, в один ряд древние мифы и недавний фольклор, и вполне можно задаться вопросом, чего намеревался достичь этим Торп и что связывает воедино оба упомянутых элемента. В предисловии к оригинальному изданию он утверждает, что задумывал только том I, однако люди, чье суждение было для него ценным, уговорили его продолжить изложение до более поздних времен. Его современники вполне поняли бы те положения, которые лежат в основе решения связывать миф с фольклором путем, проторенным Deutsche Mythologie, в высшей степени почтенным трудом, опубликованным в 1835 г. году Якобом Гриммом (старшим и более ученым из двоих знаменитых братьев). В этой работе Гримм воспользовался современными верованиями и сказаниями сельского фольклора в качестве свидетельств, позволяющих воссоздать общую картину давно утраченных германских мифов (немецкая мифология не располагает столь подробными древними источниками, как обе исландские Эдды); он предполагал, что большинство сверхъестественных элементов народного предания представляют собой слегка христианизированные остатки язычества. Однако Гримм ограничил свою работу странами немецкого языка (и Англией), оставив Скандинавию в стороне, как область, отличающуюся по языку и культуре. Сводя воедино фольклор в рамках своей Нордической мифологии, Торп делает для Скандинавии то, что Гримм сделал для Германии; в то же самое время он знакомит английского читателя с выдержками из недавно появившихся собраний.

Влияние Гримма также чувствуется в обильном использовании этимологического материала в первой части книги Торпа, которое, возможно, покажется излишним современному читателю. В наши дни за дополнительной информацией по ранним верованиям принято обращаться к археологии, а не к этимологии. Однако во времена Торпа археология практически не существовала как научная дисциплина, в то время как сравнительная филология находилась на переднем крае науки; связи между различными семействами европейских языков (и санскритом) были твердо установлены Якобом Гриммом и прочими учеными, и связи эти рассматривались как критически важные для установления расового и культурного родства. Было также показано, что имя божества часто выражало его — или ее — сущность (очевидным примером является Тор, чье имя представляет собой сокращение от thunor, «гром»), поэтому рассмотрение имен составило важную часть настоящей работы. И в самом деле, при составлении первого тома Торп первоначально предполагал ограничиться переводом лингвистического комментария к именам мифологических персонажей, незадолго до того опубликованным датским ученым Н. М. Петерсеном, однако, поскольку указанный комментарий «нередко возбуждал интерес к самому повествованию», он решил привести полное изложение мифов. И потому нам приходится теперь отважно продираться сквозь тернистую чащу, не сомневаясь в том, что через какую-нибудь страницу или две повествование возобновится.

В отношении интерпретации Торп придерживался руководящего принципа (разделявшегося едва ли не всеми его современниками), полагавшего, что мифы выражают трепетное восхищение людей перед физическими явлениями природы; они повествуют о земле и небе, о временах года, горах, морях, штормах, огне и так далее. Однако он предупреждает о том, что принцип этот не следует использовать слишком прямолинейно: например, валькирии, переносящие убитых в Валгаллу, представляют собой поэтическое олицетворение воинской славы героя, павшего на поле брани, а не олицетворяют собой метеоры. Он усматривает некоторое ограниченное значение в теории, которой пользовались средневековые авторы, и с том числе Онорри, утверждавшей, что герои раннего этапа национальной истории могут восприниматься последующими поколениями как боги, их войны и деяния преобразуются в мифы, однако мнение это не слишком привлекает его. Скорее Торп видит в мифологии итог размышлений о природе и жизни, включая философские и этические представления, выраженный величественным и поэтичным слогом. Он старательно подчеркивает те элементы, которые соприкасаются с доктринами высших религий, например сущность Одина как «Всеотца», возобновление и умиротворение вселенной, следующие за ее разрушением; он даже видит следы верования в «высшее Невыразимое и Всемогущее Существо», которое приводит в движение процесс творения. Это вполне согласуется с некогда широко распространенной теорией, объявлявшей политеизм вторичным явлением в истории религии, которому предшествовала эра «примитивного монотеизма»; в приложении к нордической религии ему приходилось полагаться на весьма натянутую интерпретацию единственного предложения, которая более не считается приемлёмой.

Викторианская напыщенность Торпа плохо послужила ему в толковании мифологических шуток, в которых он видел внесенные невеждами искажения: «тривиальный и едва ли не ребяческий материал, каким могла сделаться старинная религиозная наука, вплетенная в позднейшие народные верования». Сталкиваясь с грубыми шутками, он опускал их; так, когда Локи в порядке соперничества привязал свой пенис к бороде козла, он называет этот поступок «нелепой выходкой в отношении козла» и вовсе замалчивает многочисленные сексуальные оскорбления, нанесенные Локи прочим богам и богиням. Тот факт, что находившаяся в Упсале статуя Фрейи обладала огромным фаллосом, замолчать невозможно, однако он вполне продуманно скрывается в латинской цитате из повествования Адама Бременского, упрятанной в примечания. Сексуальный аспект, столь существенный в многочисленных современных интерпретациях язычества, едва упоминается в работе Торпа.

Приведенные во II и III томах народные легенды были выбраны из-за сверхъестественного характера содержания, в предположении о том, что они свидетельствуют о неразрывности верований, сохранившихся от языческих времен. В вводной части тома II утверждается, что фольклорные гиганты, эльфы, гномы и водяные являлись персонификациями сил природы, так же как за тысячу лет до них мифологические аналоги самих этих сущностей, и представляли собой прямых потомков этих последних. Это вполне может оказаться истиной; общепризнано, что обращение в христианство оказало заметно меньшее воздействие на этот промежуточный разряд существ, не принадлежащих ни к богам, ни к людям, чем на культы богов. Тем не менее в народных легендах существует много такого, что отсутствует в мифологических текстах, — там нет, например, подменышей, водяных коней или блуждающих огоньков. Однако при выборе повествований Торп забрасывает свою сеть куда шире, чем требует строгий параллелизм; сопоставление с современными собраниями народных преданий различных стран свидетельствует о том, что он включил почти все типичные варианты сюжетов, связанных с встречами людей со сверхъестественным вне зависимости от того, есть ли у них явные языческие предшественники. В дополнение здесь приведены интересные разделы, посвященные народной медицине, знаниям о растениях, о погоде, рифмованным заговорам, приметам, запретам, действиям, приносящим удачу и неудачу, и так далее, а также даже некоторым связанным с временами года обычаям. Эти два тома таким образом образуют очень ценное введение к нескольким категориям германского и нордического фольклора, не столь легко доступным английскому читателю.

Изучение фольклора с самого начала часто связывалось с националистическими воззрениями; центральное положение романтицизма утверждает, что крестьянство, в связи со своей близостью к природе и поэтической реакции на нее, воплощает подлинно «национальную» или «расовую» душу. И как следствие в девятнадцатом столетии часто чрезвычайно преувеличивались различия между фольклором этнических групп; такую же позицию занимали популярные авторы двадцатого века, уже невзирая на то, что сравнительные исследования выявили межнациональную общность внушительной доли преданий при минимальных региональных вариациях. Британские викторианцы прекрасно представляли, что при всей сложности раннего периода истории фольклор нашей страны восходит к различным источникам: некоторые преувеличивали вклад кельтов, другие долю германского элемента, привнесенного англосаксами и в некоторых областях подкрепленного скандинавскими поселенцами. При том, что населенные кельтами регионы, такие как Ирландия, Уэльс и Шотландское нагорье, были особенно богаты фольклором, и собиратели стремились направлять именно в них свои усилия, никто не отрицал наличия у англосаксов собственного, не заимствованного у кельтов фольклора. Однако в двадцатом столетии баланс был смещен за счет избыточного почтения к лакированной и идеализированной «кельтской традиции» при соответствующем широко распространенном пренебрежении к германскому и нордическому преданию. Тому, конечно, существует социально-политическое объяснение: после двух мировых войн, сопровождавшихся масштабным применением нацистами мифологического и героического аспектов германского фольклора, последний вызывает ряд не вполне приемлемых ассоциаций. Однако настало время пересмотреть эту тенденцию, и книга Торпа являет собой великолепную стартовую точку для рассмотрения британских преданий в континентальном контексте.

Чтение фольклора доставляет одно великое удовольствие — приятно узнавать знакомые верования и повествования, в чуть измененной форме переходящие из страны в страну. И мы в большей степени готовы к этому явлению, чем Торп в своем 1852 году. В то время большая часть британских преданий оставалась несобранной и не напечатанной, поэтому, хотя он имел возможность заметить, что «многие из преданий и суеверий Англии и Шотландии имеют себе соответствие в Скандинавии и на севере Германии», но в качестве доказательства своей правоты мог воспользоваться лишь несколькими разбросанными параллелями, например легендой о Кузне Вейланда. Впрочем, спустя поколение-другое, фольклор в Британии сделался важной областью исследований, и хотя существенная доля энергии расходовалась на теоретические рассуждения, проводились также сбор и публикация данных. Были созданы не утратившие своего значения обзоры отдельных английских областей: Домашние рассказы и прочие остатки традиционных преданий С.О. Эдди (S. О. Addy, 1895), Шропширский фольклор Шарлотты Берн (Burne, 1883), Фольклор Северных графств Англии и рубежа Уильяма Гендерсона (Henderson, 1866), Фольклор Херефордшира Эллы Лезер (Leather, 1912) относятся к числу лучших образчиков жанра. Исследования регионов Англии продолжались и в ходе двадцатого века, добавив новую информацию к полученной ранее; следует отметить Обычаи и фольклор Кембриджшира Энид Портер (Enid Porter, 1969), Фольклор Сассекса Жаклин Симпсон (1973), Устные народные предания Уэссекса Кингсли Палмера (1973) и Фольклор Аестера и Ратленда Роя Палмера (1985). Очень ценный вклад внесла Катарина Бриггс, создавшая Словарь Британских народных сказок на английском языке (4 тома, 1970–1971), где перепечатано большое количество материала из более ранних книг; два тома Части В отведены тематически аранжированным местным легендам. Полезный комментарий содержится в меньшей по размеру книге Дженнифер Вествуд (Westwood), Альбион: Путеводитель по легендарной Британии (1985). Таким образом, ныне существует достаточное количество материала для сравнения с переведенными Торпом скандинавскими и германскими легендами, в то время как Словарь суеверий Опии и Мойры Тейтем (Tätern, 1989) обеспечивает прочно документированную основу для сравнения суеверий и верований.

Многое из того, что сказано Торпом в томе I, при всей своей точности воспринимается ныне в свете несколько ограниченного и устаревшего средневикторианского подхода к изучению мифологии. Однако собранный в томах II и III материал до сих пор сохраняет свою научную значимость.

Жаклин Симпсон, магистр гуманитарных наук, доктор философии Секретарь Фольклорного Общества

АББРЕВИАТУРЫ И ЛИТЕРАТУРА

Торп пользуется как Старшей (стихотворной) Эддой, так и Младшей (прозаической) Эддой, называя их соответственно Сэмундовой Эддой и Эддой Снорри. Видение Гюльви (Gylfaginning) и Язык поэзии (Skåldskaparmål) представляют собой разделы последней, а Сага об Инглишах (Ynglingasaga), еще одна работа Снорри, посвященная первым королям Норвегии, содержит некоторый мифологический материал. По собственным названиям часто цитируются входящие в состав Старшей Эдды поэмы, важнейшими среди которых являются Речи Гримнира (Grimnismâl), где описано происхождение мира, Валгаллы, чертогов и сокровищ богов; Перебранки Аоки (Lokaglepsa, теперь называемая Lokasenna), обмен оскорблениями между Аоки и прочими богами и богинями; Речи Вафтруднира (Vafpruodismål), состязание в мифологических познаниях между Одином и великаном; а также Прорицание Вёлъвы (Völuspa), повествующее о сотворении, разрушении и возрождении мира. Часто упоминаются следующие работы (иногда в сокращении):

Afzelius, А.А., Swenska Folkets Sago-Häfder (11 томов, первый — в 1844).

Asbjørnsen, Р. Chr., Norske Huldreeventyr og Folkesagn, 1845–1848.

Faye, Andreas, Norske Folke-Sagn, Christiana, 1844.

Grimm, Jacob, Deutsche Mythologie, 1835 (2nd ed. 1844); обычно «Grimm D.M.».

Grimm, Jacob and Wilhelm, Kinder- und Hausmärchen, 1st ed. 1812–1815; обычно «Grimm К. and Η. M.». Эта работа известна английскому читателю как Сказки Братьев Гримм.

Grimm, Jacob and Wilhelm, Deutsche Sagen, Berlin 1816–1818; обычно «Grimm D.S.».

Keightley, T., The Fairy Mythology, London 1828.

Keyser, R., Nordmaendenes Religionsforfatning i Hedendommen, 1847.

Kuhn and Schwartz, Norddeutsche Sagen, Märchen und Gebrdäche, Leipzig, 1848.

Magnusen, Finn, Priscae Veterum Borealium Mythologiae Lexicon. 1828; обычно «Lex Myth».

Mullenhof, Sagen, Märchen, und Lieder der Herzogthümer Schleswig, Holstein und Lauenburg, Kiel, 1845.

Müller, W., Geschichte und Systeme der altdeutschen Religion, 1844.

Petersen, N. M., Nordisk Mythologi, Copenhagen 1849.

Saxo Grammaticus, Gesta Danorum (1202).

Thiele, J. M., Danske Folkesagn, Copenhagen, 1818–1823.

Wolf, P., Niederländische Sagen, Leipzig, 1843.

ДОПОЛНИТЕЛЬНОЕ ЧТЕНИЕ

Мифология и героические легенды

Davidson, Н. R. Е., Scandinavian Mythology, 1982.

Davidson, H. R. E., Viking and Norse Mythology, 1996.

Faulkes, A., Snorri Sturluson: Edda, London, 1987.

Finch, R. G., The Saga of the Volsungs, Edinburgh and London, 1965.

Page, R. L, Norse Myths, London, 1990.

Saxo Grammaticus, Danorum, transl. Peter Fisher and H. R. E. Davidson, London, 1979.

Stallybrass, J. S., Teutonic Mythology (4 vols.), London, 1880–1900: репринт New York, Dover eds. 1966. Перевод четвертого издания Deutsche Mythologie Якоба Гримма. Turville-Petre, Е. О. G., Myth and Religion of the North, London, 1964.

Народные легенды

Christiansen, R. Th., Folktales of Norway, London, 1964.

Kvideland, R., and Sehmsdorf, H. K., Scandinavian Folk Belief and Legend, Minneapolis and Oxford, 1988.

Lindow, J., Swedish Legends and Folktales, Berkeley and London, 1978.

Simpson, J., Icelandic Folktales and Legends, London, 1972.

Simpson, J., Scandinavian Folktales, London, 1980.

Simpson, J., The Danish Legends of E. T. Kristensen (в печати).

Ward, D., ред. и перевод, The German Legends of the Brothers Grimm (2 vols.), London, 1981. Перевод Deutsche Sagen братьев Гримм с полным комментарием.

West. J., Faroese Folktales and Legends, Lerwick, 1980.

ПРЕДИСЛОВИЕ

ИСТИННО ДОСТОЧТИМОМУ ФРЭНСИСУ, ГРАФУ ЭЛЛЕСМИРУ,

ВИКОНТУ БРЕКЛИ, ДАНЬ УВАЖЕНИЯ ОТ ИЗДАТЕЛЯ

Северная литература и, в частности, та часть ее, которая связана с ранними временами и древностями Скандинавии и севера Германии, недавно сделались предметом растущего интереса во многих частях Европы, и мне пришло в голову, что доступная и не слишком объемистая работа, касающаяся древней мифологии и основных мифологических преданий этих стран, может показаться полезной и занимательной не только знатокам северной культуры и англичанам, путешествующим по этим интересным краям, но и английскому антиквару, — учитывая неразрывную связь между язычеством германских народов континента и наших собственных саксонских предков, явные следы которой обнаруживаются в работах наших ранних хронистов и поэтов. Указанное побуждение и заставило меня предпринять настоящую работу.

Первая, чисто мифологическая, часть первоначально должна была состоять из перевода Asalaere копенгагенского профессора Н. М. Петерсена, однако после сравнения нескольких мифов[58] в изложении этой работы с текстами обеих Эдд, кажется, что краткость, достигнутая профессором Петерсеном, которую он, вне сомнения, находил необходимой для своего предмета[59], достаточно часто наносила ущерб целям повествования, и я решил, следуя плану Asalaere, обратиться к самим Эддам, и представить несколько сказок или мифов без сокращений, во всей полноте, какими они появляются в этих авторитетных источниках.

Интерпретация этих мифов, образующая вторую часть первого тома, за малыми исключениями заимствована из труда профессора Петерсена, хотя и существенно сокращена, в особенности в своей этимологической части, которая, будучи приведенной целиком, безусловно, показалась бы нудной большинству читателей в этой стране, и тем более потому, что внушительная доля его по необходимости основана на догадках; от коего недостатка, по моим опасениям, не свободна и настоящая работа. Учитывая это, мною было отдано предпочтение толкованиям профессора Петерсена в том виде, в котором они содержатся в Asalaere и в его последующих ценных работах на ту же самую тему[60], поскольку они, по крайней мере с моей точки зрения, ближе всего соответствуют наиболее вероятной картине, чем все прочие, с которыми я знаком; хотя и выражают, быть может, слишком точное следование мифологической теории, с которой я уже выразил свое несогласие. Полезные справки неоднократно удавалось мне почерпнуть и из небольшой, но ценной работы профессора Кейзера из Христиании[61].

Загадочная природа многих нордических мифов является прискорбным фактом; вполне вероятно, что не менее темными были они и для самих северных язычников, чьи предки, как можно вполне разумно предположить, принесли свой не слишком объемистый багаж тайного знания с гор Центральной Азии в поселения нынешней Скандинавии. Отчасти эта невразумительность может быть объяснена той формой, в которой они сохранялись; поскольку даже в Сэмундовой Эдде, их древнейшем источнике, они появляются в одеянии, заставляющем предполагать, что целостность мифа временами приносилась в жертву последовательности и законченности поэмы; в то время как в более поздней Эдде Снорри их искажение становится по крайней мере в нескольких местах очевидным, и некоторые из них приобретают облик вопиющей нелепицы[62]; причем обстоятельство это, быть может, хотя бы отчасти можно приписать ревности и сообразительности христианских миссионеров и первых среди неофитов, которые вполне разумным образом видели в осмеивании один из самых эффективных методов борьбы с язычеством, еще владевшим народными массами.

Однако мифам Одиновой веры было суждено подвергнуться еще большему ниспровержению — их следующему и окончательному падению в разряд средневековых россказней и детских сказок, сделавшему их едва узнаваемыми в новой одежде. Несколько примеров подобной метаморфозы можно обнаружить и в настоящей работе, еще большее количество их присутствует в народных сказках Скандинавии, Германии, Нидерландов и Италии[63].

Однако, кроме упомянутых преданий и суеверий, обладая равной, если не большей древностью, существуют многие, которые не могут быть связаны с тем, что нам известно об Одинической вере. И их вполне разумным образом можно соотнести с остатками мифологии финнов и других примитивных обитателей Скандинавии, загнанных на Крайний Север или в горы Одином и его последователями, в ком и в потомках их мы видим великанов (jotnar, jaetter, jutuler и др.), а также гномов и эльфов, которыми суеверия более поздних времен населили леса, холмы, реки и горные пещеры Севера.

До сих пор я говорил только о мифологии и ранних преданиях трех северных королевств, которыми первоначально и намеревался ограничиться, однако по предложению весьма уважаемого мной человека мне пришлось продолжить свой труд, добавив к нему подборку основных более поздних преданий и суеверий Скандинавии, Северной Германии и Нидерландов, таким образом представив читателю обзор германской мифологии и народных верований от севера Норвегии до Бельгии и от самых ранних времен до настоящего времени. Для многих — если моя книга, в отличие от предшествовавших ей, попадет во многие руки, — эта часть, быть Может, сделается наиболее интересной, поскольку она предоставляет материал для сравнения с народными суевериями и традициями нашей родной страны, среди которых будет обнаружено существенное количество близких параллелей. Тема эта не оставит равнодушным этнографа, и даже средний читатель ощутит удивление, осознав существенное сходство, а часто и полную идентичность преданий и суеверий столь удаленных друг от друга стран, казалось бы, лишенных тесной связи между собой. То, что многие предания и суеверия Англии и Шотландии имеют свои соответствия в Скандинавии и на севере Германии, можно без особого труда связать с постоянным взаимодействием нескольких стран в качестве друзей или врагов; однако, когда предание обнаруживается на Крайнем Севере континента и аналогичное ему присутствует не только на юге Германии, но и на юге Франции, и отмечено даже в Неаполе, какая теория миграций народов может объяснить этот феномен? Тем не менее с определенной уверенностью можно сделать только один вывод — о великой древности многих из этих легенд, причем некоторые из них восходят к еврейским и индийским источникам[64].

В порядке введения к материалам, содержащимся в третьем томе, я дал в находящемся в конце этого тома Приложении краткий очерк старинной германской мифологии, воспользовавшись в основном работой Вильяма Мюллера[65] по старой германской мифологии, с учетом ее отличия от скандинавской.

Из огромного числа преданий, упоминаемых в отмеченных мною работах, я выбрал в основном те, которые проистекают из старой северной мифологии или по меньшей мере из старинной мифологии как таковой, поскольку многие из сверхъестественных созданий, о которых мы читаем в преданиях трех северных королевств, не присутствуют в Одинической системе и по всей видимости никогда не были связаны с ней; однако, как мы уже говорили, представляли собой божества тех ранних народов, которые, как нетрудно предположить, путем браков со своими готскими завоевателями и постепенным возвращением в свой древний дом оказали не меньшее воздействие на народные массы. Этим и объясняется последующее признание этих фигур поздним населением как объектов поклонения или суеверного ужаса.

Чтобы по возможности облегчить среднему читателю восприятие Нордической мифологии, тексты из Эдд и саг обыкновенно приводятся далее в буквальном английском переводе. Поэтические отрывки приводятся в аллитерации, смиренно пытающейся сымитировать оригиналы.

По отношению к орфографии, принятой в Мифологии, можно отметить, что в наиболее часто встречающихся именах присущее старонорвежскому окончание г (п) именительного падежа мужского (иногда женского) рода в соответствии с принятым обычаем опускается; а старые dr (tb, dh) обыкновенно заменяются d: так вместо Freyr пишется Frey, вместо Odinn — Odin, вместо Brynhildr — Brynhild. Шведское (а в древности также датское) а и его датский эквивалент аа произносятся как а в слове wann, или оа в слове broad. Произношение достаточно напоминает германское, i произносится как английское у, a g перед г и е всегда твердое, как в give, get и других английских словах англо-саксонского происхождения.

Бенджамин Торп

Том I

СЕВЕРНАЯ МИФОЛОГИЯ С ПОЯСНЕНИЯМИ

ВВЕДЕНИЕ

Всякий, кто оглядывается на свою прошлую жизнь, видит ее скорее через приукрашивающее стекло фантазии, чем в верном зеркале памяти; и такое положение тем вернее, чем дальше в прошлое отодвигается ретроспектива, чем больше растворяется она в расплывчатых, не имеющих четкого контура образах, чем ближе придвигается она к самым ранним детским воспоминаниям, — в общем, чем более стремимся мы придать новую жизнь старым и наполовину забытым воспоминаниям. И тогда один-единственный случай, который на самом деле мог иметь совершенно ординарный характер, вдруг превращается в удивительное событие, сердце бьется, и возникшая из душевного мира память об утраченном счастье создает мечту, состояние, которое вне зависимости от человека как бы не существует, но все-таки глубоко гнездится в его душе. То же самое чувство присуще и народам в целом; они также рисуют радужными красками собственное младенчество; чем меньше у народа сохранилось преданий, тем больше люди приукрашивают их; чем менее правдоподобны эти предания, тем более расцвечены они одолженным фантазией блеском, тем более будут чтить их в своем тщеславии люди, облагораживать и передавать из поколения в поколения в последующие века. Честолюбие человека двояко: он не только хочет остаться в памяти потомков; ему хочется обитать и в веках давно прошедших; он смотрит не только внутрь себя, но и назад, и ни один народ на земле не остается безразличным к надуманной чести иметь возможность возвести свое происхождение к богам, объявить себя подданным древней расы.

И тот, кто берется обрисовывать состояние народа в древние времена, берет на себя трудное дело. Он разделяет со всеми своими предшественниками общее чувство, в соответствии с которым ушедшее привлекает к себе тем, что его нет, сама тьма слепит его своей чернотой, те, кто мог бы повести его, оказываются слепцами… те же, кто скитался в этой земле до него, чаще всего, вне сомнения, проходили другими путями.

Любое изучение внутреннего состояния народа непременно должно обратиться к трем пунктам: земельному, национальному и государственному устройству, но все три эти фактора столь разным образом переплетаются между собой, что исследование их должно разделиться на несколько подчиненных отраслей: начинается оно с религии как фактора, определяющего все остальные и определяемого ими. Поэтому свое исследование мы начинаем с самого сложного вопроса — общей мифологии Севера, которую мы рассмотрим в трех разделах, посвященных: 1) изложению мифов; 2) способам их интерпретации; 3) попыткам истолкования, следующим из самого мифологического материала и основанным на оригинальных источниках.

РАЗДЕЛ ПЕРВЫЙ

Обзор Нордической мифологии начинается от сотворения мира. В начале времен на Севере существовал мир, носящий название Нифльхейм (Niflheimr), посреди которого располагался источник Хвергельмир, из которого текли двенадцать рек[66]. В южной части располагался другой мир, Муспельхейм (Muspellzheimr)[67], светлый и жаркий, пылающий и лучистый, границы которого охраняет Сурт (Surtr), вооруженный пылающим мечом. Холод и жара состязались между собой. Из Нифльхейма текли ядовитые холодные потоки, носившие название Эливагар[68], становившиеся льдом, слой за слоем сваливавшимся в Гиннунгагап[69], обращенную к северу пропасть пропастей; однако с юга, из Муспельхейма, доносилось тепло, сверкали искры, и в южной части Гиннунгагапа было светло. Тепло соприкасалось со льдом, который таял и сочился водой; капли, силой посылавшего жар, обретали жизнь, так обрел человеческий облик Имир[70], предок инеистых великанов (Hrimthursar), которого инеистые великаны звали Аургельмиром, то есть древней грудой или хаосом. Он не был богом, но был злым, как все его племя. Тогда не существовало еще ни песка, и ни моря, ни его холодных волн, не было земли, травы и свода небесного, и существовала только Мировая Бездна Гиннунгагап. Имир питался четырьмя потоками молока, исходившими из вымени коровы Аудумлы, существа, обретшего бытие силой Сурта. Имир породил отпрысков: когда он вспотел во сне, под левой рукой его выросли мужчина и женщина, а одна из его ног вместе с другою родила сына. В то время, прежде чем начали быть небо и земля, Всеотец (Alfödr) пребывал среди гримтурсаров, или инеистых великанов.

Корова Аудумла лизала покрытые инеем соленые камни, и в первый день, к вечеру, из них появились волосы, на второй день голова, а на третий день человек. Его звали Бури (родитель); он был пригож, высок и могуч. Его сын Бор (рожденный) был женат на Бестле (или Белсте), дочери великана Бёльторна, и у них было трое сыновей: Один (Одинн), Вили и Be. Три брата были богами и сотворили небо и землю.

Сыны Бора убили великана Имира, и из его ран натекло столько крови, что в ней утонули все инеистые великаны, за исключением Бергельмира (отцом которого был Трудгельмир (Thrüdgelmir), а дедом Аургельмир), спасшегося со своей женой на ящике или ковчеге (ludr) и продолжившего племя инеистых великанов. Сыновья Бора поместили тело Имира в середину Гиннунгагап и образовали из него землю, из его крови моря и потоки, из костей горы, из передних и коренных зубов и осколков костей камни и скалы; кровь из ран Имира стала окружившим землю великим и непреодолимым океаном, в который они поместили ее; из черепа великана они сделали небеса и поставили их над землей на четырех углах, в каждом из которых поместили по карлику, имена которым Аустри (Восточный), Вестри (Западный), Нортри (Северный) и Сутри (Южный); из мозга сделали тяжелые тучи, из волос всякую растительность, а из бровей стену, ограждавшую от великанов Мидгард (Midgardr), серединную часть земли, обиталище сынов человеческих. А потом они взяли искры и тлеющие угольки, сыпавшиеся из Муспельхейма, и поместили их в небе, внизу и вверху, чтобы освещать небо и землю. Они назначили свое место в небе молнии и огненным метеорам, а другим дали волю под небом и назначили пути и тем и другим. Отсюда, «как говорят старые философы», взялось разделение по годам и дням. Затем сыны Бора подняли небесные диски, и солнце осветило холодные камни, и земля покрылась зеленью. Солнце с юга последовала[71] за луной, правой своей рукой удерживая дверь небесных коней (восток); но она не знала, где жить ей, луна также не знала своей власти, звездам не было ведомо свое место. Тогда святые боги, посовещавшись, назначили каждому свету его место, дали новой луне имя Нюи (Nyt) и луне убывающей — Нити (Nithi), назвали утро и полдень, время предполуденное (undern) и вечер, чтобы дети человеческие, дети времени, могли потом считать годы.

Ночь (Nott) и День (Dagr) принадлежали к различным племенам. Нотт из племени великанов была темна, как ее отец, великан Норви (или Нарви). Сперва она была замужем за Нагльфари и имела от него сына по имени Ауд (Audr); потом мужем ее был Анар (или Онар); дочь их звалась Землей (lord); наконец мужем ее стал Деллинг из племени Асов, их сыном стал День, светлый, ясный и красивый, ликом в отца. Всеотец призвал к себе Ночь и День, дал им двух коней и две колесницы и поместил на небо, чтобы они следом друг за другом за сутки объезжали землю. Ночь едет первой, конь ее зовется Гримфакси (Инеистая Грива), и пена с его удил каждое утро орошает землю росою. Он также зовется Фиорсвартнир (Fiörsvartnir)[72]. Конь, принадлежащий Дню носит имя Скинфакси (Ясная Грива), и светлая грива его освещает своими лучами небо и землю. Он также носит имена Глад (Gladr) и Драсул. Луна и солнце — брат и сестра друг другу; они дети Мундильфари, который за красоту назвал своего сына Мани, а дочь Соль; боги прогневались на них за такую гордыню, в гневе своем переместили брата и сестру на небо и повелели Соль править лошадьми, влекущими колесницу солнца, которое боги сделали из сыпавшихся из Муспельхейма искр, чтобы оно освещало мир. Соль была замужем за человеком по имени Глен (Gienur, Glanur), и в колесницу ее были впряжены кони Арвакур (внимательный) и Алсвит (проворный), на плечи которых по воле богов веет прохладный ветер, чтобы им не было жарко. Свалин (прохлада) — вот имя, которое носит щит, стоящий перед солнцем, которое иначе сжигало бы волны и горы. Мани направляет путь луны и следит за сменой Нюи и Нити. Некогда он взял вверх с земли двух детей, Билля и Хьюки (Хвики), когда те шли от колодца Бюргир, с ведром Сэг на коромысле Симуль. Отец их носил имя Видфинн; они следуют за Мани, что можно видеть с земли. Следует также упомянуть двух волков, один из которых, носящий имя Сколль, следует за солнцем, грозя проглотить ее; другой волк, по имени Хад, сын Хродвитнира, бежит впереди солнца и хочет схватить месяц[73], как и случится в конце концов. Матерью этих волков является великанша, живущая на востоке от Мидгарда, в лесу, носящем имя Ярнвид (Jamvid, Jamvidr), в котором обитают демоницы (tröllkonur), зовущиеся Ярнвидами (Jamvids, Jåmvidjur), Она родила многих сыновей-великанов, и все они имели обличье волков. Говорят, что наибольшим могуществом из этого племени обладает некий Манагарм; он насытится жизнями всех умирающих; он поглотит луну и обрызжет небо и воздух кровью. Тогда солнце померкнет, и ветры с яростным воем разнесутся во все стороны, как сказано:

Сидела старуха в железном лесу и породила там Фенрира род. Из этого рода станет один мерзостный тролль похитителем солнца. Будет он грызть. трупы людей, кровью зальет жилище богов; солнце померкнет в летнюю пору, бури взъярятся… (Здесь и далее Прорицание Вёлъвы цитируется по изданию Младшей Эдды, пер. О.Ф. Смирницкой. Л., 1970.)

Отец Зимы (Vetur) носил имя Виндсваль, Лета (Sumar) — Свасуд (Svasudr). Оба они должны править год за годом до смерти богов. В конце небес восседает великан Хресвельг в орлином облачении (arna ham)[74]. Движения крыльев его рождают пролетающий над людьми ветер.

Итак, первым были сотворены Имир и его племя, род великанов; следующими были боги, создавшие небо и землю; и только после этого, когда для них были уже готовы места обитания, были сотворены гномы и люди[75].

Могучие боги Асы[76] собрались на поле Ида (Idavöllr) в середине своего города Асгард. Там они возвели себе чертог (hof), в котором были седалища для всех двенадцати и самое высокое место для Всеотца; и величественный град или чертог (havrgr) для богинь, звавшийся Вингольф. Они построили кузницу, сделали молоты, клещи, наковальни, в общем все необходимое. Они работали по металлу, камню и дереву, однако предпочитали золото, и вся их домашняя утварь была сделана из него, отчего и век получил название Золотого. Но порядок этот в конце концов испортили женщины, пришедшие из Йотунхейма, мира великанов:

Селились асы на Идавёлль-поле, дома и храмы высоко рубили, ремесла спознали, горны раздули, снасти ковали, казну и утварь, играли в тавлеи весело жили, злата имели всегда в достатке, доколе три девы, три великанши к ним не явились из Йотунхейма… (Прорицание Вёльвы пер. В. Тихомирова)

Тогда боги принялись держать совет, сидя на своих высоких престолах. Они обдумывали, как вдохнуть жизнь в гномов, зародившихся в земной плоти, подобно червям в мертвом теле[77]: ибо гномы сперва были сотворены[78] и получили жизнь в трупе Имира, но теперь по воле богов получили людской разум и человеческие тела, хотя живут они в земле и камнях[79]. Первым из них был Модсогнир (Modsognir), вторым Дурин, как сказано в Вёлуспе: «Святые боги решили, кому создавать племя гномов из крови Имира и синих костей». Гномы племени Лофара перешли из Скального Чертога (Salar-Steinn) по земле (Aurvångur) на равнины Йоры (Joruvellir)[80]. Некоторые их имена связаны с подчиненными им силами природы в минеральном и растительном царствах и выражают действующую силу, которая проникает в почву, скальные жилы, в сок растений; ими производятся также холод и жара, свет и краски.

Люди обрели существование, когда трое могущественных и благих богов — Один, Хёнир и Лодур[81], — оставили божественное собрание ради прогулки. На земле они нашли Ясень и Вяз (Аск и Эмблу), не имевших ни сил, ни судьбы: у них не было души, чувств и крови, способности двигаться и прекрасного цвета. Один дал им душу (дыхание), Хёнир разумение, Лодур кровь и прекрасный цвет. В Эдде Снорри рассказывается менее обстоятельно, но наглядно, что сыны Бора (Один, Вили и Be), прогуливаясь по морскому берегу, нашли два дерева и сделали из них людей. Первый из богов дал им душу и жизнь; второй разумение и способность двигаться; третий — облик, речь, слух и зрение. Мужчину назвали Ясенем, женщину Ивой. От этой пары произошел весь человеческий род, которому было определено жить в Мидгарде.

ЗЕМЛЯ И НЕБО

Круглую и плоскую землю окружает глубокий океан. Крайний предел суши, вдоль берега океана, представляет собой обиталище великанов, Йотунхейм или Утгард, от нападений которых боги изнутри отгородили Мидгард стеной из бровей Имира. В середине мира, на высочайшей его точке в Асгарде, обитают Асы, которых Всеотец Один назначил правителями, что вместе с ним правят в божьем граде и над судьбами людей. Самая большая и величественная из обителей носит имя Гладсхейм (Gladsheimr); другой чертог, покрытый серебряной кровлей Валаскьялв, Один хитроумно соорудил в начале времен; со своего престола Хлидскьялв он следит за всеми мирами, ему ведомы деяния всех существ. «На южном краю мира расположен самый прекрасный сверкающий ярче солнца чертог, который носит название Гимли. Он будет стоять и тогда, когда сгинут небо и земля, добрые и праведные люди будут населять его всю вечность. Более того, говорят, что на юге, над этим, есть другое небо, носящее название Андланг, а над ним расположено третье, зовущееся Видблайн (Vidblåinn), на котором, как считают, расположен этот чертог; но мы верим, что сейчас в тех местах обитают лишь светлые эльфы». Другой чертог, который люди зовут Вингольв, как мы уже видели, служит местом обитания богинь. Между великанами и богами протекает река Ифинг, никогда не покрывающаяся льдом. Из Мидгарда в Асгард ведет мост Биврёст (колеблющееся пространство), который смертные называют радугой: она состоит из трех цветов. Самое священное место или седалище богов находится возле ясеня Иггдразиль, где они ежедневно вершат суд. Иггдразиль самое большое и лучшее из деревьев; ветви его простираются надо всем миром, а верхушка поднимается выше небес. У него три корня, уходящих далеко и глубоко. Под одним из них обитает Хель, владычица мертвецов; под другим живут инеистые великаны; под третьим люди. С другой стороны, в соответствии с прозаической Эддой, первый корень тянется к Асам; второй к инеистым великанам, туда, где прежде была Мировая Бездна Гиннунгагап, третий же стоит над Нифльхеймом, под которым находится Хвергельмир. Этот корень постоянно грызет змей Нидхёгг (Nidböggr). Под вторым корнем находится источник Мимира, в котором скрываются мудрость и таланты. Хозяин колодца Мимир полон мудрости, поскольку он каждое утро пьет из источника, черпая рогом Гьяллахорн. Однажды к нему пришел Всеотец и стал просить глоток воды из источника, который получил, отдав за него в залог глаз; поэтому говорят, что Мимир каждое утро пьет мед с залога Всеотца. Под корнем, тянущимся к обиталищу Асов, находится священный источник Урд (Urdr), возле которого боги вершат суд. Каждый день Асы едут туда по мосту Биврёст, который поэтому зовется мостом Асов (Asbru), Кони Асов носят следующие имена: лучший из них Слейпнир, он принадлежит Одину и имеет восемь ног, Глад (Gladr), Гиллир, Глер, Скейдбримир, Силфринтоп (Silfrintoppr), Синир, Гиле, Фалхофнир, Гуллтоп (Gulltoppr), Леттфети. Коня Бальдра сожгли вместе с ним, а Тор приходит на место пешком, пересекая вброд реки Кормт и Ормт и два Керлауга, тогда мост Асов пламенеет, а священная вода кипит. У источника Урд, под ясенем, стоит прекрасный чертог, из которого выходят три девы, Урд, Верданди и Скульд[82] (прошлое, настоящее и будущее время). Их зовут Норнами (Nomir); они вырезают на дощечке, определяют ход жизни и назначают судьбу людям. Однако кроме этих Норн есть и другие, которые присутствуют при рождении каждого ребенка, определяя его судьбу. Одни Норны принадлежат к племени богов, другие к племени эльфов, другие принадлежат к роду гномов и являются дочерьми Двалина. Норны, добрые и благие по рождению, раздают добрую судьбу, и когда людям выпадают неудачи, они объясняются действием злых Норн. Упоминаются псы Норн.

На ветвях древа Иггдразиль сидит орел, которому известно многое. Между глаз его устроился ястреб Ведурфёльнир. Вниз и вверх по древу снует белка Рататоск (Грызозуб), переносящая бранчливые слова, которыми обмениваются орел и змей Нидхёгг. Четыре оленя бегают между ветвей и обгрызают почки; имена их Дайн, Двалин, Дуннейр и Дуратрор. В Хвергельмире под Иггдразилем помимо Нидхёгга водится столько змей, что назвать их не хватит никакого языка, сказано же так:

Не ведают люди, какие невзгоды у ясеня Иггдразиль: корни ест Нидхёгг, макушку олень, ствол гибнет от гнили. Глупцу не понять, Сколько ползает змей под ясенем Иггдразиль.

Норны, которые живут возле источника Урд, каждый день черпают воду из источника вместе с покрывающей берега грязью и поливают ею ясень, чтобы ветви его не гнили и не портились. Вода эта настолько священна, что все попадающее в нее становится белым, как пленка под скорлупой яйца, как сказано в Вёлуспе:

Ясень я знаю по имени Иггдразиль, ветвистый, орошенный чистейшей водой.

Росы от него на долы нисходят; над источником Урд зеленеет он вечно.

Роса, падающая с его ветвей на землю, зовется у людей медовой росой, и ею кормятся пчелы. Двух птиц кормят в источнике Урд: их называют лебедями, от них и пошла эта порода птиц.

ВОЙНА

«Первая война в мире случилась, когда они (люди) пронзили Гулльвейг копьем и сожгли ее в жилище Высокого (Одина). Трижды сжигали ее, трижды возрождалась она снова и снова, но живет она до сих пор. Когда приходит она в дом, ее называют Хейди (свет, привет) и видят в ней благосклонную «валу» или пророчицу. Она умеет укрощать волков, знает колдовство (seidr) и веселит злых женщин. После этого боги принялись обсуждать, следует ли им покарать это злодеяние или же принять выкуп за кровь; тогда Один метнул копье между людей (человечества), и в мире началась война и смертоубийство. Стены града Асов оказались разрушенными. Ваны предвидели войну и поспешили выйти на поле. Издали явились Валькирии (избирательницы тех, кому суждено пасть в бою), готовые скакать к божьему народу: Скульд со щитом, Скёгуль, Гунн, Хильд, Гёндуль и Гейр-Скёгуль. Девы Одина, Валькирии, готовы по воле его мчаться в любой край земли и на каждом поле брани выбрать тех, кому суждено пасть, и определить победителя. В ореоле молний, окровавленных кольчугах, со сверкающими копьями мчатся они в воздухе над сушей и морем. Когда кони трясут гривами, в глубоких долинах выпадает роса, а в высоких лесах проходит град».

Асы и Ваны примирились и обменялись заложниками. Ваны отдали Асам в заложники Ньёрда Богатого, которого мудрые силы сотворили в Ванахейме вместе с детьми Фрейром и Фреей. Асы со своей стороны отдали Хёнира, а вместе с ним послали Мимира, за которого в ответ получили Квасира, самого благоразумного среди Ванов. Хёнир был возведен Ванами в вожди; однако на всех собраниях, на которых требовался добрый совет, Мимиру приходилось нашептывать Хёниру все, что тому следовало сказать; и в отсутствие своего советника Хёнир постоянно отвечал: «Да, а теперь обратись к другим». Посему Ваны сочли себя обманутыми, убили Мимира и отослали его голову Асам, однако Один травами и чарами добился того, что она говорила с ним и открыла много тайн.

БОГИ

Основных Асов двенадцать, если не считать Всеотца (Alfödr) или Одина, правящего на своем престоле. Один — высочайший из богов[83]. Его зовут Всеотцом, потому что он отец всем — и богам, и людям; он также отец валькирий (Valfather), потому что все павшие в битве свободные люди принадлежат ему. Им, зовущимся эйнхериями, открыты Валгалла и Вингольф. Но в старом Асгарде у Одина было двенадцать имен, кроме того, у него есть и другие имена[84], поскольку каждый человек дает ему собственное имя[85]. Иными словами, власть Одина на земле настолько велика и многолика, что ее можно выразить только в многообразии имен: в качестве примеров можно назвать Альдагаутр (Aldagautr)[86] и Альдафёдр (.Aldafodr), создатель и отец людей; Вератюр (Veratyr, бог людей); Валфедр, Valfödr, отец убитых, поскольку к нему приходят все сраженные в бою; Сигфёдр (Sigfödr) или Сейерфёдр (,Seierfödr), отец победы; Хериан, опустошитель; Сидхат (,Sidhat, Sidhöttr), широкая шляпа; Сидскегг (Stdskeggr), Широкая Борода; Хангагуд, Хангатюр (Hångagud, Hångatyr), бог или господин повешенных, так как считалось, что повешенные принадлежат ему[87]. Кроме того, Один носил следующие имена:

1. Ганград (Gangradr, Gagnradr), под которым он посетил великана Вафтруднира; беседа их описана в эддической поэме Vafdrudnismal (Речи Вафтруднира\ имеющей следующее содержание. Один сообщает своей жене Фригг о том, что им овладело сильное желание посетить всемудрого великана Вафтруднира, чтобы посоревноваться с ним в знании премудрости древних времен. Фригг пытается отговорить мужа от путешествия, полагая, что соперничать с Вафтрудниром не дано никому. Тогда Один напоминает ей о своих многочисленных скитаниях и перенесенных испытаниях и настаивает на своем намерении посетить жилье великана; Фригг желает ему приятного путешествия и благополучного возвращения и просит, чтобы мудрости его хватило на словесное прение. После чего Один отправляется в путь и появляется в чертоге великана в обличье путешественника, назвавшись именем Ганград (Победный). Он приветствует великана и открывает ему цель своего прихода. Вафтруднир отвечает раздраженным тоном и дает понять, что если незваный гость уступит ему в мудрости, то живым чертог не оставит. Один тогда сообщает своему противнику, что после долгого пути его мучает жажда (мудрости?) и что он нуждается в хорошем приеме, после чего великан предлагает ему сесть, и состязание начинается. Далее великан предлагает, чтобы проигравший заплатил жизнью, и каждый из соперников гладко отвечает до того момента, когда Гангард спрашивает, что Один шепнул на ухо Бальдру, прежде чем того положили на костер. Удивленный великан ответил: «Никто не знает того, что ты шепнул в начале времен своему сыну. На свою смерть толковал я древнюю мудрость и участь богов; с Одином соревновался я, мудрым в речи: во всем ты мудрейший!» Вопросы имеют исключительно космогоническую или мифологическую природу, о чем свидетельствуют многочисленные цитаты из Речей Вафтруднира в настоящей работе.

2. Гримнир. Причина, заставившая Одина воспользоваться этим именем, становится ясной из следующего рассказа, представляющего собой прозаическое введение к эддической поэме Grimnismål (Речи Гримнира). «У конунга Хродунга (Hrödungr) было два сына: одного звали Агнар, другого — Гейррёд (Geirrödr). Агнару было десять лет, Гейррёду восемь зим. Вышли они на лодке вдвоем порыбачить — у них были свои переметы с крючками. Ветром отнесло их в море. В ночной темноте их лодка разбилась о морской берег, и они выбрались на берег, где встретили невысокого ростом селянина, у которого провели зиму. Жена селянина ходила за Агнаром, а сам он приглядывал за Гейррёдом и наделял его полезными советами. Весной старик дал им лодку, вместе с женой проводил их до берега* где долго разговаривал с Гейррёдом с глазу на глаз. Попутный ветер скоро привез их к жилищу отца. Гейррёд, сидевший на носу лодки, выскочил на берег и оттолкнул лодку в море со словами: «Плыви отсюда во власть злых духов». Сам он вернулся в родительский дом, где его радостно встретили, и поскольку отец уже умер, сделали конунгом, после чего он сумел завоевать некоторую известность. Один и Фригг сидели на престоле Хлидскъялф, оглядывая целый мир, и тут Один сказал: «Или не видишь ты своего приемыша Агнара, который проводит время в объятиях пещерной великанши, тогда как мой приемный сын Гейррёд стал конунгом и правит над землями?» Фригг ответила: «Он настолько негостеприимен, что пытает своих гостей, если ему кажется, что их слишком много». Один сказал, что считает ее слова огромной ложью. После сего они побились о заклад, и Один отправился в гости к Гейррёду. Фригг в то же время послала свою наперсницу Фуллу к Гейррёду — посоветовать тому быть повнимательнее с появившимся в его стране волшебником, способным погубить молодого конунга, сказав, что узнать пришельца можно по тому, что ни один пес не посмеет наброситься на него. Разговоры о негостеприимности конунга Гейррёда были всего лишь праздными толками; тем не менее он приказал схватить человека, на которого не посмеют напасть псы. Путник этот был одет в одежду из серого меха и называл себя Гримниром, однако, невзирая на все расспросы, ничего не рассказывал о себе. Чтобы вырвать признание, конунг приказал подвергнуть его пытке, поместив между двумя кострами, где пришелец просидел восемь дней. У Гейррёда был десятилетний сын, как и дядя, названный Агнаром. Мальчик этот подошел к Гримниру и подал тому полный рог питья, сказав, что отец его поступил несправедливо, приказав мучить невинного человека. К этому времени огонь успел подобраться так близко, что опалил мех на одежде Гримнира». После этого незнакомец запел мифо-космогоническую песнь, получившую название Grimnismål, в которой перечисляются и описываются обиталища двенадцати главных Асов, речь о которых пойдет далее. Остальная часть поэмы посвящена мифологическим темам, которые будут освещаться позже. Заканчивается повествование следующим образом: «Конунг Гейррёд сидел, положив на колени выдвинутый из ножен меч, когда услышал, что пришелец оказался Одином, и поднялся, чтобы вывести его из огня, но меч выпал из его руки, и, попытавшись перехватить оружие, он споткнулся и был пронзен клинком. Один тогда исчез, и Агнар стал править вместо отца».

3. Вегтам (неутомленный путник). Пользуясь этим именем, Один отправляется за советом относительно участи Бальдра к духу пророчицы-«валы», погребенной возле ворот царства Хель. Содержание этой поэмы приведено в настоящей работе[88].

4. Хар, Явнхар, Тритхи (Высокий, Высший, Третий). Под этими именами Один фигурирует в Эдде Снорри, образуя некую северную троицу. В Grimnismål он прилагает все эти имена к самому себе. Одина также звали Хравнагуд (Hrafna-gud, бог воронов), потому что его сопровождали два ворона, Хугин и Мунин, которых он посылал на разведку по всему свету: возвращаясь из полета, они садятся к нему на плечи и рассказывают обо всем, что видели и слышали. Однако он тревожится за Хугина, опасаясь, что тот не вернется, и еще более за Мунина. Как создатель небес и земли Один правит всем: он посылает победу и богатство, красноречие и разумение, скальдическое или поэтическое искусство, мужество и попутный ветер. Как мы уже говорили, обитель Одина носит название Гладсхейм (Gladsheimr), чертог которой носит название Валгалла (Valhall, Valhöll) и сверкает золотом; в этом чертоге он ежедневно принимает павших в бою воинов. Пол чертога сделан из копий, кровля из щитов, скамьи покрыты кольчугами; перед западной дверью повешен волк, над которым парит орел. Чертог окружен ревущей рекой по имени Тунд (Thund)[89], а перед ним находится частокол или плетень, носящий имя Валгринд. В частоколе устроено пять сотен и сорок ворот, через каждые из которых могут выйти плечом к плечу восемь сотен воинов. За воротами Валгаллы находится лес Гл^сир, где растут деревья с листьями из чистого золота. Пришедших к Одину с битвенных полей павших ратников называют эйнхериями, или избранными героями; они развлекают себя в чертоге бога следующим образом: вооружаются, выходят во двор, сражаются там и убивают друг друга, однако ко времени завтрака целыми и невредимыми возвращаются домой в Валгаллу, пьют пиво в компании асов и заедают его мясом вепря Сэхримнира; этого кабана каждый день варит в своем котле Элдхримнире повар Андхримнир, однако к вечеру он уже снова цел. Мед, который пьют в Валгалле, истекает из вымени козы Хейдрун (Heithrun), кормящейся листьями дерева Лерад (Leradr), поднимающегося над чертогом Одина. Этим медом наполняется столь емкий сосуд, что все эйнхерии могут утолить свою жажду. Героев обслуживают валькирии, разносящие мед и все, что нужно для трапезы. Ветви дерева Лерад объедает также олень Эйктхирнир, капли с рогов которого падают в Хвергельмир, из которого истекают многие реки, частью протекающие по обители богов, частью по миру людей и оттуда ниспадающие в Хель. Один не ест ничего, и все, что перед ним ставят, отдает своим волкам Гери и Фреки; он только пьет вино. Прислуживает ему его сын Хермод (.Hermodr), которого он посылает с разными поручениями.

Тор или Аса-Top, сын Одина и земли (.Fiörgvin, животворящей; Hlodyny согревающей)[90], является сильнейшим среди богов[91]. Он правит в стране Трудванг (Tbrudvångur) или Трудхейм (Thrudheimr), дом его носит имя Билскирнир (Bilskimir), и у него пять сотен и сорок дверей. Это самый большой известный людям дом. Тора также называют Хлорриди (Огненный возница или ездок), Винг Тор, и т. д., иногда также Ауку-Тор, Оку-Top (Возок-Тор), поскольку он ездит в колеснице, запряженной двумя козлами Таннгниостом и Таннгрисниром. Он всегда является врагом великанов и троллей. Ему принадлежат три сокровища: 1) молот Мьёльнир, прекрасно известный по горькому опыту инеистым и горным великанам; 2) пояс власти Мегингьярдар (Megingjardar), удваивающий силы препоясанного им Тора; 3) железные рукавицы, в которых он берется за рукоять Мьёлнира. Если павшие в битве ярлы (знатные люди, откуда английское слово earl, граф) принадлежат Одину, трэды подобным образом находятся во власти Тора. Сыновей Тора зовут Магни и Моди. Жена Сив родила ему дочь по имени Труд (Thrudr). Кроме того, он усыновил Вингнира (Vingnir) и Хлору (Hlora). В путешествиях Тору сопутствуют Тьялви и Рёсква[92].

Бальдр является вторым сыном Одина (от Фригг); он лучший, и все хвалят его. Он так прекрасен и ясен, что от него исходит свет, и самое белое из растений сравнивают с челом Бальдра[93], давая таким образом представление о белизне его волос и лица. Он самый мудрый, красноречивый и дружелюбный среди Асов, и настолько одарен от природы, что никто не может исказить его суждения. Он обитает на небе, в месте, носящем название Брейдаблик, куда не может вступить ничто нечистое.

Короткое стихотворение на древневерхненемецком языке, датированное девятым или десятым веком, было открыто в Мерзебурге доктором Вайтцем и опубликовано доктором Я. Гриммом; стихотворение посвящено коню Фолю (Phol), которого Гримм с большой степенью вероятности отождествляет с Бальдром. Упоминаемый в нем эпизод отсутствует в обоих Эддах, хотя самое предание, как можно увидеть, присутствовало, и возможно, еще не забыто не только на Севере и в Нидерландах, но и на нашем острове, и я без всяких колебаний привожу стихотворение вместе с его современным пересказом.

Phol endi Wodan Фоль и Воден vuorun zi holza: отправились в лес; du wart demo Balderes volon тогда случилось, что Бальдров конь sin vuoz birenkit; вывихнул ногу; thu biguoleil Sinthgunt, тогда Синтгунт заворожила ее, Sunnå era suister; и Сунна ее сестра; thu biguolen Fruå, тогда Фруа заворожила ее, Vollå era suister И Волла ее сестра; thu biguolen Wodan, тогда Воден заворожил ее, so he wola conda, как мог сделать, sose bénrenki, как вывих, sose bluotrenki, как кровавую рану, sose lidirenki; как растяжение; ben zi bena, кость к кости, bluot zi bluoda, кровь к крови, lid zi geliden, сустав к суставу, sose gelimida sin. как если они были склеены вместе.

В приведенной ниже христианизированной форме тот же эпизод присутствует в Норвегии:

Jesus reed sig til Heede, Иисус ехал на пустошь, der reed han syndt (sonder) sit Folebeen. Tам нога коня его переломилась пополам. Jesus stigede af og laegte det; Иисус спешился и исцелил ее; Jesus lagde Marv i Marv, Иисус положил костный мозг к костному мозгу, Ben i Ben, Kjöd i Kjöd; Кость к кости, плоть к плоти; Jesus lagde derpaa et Blad, Иисус положил на нее лист, At det skulde blive i samme stad. Чтобы оставалась на месте.

В книге Р. Chr. Asbjornsen, Norske Huldreeventyr og Folkesagn, 1845–1888, i, ρ. 45, старая норвежка лечит растянутую лодыжку молодого человека, словно ногу коня, бормоча следующий заговор над чаркой бренди:

Jeg red mig engang igjennem et Led, Однажды я ехал через вороша, Saa fik min sorte Fole Vred; Когда мой вороной конь растянул ногу; Saa satte jeg Kjöd mod Kjöd og Tогда я приставил плоть к плоти и кровь Blod mod Blod, к крови, Saa blev min sorte Fole god. И мой вороной выздоровел.

Из Норвегии этот метод ветеринарного лечения, вероятно, перекочевал на Шетландские острова, где в случае какого-либо растяжения принято обращаться к ворожее, умеющей налагать «выворотную нить». Нитка эта прядется из черной шерсти, на ней завязывается девять узлов, она обматывается вокруг поврежденной руки или ноги. Обматывая нитку вокруг поврежденной конечности, знахарь, так чтобы не было слышно ни окружающим, ни самому пациенту, шепчет:.

Ехал Господь, Поставил сустав к суставу, И конь поскользнулся; Кость к кости, Он спешился. И жилу к жиле. И он вылечил; Исцелись во имя Святого Духа!

В Швеции против конского заболевания «флог» пользуются следующим заговором:

Oden står på borget, Один стоит на горе, han spörger efter sin fole, Он спрашивает о своем коне, floget har han fatt. У того «флог». Spotta i din hand och i hans mun, Плюнь на ладонь и помажь его рот, han skall få bot i samma stund. Он исцелится в тот же час.

См. Якоб Гримм, Ueher zwei entdeckte Gedichte aus derZeit des Deut schenHeidenthums, Berlin, 1842,4 to и Grimm, J., Deutsche Mythologie, op. cit., p. 1181; также Robert Chambers, Popular Rhymes, &c. of Scotland, p. 37, Edinburgh, 1842. Аналогичной формулой пользовались в Нидерландах, однако Гримм не сумел привести ее. Попытка редактора настоящего издания найти ее в Бельгии также окончилась неудачей.

Третьим среди асов является Ньёрд (Nprdr). Он живет в Ноатуне. Ньёрд правит ветром, успокаивает разбушевавшийся океан и гасит огонь. Его призывают мореходы и рыбаки, он — покровитель храмов и алтарей. Он настолько богат, что может в изобилии наделить богатством тех, кто поклоняется ему. Ньёрд, как мы уже говорили, родился и вырос в Ванахейме[94].

Фрейр (Freyr), сын Ньёрда и его сестры[95], также родился в Ванахейме. Его любят все, он — один из самых знаменитых асов. Он правит дождем, солнечным светом и плодами земли. У него следует просить добрых времен года и мира. Он также владычествует над людским богатством. Фрейр является богом года и подателем скота, он ослабляет узы пленников. В начале времен боги отдали ему «на зубок» Альвхейм (Эльфхейм), страну эльфов. Он правит Светлыми Эльфами (Liosålfar), более прекрасными, чем солнце, а Черные или Темные Эльфы (Dockalfar), которые с виду черней смолы, обитают в недрах земли.

Альвы или эльфы нового времени представляют собой нечто среднее между светлыми и темными эльфами. Они прекрасны и полны жизни, однако злы и проказливы. В некоторых местах Норвегии крестьяне описывают их как крохотных голеньких мальчишек с колпачками на головах. Оставленные их ногами во время танцев следы иногда можно видеть на мокрой траве, и в особенности на берегах рек. Дыхание их вредоносно, зовется alfgust или elfblaest, и вызывает отеки, нарывы, которые можно легко заработать, слишком приблизившись к тем местам, на которых остались их плевки и др. Они склонны предпочитать определенные места; особенно высокие деревья, которые в таком случае людям лучше не трогать, а считать священными, отчего зависят процветание или разорение дома. Распространение некоторых болезней домашних животных приписывается воздействию эльфов, и такие болезни поэтому зовутся al fild (эльфов огонь) или alfskud (эльфов прострел). Темных эльфов (Döckâlfar) часто путают с гномами, с которыми они действительно крайне похожи, хотя в песне Ворона Одина те и другие различаются. Норвежцы различают гномов и эльфов по следующему признаку: первые, по их мнению, живут спокойно и солидно, в то время как последние любят музыку и танцы. (Faye, op. cit., р. 48.)

Фейри (эльфы) Шотландии практически неотличимы от упомянутых выше. Их называют племенем капризных и проказливых крохотных существ смешанного или сомнительного происхождения. Они обитают в зеленых холмах, чаще имеющих коническую форму и по-гэльски называющихся Sighan, на которых танцуют при лунном свете, оставляя на поверхности круговые отметины, иногда желтые и вытоптанные, а иногда ярко-зеленые, в которых опасно уснуть или даже оказаться после рассвета. Внезапно заболевший судорогами или другой болезнью скот, как говорят в народе, получает эльфов прострел». (Скотт, Minstrelsy of the Scottish Border, 1821, ii, p. 162.)

О шведских эльфах Арндт пишет следующим образом: «О великанах и гномах, об альвах, о драконах, стерегущих сокровища, они рассказывают обычные повести, не забыты и благие эльфы. Как часто мой почтальон, замечая круги на росистой траве, восклицал: «Смотри! Здесь танцевали эльфы!» О плясках эльфов много говорят за пряжей. Тот, кто в полночь оказался внутри такого круга, может увидеть эльфов, и может тогда учинять над ними всякие шутки; хотя в основном они представляют собой невысокие ростом, веселые и безвредные создания обоих полов, мужского и женского. Они часто сидят в небольших, выложенных кругами камнях, зовущихся älfquamar (эльфовы ручные мельницы или милевые камни). Голоса их тихи, как дуновение воздуха. Если в лесу слышен громкий крик, это голос Скогсра (Skogsrå) (см. том.Ü), или духа леса, при сем нужно ответить ему «Хе!», после чего он не причинит тебе вреда». (Reise durch Schweden, iii, p. 16.)

Как сказано в англосаксонском заклинании, эльфов прострел был известен в нашей стране в незапамятные времена (см. Grimm, J., Deutsche Mythologie, op. cit., p. 1192 и в приложении к Кембловым Саксам в Англии (i, р. 530 sq.): «Gif hit wâere esagescot, odde hit waeere ylfa gescot, Если был это асов или эльфов прострел». По этому поводу Гримм говорит: «Очень старое верование утверждает, что эльфы мечут опасные стрелы из воздуха… Молния также зовется эльфовой стрелой, а в Шотландии твердый и острый клиновидный камень носит названия эльфовой стрелы, эльфова кремня, эльфовой стрелки, тем самым предполагая, что он был послан духами». (Grimm, J., Deutsche Mythologie, op. cit., p. 429.) В старой датской балладе «Elveskud» дочь короля эльфов поражает сэра Олафа между лопаток, вызывая тем самым его смерть. (Danske Viser, i, p. 237; или английский перевод в Балладах Джеймсона, i, р. 219.)

Жены эльфов носят имя «elliser». Их можно увидеть только в ясную погоду и притом в «эльфьих болотах», в особенности там, где кто-нибудь расстался с жизнью в результате несчастного случая. Там они иногда разбрасывают сено, иногда танцуют. Лицом они кажутся прекрасными женщинами, однако сзади искалечены и уродливы или же, как говорят, «полны словно квашня». (Thiele, op. cit., i, pp. 22, 167; ii, p. 213.)

Яму в лесу, в которой был knot, в Шотландии называют эльфовой дырой. Аналогичное верование бытует в Дании и Норвегии.

Авзелиус сообщает нам, что алтари эльфов до сих пор существуют в Швеции, и на них делают приношения за больных. Эльфы изящны и стройны, особенно хороши молодые эльфийки. Если летним вечером путник приляжет отдохнуть на эльфовом холме (älfwehög), он может услышать звуки их арф и их веселые песни. Если эльфийка хочет выйти замуж за человека, она вместе с солнечным лучом пролетает сквозь какое-нибудь отверстие, например дыру в деревянной обшивке стен, и др. (Afzelius, op. cit., ii, pp. 150, 155.)

Фрейр — враг и убийца Бели; владелец корабля Скидбладнир, он ездит в колеснице, влекомой свиньей Гуллинбурсти (Золотая Щетинка) или Слидругтанни[96]. Помощника Фрейра зовут Скирнир; кроме того, ему прислуживают также Бейггвир и его жена Бейла. Шведы почитали Фрейра особенным образом[97].

Следует также отметить, что у Форниота (Fomiot) (старый ютландский) есть три сына, а именно Эгир или Хлер[98] (Hlèr), бог океана; Логи[99] (пламя или огонь) и Кари (ветер). Жену Эгира зовут Ран; у них девять дочерей, имена которых обозначают волны. Служат ему Фимафенг (Fimafeng) (dextre, celeriter acquirens — лат. ловко, быстро добывающий), убитый Локой (Lokid), и Элдир. Ран забирает к себе тех, кто погиб на море. Божества эти, похоже, принадлежали к более старой мифологии, вероятнее всего финской[100].

Тю или Тюр является самым отважным и крепким среди Асов. Он посылает победу в войне, и его надлежит призывать воинам. Пословица сравнивает с Тю превосходящего всех прочих воинской доблестью человека. Бог этот был также настолько мудр, что мудрецов часто сравнивали с Тю. Однако его не считают склонным к улаживанию ссор между людьми. Один является его отцом[101], но по матери он принадлежит к племени великанов[102].

Браги также относится к числу Асов. Он знаменит мудростью и красноречием, обладает глубочайшим поэтическим искусством, по его имени получившим название bragr, и те, кто превзошел прочих в красноречии, получают наименование брагра или брагры. Локи поносит его за недостаточные воинственность и отвагу в бою. Браги носит длинную бороду, он — сын Одина.

Хеймдалль, хотя его и считают ваном, тем не менее зовется сыном Одина. Его также зовут Белым или Светлым Богом, он велик и свят. Хеймдалль родился в начале времен, на краю земли, сразу от девятерых сестер-великанш, и был выкормлен силой земли и холодного моря. Вот имена этих девятерых дев: Гьялп, Грейп, Элгия, Ангея, Ульфрун, Аургьяфа, Синдур, Атла и Ярнсакса. Хеймдалль пьет мед в своем светлом чертоге Химинбьёрг, находящемся возле моста Биврёст, у самой его оконечности (bniarspordr), там, где радуга касается небес. В качестве дозорного богов он находится на самом краю небес и охраняет мост от горных великанов, причем его часто мочит дождь, или, как выразился Локи, ему приходится ходить с мокрой спиной. Спит он меньше чем птичка и ночью и днем слышит, как растут трава на земле и шерсть на овцах на сотню миль вокруг. Рог его Гьёлл (Гьяллахорн) спрятан под священным древом Иггдразиль, но когда Хеймдалль дует в него, звук разносится по всем мирам. Конь Хеймдалля носит имя Гуллтоп (Золотая Грива). Его самого также называют Халлинскейди (Нисходящим) и Гуллинтанни (Золотозубым), потому что зубы его из чистого золота. Голова носит имя Хеймдаллева Меча, поскольку когда-то его пронзили головой человека[103]. Он соперничал с Локи в борьбе за Брисингамен, ожерелье Фрейи.

К асам также принадлежит Хёд (Хёдур), как рассказывают, являющийся сыном Одина. Он слеп, но чрезвычайно силен. Богам не угодно даже слышать его имя, поскольку совершенное им деяние долго не изгладится из памяти богов и людей[104].

Видара зовут молчаливым богом. Он — сын Одина и великанши Грид (Gridr). Его обувь очень толста, потому что от начала времен к ней прикладываются все тонкие обрезки, которые остаются при изготовлении башмаков: поэтому всякий, кто хочет помочь асам, должен выбрасывать такие обрезки[105]. В других местах его башмаки называются железными, и Скальды зовут его eiganda iamskoss (владелец железных башмаков): среди богов он самый сильный после Тора и помогает им в различных трудностях. Обитель его Ландвиди (Ландвити) густо заросла кустарником и высокой травой.

Имя Вали носит сын Одина и Ринд. Упорный в битве, он является превосходным стрелком.

Улль (Ullr) является сыном Сив и приемным сыном Тора. Он — отменный стрелок и так быстро бегает на лыжах, что его никто не может догнать. Он пригож и воинственен. Его хорошо призывать на помощь в поединке. Обитель его называется Идаль (Идалир).

Форсети, сын Бальдра и Нанны[106], дочери Нева (Непа), обитает в небесном чертоге, зовущемся Глитнир, стены его из золота, а крыша из серебра. Он улаживает все раздоры, и ни боги, ни люди не знают лучшего судьи, чем Форсети.

Локи (Аса-Локи или Лопт) относится к числу асов и считается поносителем богов, позором для них и людей. Отец его — великан Фарбаути; мать — Лаувейя (лесистый остров), или Нй)ль (игла), братья его носят имена Бюлейст и Хельблинди[107]. Он пригож, но зол и очень капризен. Среди прочих он выделялся коварством и хитроумием, и часто вовлекал асов в опасные ситуации, из которых выручал их своей изворотливостью. Жена его зовется Сигюн, а сыновья носят имена Нари или Нарви, и Вали или Али. Однако у Локи были другие дети от Ангурбоды, великанши из Йотунхейма: волк Фенрир, Ёрмундганд или Змей Мидгарда, и Хель, богиня мертвых. В начале времен Один и Локи были побратимами; они смешали свою кровь, и поэтому Один никогда не пировал, если при этом не присутствовал Локи. Однако потом Локи был низвержен на землю, где провел восемь лет в облике коровы и женщины и рождал при этом детей. Иссохнув нутром (умом), Локи нашел полуобожженное сердце женщины; после этого он стал лживым и злым, отсюда и пошли все несчастья на земле.

Нам встречаются также имена Мейли, сына Одина и брата Тора; Непа или Нева (Nepr, Nefir), сына Одина, и отца Нанны; а также Хильдольфа, сына Одина.

БОГИНИ

Верховной богиней является Фригг, жена Одина[108]. Племя асов происходит от них обоих. Обитель ее именуется Фенсалир. Ей известны судьбы людей, хотя она помалкивает о будущем. Во время отсутствия Одина она выходила замуж за eiO братьев Вили и Be[109]. Её называют дочерью Фьёргюн, мачехой Нанны, и соперницей Земли, Ринд, Гунлод и Герд. У нее есть одежда из перьев или соколиное оперение. Она является богиней брака.

Равным почитанием окружена Фрейя, дочь Ньёрда и сестра Фрейра. По происхождению ее зовут Ванадис или богиней ванов. Она обитает в Фолкванге, палаты ее носят имя Сессримнир (просторно седалищные), и когда она едет на битву, одна половина усопших достается ей, а другая Одину; отсюда ее прозвание Валфрейя. Она обожает любовные песни, ей молятся об успехе в любовных делах. Повозку ее увлекают две кошки. Ей принадлежит ожерелье, носящее название Брисинг или Брисингамен.

В Saga Olafs,Tryggvasonar (том ii, гл. 17), изданной Skalholt и перепечатанной в произведенном Раском издании Старшей Эдды, р. 354), в несколько неловкой манере изложена история о том, как Фрейя получила это ожерелье. Фрейя, как утверждают, была любовницей Одина. Неподалеку от дворца обитали четыре гнома, которых звали Альфриг, Двалин, Берлинг и Грер: они были искусными кузнецами. Заглянув однажды в их каменное жилище, Фрейя увидела, как они трудятся над прекрасным золотым ожерельем или оплечьем, которое она захотела купить, однако гномы не захотели с ним расстаться, кроме как ценой неверности Одину, на что она тем не менее согласилась. Таким образом украшение перешло к ней. По какой-то причине сведения об этом обмене попали к Локи, который поведал обо всем Одину. Тот приказал Локи добыть ожерелье. Задание оказалось нелегким, поскольку войти в жилище Фрейи без ее согласия было невозможно. Локи с причитаниями отправился прочь, однако многие были рады видеть его в подобном унижении. Потом он явился к запертым палатам и, не сумев найти вход, стал дрожать, поскольку погода была холодной. После этого он превратил себя в муху и попытался проникнуть во все попадавшиеся отверстия, но безуспешно; нигде не было достаточно воздуха, чтобы он мог пробраться внутрь (Локи необходим воздух). Наконец он обнаружил крохотную, с булавочный укол, дырочку в крыше и проскользнул сквозь нее. Попав внутрь, он огляделся, пытаясь заметить бодрствовавших, однако все спали. Оказавшись возле постели Фрейи, он увидел, что украшение находится у нее на шее, однако замок прикрыт телом, поскольку та спала на боку. Тогда Локи превратился в блоху, прыгнул на щеку Фрейи и укусил ее; та проснулась, повернулась на другой бок и вновь погрузилась в сон. После этого Локи вернул себе свой облик, осторожно снял украшение, отпер дверь и отнес свою добычу Одину. Утром, проснувшись, Фрейя увидела, что дверь открыта, хотя и не взломана, и что ожерелье ее исчезло, и немедленно поняла, в чем дело. Одевшись, она отправилась в чертог Одина, обвинила его в краже и, наконец, добилась возвращения украшения.

Повествование это, возможно, основывавшееся на каком-то забытом предании, относится уже к поре распространения христианства и не имеет большой научной ценности. Принадлежащее Фрейе ожерелье Брисингамен можно сопоставить с όρμος и κεστός Венеры. В Беовульфе упоминается принадлежавший Германрику «Бросингамен», однако легенда утверждает, что он более не существует. (См. издание Кембла, Vol. II. Appendix.)

Подобно Фригг, она обладает соколиным оперением, как и у Фрейра, у нее есть свинья Гуллинбурсти или Хильдсвини (свинья войны), которую сделали для нее гномы Дайн и Набби, чьи золотые щетинки ярко освещают самый глухой лес. По ее. имени состоятельные женщины зовутся фру (датское Frue, германское Frau). Фрейя была замужем за Одом (Odr), и у них была дочь по имени Хнос, в честь которой все драгоценные вещи называются словом hnosir. Од бросил ее и удалился в дальние края: она плачет в тоске по мужу и роняет слезы червонного золота. В поисках мужа богиня скиталась среди людей[110]. Фрейя имеет много имен, поскольку во время скитаний в каждом посещенном ею доме она называлась другим именем: так, ее называют Мардёлл, Хёрн, Гефн и Сир.

О Нанне, жене Бальдра, будет сказано особо.

Идун (Итхунн, Итхудр), жена Браги и дочь Ивальда, держит в своей корзинке яблоки, которые должны есть боги, когда они начинают ощущать приближение старости: тогда они снова делаются молодыми; процесс этот продлится до самой гибели богов или Рагнарёка. Обитель ее — в Бруннакре.

Сив, жена Тора и мать Улла и Труд, обладает дивными волосами[111]. Лукавый Локи утверждал, что из богов лишь он один добился незаконной благосклонности Сив.

Сага живет в Сёкквабекке, за которым бормочут холодные волны. Там она вместе с Одином ежедневно наслаждается питьем из золотых чаш.

Девственнице Гевьон[112] служат умершие девы. Ей известны решения судьбы — так же как и самому Одину. Локи попрекает ее увлечением прекрасным юношей, подарившим ей ожерелье, и тем, что она уступила его домогательствам.

Эйр — лучшая среди лекарей. Волосы девы Фуллы растрепаны, на голове ее золотая повязка[113]. Она носит ларец Фригг, хранит ее обувь, и ведает все ее тайные помыслы. Выполняя поручения Фригг, Гна ездит по воздуху и над морями на коне Ховварпнир. Однажды ее в воздухе увидели ваны, один из которых сказал:

Что там летит? Что там скользит? В выси словно парит?

Она отвечает:

Я не лечу, Хоть я и скольжу, На Ховварпнире, Зачатом Хамскрепиром От Гардровы. Младшая Эдда, пер. О.А. Смирницкой

Хлин охраняет тех, кого Фригг стремится спасти. Сьёвн склоняет лиц обоего пола к любви: по ее имени любовник называется словом siafni. Лови добра и милостива к тем, кто обращается к ней: Всеотец и Фригг разрешили ей соединять любящих друг друга, какие бы трудности и препятствия ни вставали у них на пути. От ее имени происходит слово lof (хвала, позволение), поскольку люди превозносят ее. Вёр слышит клятвы и обеты влюбленных и наказывает тех, кто нарушает их. Она мудра и слышит обо всем: ничто не может остаться сокрытым от нее. Сюн охраняет двери чертога, закрывая их перед теми, кто не должен войти. Ее призывают как защитницу в суде, если кто-то пытается ложью добиться решения в свою пользу. Снотра мудра, и манеры ее изящны. По ее имени мудрого человека, мужчина то или женщина, называют словом snotr. Соль и Биль также считаются богинями, к которым также принадлежат Ёрд (Земля), мать Тора, и Ринд, мать Вали.

О СЛЕЙПНИРЕ, КОНЕ ОДИНА

У Одина был конь по имени Слейпнир, лучший среди коней. О происхождении его рассказывают следующую историю. В начале времен, когда боги основали Мидгард и Валгаллу, из Йотунхейма явился зодчий, пообещавший им за три полугодия воздвигнуть такую надежную твёрдыню, что ни горные, ни инеистые великаны не сумеют рвладеть ею в том случае, если сумеют пробиться в Мидгард, но взамен потребовал Фрейю вместе с солнцем и луной. Боги согласились на его требования, при условии, что зодчий закончит работу за одну зиму, и что если в первый день лета останемся что-нибудь недоделанное или если он прибегнет к чьей-нибудь помощи, сделка будет расторгнута. После этого строитель попросил разрешения пользоваться своим конем Свадильвари (Сватхильвари), на что асы по совету Локи согласились. Зодчий приступил к работе в первый день зимы, и всю ночь конь его возил камни. Асы были изумлены колоссальным размером камней, которые перевозил конь, выполнявший работы в полтора раза больше, чем сам зодчий; однако сделка была заключена при свидетелях, было принесено много клятв, без которых великан не мог считать себя в безопасности среди Асов, в особенности после возвращения Тора, пребывавшего тогда в восточных краях — в походе против троллей (демонов). Когда зима стала приближаться к окончанию, крепость оказалась почти законченной, она была столь высока и прочна, что выдержала бы любой натиск. Когда до наступления лета оставалось только три дня, оставалось построить только ворота. Тогда боги собрались на совет, призадумались и вопросили — кто посоветовал выдать Фрейю замуж в Йотунхейм, а также испортить небеса и воздушное пространство, отдав солнце и луну великану. Все сошлись на том, что такой совет мог дать только Локи, сын Лауви, знаменитый своими выходками, которому они пригрозили позорной смертью, если тот не придумает какой-либо способ разорвать сделку. Локи пришел в ужас и поклялся, что строитель не получит никакой платы. Вечером, когда строитель отправился со своим конем за камнями, из леса к ним подбежала кобыла и призывно заржала: конь взволновался, вырвался из упряжи и поскакал следом за кобылой в лес; великан бросился в погоню за конем, так они и пробегали всю ночь. Когда строитель понял, что не сумеет закончить постройку вовремя, он впал в истинно великанскую ярость; однако, поняв, что они имеют дело с горным великаном, Асы вопреки всем клятвам вызвали на помощь Тора, который вместо солнца и луны наделил зодчего ударом молота Мьёлнира, не отпустив его назад в Йотунхейм: Тор первым же ударом разбил череп великана, низвергнув его в Нифльхейм. Принявший облик кобылы Локи понес от Свадильфари и по прошествии должного времени родил серого жеребенка с восемью ногами[114]: это и был Слейпнир, конь Одина, на котором он скачет над сушей и морем.

О КОРАБЛЕ СКИДБЛАДНИР[115](СКИТБЛАТНИР)

Корабль этот был сооружен в начале времен гномами, сынами Ивалди[116], подарившими судно Фрейру. Корабль этот лучший и самый совершенный среди всех кораблей, хотя самым большим является принадлежащий Муспеллю Нагльфар. Однако об этом знаменитом корабле рассказывают другую повесть. Некогда Локи из шалости срезал с головы Сив все волосы. Когда Тор проведал об этом, он поклялся перебить в теле Локи все кости до единой, если тот не сумеет заставить черных эльфов сделать ей волосы из чистого золота, которые будут расти, словно настоящие. Посему Локи отправился к сыновьям Ивалди, сделавшим для него такие волосы и корабль Скидбладнир, а также для Одина копье Гунгнир.

После этого Локи поспорил на собственную голову с гномом Брокком о том, что брат того Синдри (Эйтри) не сумеет сделать три таких же драгоценных вещи. Они отправились в кузню. Синдри положил в огонь свиную шкуру и попросил Брокка раздувать огонь, пока он не вынет шкуру. Но когда он вышел из кузницы и Брокк раздувал меха, прилетел овод[117], который уселся на руку гнома и ужалил его. Брокк тем не менее не прекратил дела, но поддерживал пламя до тех пор, пока не вернулся его брат и не вынул получившуюся вещь из огня. Ею оказался боров с золотыми щетинками. После этого кузнец положил в огонь золото, и, велев брату поддувать без перерыва до его возвращения, ушел. Тогда овод прилетел вновь, уселся на шею гнома и ужалил его в два раза больнее, чем до того; однако Брокк продолжал дуть до тех пор, пока вернувшийся кузнец не извлек из огня золотое кольцо по имени Драупнир. В третий раз Синдри положил в огонь железо и самым настоятельным образом уговорил брата дуть без перерыва, иначе все будет потеряно. Теперь овод расположился на глазу Брокка и ужалил того в бровь, да так, что у того потекла кровь; она мешала гному видеть, и он торопливым движением руки протер глаз, отгоняя овода, причем при этом мехи на мгновение остановились. В этот самый миг вернулся кузнец, сказавший, что находившаяся в огне вещь едва не пропала. Когда ее достали из горна, она оказалась молотом. Синдри доверил все три вещи своему брату, сказав, что теперь они могут отправляться в Асгард, чтобы там могли решить, кто победил. Когда Синдри и Локи появились там со своими сокровищами, асы заняли свои места на судилище, и было. решено, что поступят согласно решению, которое примут Один, Тор и Фрейр.

Локи подарил Одину копье Гунгнир, Тору — волосы для Сив, Фрейру — корабль Скидбладнир, объяснив при этом достоинства своих даров: копье никогда не промахивалось мимо цели; волосы начали расти сразу же, как их приложили к голове Сив; а Скидбладнир всегда имел в своих парусах попутный ветер и был настолько вместителен, что в нем помещались все боги вместе с оружием и доспехами, однако при этом он был сооружен настолько искусно и из стольких деталей, что его можно было свернуть словно кусок ткани и поместить в карман.

После этого вперед шагнул Брокк со своими удивительными изделиями. Кольцо он подарил Одину, сказав, что каждую девятую ночь с него будут капать восемь столь же драгоценных колец. Свинью он подарил Фрейру, пояснив, что та может бегать по воздуху и морю быстрее, чем любой конь, и что даже в самую темную ночь щетина ее будет давать достаточно света. Тору он отдал молот, сказав, что им можно разить со всей силой и без вреда для себя все, что окажется перед ним, и что, забросив молот в любую даль, он никогда не потеряет его, поскольку оружие самостоятельно вернется в его руку, а когда он захочет, молот сделается таким маленьким, что его можно будет убрать в карман. Единственным недостатком молота оказалась слишком короткая рукоятка[118].

Судьи посчитали самым лучшим изделием молот, поскольку тот был могучим оружием против инеистых великанов; гном поэтому, выиграл заклад. Локи предложил ему выкуп за собственную голову, однако гном отказался. «Что ж, возьми ее», — сказал Локи; но прежде чем гном успел прикоснуться к нему, Локи уже был далеко, потому что он надел башмаки, в которых мог бежать по воздуху и воде. Тогда гном попросил Тора поймать Локи, и тот исполнил его желание; однако когда гном попытался снять с него голову, Локи остановил его, сказав, что проиграл он голову, но не шею. Тогда гном взял ремешок и нож, намереваясь проткнуть губы Локи и зашнуровать его рот, однако нож не захотел резать. «Все было бы хорошо, — сказал гном, — если бы у меня было сейчас шило моего брата». Шило появилось тотчас, как он назвал его. Оно сделало свое дело, и гном зашнуровал губы Локи ремешком, носящим имя Вартари.

ПРОИСХОЖДЕНИЕ СКАЛЬДИЧЕСКОГО ИЛИ ПОЭТИЧЕСКОГО ИСКУССТВА

Замирившись, асы и ваны смешали свою слюну в сосуде в знак дружбы. Из содержимого этого сосуда боги сотворили человека по имени Квасир. Он был настолько мудр, что никто не мог задать ему такой вопрос, на который он не сумел бы ответить; кроме того, он много путешествовал, чтобы поделиться своим знанием с людьми. Квасира пригласили на пир гномы Фьялар и Галар и, якобы желая сообщить ему некую тайну, отвели в сторону и убили. Кровью его они наполнили два сосуда, нареченные Сон и Бодн, и котел Одхрёрир. С кровью этой они смешали мед и таким образом получили напиток, который преобразует каждого, кто отведал его, в скальда или мудреца. Асам же они сказали, что Квасир утонул в собственной мудрости.

Те же самые гномы после этого пригласили к себе великана по имени Гиллинг вместе с женой и повезли его кататься в море, но, отдалившись от земли, направили лодку на камень и перевернули ее; не умевший плавать Гиллинг утонул. Выправив лодку, гномы вернулись домой. Когда они рассказали жене Гиллинга о его кончине, та принялась безутешно рыдать. Тогда Фьялар спросил ее, не облегчится ли ее горе, если она увидит то самое место в море, где погиб ее муж. Та ответила согласием, и Фьялар, распорядился, чтобы брат его Галар стал над дверью и, когда великанша выйдет, сбросил ей на голову мельничный жернов, поскольку ему досаждали ее причитания. Брат исполнил его желание. Узнав о случившемся, сын Гиллинга Суттунг отправился к гномам, схватил их, отвез в море и оставил на скале, которая в прилив уходила под воду. Они принялись молить о том, чтобы Суттунг помиловал их, и предложили ему в качестве выкупа за кровь свой драгоценный мед, который он принял. Суттунг отвез мед к себе домой, спрятал его в горе Хнитбьёрг, под охрану своей дочери Гуннлёд. С тех пор поэзию называют кровью Квасира, напитком гномов, соком Одхрёрира, Сон или Бодн, платой гномов (поскольку ей они купили свои жизни), медом Суттунга или водой Хнитбьёрга.

Один весьма стремился получить этот мёд и потому оставил свой дом и явился к месту, где девять трэлов косили сено. Он предложил им поточить их косы. Трэлы поблагодарили его за предложение, и Один, сняв с пояса точильный камень, превосходно наточил их, тогда они захотели купить у него камень. Один подбросил его в воздух, и, пытаясь схватить его, все девятеро зарубили друг друга косами. Один остановился на ночь у великана Бауги, брата Суттунга, горько сожалевшего о своей потере, потому что девятеро его трэлов перебили друг друга, и теперь он не знал, где найти новых работников. Один, назвавшийся Бёльверком, предложил сделать всю работу за девятерых, при условии, что в качестве награды ему позволят отпить меда Суттунга. Бауги поведал ему, что не вправе распоряжаться медом, и добавил, что Суттунг хочет сохранить его для себя; но он отправится вместе с Бёльверком и постарается помочь ему. Все лето Один трудился за девятерых на Бауги, и когда настала зима, потребовал свою награду. После сего оба они отправились к Суттунгу, которому Бауги рассказал о своем соглашении, однако Суттунг не пожелал расстаться даже с каплей меда. Тогда Бёльверк предложил попробовать какую-нибудь уловку, если они не сумеют добыть мед как-нибудь иначе, и Бауги согласился на это. Тогда Бёльверк достал бурав по имени Рати и предложил Бауги, если бурав окажется достаточно острым, пробурить ход в горе. Так Бауги и поступил и наконец сказал, что ход проделан, но когда Бёльверк дунул в дыру, пыль полетела ему в лицо; обнаружив обман, он предложил Бауги продолжить работу. Наконец работа была завершена, и когда Бёльверк дунул снова, пыль полетела внутрь. Теперь Бёльверк, приняв облик червя, прополз внутрь. Бауги попытался раздавить его буравом, но промахнулся. Потом Бёльверк направился к Гуннлёд, провел с ней три ночи и получил разрешение трижды вкусить меда. С первого глотка Один осушил Одхрёрир; со второго Бодн; с третьего Сон, выпив таким образом весь мед. Затем Один превратился в орла, и со всей возможной скоростью полетел прочь. Однако Суттунг, заметивший орла, также накинул на себя орлиное оперение и полетел в погоню. Когда асы увидели подлетающего Одина, они выставили во дворе сосуды, и оказавшись в Асгарде, он немедленно выплюнул мёд в сосуды. Однако Суттунг преследовал его по пятам, и часть меда полетела из тела Одина с противоположной стороны; однако она осталась незамеченной, и с тех пор ею пользуется всяк, кто сумеет это сделать. Долю эту зовут долей рифмоплетов и графоманов. Один передал мед Суттунга Асам и тем, кто умеет слагать хорошие стихи, посему скальдическое искусство называют трофеем Одина, находкой Одина, его питьем, его даром и напитком Асов.

О ПОХИЩЕНИИ И ВОЗВРАЩЕНИИ ИДУН

Об этом существует два рассказа, один в Сэмундовой Эдде (Hrafnagaldur Odins, или Песнь Одинова Ворона), дальнейшие упоминания о котором в данной книге опущены, по причине ее невнятности и отсутствия интереса к нему у основной массы читателей; второй приведен в Эдде Снорри.

Асы Один, Локи и Хёнир однажды оставили свой дом и направились по горам и пустошам, где их мучила нехватка еды, но спустившись в долину, они заметили стадо быков, одного из которых убили, чтобы сварить. Решив, что мясо готово, они попробовали его, однако мясо не проварилось. Через некоторое время асы вновь попробовали мясо, которое опять оказалось неготовым. И когда они обсуждали случившееся и гадали о том, что могло послужить тому причиной, до них сверху донесся голос. Поглядев, они заметили у себя над головами изрядной величины орла, который сказал им: «Если вы досыта накормите меня мясом быка, он скоро сварится». Асы обещали накормить его; после чего орел слетел с дерева, уселся на варящуюся тушу и вырвал свою часть из окороков и обоих плеч. Увидев это, Локи воспылал гневом и, схватив огромный шест, изо всей силы ткнул им орла, тем не менее сумевшего взлететь, хотя один конец жерди прилип к его телу, а другой крепко держала рука Локи. Когда орел взлетел, ноги Локи поволоклись по скалам, пригоркам и деревьям, и он подумал, что рука его оторвется от плеча. Он громко закричал и попросил пощады, однако орел ответил, что не отпустит своего пленника, пока тот не поклянется доставить ему из Асгарда Идун вместе с ее яблоками. Дав такую клятву, Локи получил свободу и со спутниками возвратился в Асгард.

Там, выбрав подходящее время, он сказал Идун, что в лесу возле Асгарда видел прекрасные яблоки, и тем самым выманил ее за стены, попросив взять с собой ее собственные яблоки, чтобы сравнить и те и другие. Тут явился великан Тиацци в орлином оперенье (ибо он-то и был орлом), схватил Идун и полетел с ней к себе домой. Асы же в отсутствие Идун быстро состарились и поседели. Посему они собрались на совет и принялись расспрашивать друг друга о том, кто видел ее последним, тогда обнаружилось, что она вышла из Асгарда с Локи. Того схватили, привели на совет и стали угрожать пытками и смертью, если он не сумеет вернуть Идун из Йотунхейма. Устрашенный угрозами, он обещал вернуть похищенную, если Фрейя одолжит ему свое соколиное оперение; получив его, Локи полетел на север, к Йотунхейму, и добрался до жилья великана, где застал Идун в одиночестве, потому что Тиацци отправился в море. Локи превратил ее в орех, взял его в свои когти и быстро полетел прочь.

Вернувшись домой, Тиацци обнаружил пропажу, надел орлиные перья, полетел за Локи и едва не настиг его; однако, завидев сокола с орехом в когтях и преследующего его орла, асы вышли к стене с охапками щепы, которую запалили, едва сокол влетел в город и опустился на землю; орел же, не сумев быстро отреагировать, опалил крылья и лишился сил, после чего его убили Асы. О Тиацци, кроме того, говорят, что отца его звали Эльвальди, и у него было много золота. Сыновья его, Тиацци, Иди и Ганг, делили наследство, отмеряя свою долю по очереди своими ртами.

О НЬЁРДЕ (NIÖRTHR) И СКАДИ (SKATHI)

Скади, дочь Тиацци, взяла шлем и кольчугу и с полным вооружением отправилась в Асгард, чтобы отмстить за смерть отца. Асы предложили ей мир и выкуп, а также разрешили выбрать себе мужа из их числа, — при условии, что она будет видеть лишь ноги тех, из кого выбирает. Обойдя всех, она увидела понравившиеся ей ноги и сказала: «Выбираю его; у Бальдра нет недостатков». Тем не менее она сделала ошибку, ибо ноги принадлежали Ньёрду из Ноатуна. Другим условием мира было положено, чтобы асы рассмешили ее, что сумел сделать Локи, устроивший нелепую выходку с козой. Рассказывают еще, что Один (или Тор) взял глаза Тиацци и забросил их на небо, превратив в две звезды. Ньёрд женился на Скади, однако скоро между ними возник спор, ибо Скади хотела жить среди гор, в жилище своего отца, носившем название Трюмхейм, в то время как Ньёрд предпочитал пребывать возле моря. Наконец они сошлись на том, что будут проводить поочередно девять дней в Трюмхейме и три в Ноатуне[119]. Вернувшись с гор в свой Ноатун, Ньёрд промолвил:

Не любы мне горы, хоть я и был там девять лишь дней. Я не сменяю Клик лебединый на вой волков.

Тогда Скади сказала так:

Спать не дают мне птичьи крики на ложе моря, всякое утро будит меня морская чайка[120]. Пер. О.А. Смирницкой

После этого она вернулась в свои горы и с тех пор обитает в Трюмхейме, где бегает на лыжах и стреляет диких зверей из лука; посему ее называют Ондургуд или Ондурдис (богиней-лыжницей). «Из ее жилища и с ее полей всегда исходят хладные (пагубные) пожелания Локи, из-за которого погиб ее отец».

О ФРЕЙРЕ И ГЕРД (GERTHR)

Фрейр однажды сидел на престоле Хлидскъялв, оглядывая миры, и обратившийся к Йотунхейму взор его пал на Герд, прекрасную деву, дочь Гюмира и Аурбоды, родственников Тиацци, шедшую из чертога своего отца в свое девичье жилище. Когда она подняла руки, чтобы отворить дверь, и небо и земля озарились таким светом, словно воссиял весь мир. Фрейр спустился с Хлидскьялва с сердцем, полным любовного пыла, и отправился домой, где не пил, не спал и молчал и не позволял никому обращаться к нему со словами. Такое наказание Фрейр возложил на себя за то, что позволил себе усесться на священном престоле Одина. Увидев сына таким, отец его Ньёрд послал за Скирниром, слугой Фрейра, и приказал ему отправиться к своему господину и вопросить о том, что же так смутило его. Поступивший как было приказано Скирнир спросил у Фрейра, почему тот сидит день за днем в великом чертоге. «Как описать тебе поразившую меня страсть, — ответил Фрейр. — Светило альвов (солнце) светит каждый день, но не радует меня». «Открой мне свои печали, — сказал Скирнир, — с начала времен, от юности нашей жили мы вместе и должны доверяться друг другу». И Фрейр поведал ему о том, что увидел в доме Гюмира светлорукую деву; и что возлюбил ее с большим пылом, чем может возлюбить юноша на заре своих дней, и что ни Асы, ни альвы не позволят им сойтись. «Дай же мне твоего быстрого скакуна, — сказал Скирнир, — который может пронести меня сквозь сильное пламя, и твой меч, который сам собой рубит великанье племя, если крепок тот, кто держит его». Тогда отправился Скирнир в путь и сказал коню: «Темень снаружи, пора нам перевалить через туманные горы, к великаньему племени; или же мы оба вернемся, или же этот могучий великан погубит нас обоих». И Скирнир приехал в Йотунхейм, к дому Гюмира, в ограде которого около ворот сидели на цепи свирепые псы. Скирнир подъехал к сидевшему на пригорке пастуху и спросил у того, как можно проехать мимо псов Гюмира и поговорить с юной девой. «Обречен ли ты на смерть или вижу я перед собой бесплотного духа? Не суждено тебе услышать голос доброй дочери Гюмира». На такие слова пастуха Скирнир ответил: «Есть лучшее дело, чем плакать о том, кто доброю волей идет на смерть; жизнь была дана мне только на один день, и число дней моих определено судьбой». Но Герд услышала голос незнакомца и спросила: «Что за шум шумов раздается в нашем чертоге? Земля трясется от него, и все дворы Гюмира сотрясаются». Служанка ее ответила: «Муж, прибывший извне, спустился со своего коня и пустил его пастись». «Предложи ему, — сказала Герд, — войти в наш чертог и испить светлого мёда, хотя 6о-юсь я, что это убийца моего брата стоит снаружи». Когда Скирнир вошел, Герд спросила: «Которого из альвов или асов или мудрых ванов вижу я? Зачем пересек ты бушующее пламя[121], чтобы попасть в наш чертог?» Далее Скирнир изъясняет цель своего приезда. Дева долгое время не уступала его просьбам поселиться с Фрейром. В награду за любовь он обещал ей одиннадцать золотых яблок, однако Герд не согласилась. Тогда он пообещал ей кольцо Драупнир, положенное на погребальный костер младшего сына Одина Бальдра, но она опять отказалась, сказав, что в чертогах отца не знала недостатка в золоте. Тогда Скирнир пригрозил отсечь ей голову светлым мечом, который держал в руке, удара которого не выдержал бы старый великан, отец ее; ударить ее жезлом укрощения; отправить ее туда, где сыны человеческие более не увидят ее; посулил ей жизнь на орлиной горе, отдаленной от мира и приближенной к царству Хель, где пища будет ей столь же отвратительна, как змей Мидгарда сыновьям человеческим[122]; и что когда она выйдет оттуда, то будет осмеяна Гримниром и всеми на свете, потому что станет чудовищем, достойным лишь издевки и презрения. «Садись, — сказал он, — ибо я изолью на тебя поток горестей и удвоенного несчастья. Ужас не будет расставаться с тобой во все дни пребывания в чертоге великана; день за днем ты будешь бродить по нему, не зная счастья; плач, а не приятное времяпровождение будет твоим уделом, и слезами ты будешь омывать твою боль. Жизнь твою ты будешь влачить с трехголовым великаном или же умрешь девицей; с утра до утра будет твой ум пребывать в тревоге, и уподобишься ты чертополоху, сохнущему на крыше дома». А затем, взмахнув своим волшебным жезлом, произнес проклятие: «В гневе на тебя Один! В гневе на тебя князь Асов! Фрейр будет избегать тебя, о, злая дева, когда поразит тебя месть богов! Услышьте об этом великаны! Услышьте, инеистые великаны и сыновья Суттунга[123], и вы, о друзья асов[124]! услышьте, как я запрещаю и изгоняю тебя из общества людей! Призываю великана Хримгримнира, который будет владеть тобой в бесплодной обители мертвецов, где рабы горя будут поить тебя только козлиной мочой. Вырезаю на тебя руну Туре[125] и три другие руны: слабости, безумия и нетерпения. Но я срежу их[126] так же, как вырезал: выбирай». «Приветствую тебя, юноша! — сказала Герд, — ив знак приветствия прими чару ледяного старого меда; хотя никогда не обнаруживала расположения к мужам из племени Ванов». Она пообещала встретиться с сыном Ньёрда через девять дней в теплом лесу Барри. Скирнир вернулся домой, где объявил о счастливом исходе своей поездки; однако полный желания Фрейр воскликнул: «Длинна ночь, длинны две ночи; как вытерпеть три? Часто месяц казался мне дольше, чем половина ночи, исполненной такого желания».

Таким образом, Фрейр расстался со своим мечом, и безоружным сражался с Бели[127], которого сразил оленьим рогом, хотя мог бы сразить ударом кулака: однако настанет время, когда утрата меча обойдется ему куда дороже: когда сыновья Муспелля выедут на битву.

ОБ ОТПРЫСКАХ ДОКИ

От Ангурбоды (Angrbotba), великанши из Йотунхейма, у Локи было трое детей, а именно волк Фенрир, змей Мидгарда, или Ёрмунганд, и Хель, богиня смерти. Когда Асы обнаружили, что все трое воспитываются в Йотунхейме, и вспомнили предсказаниям том, что все трое причинят им много бед, являясь источником зла как по материнской, так и — в еще большей степени — по отцовской линии, Всеотец послал богов за детьми Локи. Когда они пришли, Один бросил змея в глубокий океан, окружающий все земли; но, оказавшись там, змей рос и рос, пока не окружил свои телом весь мир, впившись зубами в собственный хвост. С тех пор он питает ненависть к небу, сотрясает сушу, заставляет трепетать воздух, посылает на землю снег, штормовые ветры и проливные дожди. Хель Один низверг в Нифльхейм, отдав под ее власть девять миров, чтобы она находила там место для тех, кто попадает к ней, то есть всем усопшим от болезней и старости. Просторный двор ее окружен стеной с большими воротами. Чертог ее носит имя Элиуднир (nirnbos sive procellas late accipiens — «грозы или бури обильно приемлющий»); тарелка ее зовется Хунгр (голод); нож ее Сулк (истощение); при ней состоят прислужник Ганглати (неторопливый) и служанка Ганглот (неторопливая); имя порогу ее Fallanda forat (опасный обрыв); постель ее Кор (одр болезни); занавеси ее — Бликианда бол (Злая напасть). Тело ее наполовину черное, наполовину цвета мяса, и потому ее легко узнать, она свирепа и угрюма. Волка воспитали Асы, и лишь Тюру хватало отваги кормить его. Когда асы заметили, сколько прибавляет за каждый день в росте Фенрир, которому определено было стать их погибелью, они решили сковать для него очень прочную цепь по имени Лединг (Laethingr), которую принесли к волку, чтобы он доказал свою силу. Цепь не показалась волку прочной, и он не стал противиться асам; однако она разорвалась в тот момент, когда Фенрир потянулся, и он снова оказался на свободе. Тогда асы сделали еще одну цепь, вдвое крепче прежней, и назвали ее Дроми. Ее также предложили разорвать волку, сказав, что он прославится своей силой, если сумеет избавиться и от нее. Волк заметил, что цепь чрезвычайно прочна, но в то же время он знал, что сделался значительно более сильным с той поры, когда разорвал путы Лединга. Кроме того, он подумал, что если хочет прославиться, то должен рискнуть. Поэтому он позволил асам сковать его. Когда асы закончили свое дело, волк рванулся, брыкнулся и сбросил ее на землю, так что куски разлетелись во все стороны. Так он освободился и от Дроми. С тех пор говорят: «высвободился из Лединга» или «вырвался из Дроми», когда делают что-то с большим трудом.

Испугавшись, что они так и не сумеют связать волка, Асы послали Скирнира, вестника Фрейра, к неким черным альвам в Сварт-Альвхейм, чтобы те сделали для них цепь Глейпнир, на которую ушло семь материалов: звук кошачьих шагов, женские бороды, корни гор, медвежьи жилы, рыбье дыхание и птичья слюна. Цепь вышла мягкая и гибкая, как шелковый шнурок, но чрезвычайно прочная. Получив ее, боги вместе с Фенриром отправились на остров Лингви, что на озере Амсвартнир. Там они показали ему путы, спросив, сумеет ли он разорвать их, поскольку цепь оказалась куда прочнее, чем можно было подумать по ее внешнему виду. Пытаясь разорвать ее, они передавали цепь друг другу, но без успеха. «Но волк, — сказали они, — без труда разорвет ее». Волк ответил: «Мне не кажется великой честью разорвать столь тонкую нить, но поскольку она кажется столь тонкой, здесь может быть какая-то хитрость или обман, и я не позволю надеть ее на мои ноги». Асы сказали, что он без труда разорвет шелковый шнурок, раз уже разрывал прочные железные оковы, прибавив: «Даже если ты не сумеешь разорвать ее, бояться нечего, ведь мы немедленно освободим тебя». Волк ответил: «Если вам удастся связать меня так надежно, что я не смогу освободиться, не сомневаюсь, что мне долго придется дожидаться милости с вашей стороны. И потому я не имею ни малейшего желания позволять, чтобы меня обвязывали этой веревкой. Но чтобы вы не обвиняли меня в недостатке отваги, пусть один из вас положит мне руку в пасть, в качестве залога доброй воли с вашей стороны». Боги переглянулись, поскольку ни один из них не желал рисковать рукой. Наконец, Тюр протянул руку и вложил ее в пасть волка. Фенрир напрягся, и чем больше пытался он высвободиться, тем туже охватывала его цепь. Тут все принялись смеяться, кроме Тюра, поплатившегося рукой за опрометчивость. Увидев, что волк надежно связан, Асы взяли конец прикрепленной к путам цепи Гелгья, продели ее сквозь огромную скалу, зовущуюся Гьёлль, которую закопали глубоко в землю и забили еще глубже с помощью камня Твити. В открытую пасть волка они вставили меч, рукоятка которого упирается в нижнюю челюсть, а острие воткнулось в верхнюю челюсть. Жутко воет волк, и пена, бегущая из его пасти, сливается в реку, называющуюся Вон; место, где находится он, также зовется Ванарганд (Vanarganndr). Там будет лежать он до самого Рагнарёка.

О Торе и его странствиях рассказывают многие истории, из которых до нас дошли следующие.

ТОР В ДОМЕ ГЕЙРРЁДА (GEIRRÖTHR)[128]

Однажды Локи, желая развлечься, отправился на прогулку в соколином оперении Фригг, прилетел к дому Гейррёда, и, заметив просторный чертог, побуждаемый любопытством, сел и заглянул в окно. Заметивший его Гейррёд приказал одному из своих слуг поймать птицу и принести ему; однако получивший поручение человек неловко карабкался вверх по высокой стене, и Локи, посмеивавшийся над увальнем, решил, что сумеет улететь раньше. И когда, наконец, слуга протянул к нему руку, Локи взмахнул крыльями, чтобы улететь; но ноги его запутались в чем-то; так его поймали и принесли к великану, который, заглянув в его глаза, понял, что имеет дело не с простой птицей, и приказал ему говорить; однако Локи молчал. Тогда великан запер его в сундук, где Локи пришлось три месяца голодать. Наконец великан вынул его и снова приказал говорить. Локи был вынужден признаться в том, кто он; и чтобы сохранить свою жизнь ему пришлось клятвенно пообещать, что он приведет сюда Тора, причем без молота и пояса силы. Локи уговорил Тора предпринять такое странствие. По пути они остановились у великанши Грид (Grithr), матери Видара Молчаливого, посоветовавшей Тору опасаться Гейррёда, искусного мошенника, общение с которым не сулило ничего хорошего. Она одолжила ему свой пояс силы, железные рукавицы и посох по имени Гридарволл. Путешествуя, они пришли к величайшей из рек, называемой Вимур, чтобы пересечь которую Тор опоясался поясом и удерживал себя в потоке, опираясь на посох Грид, а Локи крепко держался за пояс. Достигнув середины потока, они обнаружили, что вода переливается через плечи Тора; поглядев наверх, на часть реки, стиснутую двумя крутыми скалдми, он заметил Гьялп, одну из дочерей Гейррёда, стоявшую, опираясь ногами в оба берега; оказалось, что это она и заставила воду в реке подняться; посему, схватив тяжелый камень, Тор бросил его в великаншу со словами: «Реку следует преградить в ее истоке». Подойдя поближе к берегу, он ухватился за рябиновый куст и выбрался на сушу. Оттого говорят: «Рябина — спасительница Тора». Когда он пришел в жилище Гейррёда, его поместили в палате, где стояло только одно кресло; сев на него, он обнаружил, что кресло поднялось к самой крыше, посему, упершись посохом Грид в балку, он налег на него всей мощью, тогда послышался громкий хруст, сопровождаемый жутким криком. Оказалось, что под креслом устроились дочери Гейррёда, Гьялп и Грейп, и Тор переломил им спины. После этого Гейррёд пригласил Тора в свой чертог — развлечься игрой. С одной стороны чертога располагался огромный очаг, из которого, когда Тор оказался напротив Гейррёда, последний выхватил щипцами раскаленный докрасна железный клин и швырнул его в Тора, который поймал предмет железной рукавицей и отбросил назад. Гейррёд укрылся за железным столбом, но Тор метнул клин с такой силой, что тот пронзил столп, пронзил Гейррёда, стену и глубоко вошел в землю снаружи[129].

Похищение молота. Проснувшись, Винг-Top обнаружил, что молот его отсутствует; борода его тряслась, а голова раскачивалась от ярости. Он дал знать о своей потере Локи, и они отправились в прекрасное жилище Фрейи, чтобы занять ее соколиное оперение. Надев его, Локи полетел в Йотунхейм и застал вождя великанов Трюма сидящим на возвышенности около своего жилья; гигант плел золотой ошейник для своего пса и поглаживал гривы своих коней. «Как идут дела у асов, — спросил он, — и как обстоят дела у альвов? Зачем пришел ты в одиночестве в землю великанов?» «Плохи дела у асов, плохи дела у альвов. Это ты спрятал молот Хлорриди?» — спросил Локи. «Да, — ответил Трюм. — Я спрятал его в девяти милях отсюда под землей, и никто не достанет его, если только он не приведет мне в жены Фрейю». Тогда Локи, шелестя перьями, полетел назад с известием и сообщил Тору о том, где находится молот, и о том условии, на котором он может быть возвращен. После оба они отправились к прекрасной Фрейе, которой изложили суть дела, и Локи сказал: «Убери себя, как положено невесте, и мы вместе отправимся в Йотунхейм». Однако Фрейя гневно фыркнула, так что задрожал весь чертог и рассыпалось ее ожерелье Брисингамен, и сказала: «Я отправилась бы с тобой в Йотунхейм, только если бы была совершенно лишена мужского общества». Все Асы сошлись на собрание, на которое пришли и все богини, чтобы обсудить, каким образом можно будет вернуть молот. Тогда сказал Хеймдалль Мудрый, будучи ваном, провидевший будущее: «Давайте возложим на Тора покрывало невесты и украсим его ожерельем Брисингамен; пусть на боку его звякает связка ключей, женское платье прикрывает колени, драгоценные камни покрывают грудь, а голову покрывает красивый головной убор». Но Тор, могучий бог, ответил: «Асы осмеют меня, если я позволю одеть себя в женское платье». Но Локи тогда напомнил всем, что если Тор не вернет назад свой молот, то в Асгарде поселятся великаны. Посему они возложили на Тора покрывало невесты, украсили его знаменитым ожерельем Брисингамен, прицепили к поясу ключи, женское платье прикрыло его колени, драгоценные камни покрыли грудь и красивый убор голову. Локи отправился с ним в качестве служанки. Козлы бежали, горы тряслись, земля полыхала, когда сын Одина катил в Йотунхейм. Тогда сказал вождь великанов: «Вставайте, великаны! Положите подушки на скамьи и приведите ко мне мою невесту Фрейю. Пусть приведут к моей обители златорогих коров и черных, как уголь, быков. Довольно у меня украшений, довольно сокровищ[130]; одной только Фрейи не хватало мне для счастья».

В самом начале вечера собрались великаны, и начался праздник. Тор в одиночку съел целого быка, восемь лососей и все приготовленные для женщин сладости, к которым, чтобы утолить жажду, добавил три огромных сосуда меда. Потрясенный Трюм воскликнул: «Никогда не видел я настолько прожорливой невесты или чтобы женщина пила столько меда». Однако рассудительная служанка заметила: «Восемь дней и ночей Фрейя ничего не ела, с таким пылом стремилась она в Йотунхейм». Тогда великан приподнял покрывало, чтобы поцеловать невесту, в ужасе отшатнулся и бросился прочь из чертога, восклицая: «Почему у Фрейи столь пронзительный взор? Глаза ее жгут огнем». Но лукавая служанка ответила: «Восемь дней и ночей Фрейя не спала, с таким пылом стремилась она в Йотунхейм».

Тут явилась несчастная сестра великана, чтобы спросить брачный дар, и сказала: «Дай мне своей рукой колец красного золота, если хочешь добиться моей любви и благосклонности». Трюм сказал тогда: «Внесите теперь молот, чтобы освятить им невесту; положите Мьёлнир на колени девы и соедините нас именем Вёр».. Но сердце Хлорриди, крепкого бога, возликовало в его груди, когда молот оказался в его руке. Первым он убил Трюма, затем все великанское племя; а сестра великана получила раны вместо скиллингов и удары молотом вместо красных колец. Так сын Одина вернул свой молот.

О ТОРЕ И УТГАРДА ЛОКИ[131]

Некогда Тор выехал в своей запряженной козлами колеснице вместе с Аса-Локи, и вечером подъехали они к дому селянина. Козлов убили и сварили, и Тор пригласил селянина, его жену, их сына Тьялви и дочь Рёскву принять участие в трапезе, сказав, что кости следует бросать в козлиные шкуры, которые он оставил у очага. Однако Тьялви расколол бедренную кость, чтобы извлечь из нее костный мозг. Тор провел в этом доме всю ночь, поднялся с рассветом, высоко поднял Мьёлнир, благословил им козлиные шкуры, и козлы вскочили живыми, однако один хромал на заднюю ногу. Он позвал селянина, готового пасть на колени при виде гневного чела и побелевших пальцев, стискивавших рукоять Мьёлнира. Все семейство бросилось просить прощения и предложили отдать все, что у них есть, чтобы компенсировать такую беду. Увидев их ужас, Тор умерил гнев и ограничился тем, что взял Тьялви и Рёскву себе в слуги. Оставив позади козлов, он продолжил свой путь на восток, в Йотунхейм, в направлении моря в компании Локи, Тьялви и Рёсквы. Недолго пройдя, они приблизились к огромному лесу, по которому шли до темноты; Тьялви, быстрейший из всех людей, нес суму Тора, хотя провизию для него удавалось отыскать с трудом. Оглядевшись по сторонам, они принялись искать подходящее место для ночлега и заметили очень вместительный дом с дверью во всю боковую стену. Они вошли и отдались отдыху; однако в полночь земля под ними затряслась, вздрогнул и дом. Поднявшись Тор, позвал своих спутников. На ощупь они нашли справа каморку, в которой спрятались, а сам Тор встал в дверях с молотом в руках. Услышав снаружи великий шум и грохот, спутники Topâ пришли в ужас. На рассвете Тор вышел наружу и увидел человека гигантского роста, лежавшего неподалеку в лесу: он спал и громко храпел. Тор, понявший теперь, кто произвел ночной шум, застегнул свой пояс силы, увеличивавший его божественную мощь. В этот миг человек проснулся и встал. Говорят, что Тор не посмел ударить его молотом, но только спросил имя. Того звали Скримир или Скримнир. «Мне незачем, — проговорил он, — спрашивать твое имя, ибо я знаю, что ты есть Аса-Тор; но что ты сделал с моей рукавицей?» Он тут же нагнулся и подобрал ее. Лишь тут Тор увидел, что дом, в котором они провели ночь, оказался на самом деле рукавицей, а каморка была в ней большим пальцем. Скримир тогда спросил, может ли он составить им компанию в пути; Тор ответил согласием. Тогда Скримир развязал свою суму и приступил к завтраку, а Тор и его спутники поступили подобным образом, но в своем месте. Тут Скримир предложил им соединить провизию, на что Тор также согласился. Скримир сложил весь провиант в один мешок, взвалил его на спину и широко зашагал вперед. Уже поздно вечером он отыскал для них место для отдыха под огромным дубом, сказав, что он ляжет и уснет. «А вы, — добавил он, — возьмите суму и приготовьте себе ужин». Скримир немедленно погрузился в сон и смачно захрапел. Тор взял суму, чтобы открыть ее, и — сколь это ни невероятно — не мог развязать даже одного узла, не мог ослабить даже один ремешок. Увидев, что все старания его бесполезны, Тор осерчал и, схватив Мьёлнир обеими руками, сделал один шаг и ударил лежавшего Скримира по голове. Тут Скримир проснулся и спросил, не лист ли свалился с дерева ему на лоб, поужинали ли они и готовы ли уснуть. Тор ответил, что они как раз собирались отойти ко сну. Все они устроились под другим дубом. В полночь Тор услышал, как Скримир захрапел так, словно по лесу раскатился гром. Тор поднялся и приблизился к великану, размахнулся молотом во всю свою силу и ударил лежащего по макушке так, что молот ушел в череп. Тут Скримир пробудился и сказал: «Что это? Неужели желудь упал мне на голову? А с тобой ничего не случилось, Тор?» Но Тор торопливо отступил, сказав, что как раз проснулся; и что раз время идет только к полуночи, они могут поспать подольше. Он думал теперь только о том, что если не сумеет удачно нанести третий удар, то никогда более не увидит света; и лег, дожидаясь, пока Скримир снова уснет. Ближе к рассвету, когда великан опять глубоко уснул, Тор взял Мьёлнир и ударил Скримира изо всех сил в висок, так что молот по рукоятку ушел в голову. Однако Скримир поднялся и, поглаживая подбородок, проговорил: «Не сидит ли надо мной птица на этом дереве? Показалось мне спросонья, что перышко упало с ветвей на мою голову. Спишь ли ты, Тор? Пора вам вставать и одеваться, ибо мы находимся недалеко от города, носящего название Утгард (Utgarthr). Слышал я, как вы переговаривались между собою и говорили, что я — человек немалого роста; только когда мы придем в Утгард, вы увидите и людей повыше меня. Дам вам добрый совет: не хвалитесь собой, ибо люди Утгарда-Локи не любят хвастовства от таких человечков. Если вы готовы послушать другой совет, поворачивайте назад, поелику так будет много лучше для вас; но если вы предпочтете продолжать путь, идите далее на восток. Мой же путь пролегает теперь к тем горам». Тут, закинув суму за плечи, Скримир оставил их, углубившись в лес по тропе; и никто никогда не сказывал, что асам хотелось еще раз повстречаться с ним.

Тор и его спутники шли вперед до полудня, а потом узрели перед собой на просторной равнине город, да такой высокий, что им пришлось запрокинуть назад головы, чтобы увидеть крыши домов. Дорогу им преграждали запертые ворота. Тор попытался открыть их, но не сумел этого сделать; тем не менее они хотели войти и потому пробрались сквозь прутья решетки. Перед ними оказался просторный чертог с открытой дверью, в которую они и вошли, а там, внутри, на двух скамьях сидели люди самого гигантского роста. Тогда они отправились к королю, назвавшемуся именем Утгарда-Локи, и приветствовали его; однако тот едва поглядел на них и произнес с пренебрежительной усмешкой: «Не хочется расспрашивать путников о подробностях долгого путешествия, но, если я не ошибаюсь, этот вот малыш и есть Эку-Top? Впрочем, ты, похоже, выше, чем кажешься. Какие же деяния по силе тебе и твоим спутникам? Ибо здесь не терпят никого, кто мастерством или талантом в чем-либо не превосходит остальных». Тут молвил Локи, вошедший последним: «Одно деяние могу я совершить и готов показать его перед вами: ибо я умею пожирать пищу столь же проворно, как и любой из вас». Утгарда-Локи ответил: «Конечно, доброе это дело, если только сумеешь ты совершить то, о чем говоришь, и мы проверим тебя». Тут он позвал сидевшего на скамье человека по имени Логи (огонь) и приказал ему помериться силами с Локи. На пол поставили полное мяса корыто, у одного конца которого уселся Локи, а у другого Логи. Каждый ел, как только мог, и они сошлись на середине корыта. Однако Локи съел только мясо с костей, а Логи поглотил и мясо, и кости, и корыто вдобавок. Поэтому все единодушно сошлись на том, что проигравшим оказался Локи. Тогда Утгарда-Локи спросил, в какую игру умеет играть юноша, пришедший с гостями. Тьялви ответил, что готов бежать наперегонки с любым, кого изберет Утгарда-Локи. Тот сказал, что искусство это любезно ему, но добавил, что гостю придется бежать очень быстро, если он надеется победить в этой игре. Потом поднялся и вышел. Рядом, на равнине, была устроена удобная для бега дорожка. Утгарда-Локи вызвал молодца по имени Хуги (мысль), приказав ему состязаться с Тьялви. В первом забеге Хуги настолько далеко опередил Тьялви, что, достигнув черты, повернулся и побежал назад, навстречу гостю. «Быстрее шевели ногами, — сказал Утгарда-Локи, — если хочешь победить; хотя я и должен признать, что не было у меня здесь более быстроногого гостя». Бегуны попробовали еще раз. Когда Хуги был возле меты и повернул назад, Тьялви оставалось бежать целый длинный полет стрелы. «Бесспорно ты отменный бегун, — заметил Утгарда-Локи. — Но, по-моему, тебе не победить, хотя это мы увидим, когда вы пробежите в третий раз». Тогда они пробежали третий раз, и когда Хуги достиг меты, Тьялви еще не добежал даже до середины дистанции. Все дружно сошлись на том, что этих испытаний достаточно.

Теперь Утгарда-Локи спросил у Тора, какими деяниями может он похвалиться перед ними, чтобы подтвердить слухи о своей великой доблести. Тор ответил, что готов состязаться в питье с любым из его людей. Утгарда-Локи удовлетворился этим предложением и, возвратившись в чертог, приказал своему чашнику принести рог искупления или наказания, из которого положено было пить его людям, и сказал: «Если кто осушит этот рог с одного глотка, мы говорим, он умеет пить; некоторые справляются с ним в два глотка, но уж в три с ним справится каждый». Тор посмотрел на рог, не показавшийся ему особенно вместительным, хотя и был он достаточно длинным. Ощущая великую жажду, он приложил рог ко рту и сделал большой глоток, полагая, что повторять его не придется; однако, опустив рог, чтобы посмотреть, сколько жидкости убыло, он обнаружил, что ее осталось столько же, сколько было прежде. «Ты отпил, но немного, — сказал Утгарда-Локи. — Я не поверил бы, если бы мне сказали, что Аса-Top не в силах отпить больше. Я склоняюсь к тому, что ты выпьешь его со второго глотка». Вместо ответа Тор приложил рог к губам, ощущая решимость сделать больший глоток, чем прежде, однако не сумел поднять конец рога так высоко, как ему хотелось бы, и когда опустил он рог, показалось Тору, что выпил он меньше, чем в первый раз, хотя рог сделался чуть легче — так, что его можно было держать, не расплескивая. Тут Утгарда-Локи сказал: «Неужели, Тор, осталось в роге больше, чем можешь ты выпить с одного глотка? Кажется мне, что если ты сумеешь осушить рог с третьего глотка, тебе придется выпить большую часть. Но среди нас ты все равно не будешь считаться таким великим, как посреди Асов, если только не отличишься в других играх более, чем в этой». Речь эта весьма рассердила Тора, который поднес рог к губам и изо всех сил потянул в третий раз — причем так долго, как только мог; заглянув в рог, он обнаружил, что убавилась только часть содержимого. Он отложил рог, не желая более продолжать, «Теперь вполне ясно, — заметил Утгарда-Локи, — что ты не настолько могуч, как мы считали. Готов ли ты принять участие в других испытаниях, ибо не преуспел в этом?» Тор ответил: «Готов попробовать другое, хотя не думаю, чтобы среди Асов такие глотки назвали маленькими. Но какое испытание можешь ты еще предложить?» Утгарда-Локи ответил: «Такое, какое здесь по плечу и юнцам; надо просто поднять с земли мою кошку. Я не стал бы предлагать такое деяние Аса-Тору, если бы увидел, что ты не настолько могуч, как я полагал». Тут вперед вышла огромная серая кошка. Приблизившись к ней, Тор обхватил ее под животом и потянул вверх; но кошка изогнула спину, и, когда Тор поднял ее так высоко, как только мог, лишь одна нога ее оторвалась от земли; более Тор ничего не сумел сделать. «Все вышло так, как я и предполага, — сказал Утгарда-Локи, — кошка весьма велика, а Тор низок ростом в сравнении с присутствующими». «Хотя я и мал, — ответил Тор, — бросаю вызов любому, кто выйдет и попытается побороть меня, когда я в таком гневе». «Здесь не найдется такого, — сказал Утгарда-Локи, — кто не сочтет борьбу с тобой детской игрой; пусть кликнут старуху Элли (старость), мою приемную мать. Много мужей уложила она на сырую землю, которые были не слабее Аса-Тора». Старуха вошла и началась борьба; и чем сильнее стискивал свою противницу руками Аса-Top, тем тверже стояла она. Наконец она перешла к наступлению; Тор скоро начал пошатываться и началась суровая схватка. Впрочем, долго она не продлилась, скоро Тор припал на одно колено. Приблизившийся к ним Утгарда-Локи велел прекратить поединок, добавив, что Тору незачем бросать вызов еще кому-нибудь из его людей и что близка уже ночь. Тут он предложил Тору и его спутникам сесть, и вечер они провели как желанные гости.

На следующее утро они поднялись с рассветом и, одевшись, приготовились к отбытию. Явившийся Утгарда-Локи приказал приготовить стол. Гостеприимство его не знало недостатка, будь то мясо или питие. Закончив трапезу, гости отправились в путь. Утгарда-Локи вывел их из города и при расставании спросил Тора, что он думает о своей гостьбе и не встречал ли он кого сильнее себя? Тор ответил, что общение их закончилось к его вящему позору; «И я знаю, — добавил он, — что ты считаешь меня ничтожным, что чрезвычайно раздражает меня».

Утгарда-Локи ответил: «Теперь, когда ты вышел из города, я скажу тебе всю правду: пока жив я и имею власть, тебе никогда больше не войти в него, да и не следовало входить и на этот раз, знай я заранее, насколько велика твоя сила, ибо ты едва не поставил нас на грань погибели. Одними лишь чарами я обманул тебя. Когда мы в первый раз встретились в лесу и ты не сумел развязать суму, я перехватил ее заговоренной железной проволокой, которой ты не сумел развязать. Трижды потом ты ударял меня своим молотом. Первый из ударов был самым слабым, но и он убил бы меня, если бы действительно пришелся по мне. Ты видел в моем чертоге камень с четырьмя квадратными вмятинами в нем, одна из которых глубже, прочих: их оставил твой молот. Я подсунул тебе вместо себя этот камень, и ты этого не заметил. Обманом были и состязания с твоими людьми. В первом из них Локи доказал свое умение, ибо он был очень голоден и ел ненасытно, однако тот, кто прозывался Логи, истинно был огнем, потребившим и мясо, и корыто. Хуги, с которым состязался Тьялви, был моей мыслью, за которой ему не угнаться. Когда ты пил из рога, казалось без всякого успеха, на деле ты совершил чудо, какого я еще не видел. Другой конец рога соединялся с океаном, чего ты не заметил. Когда ты придешь к морю, то заметишь, как отступило оно от берегов благодаря твоим глоткам, которые вызвали то, что отныне будет зватьсц отливом». И еще он сказал: «Не меньший подвиг ты совершил, когда поднял кошку, и, сказать по правде, все были в ужасе, когда заметили, что одна из ее лап оторвалась от пола. Дело в том, что это была не кошка, как тебе показалось; на самом деле это был обнимающий весь мир Змей Мидгарда. Ему едва хватает длины, чтобы соприкасались голова с хвостом, а ты поднял его едва не до самого неба. Великим чудом была и твоя борьба с Элли, ибо не было и не будет такого, кто, встретившись со старостью, не будет повержен ею на землю. Теперь мы должны расстаться, и будет лучше для нас обоих, если мы более не встретимся. Я могу защитить свой город другими чарами, и ты никогда не сумеешь ничего поделать со мной».

Услышав такие слова, Тор поднял молот, но когда он готов был бросить его, Утгарда-Локи уже нигде не было видно, а повернувшись к городу, чтобы разрушить его, Тор увидел прекрасную и просторную равнину, на которой ничего не было.

О ТОРЕ И ЗМЕЕ МИДГАРДА

Вскоре после путешествия в Йотунхейм Тор в облике юноши оставил Мидгард и однажды вечером явился к великану по имени Хюмир, у которого провел ночь. На рассвете великан поднялся, оделся и приготовился на веслах выходить в море и рыбачить. Тор также встал, торопливо оделся и попросил Хюмира разрешить сопровождать его. Однако Хюмир ответил, что от него не будет никакого толка, так он молод и мал. «Кроме того, — добавил он, — ты умрешь от холода, если я заплыву в море так далеко, как задумал, и останусь там столько времени, сколько намереваюсь». Тор заверил его в том, что является хорошим гребцом, и еще не известно, кто из них двоих вновь вернется на сушу. Он так разгневался на великана, что уже готов был угостить того молотом, однако подавил свой гнев, решив доказать собственную силу другим путем. Потом он спросил Хюмира о том, что послужит им наживкой, и получил ответ, что о таковой для себя ему придется заботиться самостоятельно; тогда, увидев принадлежащее Хюмиру стадо коров, свернул голову самому крупному из быков, носившему имя Химинбриот, и взял ее с собой в море. Хюмир уже столкнул лодку на воду. Тор вступил на борт, уселся на корме и стал грести так, что Хюмиру пришлось признать, что они продвигаются чрезвычайно быстро. Сам он греб на носу и уже скоро сказал, что они приплыли к тому месту, где он всегда ловит палтуса и камбалу. Однако Тор хотел отплыть подальше, и они гребли еще некоторое время. Затем Хюмир сказал, что заплыли они теперь столь далеко, что оставаться здесь опасно из-за Змея Мидгарда, но Тор ответил, что погребет еще, что и сделал. Затем, отложив весла, он привязал самый прочный крючок к не менее прочной лесе, нацепил на него в качестве наживки бычью голову и забросил в воду. Следует признать, что тут Тор одурачил Змея Мидгарда ничуть не хуже, чем Утгарда-Локи его самого, когда он пытался своими руками поднять кошку. Змей Мидгарда взял наживку, и крючок вцепился в его челюсть, что он тут же ощутил и принялся дергаться так, что руки Тора ударились о борт лодки. Разгневавшись, Тор вернул себе свою божественную силу и уперся ногами так, что они продавили днище лодки, и сам стал на дне моря. Наконец он подтащил змея к борту лодки. Жуткая была картина, когда Тор метал огненные взоры на змея, и как взирал на него змей, извергая яд. Увидев змея и то, что лодка наполняется водой, Хюмир побледнел от ужаса; и когда Тор замахнулся молотом, содрогавшийся великан достал нож, перерезал лесу, и змей ушел на дно океана. Тор бросил вслед ему молот, и, как говорят, оружие снесло змею голову; но тем не менее он остался в живых. Тогда Тор ударил великана кулаком, так что тот кувырнулся за борт. Тор же вброд вышел на сушу.

В более старой повести этот миф соединяется с другим, излагаемым далее. Боги посетили великана Эгира, бога моря, однако у него не было котла, чтобы сварить в нем для них пива, и никто из богов не знал, как раздобыть котел, и наконец Тюр сказал Тору, что отец его Хюмир, обитавший к востоку от Эливагара, в конце небес, располагает вполне подходящим и весьма емким котлом глубиной в целую милю. Посему Тор и Тюр отправились к жилищу Хюмира, где они сразу же встретили бабушку Тюра, жуткую великаншу, наделенную девятью сотнями голов: но следом за ней вышла светлая челом женщина, сверкавшая золотом. Это была мать Тюра, предложившая им питье и предложившая спрятать их под котлами в чертоге, поскольку Хюмир часто не бывал рад гостям и был склонен к гневу. Хюмир поздно вернулся с охоты и вошел в чертог: айсберги дрожали от его шагов, а на лице вместо щетины стоял замерзший лес. Женщина объявила ему, что прибыл их сын, которого они так долго ждали, но в компании их отъявленного врага, и что они спрятались за столбом чертога. От одного взгляда великана столп разлетелся вдребезги, и балка переломилась пополам, так что вниз упали восемь котлов, среди которых только один оказался таким прочным, что остался целым. Тогда оба гостя вышли вперед, и Хюмир ощупал Тора подозрительным взглядом; он не ожидал ничего хорошего, увидев врага великанов в своем доме. Тем временем приготовили трех быков, из которых Тор съел двух. Чрезмерная прожорливость Тора естественным образом встревожила Хюмира, и он откровенно объяснил своим гостям, что на следующий вечер всем троим придется удовольствоваться тем, что они поймают своими руками, и на следующий день они отправились ловить рыбу, и Тор разжился наживкой, как было сказано в предыдущем повествовании. Они доплыли до того места, где Хюмир обычно ловил китов, однако Тор поплыл дальше. Однажды, закинув невод, Хюмир поймал двух китов, но на крючок Тора попал Змей Мидгарда. Подтянув ядовитое чудовище к борту лодки, Тор ударил по высокой, как гора, голове своим молотом; отчего задрожали скалы, гром прокатился по пещерам, содрогнулась старая матерь-земля, даже рыбы попрятались на дне океана; а змей опустился в море. Приуныв и примолкнув, Хюмир возвратился домой, а Тор отнес к чертогу лодку с налившейся в нее водой, ведерком и веслами на своем плече. Однако великан оставался в угрюмом расположении духа и сказал Тору, что хоть тот и умеет грести, однако ему не хватит сил разбить его чашу. Тор взял чашу в руку и метнул ее в стоячий камень, но на куски разлетелся камень, а не чаша; тогда он ударил ею о столп чертога, но чаша целой вернулась к Хюмира. Тогда красавица шепнула на ухо Тору: «Брось ее в лоб Хюмира, который тверже любой чаши». Тогда Тор привстал, вернул себе свою божественную силу и метнул сосуд в лоб великана. С тем ничего не случилось, но чаша для вина разлетелась в осколки. «Отлично сделано, — воскликнул Хюмир, — а теперь попробуй вынести пивной котел из моего чертога». Тюр попытался сделать это, однако котел не шелохнулся. Тогда Тор взялся за кромку котла; топая по полу чертога, он поместил котел на голову, а кольца его звенели у ног бога. Не останавливаясь, Тор пошел далее, и они успели пройти довольно много, прежде чем, оглянувшись, увидели целую рать многоголовых великанов, изливающуюся из пещер во главе с Хюмиром. Тогда, сняв котел с головы, Тор размахнулся Мьёлниром и сокрушил всех горных великанов. Так поступил могучий Тор, чтобы принести в собрание богов котел Хюмира; и теперь они могли отпраздновать с Эгиром праздник урожая[132].

Кроме того, Эгир задал богам пир, на котором Локи осмеивал и поносил всех основных богов и которому посвящена самостоятельная эддическая поэма. По случаю пира чертог Эгира был освещен сверкающим златом.

О ТОРЕ И ВЕЛИКАНЕ ХРУНГНИРЕ

Однажды Один отправился верхом на своем коне Слейпнире в Йотунхейм, к великану Хрунгниру. Хрунгнир спросил, кто же это прибыл к нему в золотом шлеме, умеющий ездить по воздуху и воде? «Конь твой, — добавил он, — могуч и великолепен». Один ответил, что готов поставить в заклад собственную голову в том, что в Йотунхейме не найдется коня, равного Слейпниру. Хрунгнир, однако, полагал, что его собственный конь Гулльфакси (Золотая Грива) куда лучше; в гневе вскочив на него, он поскакал за Одином, намереваясь расплатиться с ним за надменные речи. Один скакал во всю силу коня, но Хрунгнир следовал за ним с такой великанской запальчивостью, что, не заметив того, оказался на плацу за оградой Асгарда. Когда он оказался у двери их чертога, асы пригласили его выпить с ними и поставили перед ним чаши, из которых пивал Тор. Хрунгнир осушил все чаши, охмелел и стал грозить унести Валгаллу в Йотунхейм, взять приступом Асгард и убить всех богов, кроме Фрейи и Сив, которых отведет к себе домой. Лишь Фрейя осмеливалась подливать ему, и казалось, что он намеревается выпить у асов все пиво. Асы, не желавшие более слушать пустое бахвальство, кликнули Тора, который, явившись, поднял свой молот и спросил, кто впустил этого надменного великана в Валгаллу, и почему Фрейя наливает ему, как на пиру у асов? Хрунгнир, глядевший на Тора не слишком благосклонно, ответил, что прибыл по приглашению Одина и находится под его покровительством. Тор ответил тогда, что о приглашении этом великан еще успеет как следует пожалеть. На это Хрунгнир ответил, что Тор стяжает немного славы, если убьет его здесь, безоружным; он проявит большую доблесть, если они сойдутся в поединке на рубеже земель, в Гриотунагарде. «Безумен я был, — признал он, — явившись сюда без щита и каменной дубинки. Будь мое оружие при мне, мы немедленно вступили бы в бой, но поскольку дело обстоит иначе, объявляю тебя трусом, если ты сразишь меня без оружия». Тор, которому прежде никогда и никто не бросал вызова, ни в малейшей степени не был намерен отказываться от поединка. Когда Хрунгнир возвратился в Йотунхейм, великаны, для которых было жизненно важно, кто из двоих одержит победу, сделали из глины человека ростом в девять миль и шириной в три мили; однако они не смогли найти для него подходящего сердца, пока не взяли кобылье, которое, однако, не сохранило спокойствия, завидев Тора. Сердце же Хрунгнира было каменным и треугольным, как руна, зовущаяся сердцем Хрунгнира. Голова его также была каменной, каменным был и щит, который он держал перед собой, стоя у Гриотунагарда, ожидая Тора и положив на плечо свое оружие, внушительную каменную дубинку или точило. Возле него стоял человек из глины, получивший имя Мёккуркальви, чрезвычайно испугавшийся при виде Тора. Того же сопровождал на битву Тьялви, который, прибежав к месту, где стоял Хрунгнир, воскликнул: «Ты очень беспечен, великан! Ты держишь щит перед собой, однако Тор уже заметил тебя и потому опустится в землю, чтобы напасть на тебя снизу». Узнав об этом, Хрунгнир опустил щит на землю и встал на него, взяв дубинку обеими руками. Тогда он увидел молнию и услыхал громкий раскат грома, ощутив божественную мощь Тора, подступавшего во всей своей силе и издали метнувшего свой молот. Подняв дубинку обеими руками, Хрунгнир метнул ее навстречу молоту: оружие столкнулось в воздухе, и дубинка разлетелась на куски. Осколки ее разлетелись по всей земле, откуда пошли все горы из точильного камня; один же из них ударил Тора в голову, отчего тот повалился на землю. Однако Мьёлнир ударил Хрунгнира в лоб, разбив ему череп: он упал на Тора, и нога его легла на шею Тора. Тьялви тем временем сражался с Мёккуркальви, павшим, не заслужив славы. Тогда Тьялви подошел к Тору и попытался стащить с его шеи ногу Хрунгнира, но не сумел даже пошевелить ее. Услышав о том, что пал сам Тор, собрались все асы, однако они оказались столь же беспомощными. Наконец пришел Магни, сын Тора и Ярнсаксы, который, несмотря на то, что ему было только три дня[133], сбросил ногу Хрунгнира с шеи отца, за что получил от Тора в награду коня Гулльфакси, что Один счел неправильным, сказав, что такой отличный конь должен достаться не сыну великанши, а ему самому. Тор отправился домой в Трудванг, однако осколок остался у него во лбу. Туда пришла вала (вёльва) или пророчица по имени Гроа, жена Аурвандиля (Аурвальда), спевшая над ним заклинания (galldrar), так что камень стал шататься. За это Тор порадовал ее вестью о том, что шел с севера из-за Эливагара и в железной корзинке нес Аурвандиля из Йотунхейма; в подтверждение сказал, что один из пальцев того торчал из корзинки и отморозился, и что он (Тор) отломил его и забросил на небо, где палец сделался звездой, носящей имя Палец Аурвандиля. Когда Тор сказал ей, что Аурвандиль скоро вернется домой, она пришла в такую радость, что позабыла все заклинания, отчего камень перестал шататься, а до сих пор остается во лбу Тора[134]. Посему нельзя бросать точило поперек пола, ибо тогда шевелится камень в голове Тора.

О смерти Бальдра и наказании Локи. Некогда доброго Бальдра начали беспокоить скорбные и тревожные сны, говорившие, что жизнь его находится в опасности. Боги были чрезвычайно расстроены и, собравшись на совет, решили оградить Бальдра от всех возможных опасностей; мать его Фригг взяла с огня, воды, железа и всех металлов, с камня, земли, деревьев, болезней, зверей, птиц и ядовитых змей клятву в том, что они не повредят ее сыну. Сделав это, боги решили, что цель достигнута, и, развлечения ради, поставили Бальдра перед всем собранием, а сами принялись стрелять в него из лука, бить разными предметами и бросать в него камни, поскольку ничто не могло причинить ему вреда. Это сочли великой честью, оказанной Бальдру. Однако, невзирая на предосторожности, Один, похоже, предчувствовал, что произойдет нечто скверное и что норны счастья втайне отлетели от асов. Чтобы положить конец собственной тревоге, он решил предпринять путешествие в адские обители. Поднявшись, он оседлал Слейпнира и отправился вниз в Нифльхель (Нифльхейм), чтобы поднять из могилы и расспросить мертвую валу, могила которой находилась у восточных ворот обители Хель. На пути его встретил свирепый пес Хель, с окровавленной грудью и пастью, жутко лаявший и завывавший; однако Один ехал вперед, пока не оказался возле могилы валы. Обратив свое лицо к северу, он пропел некромантические заклинания, имеющие власть пробуждать мертвецов, и, наконец, вала без особой охоты поднялась из могилы и потребовала, чтобы человек, посмевший нарушать ее отдых, назвал свое имя. Один ответил, что зовут его Вегтам, сын Валтама, и спросил у нее, зачем приготовлены здесь скамьи и позолоченные ложа, которые он успел заметить. Она ответила ему, что приготовлено все это в честь Бальдра, и сказала, чтобы он более ни о чем не расспрашивал ее. Однако в ответ на упрямые расспросы она открыла Одину все события, закончившиеся смертью Бальдра, и те, что последуют за нею, как повествуется далее, снова воспретив дальнейшие расспросы. Однако Один продолжил расспросы и спросил ее, кто те девы, которые не плачут здесь по Бальдру, но расхаживают, выставив к небесам высокие головные уборы[135]? Тут вала воскликнула: «Не Вегтам ты, как думала я; а Один, вождь людей». На это Один ответил: «Не вала и не мудрая женщина ты, мать троих великанов». На этот оскорбительный выпад вала ответила: «Езжай домой и хвастай там своим подвигом. Никогда более смертному не удастся посетить меня, — до тех пор, пока Локи не разорвет свои цепи, и не настанет Рагнарёк».

Когда Локи, сын Лауви, увидел упомянутое выше развлечение, он стал недоволен тем, что Бальдр остается целым, и в облике женщины отправился к Фригг в Фенсалир. Фригг спросила у этой женщины, известно ли ей, чем заняты асы в своем собрании. Та ответила, что все они стреляют в Бальдра, но не могут причинить ему вреда. Фригг тогда сказала: «Ни оружие, ни дерево не способны причинить Бальдру вред: я взяла у всех них такую клятву». Услышав это, женщина спросила: «Все ли вещи поклялись щадить Бальдра?» Фригг ответила ей, что только с омелы, малого и незначительного растения, растущего к западу от Валгаллы, не взяла она клятвы, потому что растеньице это показалось ей слишком юным. Локи тогда оставил Фригг, отыскал эту омелу, вырвал ее и принес в собрание богов, где все по-прежнему были заняты стрельбой в Бальдра. За пределами всего кружка стоял Хёд. Повернувшись к нему, Локи спросил, почему он не пускает стрел? Хёд объяснил, что он слеп и безоружен. «Однако, — сказал Локи, — тебе тем не менее следовало бы оказать Бальдру такую же почесть, как и все остальные. Возьми эту палочку, а я покажу тебе, где он стоит». Хёд взял омелу и метнул ее в Бальдра: она пронзила того насквозь, и он пал мертвым на землю. Так произошло самое прискорбное событие из случавшихся когда-либо с богами и людьми.

Когда пал Бальдр, асы лишились дара речи и утратили всякий разум. Они смотрели друг на друга, дыша местью творцу этого деяния; однако никто не смел осуществить свою месть в священном месте, где должен был царить мир. Когда дар речи вернулся к ним, у всех хлынули слезы, так что они не могли поделиться своей скорбью. Однако Один скорбел более всех прочих, ибо он понимал, как много потеряют асы со смертью Бальдра.

Когда все кое-как пришли в себя, Фригг спросила, кто из асов захочет заслужить ее любовь и уважение, съездив к Хель, чтобы отыскать Бальдра и предложить ей выкуп, если она согласится отпустить его в Асгард. Хермод, сын и спутник Одина, взялся осуществить путешествие; вывели Слейпнира, Хермод сел на него и ускакал.

Асы отнесли труп Бальдра на морской берег; однако не сумели спустить на воду его корабль по имени Хрингхорни (бывший самым вместительным среди кораблей), на котором они собирались сжечь тело; посему послали в Йотунхейм за великаншей Хюррокин, которая приехала верхом на волке, и гадюка была ей поводом. Спустившись со своего скакуна, которого четверо присланных Одином крепких берсерков сумели удержать, лишь повалив на землю, она подошла к корме и с такой силой послала корабль вперед, что огонь вспыхнул под подложенными под него катками, и вся земля задрожала. Такой поступок разгневал Тора, который схватил свой молот, чтобы раскроить ей голову; однако все прочие боги вступились за великаншу. Труп Бальдра перенесли на корабль. Жена его Нанна, дочь Непа, горевала так сильно, что сердце ее разорвалось, и тело ее положили на погребальный костер рядом с возлюбленным Бальдром. Запалили костер, Тор освятил его своим молотом, и пнул подвернувшегося под ноги гнома Литура, отбросив его в огонь. На похороны собралось много народа: Один с Фригг, воронами и валькириями, Фрейр в своей колеснице, запряженной свиньей Гуллинборсти или Слидругтанни, Хеймдалль на коне Гулльтоппе, Фрейя с ее кошками и великое множество инеистых и горных великанов. Один положил на погребальный костер свое кольцо Драупнир, с которого после того, каждую девятую ночь, капает восемь колец равного веса. Коня Бальдра также поместили на костер со всей сбруей.

Рассказывают, что Хермод девять дней и ночей скакал по темным и глубоким долинам, пока не добрался до реки Гьёлль, которую пересек по мосту, вымощенному сверкающим золотом. Охраняющая его дева Модгуд (Mothguthr) спросила Хермода, какого он рода-племени, и сказала, что в предыдущий день пять ратей мертвецов проехали по мосту, однако он не звенел под ними так громко, как под ним одним. «Цветом кожи, — добавила она, — ты также не похож на мертвеца. Зачем же тогда скачешь ты в сторону Хель?» Хермод ответил: «Я еду в Хель, чтобы отыскать Бальдра: не видела ли ты его на дороге?» Модгуд ответила, что Бальдр проехал по мосту, и показала Хермоду путь, который вел его вниз и на север, к царству Хель. Хермод скакал вперед, пока не приехал к решетчатой ограде, окружающей обитель Хель. Здесь он спешился, подтянул подпругу и, снова сев на коня, ударил его шпорами и перепрыгнул ограду. Потом он подъехал к чертогу и увидел там своего брата Бальдра сидящим на почетном месте. Хермод остался там на всю ночь. На следующее утро он попросил Хель отпустить Бальдра с ним домой и описал ей все горе, которое испытывали асы по поводу этой утраты. Хель ответила, что следует проверить, так ли это на самом деле, если все в мире, живое и неживое, действительно будет оплакивать Бальдра, он должен возвратиться к асам; если же нет, он останется с ней. Хермод поднялся, Бальдр проводил его до выхода из чертога, взял кольцо Драупнир и послал его в качестве памятки о себе Одину, а Нанна отослала свое покрывало вместе с другими подарками Фригг, а Фуле — свое кольцо. Хермод возвратился в Асгард и поведал там все, что видел и слышал.

После сего асы разослали вести по всему миру, умоляя всех оплакивать Бальдра и тем самым вывести его из Хель. И все поступило так: люди и звери, земля и камни, дерево и все металлы. Но когда вестники возвращались, они обнаружили в пещере великаншу по имени Тёкт, которая на их просьбы оплакивать Бальдра ответила:

Сухими слезами Тёкт оплачет кончину Бальдра; ни живой, ни мертвый он мне не нужен: пусть хранит его Хель. Пер. О.А. Смирницкой

За смерть Бальдра отомстил сын Одина Вали, одного дня от роду; неумытый и непричесанный, он убил Хёда.

Полагают, что это Локи прикинулся Тёктом и не только подстроил смерть Бальдра, но и помешал освободить его из царства Хель. Чтобы избежать мести богов, он спрятался в горе, где построил себе дом с четырьмя дверями, чтобы глядеть во все стороны. Однако днем он часто превращался в лосося и прятался в водопаде, звавшемся Франангур. Однажды Локи сидел дома и крутил лен да кудель, сплетая некое подобие сети, а перед ним горел очаг, когда он заметил, что асы неподалеку; ибо Один узрел его убежище с престола Хлидскьялв. Увидев асов, Локи бросил свое плетение в огонь и нырнул в реку. Квасир, мудрейший из асов, вошел в его дом первым и, увидев пепел плетения в огне, догадался, что оно могло послужить для ловли рыбы. Он рассказал об этом асам, и они взяли пеньку и сделали сеть по подобию той, пепел которой видели в очаге, и забросили в водопад; Тор держал ее за один конец, а все прочие асы за другой. Однако Локи отплыл в сторонку и забился в щель между двух камней, так что сеть прошла над ним; тем не менее асы ощутили, что она коснулась чего-то живого. Тогда они забросили сеть во второй раз, привязав к ней груз, так чтобы ничто не могло проскочить под нею; однако Локи отплыл еще дальше и, рассчитав, что он находится неподалеку от моря, перепрыгнул через сеть в водопад. Асы, убедившись теперь, где он находится, возвратились к водопаду и разделились на две партии, Тор же шел посреди реки к морю. Локи теперь оставалось или, рискуя жизнью, пытаться выплыть в море, или снова перепрыгнуть через сеть. С величайшей стремительностью попытался 0н воспользоваться второй возможностью, когда Тор схватил его, но едва сумел удержать в руке скользкую чешую; только за хвост удержал его Тор. Вот потому-то у лосося такой острый хвост. Схватив таким образом Локи, они привели его в пещеру, взяли три камня и пробуравили в них отверстия. Потом они взяли сыновей Локи Вали (АН) и Нарви (Navi). Вали они превратили в волка, и он разорвал своего брата Нарви на куски. Кишками его они привязали Локи к трем камням, поставив один под плечами, другой под поясницей, а третий под бедрами, и путы эти превратились в железо. Потом Скади повесила над его головой ядовитую змею, так чтобы яд мог капать на его лицо; но жена Локи Сигюн стоит над ним и держит чашу, в которую капает яд. Когда чаша наполняется, она опорожняет ее; а Локи дергается от падающих на лицо капель так, что трясется вся земля. Тогда бывают землетрясения. Связанным он будет лежать до самого Рагнарёка.

О РАГНАРЁКЕ, СУМЕРКАХ БОГОВ ИЛИ ГИБЕЛИ БОГОВ И ВСЕГО МИРА

Локи лежит скованным под рощей у горячего источника. В железном лесу к востоку от Мидгарда старая великанша воспитала детей Фенрира (глубины), один из которых по имени Скёлль будет гнать солнце до окружающего мир океана; другой, Хад, сын Хродвитнир, зовущийся Манагарм, побежит впереди солнца и поглотит луну. Он будет насыщаться жизнями умирающих. На высоте сидит великаншин страж, бесстрашный Эгдир (орел), бряцающий на своей арфе; над ним, в Птичьем Лесу, будет петь светлокрасный петух Фьялар. Над асами будет кукарекать петушок с золотым гребнем, который будит героев в чертоге Одина. Но черно-красный петух будет петь под землей в обиталище Хель. Громко взвоет пес Гарм в пещере Гнипа; порвутся путы, выбежит волк; братья вступят в борьбу и будут убивать друг друга, родичи восстанут на родичей. Жестокое настанет время. Великая мерзость настанет: потоп топоров, прилив мечей; щиты разобьются; ветра потоп, волчий потоп, пока не сгинет мир: человек не пощадит тогда человека. Древо познания[136] (Miötvidr, Miötudr) сгорит, сыны Мимира запляшут под звуки рога Гьяллар; Хеймдалль трубит, рог поднимает, Один совет держит с головой Мимира; Иггдразиль-ясень, древнее древо, стоит, но трепещет; с востока Хрюм идет, потом море вздуется; Йормунганд (Змей Мидгарда) в великом гневе взбивает глубины; радостно всклекочет орел, бледный клюв его будет раздирать мертвечину; Нагльфар-корабль плывет с востока, сыны Муспелля по океану грядут; Локи кормщик у них; за волком все племя чудовищ ведет их брат Бюлейста (Локи). Что-то будет с богами? Что будет с альвами? Гудит Йотунхейм; асы на совет собрались; гномы стенают перед каменными дверями. С юга идет Сурт с пылающим пламенем; меч его как солнце для небесных богов; рушатся каменные горы, оступаются великанши, люди уходят к Хель, небо расколота. Тут настает второе горе Хлин[137]: когда Один выходит на битву с волком, а светлый убийца Бели идет против Сурта. Тогда падет самый дорогой для Фригг бог. И выйдет сын великого Отца Побед, Видар, сразиться со смертоносным чудовищем; рука его меч погрузит в самое сердце сына великана. Тогда славный сын Хлодюн, сын Одина (Тор), выйдет на битву против чудовища (змея Мидгарда), отважно сразит его защитник Мидгарда. Тогда оставят люди свое жилище (мир). На девять шагов отступит сын Фьёргюн (Земли) от змея, склонился тот, кто зла не страшился. Солнце померкнет, земля в океан погрузится, сверкающие звезды исчезнут с неба, дымные облака окутают всепитающий ясень (Иггдразиль), высокое пламя поднимется до самого неба.

О РАГНАРЁКЕ В СООТВЕТСТВИИ С ЭДДОЙ СНОРРИ

Настанет зима, зовущаяся именем Фимбуль, снег будет валиться со всех сторон, ударят морозы и свирепые ветры; солнце утратит силу. Три таких зимы последуют друг за другом без лета. Но прежде них настанут другие три зимы, когда кровь будет литься по всему свету. Братья из алчности будут убивать друг друга, и не будет пощады ни родителям от детей, ни детям от родителей. Потом произойдут великие события. Один из волков поглотит солнце к великому ущербу для человеков; другой волк потребит месяц, произведя тем самым не меньшее зло. Звезды исчезнут с неба. А потом случится так, что вся земля задрожит и горы, деревья сами собой вырвутся из земли, горы повалятся, и все узы и связи будут расторгнуты и разорваны. Волк Фенрир вырвется на свободу, море хлынет на сушу, ибо Змей Мидгарда извивается в великанском гневе и упорно лезет на берег. А потом поплывет и корабль Нагльфар, сделанный из ногтей мертвецов. Поэтому следует помнить, что если кто умирает с неостриженными ногтями, то дает материал для постройки Нагльфара, которую и боги и люди изо всех сил стремятся задержать[138]. Посреди бушующих хлябей поплывет Нагльфар: Хрюм-великан будет править им. Волк Фенрир разверзнет пасть: верхняя челюсть его коснется неба, а нижняя земли; если бы мог он, то шире распахнул бы пасть; огонь пылает в глазах его и ноздрях. Змей Мидгарда извергнет яд, который отравит воздух и воды. Страшен он и будет рядом с волком. От их буйства расколется небо, и выедут сыны Муспелля: Сурт будет скакать первым, а впереди него и за ним будет жгучий огонь. Блеск его доброго меча станет ярче солнца, но когда выедут они на мост Биврёст, обрушится он. Сыны же Муспелля выедут на равнину, зовомую Вигрид (Vigrithr); туда прибудут также и волк Фенрир и Змей Мидгарда; туда приедут Локи и Хрюм, и вместе с ними все инеистые великаны. Все друзья Хель последуют за Локи, но сыновья Муспелля выстроятся на битву собственным сияющим строем. Равнина Вигрид раскинулась на сотню миль во все стороны.

Но когда произойдет все это, поднимется Хеймдалль, со всей своей силой дунет в рог Гьяллар, и на совет соберутся все боги. Один тогда поедет к источнику Мимира узнавать о судьбе — своей и друзей. Тут затрепещет ясень Иггдразиль, и ничто на земле и небе не будет избавлено от страха. Все асы и эйнхерии вооружатся и отправятся на равнину. Один будет ехать первым в своем золотом шлеме и сияющей кольчуге и с копьем Гунгнир: он будет сражаться с волком Фенриром. Тор будет с ним рядом, но не поможет отцу, потому что будет бороться со Змеем Мидгарда. Фрейр сразится с Суртом и после упорной схватки падет. А причиной гибели станет отсутствие его доброго меча, который он отдал Скирниру. Тогда спустят на волю пса Гарма, который доселе был привязан перед пещерой Гнипы; он произведет величайшее несчастье: вступит в бой с Тюром, и они убьют друг друга. Тор прославится от [убийства] Змея Мидгарда; но сделает всего девять шагов и падет, сраженный ядом, выплюнутым на него змеем. Волк поглотит Одина, тем самым погубив его; но сразу же после того Видар наступит на нижнюю челюсть чудовища ногой в своем внушительном башмаке[139]. Рукой же своей он упрется в верхнюю челюсть волка и разорвет его пасть. Так придет смерть волку. Локи схватится с Хеймдаллем, и они убьют друг друга. После этого Сурт бросит огонь на землю и сожжет весь мир.

После того как сгорят небо, земля и вся вселенная, останется много обителей, хороших и плохих, хотя лучше всего будет в Гимли, на небе: те же, кто любит доброе питье, найдет его в чертоге по имени Бримир, также находящемся на небе [в Окольни]. Добрый чертог стоит также на Нидафелльсе, сделан он из червонного золота и зовется Синдри. В этих чертогах обитают добрые и праведные люди. Настронд — большое и жуткое место, дверь его обращена на север. Дом этот построен из змеиных хребтов, как из жердей, только головы змей обращены внутрь дома и извергают яд в залы, в которых бродят клятвопреступники и убийцы, ибо сказано:

Видела дом далекий от солнца на Береге Мертвых; дверью на север; падали капли яда сквозь дымник; из змей живых сплетен этот дом; там она видела шли чрез потоки поправшие клятвы, убийцы подлые, и те, кто чужих жен Обманом завлекает. Но хуже всех Хвергельмир: Нидхёгг там гложет Трупы умерших, Волк рвет их. Пер. О.А. Смирницкой

Река же Слид (Slithr) нисходит с востока по отравленным долинам, полным мечей и грязи.

О НОВОМ МИРЕ

Тогда снова поднимется земля из океана во всей процветшей красе, польются водопады, полетит орел, ловящий рыбу в горных ручьях. Асы снова сойдутся на Идавелль-поле и вспомнят о могучем змее, охватывавшем некогда землю. Вспомнят великие деяния старины и древнюю науку славных богов. Они найдут в траве чудесные золотые тавлеи, которыми в начале времен владел князь богов и племя Фьёльнира. Тогда незасеянные поля принесут плод, прекратится все зло. Вернется Бальдр; он и Хёд поселятся в благородном чертоге Одина, обители небесного бога. Хёнир будет принимать там приношения, и сыновья двух братьев заселят просторный Виндхейм. В Гимли поставят сияющий чертог, который будет сверкать ярче солнца; там будут обитать добродетельные люди, вечно наслаждающиеся счастьем. А затем явится Могущественный на совет богов, сильный низойдет свыше, тот, кто правит всем: он изречет суд, уладит споры, установит мир, который будет длиться вечно. Но снизу, из Нидафелла, прилетит темный и пятнистый змей Нидхёгг, несущий мертвые тела на своих крыльях.

В Эдде Снорри возобновление мира описывается следующим образом. Новая земля поднимется из моря, цветущая и прекрасная; незасеянные поля принесут плод. Видар и Вали останутся в живых, ибо ни море, ни пламя Сурта не повредят им; они будут обитать на Идавелль-поле, где прежде стоял Асгард. Туда же придут и сыновья Тора, Моди и Магни, которые принесут с собой Мьёлнир. Потом из Хель возвратятся Бальдр и Хёд. Они сядут и погрузятся в беседу, вспомнят тайные советы и о событиях, последовавших после гибели Змея Мидгарда и волка Фенрира. Потом они найдут в траве прежде принадлежавшие асам золотые тавлеи, ибо сказано: «Видар и Вали будут жить в жилище богов, когда погаснет пламя Сурта». Моди и Магни будут владеть Мьёлниром и постараются положить конец всякой вражде. А укрывшиеся в роще Ходдмимир двое людей, Лив и Ливтрасир, переживут пожарище Сурта, питаясь утренней росою. От них пойдет большое потомство, которое заселит всю землю. Солнце же чудесным образом породит дочерь, не менее прекрасную, чем она сама. Дочь эта заменит свою мать, ибо сказано: «дочь породит солнце, прежде чем Фенрир погубит ее. Дева последует по пути матери, когда боги умрут».

САГА О ВЁЛУНДЕ[140]

Вёлунд и его братья, Слагвин (Slagfidr) и Эгиль, были сыновьями конунга финнов. Бегая по заснеженному лесу на лыжах, они охотились на зверя. Охота привела их в местность, именуемую Ульфдаль, где они построили себе дом возле озера, звавшегося Ульфсьяр (Волчие воды). Однажды утром они обнаружили на берегу озера трех дев, сидевших за прядением льняной кудели, рядом с которым лежали лебединые оперения. Это были валькирии. Две из них, Хладгун Сванхвит и Хервёр Алвит, были дочерьми конунга Хлёдвера; третьей была Олрун, дочь Кьяра, конунга Валланда. Братья проводили дев до дома и взяли в жены, Эгилю досталась Олрун, Слагвину Сванхвит, а Вёлунду Алвит. Прожив с мужьями восемь лет, валькирии улетели искать битвы и не возвратились; посему Эгиль и Слагвин стали на лыжи, чтобы отыскать их, но Вёлунд остался дома в Ульфдале. В соответствии со старым преданием Вёлунд был самым искусным среди всех людей. Он скрашивал долгие часы одиночества, выковывая золотые кольца и украшая их драгоценными камнями: готовые изделия он нанизывал на лубяную веревку. Так ожидал он возвращения своей прекрасной супруги.

Проведав, что Вёлунд остался один в своем жилище, Нидуд (Nithudr), конунг шведского Ниарера, послал туда ночью вооруженный отряд, в то время как Вёлунд был на охоте; обыскав дом, они нашли нитку с кольцами, которых было семь сотен, и одно унесли с собой. Вернувшись, Вёлунд поставил жариться медвежатину, и пока мясо было на очаге, уселся на медвежью шкуру, чтобы пересчитать кольца. Не обнаружив одного, он решил, что вернулась Алвит и взяла его. Вёлунд с нетерпением дожидался, пока она появится в дверях, но, наконец, уснул и, пробудившись, обнаружил, что руки и ноги его связаны тяжелыми цепями, а Нидуд стоит рядом и обвиняет его в том, что 3θΛθΐο, из которого изготовлены кольца, было украдено у него, Нидуда. Вёлунд отверг обвинения, заявив, что пока жены были дома, у них было много сокровищ. Кольцо Нидуд отдал своей дочери Бодвильди; но меч, с превосходным мастерством изготовленный и закаленный Вёлундом, Нидуд оставил себе самому.

Опасаясь мести Вёлунда за понесенный ущерб, Нидуд по совету своей жены велел подрезать ему поджилки[141] и отправил на островок, называемый Сэварстод (Saevarstöd). Там он изготовлял разные драгоценности для конунга, не позволявшего никому, кроме самого себя, посещать пленника. Тем не менее однажды два молодых сына Нидуда, не считаясь с запретом, явились к жилищу Вёлунда и немедленно направились к сундуку, в котором он держал ценности, потребовав при этом ключи. Глаза их немедленно принялись пожирать открывшиеся взгляду драгоценные золотые украшения, и выторговали у Вёлунда обещание, что если они вернутся на следующий день, он сделает им подарок из этого золота, сохраняя в тайне их первый визит. Молодые люди явились на следующий день, и пока они, нагнувшись над сундуком, разглядывали его содержимое, Вёлунд отрубил им головы и спрятал тела в ближайшей куче навоза. Оправив верхние части черепов в серебро, он поднес их в качестве чаш для вина Нидуду; из глаз юношей он сделал драгоценные камни (жемчужины), которые отдал жене Нидуда; из зубов сделал нагрудные украшения, которые отослал Бодвилди,

Бодвилди тем временем сломала кольцо работы Вёлунда, подаренное ей отцом, и, опасаясь его гнева, втайне отнесла его мастеру, чтобы тот починил его. «Я сделаю его таким, — пообещал Вёлунд, — чтобы ты показалась более красивой твоему отцу и еще более красивой твоей матери и себе самой». После этого он напоил Бодвилди пивом, от которого она опьянела и уснула и в таком состоянии пала жертвой страсти Вёлунда. «Теперь, — воскликнул он, — отмщены все страдания, которые я претерпел в лесу. Хотелось бы только воспользоваться собственными сухожилиями, которых меня лишили люди Нидуда». Тут он со смехом поднялся в воздух, Бодвилди же в слезах оставила островок. Опустившись на стену дворца конунга, Вёлунд громко позвал Нидуда, который спросил его о том, что стало с его сыновьями, и получил такой ответ: «Сперва принеси мне клятвы бортом корабля, краем щита, плечом коня и лезвием меча в том, что не причинишь вреда жене Вёлунда и не убьешь ее вне зависимости от того, знакома она тебе или нет, и будет ли у нас потомство или нет. Ступай в кузню, которую ты построил, там увидишь окровавленные тела своих сыновей. Я отрубил им головы и бросил трупы в грязь возле моей тюрьмы; черепа я оправил в серебро и отправил их Нидуду; из глаз их я сделал драгоценные камни и послал их коварной жене Нидуда; из зубов их я сделал жемчужное ожерелье, которое послал Бодвилди, твоей единственной дочери, и она сейчас в тягости». Ответив смехом на угрозы и проклятия Нидуда, Вёлунд вновь взмыл в вышину. Тогда Нидуд призвал к себе свою дочь Бодвилди, рассказавшую отцу все, что произошло с ней на островке.

Приведенная выше сага из Сэмундовой Эдды заметно отличается в деталях от повести о «Велинте», приведенной в Vilkina Saga, содержание которой было следующим образом изложено высокоученым доктором Петером Эразмусом Мюллером, епископом Зеландии[142].

Когда конунг Вилкинус после возвращения из похода на Балтику находился вместе со своим флотом возле берега России, однажды днем он отправился в лес, где ветретился с прекрасной женщиной, оказавшейся морской девой[143]. На следующий год она принесла ему сына, получившего имя Вади[144] и выросшего гигантом. Отец, не питавший к сыну большой привязанности, тем не менее дал ему двенадцать домов в Зеландии. У Вади был сын по имени Велинт, которого отец на девятом году отдал в учение в Хуналанд, к кузнецу Мимиру, где мальчику пришлось натерпеться от другого подмастерья, Сигурда Свенда. Узнав об этом по прошествии трех лет, отец забрал сына от Мимира и отдал его в ученье двум искусным гномам, обитавшим в горе Каллова (вариант Kullen). Через два года отец отправился за сыном, но погиб в горном обвале. Велинт убил гномов, которые, позавидовав его высочайшему мастерству, покусились на его жизнь. После этого он залез в выдолбленное дерево, в котором впереди устроил стеклянное окно, и отдался на волю волн, принесших его к побережью Ютландии, где его принял Нидунг, в то время правивший в Ти (Thy). Здесь Велинт вступил в состязание с собственным кузнецом короля Эмилиасом и превзошел его.

Далее случилось, что король с тридцатью тысячами лошадей отправился на войну и пять дней ехал во главе войска, когда обнаружил, что забыл дома свой талисман (sigursteinn), который приносил ему победы. Чтобы исправить дело, он пообещал свою дочь и полкоролевства тому, кто сумеет доставить ему талисман к закату следующего дня. Это сумел сделать Велинт, однако убивший в порядке самозащиты одного из людей короля, что дает тому основание объявить его преступником. Чтобы отомстить, Велинт переодевается поваром и подкладывает волшебные травы в еду принцессы, которая обнаруживает измену. Велинта хватают, подрезают ему сухожилия и осуждают делать украшения для своих врагов — придворных короля.

В это время по просьбе Велинта на суд Нидунга приезжает его младший брат Эгиль, знаменитый стрелок. Зная о его славе, король приказывает ему одной стрелой сбить яблоко с головы его трехлетнего сына. После этого король, заметив, что Эгиль достал из колчана две стрелы, спросил у того, кому предназначалась вторая. Эгиль ответил: «Тебе, если бы я попал в ребенка». Смелый ответ не остался незамеченным королем.

Тем временем Велинт обдумывал свою месть. Однажды королевская дочь пришла к нему, чтобы починить сломавшееся кольцо; воспользовавшись возможностью, Велинт изнасиловал ее. За этим преступлением скоро последовало убийство двух младших сыновей короля, которых Велинт заманил к себе в кузню. Кости их он вправил в дорогие золотые сосуды, предназначавшиеся для стола короля. Потом Велинт сделал себе оперение из перьев, собранных его братом Эгилем, с помощью которого взлетел на самую высокую башню дворца, откуда прокричал обо всем, что сделал. Услышав это, Нидунг приказал Эгилю под страхом застрелить своего брата, и тот действительно послал стрелу под правую руку его, где по уговору находился пузырь, наполненный кровью, которую Нидунг принял за кровь Велинта; сам же мастер перелетел в жилище своего отца, в Зеландию. Вскоре после всего этого Нидунг умер, и Велинт помирился с его сыном Отвином и взял в жены его сестру, уже родившую ему сына, названного именем Видга[145].

О ТОРГЕРД ХЁРГАБРУД (THORGERDR HÖRGABRUDR ИЛИ HÖLGABRUDR) И ИРПЕ

В Гельголанде, Норвегия, поклонялись Торгерд Хёргабруд и ее сестре Ирпе. Кем они были, становится ясным из следующего отрывка.

У гельголандцев были местные божества, лишь изредка почитавшиеся прочими скандинавами. Одним из них был Халоги (высокое пламя) или Хельги (святой), по имени которого получила название вся область Halogaland или Holgaland. Вероятно, он был идентичен Логи и Локи (огонь, пламя), прежде почитавшемуся финнами. У него были дочери Торгерд Хёргабруд, или Хёльгабруд, и Ирпе, особо почитавшиеся ярлом Хаконом, которым, насколько нам известно, он принес в жертву своего семилетнего сына, чтобы добиться благоприятного для себя исхода битвы с пиратами Йомсборга. Торгерд немедленно явилась в грозовой с градом туче, и пираты якобы увидели обеих сестер на корабле ярла; с каждого из пальцев Торгерд слетала стрела, приносившая смерть тому, в кого она попадала. В Гудбрандсдале Торгерд и Ирпе вместе с Тором почитали в храме, принадлежавшем совместно ярлу Хакону и вождю Гудбранду. В Западной Норвегии ей также был посвящен храм самого причудливого облика, в котором упомянутый ярл Хакон оказывал ей глубочайшее поклонение. Торгерд почитали даже в Исландии, в расположенном в Олвесванде храме, и вождь Гримкелль и его семья считали ее духом-покровителем. Известно, что на руках ее статуи были золотые кольца.

САГА О ВЁЛСУНГАХ И ГЬЮКИНГАХ ИЛИ НИБЕЛУНГАХ

Учитывая непосредственную связь с мифологией асов, следует обратиться к изложению происхождения знаменитого Клада или Сокровища Нибелунгов, связанные с которым бедствия стали предметом столь многих сочинений как в Скандинавии, так и в Германии. В сжатом виде эта повесть была изложена покойным высокоученым епископом Петером Эразмусом Мюллером[146].

Был некий человек по имени Сиги; он был потомком богов, и его называли сыном Одина. Был другой человек, которого звали Скади, владевший отважным и энергичным трэлом по имени Бреди. Сиги отправился на охоту вместе с Бреди, но в припадке зависти к удаче трэла убил его. Так Сиги сделался преступником и, ведомый Одином, отправился в дальние края, где завладел несколькими боевыми кораблями, с помощью которых в итоге сделался королем Хуналанда. Когда он состарился, его убили родственники жены, но сын Сиги Рерир отомстил за него всем им.

Рерир сделался великим воителем, однако детей у него не было. Вместе с женой он пылко молил богов о наследнике. Молитва была услышана. Один прислал к королю с яблоком свою деву (öskmeyf)[147], дочь великана (йотуна) Гримнира. Приняв обличье вороны (krageham), она полетела к кургану, на котором сидел Рерир, и уронила яблоко ему за пазуху. Король вкусил от яблока, после чего королева его забеременела, но никак не могла разродиться. Так прошло шесть лет, и наконец из ее чрева вырезали удивительно большого ребенка. Он получил имя Вёльсунг, и поцеловал свою мать, прежде чем она умерла.

Вёльсунг женился на дочери Гримнира, от которой у него было десять сыновей и дочь Сигни. Старшие из детей, Сигмунд и Сигни, были близнецами. Сигни вышла замуж за короля Готланда Сиггейра. На их брачный пир пришел высокий одноглазый старик, босой, в плаще и широкополой шляпе, появившийся в чертоге, посреди которого стоял дуб[148], корни которого проходили под полом, а ветви покрывали крышу. Старик воткнул по рукоять меч в ствол дерева, в качестве дара тому, кто сумеет вырвать его. Меч вырвал Сигмунд — к досаде Сиггейра, который при расставании пригласил Вёльсунга погостить к себе в Готланд; однако по прибытии его туда Сиггейр нападает на гостей превосходящими силами, убивает Вёльсунга и заключает в узилище его сыновей.

Сигни умоляла, чтобы ее братьев не предавали немедленной смерти. Их оставили в лесу, ноги забили в колоду, и каждую ночь приходил волк и пожирал одного из них, пока не остался один только Сигмунд. Сигни намазала его лицо медом, положила ему меда в рот, так что явившийся в очередной раз волк принялся лизать мед и попытался засунуть язык в рот Сигмунда, который схватил его зубами. Волк дернулся с такой силой, что колода разлетелась вдребезги. Потеряв язык, волк умер. А Сигмунд укрылся в лесной пещере. Сигни послала к нему для компании своих двоих сыновей; однако, не найдя в них достаточно силы и мужества, он убил их по совету Сигни, обменявшейся обличьем с троллихой. Сигни провела в пещере вместе с братом три дня, а потом родила ему сына, которого назвали Синфьотли. Когда ему исполнилось десять лет, Сигни послала сына в пещеру Сигмунда, и тот без смущения замесил тесто, не обращая внимания на копошившихся в квашне змей. Сигмунд и его сын сделались разбойниками. Однажды они встретились с сыновьями некоего конунга, которые девять дней из десяти проводили в волчьем обличье[149]. Надев на себя их волчьи шкуры, Сигмунд и его сын сделались волками, но когда пришло время снимать с себя волчье платье, они сожгли его, чтобы таковое не могло более причинить вреда. Потом они отправились в замок Сиггейра, где не стали называть своих имен, однако двое младших детей Сигни узнали их. По наущению Сигни Синфьотли убил их, но вместе с Сигмундом он попал в руки людей Сиггейра, который бросил их в яму — умирать голодной смертью. Перед тем как яму закрыли, Сигни подошла к ней и бросила в нее полный свинины шлем и меч Сигмунда, с помощью которого они смогли выбраться из могилы. После этого они подожгли палаты конунга. Узнав об этом, Сигни вышла из огня, расцеловала их обоих, а затем вошла снова в пожар, чтобы по своей воле умереть с тем, с кем жила против воли.

Сигмунд же возвратился в страну своего отца Хуналанд, женился там на Боргхильд, от которой у него был сын по имени Хельги, которому норны предсказали, что он станет могущественным князем. Хельги отправился на войну вместе с Синфьотли и убил конунга Хундинга, что принесло ему имя Хундингсбани, Губителя Хундинга, а потом убил нескольких его сыновей. В лесу он встретился с Сигрун, дочерью конунга Хогни, попросившей освободить ее от Ходброда, сына Гранмара, с которым отец обручил ее. Убив Ходброда в сражении, Хельги женился на Сигрун и стал могущественным конунгом.

В другом походе Синфьотли убил брата Боргхильд, которая в отместку приготовила ядовитое питье, вызвавшее его смерть. Сигмунд отнес тело на руках к узкому проливу, около берега которого его ждал мужчина в небольшой лодке, предложивший переправить его на другую сторону, но едва Сигмунд положил труп в лодку, человек тот оттолкнулся от берега и исчез. После этого Сигмунд расстался с Боргхильд и женился на Хьордис, дочери конунга Эйлими, однако подвергся нападению конунга Линги, собравшего вместе с братьями многочисленную рать. Сигмунд мужественно сражался на поле брани, пока не встретил одноглазого человека в широкополой шляпе и синем плаще, подставившего свое копье под меч конунга, разлетевшийся на части. Сигмунд пал вместе почти со всей своей дружиной. Ночью Хьордис пришла на поле брани и спросила Сигмунда, можно ли исцелить его, но он отклонил ее ласковую просьбу, ибо удача оставила его после того, как Один преломил его меч, обломки которого Хьордис по его просьбе собрала, чтобы отдать их сыну, которого носила под сердцем и который должен был стать величайшим из Вёльсунгов.

Хьордис увез с собой Алф, сын Хьялпрека, датского конунга, высадившегося у поля битвы с отрядом викингов. Она поменялась одеждой со служанкой, выдавшей себя за королеву. Однако мать Алфа, заподозрив обман, научила своего сына спросить, каким образом в конце ночи, когда нельзя посмотреть на небо, они определяли время. Служанка ответила, что в юности она привыкла ранним утром пить мед и потому всегда просыпалась в одно время. Хьордис же на такой же вопрос ответила, что отец подарил ей золотое колечко, становившееся ночью прохладным. «Теперь я знаю, кто из вас госпожа», — сказал конунг и выразил желание жениться на ней, как только она родит ребенка. Дав жизнь Сигурду (Sigurthr), Хьордис стала женой Хьялпрека.

Сигурд вырос при дворе Хьялпрека под присмотром Регина, научившего мальчика всем известным в то время наукам, шахматам, рунам и многим языкам. Он также посоветовал Сигурду попросить у Хьялпрека сокровище своего отца. Сигурд попросил коня у конунга, позволившего ему выбрать животное; Один, принявший облик длиннобородого старика, помог ему выбрать Грани, происходившего от Слейпнира. Регин хотел, чтобы Сигурд отыскал золото Фафнира, о котором рассказал следующее.

«У Хрейдмара было три сына — Фафнир (Fofnir,) Оттур и Регин. Оттур умел превращаться в выдру (otter), и в таком виде имел привычку ловить рыбу в водопаде Андвари, получившем прозвание от носившего это имя гнома. Однажды он сидел и с закрытыми глазами поедал лосося, когда мимо проходили Один, Хёнир и Локи. Увидев выдру, Локи бросил камень и убил ее. Потом Асы освежевали зверька и, довольные своей добычей, отправились в дом Хрейдмара. Там их схватили и потребовали выкуп — столько золота, чтобы наполнить им шкуру выдры и покрыть ее сверху. Чтобы добыть золото, Локи одолжил у Ран сеть, забросил ее в водопад и поймал гнома Андвари, имевшего обыкновение ловить там рыбу в облике щуки. Гному пришлось отдать за свободу все свое золото; однако, когда Локи отбирал у него последнее кольцо, Андвари предсказал, что оно станет причиной гибели всех его обладателей. Золотом асы покрыли шкуру выдры, но когда Хрейдмар заметил непокрытый волосок усов, Один закрыл его кольцом Андвари. Фафнир впоследствии убил своего отца, забрал все золото, превратился в одного из самых ужасных драконов и теперь караулит свое сокровище».

После этого Сигурд потребовал, чтобы Регин сковал ему меч. Тот выковал два, но клинки их не выдержали испытания. После этого Сигурд принес ему обломки меча Сигмунда, из которых Регин выковал такой меч, что он мог перерубить и наковальню, и плавающую на воде шерсть. Вооруженный этим клинком, Сигурд выступил в путь — сперва к своему дяде по матери Грипу, который предсказал ему его судьбу. Потом он отправился с избранной дружиной мстить за смерть отца сыновьям Хундинга. В бурю их окликнул с мыса некий старик, которого они взяли на борт. Старик поведал им, что зовут его Хникаром[150], и рассказал много другого. Буря улеглась, и старик исчез, едва ступив на берег. Сыновья Хундинга вышли против Сигурда с большим войском, но были перебиты, и Сигурд возвратился с великой честью.

Теперь Сигурд горел желанием убить змея, чьё логово указал ему Регин. Долгобородый старик посоветовал Сигурду опасаться крови чудовища. Сигурд пронзил дракона насквозь, но Фафнир тем не менее после этого долго разговаривал со своим убийцей, отвечая на его вопросы относительно норн и асов и тщетно пытаясь упросить его не забирать золото[151].

После смерти Фафнира прятавшийся до этого мгновения Регин вышел из укрытия, испил крови Фафнира, вырезал его сердце мечом, носившим имя Ридил, и потребовал, чтобы Сигурд зажарил для него этот кусок плоти. Когда Сигурд коснулся сердца, капля крови случайно попала ему на язык, и он немедленно стал понимать язык птиц. Он услышал, как орел[152] рассказывает своему спутнику о том, что Сигурд проявит мудрость, если сам съест сердце дракона. Другой орел сказал, что Регин обманет его. Третий, что ему нужно убить Регина. Четвертый, что ему необходимо взять золото змея и ехать к мудрой Брюнхилд на Хиндарфьалл. Исполнив все предложенные деяния, Сигурд отъезжает, погрузив сокровище[153] на спину своего коня Грани.

Далее Сигурд направил свой путь к Франкской земле[154] и ехал долгое время, пока не приехал в Хиндарфьялл, где увидел перед собой поднимающийся к самому небу свет и стену из щитов, за которой он обнаружил спящую вооруженную деву, кольчуга которой как бы приросла к ее телу. Когда Сигурд вспорол кольчугу мечом, дева пробудилась ото сна и сказала, что она валькирия и зовут ее Брюнхильд[155], и что Один погрузил ее в сон, уколов сонным шипом[156], потому что вопреки его воле она помогла в битве конунгу Агнару (или Аудброду), убив конунга Хьялмгуннара.

Сигурд попросил ее дать ему наставления, и валькирия научила его рунам и правилам поведения в жизни. Они принесли брачный обет, и Сигурд отбыл восвояси. На щите его пылало червонное золото, — на нем был изображен дракон, темный сверху и ярко-красный внизу, в память о сраженном им чудовище, которого варяги называют Фафнир. Каштановые волосы Сигурда ниспадали на плечи длинными прядями, борода его была густой и короткой; немногие могли выдержать пронзительный взгляд его глаз. Он был настолько высок, что когда препоясанный своим мечом Грамом длиной в семь пядей шел по полю созревшей ржи, рукоятка меча возвышалась над колосьями. Когда вспоминают знаменитых вождей и могучих воинов, имя его звучит первым, и знают его на всех языках.

Сигурд приехал к просторному дому, богатого владельца звали Хеймиром. Он был женат на сестре Брюнхильд, носившей имя Бекхильд (Baenkhild). Сигурда приняли там с великолепием и почестями, и он прожил в этом доме долгое время. Брюнхильд тоже посетила родственников, и она вышила золотом подвиги Сигурда — убийство дракона и увоз золота.

Случилось однажды, что сокол Сигурда улетел и сел на окно высокой башни. Явившись туда за ним, Сигурд обнаружил занятую работой Брюнхильд. Тут он впал в задумчивость и спросил у Алсвита, сына Хеймира, что за красавица вышивает его подвиги. Алсвит ответил ему, что это Брюнхильд, дочь Будли; на это Сигурд заметил, что всего несколько дней назад понял, что она — самая прекрасная женщина в мире, и выразил решительное желание посетить ее, хотя Алсвит сообщил ему, что она не выйдет замуж, ибо все мысли ее поглощены войной[157].

Брюнхильд приняла Сигурда с великой пышностью и дружелюбием. Когда она подала ему золотую чашу с вином, он схватил ее за руку, поставил рядом с собой, обнял за щею и поцеловал, сказав: «Я не знаю женщины прекраснее, чем ты». Та ответила: «Неразумно отдавать свое счастье в руки женщины: они слишком часто нарушают собственные обеты». «Придет счастливый день, — пообещал Сигурд, — и мы насладимся друг другом». Брюнхильд ответила, что судьба сулит им иное, ибо она богатырка. Сигурд ответил: «Лучше нам жить вместе. Боль, которую я испытываю ныне, острей острого оружия». Брюнхильд сказала: «Я отправляюсь на поле брани, а ты женишься на Гудрун, дочери конунга Гьюки». «Никакая княжеская дочка, — ответил Сигурд, — не соблазнит меня, и сердце мое не изменчиво. Клянусь богами, что моей женой будешь ты, а не другая дева». Брюнхильд согласилась и обещала ему то же самое. Сигурд распрощался с ней, подарил ей кольцо Андвари, повторил клятву и отправился к своим людям.

Жил некий конунг по имени Гьюки к югу от Рейна. У него было три сына — Гуннар, Хёгни и Гутторм. Дочь его Гудрун была самой прекрасной среди дев. Матерью ее была известная колдунья по имени Гримхильд. Гуд рун приснилось, что на руку ее слетел прекрасный сокол; она призадумалась, и ей сказали, что сон обещает сватовство сына конунга. Гудрун отправилась к мудрой Брюнхильд, сестре злого конунга Атли, чтобы услышать ее толкование. Гудрун, однако, осталась молчаливой и только спросила имена могущественнейших королей и их подвиги. Брюнхильд назвала Хаки и Хагбарда, однако Гудрун сказала, что они не сумели отомстить за собственную сестру, увезенную Сигаром. Потом Гудрун назвала своих братьев, но Брюнхильд ответила, что они еще не проявили себя; но истинным цветом среди героев является Сигурд Погубитель Фафнира. Тогда Гудрун рассказала ей, что видела во сне прекрасного оленя, за которым охотились многие, но поймала только она, и что Брюнхильд убила его около ее ног. Тогда Брюнхильд рассказала Гудрун всю ее будущую судьбу, и Гудрун возвратилась в палаты Гьюки.

Вскоре после того приехал Сигурд верхом на Грани вместе со своим сокровищем. Гримхильд ощутила такую привязанность к нему, что пожелала выдать за него свою дочь; и потому напоила его зачарованным зельем, заставившим Сигурда забыть Брюнхильд, побрататься с Гуннаром и Хёгни и жениться на Гудрун[158].

Когда Сигурд и сыновья Гьюки отъехали в далекие края и сотворили множество великих подвигов, Гримхильд уговорила своего сына Гуннара посвататься к Брюнхильд, дочери Будли, которая по-прежнему жила вместе с Хеймиром в Хлиндале. Ее девичьи покои окружало кольцо огня, и она дала обет выйти замуж только за того, кто проедет сквозь пламя. Князья приехали к нему, однако Гуннар не сумел заставить своего коня проехать сквозь огонь. Они с Сигурдом обменялись обличьями, и последний на Грани перескочил огонь и объяснился в любви к Брюнхильд за Гуннара, сына Гьюки. Брюнхильд против своей воли вынуждена была вступить с ним в брак. Три ночи они спали в одной постели, но Сигурд положил между ними свой меч Грам[159]. Он снял кольцо Андвари с ее руки, дав взамен одно из находившихся в сокровище Фафнира. После этого Сигурд вернулся к своим товарищам и вновь принял свой подлинный облик.

Брюнхильд поведала своему опекуну Хеймиру о том, как Гуннар проехал сквозь огонь и вступил с ней в брак, и насколько уверена она в том, что один лишь Сигурд, которому она поклялась в вечной верности, способен был осуществить такое деяние. Поручив тогда Аслауг, ее дочь от Сигурда, попечению Хеймира, она возвратилась к своему отцу Будли, и свадьба ее с Гуннаром растянулась на много дней. Лишь тогда вспомнил Сигурд клятвы, принесенные им Брюнхильд, но не стал подавать вида.

Случилось однажды, что Брюнхильд и Гудрун отправились к Рейну купаться. Когда Брюнхильд зашла глубже нее в воду, Гудрун спросила причину. Та ответила: «Ни здесь, ни в другом месте не встану я рядом с тобой. Мой отец был могущественнее твоего, мой муж выполнил более великие подвиги, чем твой, и проехал сквозь пылающий огонь. А твой муж был трэлом у конунга Хьялпрекка». Тогда Гудрун сказала Брюнхильд, что это ее муж проехал через огонь, провел с ней три ночи, снял с ее руки кольцо Андвари, которое было теперь на ее руке. Узнав об этом, Брюнхильд смертельно побледнела, но не произнесла ни слова. На следующий день, когда обе королевы опять заспорили о том, кто из их мужей важнее, Гудрун заявила, что песни, которые поют о победе Сигурда над драконом, стоят всего королевства Гуннара. На этот раз Брюнхильд слегла как мертвая. Когда Гуннар пришел к ней, она обвинила его и его мать в обмане и попыталась убить его. Хёгни хотел связать ее, однако Гуннар приказал развязать ей руки. Брюнхильд не могла ничем заняться и наполнила дворец громкими причитаниями. Гудрун послала к ней Сигурда, которому Брюнхильд излила все свое горе, и сказала, что ненавидит Гуннара и хочет смерти Сигурда. Когда последний сказал, что скорбно для него то, что не она стала его женой и он готов жениться на ней, Брюнхильд ответила, что скорее умрет, чем будет неверна Гуннару. Она поклялась выйти замуж только за того, кто проедет сквозь кольцо огня: и либо сохранит свою клятву, либо умрет. Сигурд же ответил: «Чтобы ты не умерла, я оставлю Гудрун». Грудь его вздымалась так тяжко, что разорвалась даже кольчуга. «Не хочу ни тебя, ни кого другого», — сказала Брюнхильд, и Сигурд отбыл.

Брюнхильд пригрозила, что убьет Гуннара, если тот не расправится с Сигурдом и его ребенком. Гуннар был в смятении. Хёгни уговаривал его не соглашаться на желание Брюнхильд. Наконец Гуннар решил, что другого выхода у него нет, поскольку Сигурд обесчестил Брюнхильд[160]. Поэтому они решили заручиться помощью в этом деле своего брата Гутторма (который не братался с Сигурдом). Чтобы он сумел сделать это, его накормили мясом волка и змеи, после чего, следуя подстрекательству Брюнхильд, Гутторм заколол Сигурда во сне[161], однако был разрублен пополам мечом Грам, который раненый Сигурд бросил ему вослед. Гудрун оплакала своего убитого супруга, однако Брюнхильд смеялась над ее горем. Гуннар и Хёгни укорили ее за злобу, однажо она напомнила им о том предательстве, которое они совершили в отношении Сигурда, и обмане в отношении ее самой; не стала она и отвечать на ласки Гуннара, но, отдав свое золото, закололась. Она снова предрекла судьбу Гудрун и распорядилась, чтобы ее тело сожгли на одном костре с Сигурдом, под занавесями и щитами, и меч Грам лежал между нихчи[162], вместе с телами трехлетнего сына Сигурда, которого собственноручно убила Брюнхильд, и Гутторма; с ее стороны лежали ее служанки, две в голове и две в ногах, и два ястреба. После этого она взошла на костер.

Гудрун оплакала смерть Сигурда; конь его Грани в печали повесил голову до самой земли. Гудрун убежала в лес и пришла, наконец, к датскому конунгу Хьялпреку, где вместе с Торой, дочерью Хакона, вышила повесть о подвигах героев[163]. После смерти Сигурда Гуннар и Хёгни забрали себе все сокровище, которое назвали наследием Фафнира. Между Гьюкингами и Атли, обвинявшим их в смерти своей сестры Брюнхильд, возникла вражда. В качестве мирного дара было решено, что Гудрун будет отдана в жены Атли. Обнаружив ее убежище, Гримхильд отправилась за Гудрун в обществе сыновей и многочисленной свитой из лангобардов, франков и саксов. Когда Гудрун не захотела слушать послов, Гримхильд дала ей напиток забвения[164] и тем самым добилась согласия Гудрун на брак с Атли, предвещавший ей плохую участь. Четыре дня ехали они верхом, но женщин везли в повозках; потом четыре дня провели на корабле и еще четыре дня снова ехали по суше, прежде чем попали в резиденцию Атли, где бракосочетание справили с великой торжественностью и великолепием, но Гудрун ни разу не улыбнулась Атли.

Однажды ночью Атли приснился дурной сон, однако Гудрун истолковала его в благоприятном смысле. Потом он вспомнил, что Гьюкингам досталось все золото Сигурда, и поэтому он послал Винги пригласить их на пир; однако Гудрун обратила внимание на то, как давались наставления посланцу, заподозрила неладное, вырезала руны и послала их братьям вместе с золотым кольцом, обмотанным волчьим волосом. Винги исправил руны еще до того, как ступил на берег. Он завлекал Гьюкингов к королю Атли великими посулами. Гуннар не имел никакого желания путешествовать, и Хёгни тоже возражал против поездки; однако умягчившись вином на продолжительном пиру в честь Винги, Гуннар склонился в пользу путешествия.

Тем временем жена Хёгни Костбера прочла посланные Гудрун руны и обнаружила, что они были подделаны. Она попыталась отговорить мужа от путешествия, пересказывая ему свои зловещие сны, которые он истолковывал в противоположном смысле. Глаумвёр, жене Гуннара, также снились предвещавшие предательство сны, но Гуннар сказал, что никому не под силу изменить свою судьбу. Невзирая на все уговоры, они тем не менее поднялись вместе с Винги на борт его корабля, в обществе горстки своих людей. Гребцы гребли с таким рвением, что киль корабля лопнул наполовину, а весла переломились. Потом они какое-то время ехали сквозь мрачный лес, в котором заметили могучее войско, но тем не менее въехали в ворота твердыни. Винги сразу же дал Гьюкингам понять, что они обмануты, после чего они забили его булавами.

Конунг Атли приказал своим людям схватить братьев в чертоге. Услышав звон оружия, Гудрун отбросила плащ, вошла в чертог и, обняв братьев, попыталась сыграть роль посредницы, но без успеха. Тогда она надела кольчугу, взяла меч и вступила в сражение как могучий воин. Битва затянулась надолго, и Атли потерял многих своих воинов. Наконец, из всех прибывших в живых остались только оба брата: их одолели и связали. Атли приказал вырезать сердце Хёгни, хотя советники предпочли бы воспользоваться сердцем трэда Хьялли; однако, когда на того наложили руки, Хёгни сказал, что чем слушать вопли его, проще самому сыграть в эту игру, и трэд ненадолго избежал опасности. Гуннара и Хёгни заковали в цепи. Атли предложил Гуннару сохранить жизнь, открыв, где спрятано золото; но тот ответил: «Скорее я увижу окровавленное сердце моего брата Хёгни». Тогда вновь схватили того трэда, вырезали его сердце и положили перед Гуннаром. «Это, — сказал он, — сердце труса, не похожее на сердце отважного Хёгни, ибо оно трепещет даже сейчас, хотя и дважды слабее, чем дрожало в груди своего владельца». Тогда вырезали сердце Хёгни, смеявшегося при этом. Увидев, что сердце это не дрожит, Гуннар признал в нем сердце Хёгни, и сказал, что теперь он один знает, где спрятано золото, и что оно скорее достанется Рейну, чем будет сверкать на пальцах врагов. Тогда Гуннара со связанными руками бросили в полный змей дворик. Гудрун прислала ему арфу, на которой он играл ногами так, что убаюкал всех змей, кроме одной гадюки, впившейся ему прямо в сердце[165].

Возбужденный своей победой, Атли посмеялся было над Гудрун, однако, заметив ее волнение, попробовал умягчить ее. Она прогнала его сомнения и подозрения, прикинувшись ласковой, и была устроена великолепная тризна[166] в память павших. Гудрун взяла своих маленьких сыновей, занятых игрой, и перерезала им обоим горло. Когда Атли позвал своих детей, она ответила, что их черепа были превращены в пиршественные чаши, оправленные в золото и серебро, и что в вине он пил их кровь, а в пище ел их сердца. Сын Хёгни, которого звали Нифлунг, горел желанием отомстить за отца и обратился за помощью к Гудрун, и когда Атли после трапезы лег отдохнуть, они убили его[167]. После этого Гудрун со всех сторон подожгла палаты, и все люди Атли погибли в огне.

После этого Гудрун бросилась в море, но волны вынесли ее на берег, и она пришла к городу великого конунга Йонакура, который женился на ней и имел от нее троих сыновей: Хамдира (Hamtbir), Сорли и Эрпа (Егрг). Там же воспитали и Сванхильд, дочь Гудрун от Сигурда. Услышав о красоте Сванхильд, могущественный конунг Йормунрек послал своего сына Рандве вместе с советником Бики просватать ее за себя. Девушку выдали за конунга против воли Гудрун. Когда они плыли домой, Бики подучил Рандве с нежностью подойти к Сванхильд, сказав, что обладать столь прекрасной девой скорее подобает молодому человеку, чем старому конунгу. После прибытия домой Бики сообщил старому конунгу о том, что Сванхильд стала любовницей Рандве, в результате чего тот приказал повесить Рандве. По пути на виселицу тот вырвал у ястреба несколько перьев и послал их отцу, который понял, что послание это означает, что он лишился чести, и приказал вынуть сына из петли, однако Бики устроил так, что тот был уже мертв. По наущению Бики Сванхильд также осудили на позорную смерть. Ее бросили перед городскими воротами, чтобы ее затоптали кони. Но когда девушка посмотрела на них, животные не стали наступать на нее; тогда Бики набросил мешок на ее голову, тем самым оборвав ее жизнь[168].

Гудрун послала своих сыновей Сорли и Хамдира мстить за сестру, изливая громкие жалобы на свою несчастную судьбу. Сыновья отправились в поход в доспехах, которые не могла пробить сталь, однако мать велела им опасаться камня, на пути они встретили своего брата Эрпа, которого спросили о том. какую помощь может он им предоставить. Тот ответил, что поможет им как рука помогает руке, а нога ноге. Это им не понравилось, и они убили его. Вскоре после этого Хамдир споткнулся и опершись рукой промолвил: «Правду сказал Эрп; я упал бы, если бы не поддержал себя рукой». Он последовали далее но через несколько шагов споткнулся Сорли; «Я упал бы», сказал он, «если бы не оперся на вторую ногу». Придя к Йормунреку, они немедленно напали на него. Хамдир отсек ему руки, а Сорли ноги. Хамдир тогда промолвил: «Отрубили бы и голову, будь с нами Эрп». Они мужественно сопротивлялись появившимся людям Йормунрека, тем более, что панцири их были непроницаемы для стали, пока не появился одноглазый старик и посоветовал забить их камнями, таким образом послужив их погибели[169].

О РАГНАРЕ И ТОРЕ[170]

На всем севере широкое распространение имела повесть о юной дочери готландского ярла Херауда (Heraud) Торе, чаще известной под прозвищем Домашняя Лань (.Borgarhjort), данном ей, потому что, в отличие от отважных амазонок того времени, она скорее напоминала нежную и пугливую лань; учитывая исключительную красоту и доброту девушки, отец поместил ее в укрепленный замок, а не в девичьи покои. Некоторые рассказывают, что замок охранял воин по имени Орм, однако в соответствии с Сагой: «Однажды Херауд подарил дочери дракона в маленькой шкатулке, в которой тот размещался, свернувшись клубком на золоте. Змей рос, вместе с ним умножалось и золото, наконец, стало необходимо удалить дракона из замка. Наконец он превратился в истинное чудовище, охватившее кольцом весь замок, так что в него никто не мог войти, кроме приносивших ему пищу». Посему ярл собрал совет, и было решено, что тот, кто убьет чудовище, получит его дочь в жены. Узнав об этом, Рагнар Лодброк, сын шведского конунга Сигурда, победившего в знаменитой битве при Бравалле, приказал сделать пять шерстяных плащей и рейтуз и проварить их в смоле[171]. После этого он вступил в бой с драконом, или, как иногда сказывают, с медведем, охранявшим жилье прекрасной Домашней Лани, которого победил после многих трудов и опасностей. Лодброк оставил наконечник копья в спине дракона, а с древком явился к прекрасной Торе, к которой обратился со следующими словами:

Своей юной жизнью рискнул я; Лет мне пятнадцать; Ненавистного червя убил я Ради тебя у о, прекрасная дева.

Далее он отправился к ярлу и потребовал выполнения обещания, доказав то, что именно он является освободителем его дочери с помощью древка и наконечника, оставшегося в теле дракона. Наконец, выяснилось и то, что молодой человек является конунгом, сыном Сигурда. Брак был совершен со всей подобающей рангу торжественностью. От жены Торы у Рагнара было двое сыновей, Эрик и Агнар; однако счастье их продлилось недолго: Тора умерла, и Рагнар оставил свой край под правлением сыновей и мудрых советников, вновь стал вести жизнь морского скитальца, чтобы в обществе викингов утопить или хотя бы смягчить боль утраты.

О РАГНАРЕ И АСЛАУГ

Когда Хеймир из Хлиндаля получил известие о смерти Сигурда и Брюнхильд и о том, что их дочь и его воспитанницу собираются погубить, он приказал сделать огромную арфу, в которой укрыл ребенка вместе со множеством драгоценных камней, и отправился на север. Он дал ей отведать лука, который способен значительное время поддержать в теле жизнь. Хеймир описывается как гигантская и величественная фигура; хотя одежда попрошайки и нищего мало соответствовали внешности, манеры и мелодичное пение арфы свидетельствовали совсем о другом. Оказываясь в уединенном месте, в лесу или на поле, он выпускал девочку погулять, однако, если она начинала плакать, находясь внутри арфы, когда он находился среди людей или в чьем-нибудь доме, он играл и пел до тех пор, пока ребенок не успокаивался и не замолкал.

Наконец, поздним вечером Хеймир явился к одному маленькому и уединенному жилищу в Норвегии, носящему имя Спангархеде[172], в котором жили старик по имени Айд и его жена Грима. Старуха сидела одна, и Хеймир едва уговорил ее развести огонь в очаге, чтобы он мог согреться. Она не отводила глаз от арфы, из которой торчал краешек дорогого платья; однако ее подозрения вспыхнули с еще большей силой, когда под рукавами одеяния бродячего арфиста, когда он протянул руки к огню, блеснул яркий золотой браслет. Она провела Хеймира в комнатушку, где, утомленный путешествием, он скоро крепко заснул. Ночью возвратился крестьянин. Утомленный дневными трудами, он был недоволен тем, что ужин еще не готов, и принялся горестно жаловаться на участь бедняка. Тогда старуха сказала мужу, что он может поправить свое состояние до конца дней своих, если убьет незнакомца, у которого, как она видела, в арфе спрятано много золота и драгоценностей. Сперва старик не хотел совершать столь низменный поступок, однако жена в итоге все-таки заставила его убить спящего Хеймира. Когда старики открыли арфу и из нее вышла маленькая Аслауг, оба они пришли в ужас и вне сомнения убили бы и ее, если бы трогательное личико не пробудило в них совесть. Чтобы избавиться от подозрений, они переодели ее как собственного ребенка в грубую одежду и назвали Кракой. Шли годы, Крака выросла и прославилась своим разумением и красотой. В основном время свое она проводила в лесу, где пасла скот своего приемного отца. Она прекрасно знала о своем происхождении, о котором помнила по многократным рассказам Хеймира; но со своими приемным родителями держалась, словно немая, и не произносила ни слова.

Однажды вечером корабль Рагнара вошел в гавань возле Спангархёде, и он послал часть своих людей на берег — печь хлеб. Когда они вернулись, оказалось, что весь хлеб пригорел и испортился. В качестве извинения они сказали конунгу, что их смутила своей красой сельская девушка по имени Крака, настолько прекрасная, что они не могли отвести от нее глаз; они даже решили, что она столь же прекрасна, как и Тора. Они много рассказали Рагнару о ее уме и остром языке. Рагнару захотелось проверить их рассказ, и он приказал, чтобы Крака явилась к его кораблю, не одна, но и не в чьем-либо обществе; не одетой, но и не без одежды; не голодной, но и не сытой. Она выполнила все условия, но только после того как конунг гарантировал ей право невозбранно прийти и уйти. Она пришла закутанной в сети, распустив как плащ густые гладкие волосы; сопровождала ее только собака, и она надкусила луковицу, но ничего не ела. Конунг был не менее удивлен ее разумом, чем красотой. Он обратился с молитвой к Одину, чтобы тот вдохнул в девушку такую любовь к нему, чтобы она немедленно уступила его желанию. Однако Крака слишком ценила собственную честь и отвергла его ухаживания. Рагнар попытался купить ее подарком — вышитым платьем, принадлежавшим его покойной княгине, со словами:

«Умеешь ли ты так вышивать? Примешь ли серебром шитое платье? Будет тебе к лицу платье, принадлежавшее некогда прекрасной Домашней Лани? Своими лилейными руками выткала она эту чудную ткань. Мне, вождю героев, верной была она до смерти».

Крака ответила:

«Не могу принять я серебром шитое, платье, прежде принадлежавшее Домашней Лани. Зовусь я Кракой, одетой в черную как уголь вадмель[173]; ибо я должна ходить по камням и пасти коз на морском берегу».

Удивленный всем, что он увидел и услышал, конунг готов был, пообещав ей жениться, уговорить девушку провести с ним ночь; однако она осталась непреклонной, а честь не позволяла ему нарушить данное обещание. Наконец, Крака согласилась на то, что, если конунг вернется, сохранив желание сделать ее своей княгиней, она будет готова последовать за ним. Спустя некоторое время конунг вернулся, и Крака, распрощавшись со своими приемными родителями, отправилась в его замок, где и был совершен их брак со всей подобающей пышностью.

Однажды случилось, что Рагнар посетил своего друга конунга Ёстена, правившего в Упсале. Вечером юная дочь Ёстена принялась обходить чертог, угощая вином и медом Рагнара и его людей. Конунг был потрясен красотой юной княжны, и спутники его решили, что конунгу их скорее подобает иметь своей княгиней прекрасную дочь царственного друга, чем крестьянскую дочь Краку. Тогда оба конунга договорились на том, что Рагнар вернется домой, отпустит Краку, возвратится обратно и женится на дочери Ёстена. Когда Краке стало это известно, она открыла конунгу свое настоящее имя Аслауг и что она дочь конунга Сигурда и Брюнхильд, последняя из знаменитого рода Вёлсунгов; и что Хеймир после гибели ее родителей бежал с ней от врагов, спрятав ее в арфе, и был убит Аки в Спангархеде, после чего она получила имя Крака. Рассказ этот пробудил Рагнара от его увлечения, и, тронутый привязанностью жены, Рагнар более не возвращался в Упсалу. Дружбе его с конунгом Ёстеном пришел теперь конец, и с той поры Аслауг сделалась свирепой и мстительной, как и вся ее родня.

ФЮЛГИИ: ВАРДЁГЛ, ХАМ, ХАМИНГИЯ, ДИС, ВАЕТТ И ДРАУГ

Фюлгии представляли собой ангелов-хранителей или духов помощников конкретной личности или же целого народа. Фюлгию мог увидеть находящийся на грани смерти. ««Нужно быть обреченным (умирающим), чтобы увидеть свою Фюлгию», — сказал Исландец имевшему видение[174]». Фюлгии иногда являлись и другим людям. Мы читаем, что Хедин, возвращаясь домой в канун Рождества, встретил в лесу ехавшую верхом на волке, взнузданном змеями, троллиху, предложившую разделить его общество. Когда он поведал о случившемся своему брату Хельги, тот понял, что эта встреча предвещает его смерть, поскольку это его собственная фюлгия приставала к его брату под видом женщины, ехавшей верхом на волке. Когда человек умирает или приближается к смерти, его фюлгия стремится последовать за его ближайшим родственником или за членом его семьи. Если человек видит свою фюлгию окровавленной, это предвещает насильственную смерть.

ХАМ И ХАМИНГИИ

Очевидно, идентичны фюлгиям хам (Hamr, induviae) и хамингии. В Atlamal Костбере снится, что она видит как хам или гений Атли вошел в дом в обличье орла и окропил всех кровью. В Ренах Вафтруднира и Ve gt amsquit ha хамингии идентичны норнам.

С изложенным выше связано английское суеверие в отношении так называемой рубашки, в которой может родиться ребенок. В Германии такие дети считаются счастливцами[175], а саму «рубашку» старательно сохраняют или зашивают в пояс, который носит ребенок. Среди исландцев такая рубашка носит название «фюлгия»; они верят, что в ней обитает ангел-хранитель или часть души ребенка; посему повитухи стараются не повредить ее, но закапывают под порогом, через который должна переступить мать. Тот, кто выбрасывает ее или сжигает, лишает ребенка ангела-хранителя. Такой хранитель также именуется фюлгией, поскольку предполагается, что он будет следовать за человеком; он также носит имя форинии, так как рассматривается и как предшественник[176].

Предания и верования в существа, сопровождающие каждого человека, распространены в значительной части Норвегии, хотя название их и само представление в различных местах варьируются. В некоторых местах их называют Folgte или фюлгиями; в других вардёгл, вардигр, вардивил или вардойель, а иногда хам или хау.

В некоторых краях вардёгл считается добрым духом, всегда сопровождающим человека и ограждающим его от всех опасностей и несчастий, почему принято провожать человека или глядеть ему вослед или сразу же закрывать за вышедшим дверь, чтобы вардёгл обязательно последовал за ним, иначе, в отсутствие хозяина, он может сделаться шаловливым и проказливым, или даже попасть в лапы злого духа тусбет, также следующего за каждым смертным.

В других местностях в фолги или вардёгл видят предупреждающего советника, который, постучав в окно или дверь, постучав по стене, погремев задвижкой и др. предупреждает о приходе знакомого или о том, что кто-то хочет прийти, или о том, что близка смерть или другое несчастье[177]. Фолги показывается людям в основном в виде животного, напоминающего конкретного человека. Поэтому бесстрашным фолги является в виде смелого зверя — врлка, медведя, орла и т. п.; хитрецам в виде лисы или кота; робким в облике зайца и т. д. Вардёгл иногда является и в виде человека, похожего на его господина, но немедленно исчезает; тогда бывает, что одного и того же человека одновременно видят в двух местах. Одним из них тогда является фолги, иногда являющийся и самому человеку, который в таких случаях, как говорят, видит собственного двойника[178]. Еще более удивительный случай приключился с мальчишкой, споткнувшимся о собственную фюлгию. В Fommanna Sögur (3, 113) рассказывается, что Торстен Оксефод в возрасте семи лет вбежал в комнату и растянулся на полу под смешок старого мудрого Гейтера. Когда мальчик спросил о том, что в этом смешного, старик ответил: «Я видел то, чего не видел ты. Когда ты вбежал в комнату, за тобой последовал белый медвежонок, который обогнал тебя и, увидев меня, замер на месте, отчего ты и споткнулся». Это была собственная фюлгия Торстена.

Если человек хочет узнать, вид какого животного принимает его вардёгл, ему достаточно с некоторыми церемониями просто обернуть нож салфеткой и поднять его вверх, называя при этом известных ему животных. Когда он назовет собственную фюлгию, нож сам собой выпадет из салфетки.

В старину наши священники также считали, что у каждого человека есть свой хранитель или помощник. В Jempostil (edit. 1513, р. 142) сказано: «В тот момент, когда любой человек появляется на свет, Господь наш посылает ангела, охранять его душу от дьявола и всякого прочего зла»; утверждение это подтверждается свидетельствами Св. Иеронима и Св. Бернара».

Дисами (мн. ч. Disir) называются все мифические существа женского пола, хотя слово это обыкновенно прилагается к духу-помощнику человека или фолги. Некоторые из них дружелюбны к человеку, другие враждебны ему. Дружественные или охраняющие дисы зовутся Spâdisir, то есть пророческими дисами: шотландское spae, как в spaewife, означает пророчицу или предсказательницу. В Норвегии к дисам относились с большим уважением. В сагах часто упоминаются Disa blot, или жертвы дисам. Часть храмов носила там наименование Dtsasal (Disarsalr)[179].

Ваетт (Vaettr, мн. ч. Vaettir) в своем оригинальном толковании представляет собой не больше и не меньше чем вещь, существо, человек, хотя в Скандинавии (особенно Норвегии и Исландии) словом этим пользуются для обозначения гения — покровителя края женского пола, который зовется тогда Landvaett. В законе Гулатинга (Gulathing) ска. зано, что «omni diligentia perquirant rex et episcopus ne exerceantur errores et superstitio ethnica, uti sunt incantationes et artes magicae… si in Landvaettas (genios locorum) credunt quod tumulos aut cataract as inhabit ent», и т. д.[180] Ландваетт принимает самые разные обличья. Халлагер описывает ваетт как тролля или ниссу (Nisse), обитающую в курганах, которые по этой причине зовутся Vaettehouer. Ваетт напоминает мальчика в серой одежде и черной шляпе[181]. Само слово тем не менее относится к женскому роду. В законе Ульфлиота сказано, чтобы, завидев землю, снимали главу каждого корабля, дабы разверстой пастью или клювом не испугала она ландваетта.

Драуг (Draugr), призрак. Один зовется Драуга Дрот (повелитель призраков), поскольку он может поднять мертвецов из могил (как в Vegtams Kvida). Явление человеку его драуга предвещает смерть. В Херварар Саге о драугах говорят как о лежащих вместе с мертвецами в курганах. Драуг следует за обреченным, куда бы тот ни пошел, часто в облике насекомого, пищащего по вечерам. Иногда он предстает в одежде рыбака. Появление самого драуга или его слюны (разновидности пены, иногда обнаруживающейся в лодках) являются знаками приближения смерти.

РАЗДЕЛ ВТОРОЙ

Предшествующая часть содержала самые основные моменты содержания Эдд. Обратившись к поздним толкованиям этих темных и древних рун, мы встречаем столь много противоречащих друг другу интерпретаций, что их едва ли возможно соединить непротиворечивым образом. Темный язык, которым изложена мифология Севера, образы, наполняющие ее, сумерки, в которые погружено начало умственного развития всякого народа, и трудности, связанные с выяснением взаимосвязи между религиозными идеями, — все это обуславливает попытки истолкования ее то в одном, то в другом направлении, причем каждое из них подразделяется на несколько обходных путей и множество ложных.

Учитывая значимость и ценность нордической мифологии, мы сталкиваемся с двумя весьма различными мнениями. Некоторые предполагали, что старые эддические песни и предания являются простыми подделками, составленными в Средние века развлечения ради невежественными монахами, в то время как другие не только объявили их древними, но и сочли настолько возвышенными, что обнаружили в них даже отражение идей христианства, что Христос, например, иносказательно изображен в виде Тора, сокрушающего голову змия; таким образом, превращая эддическое знание в некое подобие откровения, явленного до Откровения. Первое из этих мнений, хотя и вспыхнувшее на короткое время, теперь можно считать полностью и навсегда погашенным, поскольку всякий, кто читал обе Эдды, немедленно подметит согласование, существующее между рядом их частей, невзирая на то, что они представляют собой всего лишь фрагменты, величие и поэтическую красоту, отпечаток которой в столь многих случаях они несут, а тот древний язык, на котором составлены песни, просто не мог быть сочинен невежественными монахами.

Второе мнение могло возникнуть только благодаря слепой предрасположенности к античности; ибо если вычленить общий для всех религий элемент и описания гибели мира, распространенные по всему земному шару, мы не найдем в нордической мифологии ни одного следа важных для христианства элементов, а случайное сходство исчезает при каждом внимательном рассмотрении. Древняя вера обитателей Севера на деле является не собранием абсурдных выдумок и пресной лжи, как и источником возвышенной мудрости, а являет собой представления нецивилизованного народа с учетом связи между божественным и мирским, выраженным в образах, доступных разумению младенца. Настоящее время не смеет надеяться найти в ней ни откровения новых идей, ни указания на ведущую к счастью дорогу; даже современный поэт не сумеет найти в ней источник вдохновения, кроме разве что подобающего облачения для собственных поэтических выдумок. По сути дела, эддическая наука важна тем, что проливает свет на исследования древности, на развитие человеческого ума в общем и применительно к нашим праотцам в частности.

С точки зрения самой интерпретации толкователей Эдд можно разделить на две секты: первая несет нам иллюстрацию того, что сами предки думали об этих мифах, другая показывает то, что можно думать о них. Первая позволяет установить смысл конкретной поэмы, вторая пытается обнаружить то, что можно домыслить, полагаясь на нее. Последнюю мы немедленно отринем; ибо как бы прекрасны и возвышенны ни были ее построения и какое бы поэтическое применение ни могли они найти, тем не менее они не приведут нас к древности, а напротив, удалят нас от нее, вопреки тому, что мы стремимся, насколько это возможно, познакомиться с ней во всей ее чистоте. Когда этим мифам, например, придается не только связь с историей Севера, но и универсальное историческое значение; когда мы поэтому находим в нордической мифологии образное свидетельство великих эпох в истории мира, а в нескольких мифах разных народов особые проявления их судеб по мере течения времени, очевидно, что это не правда, а выдумка. Хотя подобные идеи в эддической науке могут иметь собственное поэтическое значение, хотя они способны в приемлемой манере оживить воображение и предоставить ему запас новых образов, тем не менее нельзя безнаказанно пренебрегать правильным пониманием. Если такие идеи принимают облик серьезных интерпретаций, Они распадаются в ничто, не имея под собой прочного основания. Беллетристика имеет право на свободу выдумки, но у исследования есть свои ограничения.

Сколь широко ни отличались бы друг от друга мнения толкователей Эдд и сколь обманчивыми они ни бывали бы даже по отношению к себе самим, их можно, в общем, отнести к трем классам — историческому, физическому и этическому: к историческому, поскольку мифологии всех народов и начальные этапы их истории неизменно вступают в контакт, переплетаются на своих границах и вторгаются на территорию друг друга; к физическому, поскольку вся мифология имеет собственную природу и проявления; к этическому, поскольку законы поведения всего рода людского представляют собой конечную цель всех религий.

Наиболее определенным среди этих классов является историческое толкование. Поскольку мифология охватывает не только жизнь с физической и этической стороны, но также и создание и разрушение мира, начало и конец времен или вечность, мы обретаем ее во многих элементах, не принадлежащих истории как таковой, и все попытки внести мифологию за ограду истории естественным образом оказываются неудачными. Такой способ толкования может быть поэтому отнесен в лучшем случае к области естественных существ — богов. Он подразделяется на два направления. Можно предположить, что богами считались или подлинно существовавшие люди, или что на земле действовали сверхчеловеческие по возможностям существа. Первое из этих направлений также внутренне подразделяется: обожествленные личности можно считать или лжецами и обманщиками, или благодетелями человечества.

Боги, Один и его друзья, были обманщиками, волшебниками и чародеями (trollmen); они отводили глаза людям своим искусством и потому заставляли верить тому, что считали выгодным для себя; религия возникла среди людей не как необходимость, но как лживая выдумка жрецов — таким было мнение средневекового христианства о древней мифологии. Все язычество счит лось плодом усилий дьявола, который через своих служителей, языческих жрецов, увеличивал царство лжи на земле; первые среди людей были великанами, обладающими сверхчеловеческими размерами и силой, после них явились другие, меньшие ростом, но· более мудрые, превзошедшие своих предшественников волшебством и заслужившие потому репутацию богов; что потомки их стали смесью тех и других, не достигая ни роста великанов, ни мудрости богов, хотя ослепленные люди поклонялись им в таком качестве, — так считали во времена Саксона Грамматика, выдвинувшего упомянутую точку зрения и видевшего в Одине существо, добившееся божественных почестей во всей Европе; после того как Один учредил свою резиденцию в Упсале, его вместе со спутниками стали считать божественными созданиями[182]. К первому классу существ естественно принадлежал Имир и его отпрыски, инеистые великаны; ко второму Один вместе с его родней; к третьему жрецы богов, путем обмана распространявшие доктрины своих предшественников и возвысившие их в сан богов.

Нетрудно понять, что подобные мнения находили своих сторонников в Средние века, однако чрезвычайно удивительно то, что у них находятся защитники и в наше время, уверяющие, что объявленная жрецом мнимая воля богов, отождествленная с божественными существами, способна удовлетворить любого человека, что одни лишь жреческое искусство и обман сформировали весь круг религиозных представлений, необходимых каждому народу и являющихся одним из самых ранних проявлений размышлений человека о себе и о мире.

Более вероятным является представление о том, что мифы порождены не обманом, а реальными историческими событиями; что почитание Одина и его родственников и товарищей на Севере имело причиной иммиграцию жреческой касты; что авторитет жреца устанавливался самим народом на основе авторитета божества, которому служил жрец; что его цивилизаторские старания и усилия, свидетельства высших познаний и проницательности, после смерти этого человека обрели мифическое одеяние; и что таким образом была сформирована последовательность мифов, созданная отчасти благодаря учению, отчасти благодаря событиям, элементы которой ныне с трудом поддаются разделению. Таково было мнение Снорри и других древних авторов, считавших богов кастой жрецов, пришедшей из Азии, даже из Трои; Один и его сыновья были земными царями и священниками; Один скончался в Швеции, наследником его стал Ньёрд; а после смерти его сына Фрейра, жертвоприношениями руководила Фрейя, единственная из богов, еще остававшаяся в живых. Подобное обожествление человеческих личностей имеет свои примеры в истории; в Греции мы находим много исторических персонажей, которых возвели в сверхчеловеческое достоинство восхищение их блестящими качествами и порожденные ими же вымыслы. С этой точкой зрения сопряжен историко-географический способ толкования, в соответствии с которым идеи, связанные с мифическими существами, переносятся на реальные, происходившие на Севере события, и мифические сказания о войне между богами и великанами, о скитаниях богов по земле представляются как воспоминания о подлинной войне между людьми и о распространении религии Асов из ее средоточия в Швеции на соседние страны. Таким представлением о древнем учении пользовались старинные авторы и столь видный историк, как Снорри, и теперь его можно считать достоянием истории. Однако мы не сомневаемся в том, что читатель уже успел понять, что такая точка зрения является частной, что она не исчерпывает содержания всех мифов и в лучшем случае охватывает лишь немногие, и то лишь косвенно; ибо, вообще, не предоставляет нам первоначального смысла мифов, но лишь доносит до нас свидетельства их позднейшего употребления. Проиллюстрируем это примером. Обитателям Севера был известен истинный расположенный в Норвегии Альфхейм, и они распространяли свои представления об альвах, существах чистых и возвышенных, на население этого региона, отличавшееся от соседей более высоким уровнем цивилизации, но тем не менее в данном случае не отказывались от своей веры в альвов как в сверхъестественные существа, стоявшие на высшей ступени по отношению к прочим живым созданиям.

Все существа Нордической мифологии, утверждает Моне, можно рассматривать как персонифицированные идеи, или, иными словами, эта мифология содержит философические воззрения на природу и жизнь. В данном случае физическое и этическое толкования соединяют свои предметы; ибо природа и жизнь находятся в состоянии постоянного взаимного обмена, восприятие которого не могло остаться незамеченным даже самыми ранними наблюдателями. Физический способ интерпретации имеет тогда своим предметом указание на эти силы природы и естественные феномены, которые персонифицированы в мифах, и на соответствие между мифологическими представлениями и действием естественных сил. Подобному образу толкования следовали многие развивавшие его интерпретаторы, и в целом ни одна из предлагавшихся систем в некоторых своих частях не получила такого развития. Более того, он является столь естественным для Нордической мифологии, что применение его кажется почти неизбежным; поскольку не только сами древние авторы подчас открыто заявляли, что конкретный миф служит объяснением естественного феномена, такого, например, как радуга, землетрясение и прочее, но что сами мифы такие, как посвященный волку Фенриру, Змею Мидгарда и другим созданиям, содержат столь очевидное описание природной силы, что в значении их сложно ошибиться. Посему в случае каждого неясного мифа можно посоветовать в первую очередь удостовериться, относится ли он к природным, и только потом предпринимать попытки истолковать его каким-либо другим образом. Однако поскольку такой способ объяснения является самым простым и естественным и в наибольшей степени согласуется с представлениями древности, отсюда далека не следует, что его можно применять во всех случаях, или что он всегда дает правильные результаты. Суть толкования может быть схвачена верно при ошибках в некоторых частностях. Правильная идея может быть применена неверно. Однако ошибочной может оказаться и сама идея, если не обнаруживается реального соответствия между мифом и природным явлением, к которому он прилагается, если сходство, буде таковое найдется, навязано толкованием, а не возникает из него самого. Сему можно привести пару примеров, к которым читатель легко добавит другие. Интерпретация оказывается ошибочной, если основывается лишь на поэтическом строе мышления. Например, Один посылает валькирий забирать павших в сражениях героев: они парят над сражающимися ратями, они ходят по полю брани, забирают павших в свои объятия и уносят на небесных конях в Валгаллу. Здесь мы видим всего лишь прекрасное поэтическое выражение идеи о том, что Всеотец Один решает исход сражения, что его воля определяет, кому суждено погибнуть в бою, и что подобный образ смерти, когда герой попадает в его обитель, является благословением, в то время как толкуя валькирий как яркие воздушные явления, огненные шары и тому подобное, что, кстати, не может объяснить их присутствия на каждом поле сражения, мы нарушаем всю поэтическую красоту, относя к физическому то, что имеет чисто воображаемую природу. Когда путешествие Скирнира толкуется следующим образом: Фрейр представляет собой солнце, Герд — северное сияние, ее отец Гюмир — замерзший океан, и что от любви Фрейра и Герд рождается весна или лето, объяснение это изобилует многочисленными поэтическими ассоциациями, впрочем, вполне случайными, ибо отсутствует основной момент сходства, так как Герд в качестве северного сияния не может согреть землю, что ей всегда суждено оставаться бесплодной и жить с инеистым великаном, и плодотворящие объятия Фрейра — которые не могут не принести плода, кем бы ни был Фрейр, поскольку все происходит в процветшем весеннем лесу, — не производят никакого воздействия на олицетворяющее северное сияние создание, остающееся бесплодным. Посему толкование следует перенести на плодоносную способность земли, освещенной летним солнцем, отвергнув избранное сперва направление. Здесь идея, на самом деле образующая основу поэмы, должна толковаться как земля, оплодотворяемая Фрейром; однако, отодвинутая в сторону прочими моментами сходства, она почти теряется за другой идеей— красотой северного сияния.

Если вместе с некоторыми комментаторами мы истолкуем бога Видара как безмолвное окончание года и соответственно также зимы; время, когда Тор отправляется к Гейррёд, за осень или начало зимы, а Грид, мать Видара, обитающую на пути к Гейррёд, за осень или конец лета, в противоположность ее собственному сыну; и когда мы обнаружим, что она должна оказаться великаншей, с учетом того, что сын ее завершает зиму; если мы примем все это, получается последовательность идей, не имеющая природной связи с мифами. Да, Видар молчалив, но что представляет собой безмолвное завершение года? На севере его отмечают достаточнсГшумно. И потом, каким образом безмолвное завершение года может погубить Фенрира и пережить прочих богов, как нам рассказывают о Видаре? Как мать может представлять противоположность своему сыну? И каким образом сын может определять ее природу? Если Грид представляет собой конец лета, она способна, быть может, приносить зиму, но не ее окончание; к тому же, откуда следует, что мать Видара должна быть великаншей, поскольку сын ее завершает зиму; напротив, если мать его — великанша, он сам должен быть персонификацией зимы и великаном. Такая интерпретация громоздит противоречие на противоречие.

Среди экстраординарных направлений, которые успел принять метод естественного толкования, следует выделить то, которое можно назвать химическим. Оно устанавливает соответствия между мифологией и возникшей впоследствии химией. В частности, оно видит в трех равновеликих божествах три природные субстанции — серу, ртуть и соль; в Одине, Вили и Be — воплощение трех законов природы: тяготения, движения и притяжения. Оно трактует истекающие из Хвергельмира реки как обозначения разрушительных газов, обретающихся в недрах Земли; коней богов, переносящих их через Биврёст, как вибрации воздуха; Слейпнира среди них — как вибрацию света; Всеотца Одина — как избирательное сродство в химической реакции. В соответствии с этой системой Тор олицетворяет не грозу, а ее глубинную причину, электричество. Имя Ауку-Тор (происходящее от auka, eke> прибавлять) воспринимается как обозначение накопления электричества; пояс его в таком случае оказывается некоторым образом схож с электрическим конденсатором; железные рукавицы оказываются проводниками. Миф о путешествии Тора в Гриотунагард являет собой описание процесса распространения земного магнетизма в растительном царстве, и если Хрунгнир символизирует окаменение, Фрейя и Сив представляют собой углерод и кислород, сын Тора Магни являет собой магнит, а Мёскуркальви — намагниченную иглу. В повести о происхождении поэзии Квасир оказывается сладкой субстанцией; убившие его Фьялар и Галар олицетворяют ее разложение и брожение; Одхрерир есть напряжение, Сон — вибрация, Бодн — эхо, Гиллинг — осадок; его раздавленная жерновом жена — винный камень, Суттунг — алкогольный напиток и Гуннлед — углекислый газ. В качестве иллюстраций подобного толкования можно было бы использовать еще много примеров, однако оно, безусловно, является неправильным, поскольку оно наделяет древность таким знанием природы, которого она не имела, да и иметь не могла.

Данному толкованию родственно то, которое следует назвать астрономическим, поскольку целью своей оно имеет показать, что те знания, которые предки имели о Солнце, звездах и временах года, использовались мифологическим образом, составляя часть жреческих знаний. Следы подобного толкования присутствуют почти во всех мифологиях, поскольку наблюдения за небесными светилами неизбежно находили свое применение в жизни при определении времен года, выделении особых дней, сопоставлении быстротекущего со временем в памяти. Сему могла способствовать и древняя арифметика, и толкование, таким образом, одновременно оказывается математическим. Тем не менее оба этих метода толкования имеют в Нордической мифологии ограниченное применение, и оказываются полностью неправомочными в случае мифов, имеющих другое происхождение и предмет. Как уже неоднократно отмечалось, пращуры наши обладали весьма ограниченными познаниями в том, что относится к Солнцу, Луне и звездам. Соль, девица, погоняющая коней солнца, действительно именуется богиней, однако появляется лишь случайно и не производит мифологических действий. Само солнце не считалось богом, а представляло собой огненный диск, исходящий из Муспельхейма, области вечного огня, влекомый двумя конями, которыми правит дева Соль, в самой своей возвышенной ипостаси фигурирующая всего только как глаз Одина; однако о каком либо поклонении солнцу во всей нордической мифологии нет и следа. Бил также именуется богиней, однако она олицетворяет лишь одно из пятен на лике луны, а не само светило: свидетельств поклонения ей также не существует. Звезды искрами высыпались из Муспельхейма, после чего были прикреплены к небу и под ним; подобное детское представление просто не могло прийти в голову тому, кто мог бы захотеть обожествить эти угольки. Дважды на их изготовление пошел земной материал: речь идет о глазах Тиацци и пальце ноги Орвандиля (скорее всего две основных звезды в голове Тельца, и полярная звезда или одна из звезд Большой Медведицы); однако происхождение от плоти великанов должно было пресечь всякую возможность поклонения им. За этими исключениями звезды не упоминаются ни в одном из мифов. И если столь мало внимания уделялось небесным телам и их перемещениям, нельзя даже предположить о существовании представления о солнечном годе, состоявшем из двенадцати месяцев; не предоставляют материала для такого предположения и два отрывка из Эдд, где явным образом говорится об измерении времени, поскольку в них упоминаются лишь части дня и ночи, в соответствии с которыми рассчитывается год, однако без каких-либо точных данных, связывающих его с Солнцем или Луной. О Луне были известны только две основных ее перемены: Нюи и Нити (Nyi и Nithi)y что свидетельствует о наблюдениях за ее движением. О Солнце, напротив, мы не обнаруживаем ничего, кроме того, то оно связано с днем. Это приводит нас к предположению о том, что древнейшим годом у обитателей Севера, как и у других народов, был лунный, что подтверждается и Речами Вафтруднира, где после упоминания дня и ночи в той же самой строфе добавлено, что боги сотворили Нюи и Нити для счисления лет; отсутствует и какая-либо историческая информация о противоположном. С другой стороны, самое раннее упоминание о регулярном подсчете солнечных лет продолжительностью в 364 дня, или 12 месяцев, относится к 950–970 годам, то есть в лучшем случае всего на пятьдесят лет предшествует введению христианства. Поэтому исландцы, в то же самое время принявшие подобный счет, не могли принести с собой столь точное знание после эмиграции из Норвегии, где он едва ли находился в употреблении во время Гаральда Прекрасноволосого[183] (Härald Harfagr), а тем более в предшествующие времена. Это заставляет усомниться в том, что двенадцать палат асов связаны с годом, определяемым движением Солнца. Однако поскольку эта точка зрения принята рядом достойных комментаторов, здесь приводится краткая схема системы, предложенной покойным профессором Магнусеном[184] как наиболее согласующаяся с Речами Гримнира.

Технически здесь многое согласовано: зима предваряет лето и начинается с Улля как раз в то время, когда в старину начинали отсчитывать зимнюю пору. Улль вполне может оказаться жителем влажных долин (Ydalir) в ноябре; Фрейр, в декабре мог получить Альфхейм «на зубок»; обновляющий год Вали правит январем; в феврале Один вместе с Сагой может повторить песни о былых подвигах, и так далее. Невзирая на все это, на мой взгляд, против всех этих систем свидетельствует тот факт, что о постоянном расположении палат богов относительно друг друга свидетельствует лишь упоминание их в таком порядке в Речах Гримнира; так как в указанной поэме перечисляются также кони асов, имена Одина и так далее, и потому ее, возможно, следует считать некоей разновидностью перечня или каталога мифологических объектов. Нет никаких оснований и пренебрегать Тором, включая Хеймдалля, бога радуги, поскольку оба они связаны с воздушными явлениями и не имеют никакого отношения к ежегодному перемещению Солнца или временам года, с которыми также, насколько я представляю, не связаны ни Видар, ни Ньёрд, бог ветра и океана, ни Фрейр и Фрейя, божества плодородия, ни муза истории Сага, представленные в таком качестве в Эддах.

Обращаясь к арифметике скандинавов, мы встречаем здесь, как и среди всех древних народов, частое употребление некоторых священных чисел: 3, 7, 9, 4, 8[185]; но в целом арифметика их кажется нам весьма ограниченной; и если обнаруживается какой-нибудь более сложный пример, как, например, в случае 540 ворот Валгаллы, из которых плечом к плечу могли выезжать по 800 эйнхериев, его следует в лучшем случае рассматривать как остаток более древнего предания, оригинальный смысл которого утрачен. Умножая 540 на 2300, мы получаем продолжительность индийской юги; однако не является ли это совпадение чисто случайным? Трудно понять, какая связь может существовать между длительностью юги с одной стороны и числом дверей Валгаллы и эйнхериев с другой.

Каждая из религий древности объединяет не только строго религиозные элементы, такие, как вера в сверхъестественное и влияние этой веры на поступки людей, то есть все те знания, которые ныне носят название науки. Жрецы впитывали все знания. И сведения о природе, о языке, обо всей интеллектуальной сущности человека и его культуре, об истории происхождения государства и основных народах облекалось в поэтическое, нередко мифологическое облачение, распространяясь в виде песни и устных преданий, а в более поздний период письмом — среди наиболее культурной части общества, конкретных семей. Они в свою очередь распространяли среди основных народных масс то, что казалось им наиболее уместным для данного времени и места. Таков материал, дошедший до нас в виде Эдд, в том виде, как сейчас они лежат перед нами, пройдя все Средние века. И поэтому поздние интерпретаторы, вне сомнения, правы в том, что разыскивают в этих остатках не только предания о возникновении и разрушении мира, об отношении человека к Божеству, но и контуры естественных и историчных знаний, присущих Античности. В предшествующем наброске мы, конечно же, опустили все, что могло иметь историческое значение, изложив то, что может рассматриваться как чистый миф.

Эта мифологическая информация содержится в двух древних памятниках, Старшей и Младшей Эддах, называемых по предполагаемым составителям Сэмундовой Эддой и Эддой Снорри. Первая из них содержит песни более древние, чем северное христианство, которые, передаваясь первоначально в устном виде, были в итоге записаны в Средние века. По большей части они дошли до нас в виде фрагментов, и некоторые пробелы в более позднее время с большим или меньшим талантом заполнены прозаическими вставками и введениями. Другая Эдда состоит из сказаний основанных на стихах Старшей и часто заполненной ими, однако записанными и сохраненными по прошествии языческой поры отдельными учеными того времени, то тут, то там добавлявшими толкования некоторых вопросов.

Возьмем, например, вступление, содержащееся в части Прозаической Эдды или Эдды Снорри, носящей название Gylfaginning, или Видение Гюльви:

Конунг Гюльви был муж мудрый и сведущий в разных чарах. Диву давался он, сколь могущественны асы, что все в мире им покоряется. И задумался он, своей ли силой они это делают или с помощью божественных сил, которым поклоняются. Тогда пустился он в путь к Асгарду, и поехал тайно, приняв обличье старика, чтобы остаться неузнанным. Но асы дознались о том из прорицаний и предвидели его приход прежде, чем был завершен его путь. И они наслали ему видение. И вот, вступив в город, он увидел чертог такой высокий, что едва мог окинуть его взором. А крыша чертога была вся устлана позолоченными щитами.

У дверей того чертога Гюльви увидел человека, игравшего ножами, да так ловко, что в воздухе все время было по семи ножей. Этот человек первым спросил, как его звать. Он назвался Ганглери и сказал, что сбился с пути, и попросил ночлега. И еще спросил он, кто владетель того чертога. Человек ответил, что чертог тот принадлежит их конунгу. «И могу я отвести тебя к нему, и уж ты сам спроси, как его звать». И тотчас пошел человек в чертог, а Ганглери следом. И сразу же дверь за ним затворилась. Ганглери увидал там много палат и великое множество народу: иные играли, иные пировали, иные бились оружием. Он осмотрелся, и многое показалось ему диковинным. Тогда он молвил:

Прежде чем в дом войдешь, все входы ты осмотри, ты огляди, — ибо как знать, в этом жилище недругов нет ли.

Он увидел три престола, один другого выше. И сидят на них три мужа. Тогда он спросил, как зовут этих знатных мужей. И приведший его отвечает, что на самом низком из престолов сидит конунг, а имя ему — Высокий. На среднем троне сидит Равновысокий, а на самом высоком — Третий. Тогда спрашивает Высокий, есть ли у него еще какое к ним дело, а еда, мол, и питье готовы для него, как и для прочих, в Палате Высокого. Ганглери сказал, что сперва он хочет спросить, не сыщется ли в доме мудрого человека. Высокий на это отвечает, что не уйти ему живым, если не окажется он мудрее.

И стой, покуда ты вопрошаешь. Пусть сидит отвечающий. Пер О.А. Смирницкой

И вот Ганглери начал спрашивать…

Следующие далее вопросы и ответы составляют то, что носит название Эдды Прозаической, Эдды Снорри, или Младшей Эдды. К ним прилагаются отрывки различных, предназначающихся для скальдов, мифологических познаний, используемых в качестве иллюстрации и руководства для применения поэтических выражений. Отсюда ясно, что наиболее важным является более старое собрание, хотя для понимания его аранжировки и полноты содержания приходится постоянно обращаться к младшему сборнику. Если мифы Старшей Эдды полны и подробны, исполнены поэзии и духа, часто темны и неясны, Младшая Эдда лишена этого недостатка, ибо мы нередко сталкиваемся там с тривиальным, едва ли не детским изложением; таким, на наш взгляд, может сделаться старинное религиозное знание, отлившееся в форму позднейших народных верований. Отсюда поэтому следует, что несколько мифов кажутся ныне скудными и безвкусными выдумками, хотя в оригинальном своем виде они предположительно могли блистать формой и содержанием. Язык обеих Эдд нередко неясен, а текст лишен прозрачности; более того, похоже, что несколько мифов утрачены[186], так что полное собрание Нордических мифов нам недоступно.

Эдды могу послужить основой для толкования Нордической мифологии, и самым достоверным из толкований станет, конечно, то, которое объясняет эти мифы в их взаимосвязи. Конечно, можно задать вопрос, являлся ли Север родным домом этих преданий, или они выросли на чужой почве? Ибо мифы могли возникнуть среди самих северных народов, и постепенно, с течением времени укорениться в среде их потомков в качестве продукта интеллектуальной или политической жизни народа; однако они могли и прийти со стороны, могли быть навязаны народам Севера при завоевании их стран, подавившим собственные идеи; или, наконец, они могли стать смесью туземных и заимствованных мотивов. Вопрос этот был исследован со всей полнотой и строгостью. О вере древней финской народности по все видимости повествует миф о трех сыновьях Форниота — Хлере (море), Логи (огне), Кари (ветре); мнение это подтверждается мифами о Торе как боге грозы и сравнением с верованиями, до сих пор бытующими в среде лапландцев. Все это, однако, представляет собой весьма несущественную часть мифологии асов и не могло сыграть существенной роли в ее развитии. С другой стороны, все указывает на то, что мифология эта родилась на юге и на востоке; туда указывают предания, сходство с мифологиями германских и даже более южных народов, а также язык. Исследование мнения, помещающего эту родину на берегах Ганга, может быть проведено двумя способами: либо путем обнаружения сходства между несколькими ее мифами и преданиями других народов, или путем сравнения общего духа обеих мифологий. Сопоставление нескольких мифов, с великой ученостью произведенное Финном Магнусеном, говорит, что между Нордической мифологией, с одной стороны, и индийской, персидской и прочими родственными системами преданий — с другой, существует много удивительных соответствий, особенно там, где речь идет о сотворении мира, переселении душ, возобновлении и так далее, в то время как с точки зрения духа они существенно различаются между собой. Восточные мифологии созерцательны, Нордическая же представляет собой чистое действие; в соответствии с первой богов можно умилостивить искуплением, в соответствии со второй — битвой. Первое является естественным следствием восточного тепла, второе — северного холода. Поэтому кажется вероятным, что самые ранние элементы Нордической мифологии были перенесены из Азии при посредстве других народов на Север, где они обрели развитие и приняли определенную форму. Дикая, гористая и величественная природа страны предоставила величественные и могучие образы, срисованные с гор и айсбергов; а активный образ жизни, который вели здесь мужчины, преобразовал ленивых и полусонных, погруженных в созерцание богов Востока в существа, мчащиеся на крыльях бури и посреди свирепой битвы собирающие к себе мужей, дабы вознаградить их в ином мире сражениями и смертью, от которой они восстают к жизни, а также излюбленными яствами жителей Севера, укрепляющими их для новых сражений. Любое более или менее пристальное рассмотрение жизни Севера, постоянной войны его жителей с природой и врагами, помогают понять, что Один, сколь бы буддийским ни был его первоначальный облик, под норвежским небом должен непременно превратиться во Всеотца; что северный человек, для которого смерть была повседневным делом, непременно должен был получить свою Валгаллу, и что само представление о счастье без битвы, о покое без бури не принадлежит нордическому миру. В конце концов, для толкования Эдд не обязательно обращаться к другим мифологиям, хотя сравнение с ними всегда окажется ценным и мифологически интересным, когда оно обнаруживает аналогии между ними и преданиями Севера.

Чтобы удовлетворительным образом истолковать Нордические мифы необходимо обратиться к значениям имен мифологических персонажей. Словесная иллюстрация должна предшествовать всякой другой; если она неудачна, ошибочной окажется и любая другая. Имена богов, как указывает Гримм, многозначительны сами по себе, они несут указания на природу бога[187]. Однако подобного рода исследования иногда сопровождаются собственными трудностями, поскольку языковый фон здесь обыкновенно составляют древнейшие из слов, и вся этимология существенным образом зависит от прихоти автора. Толкование мифов понесет также серьезный ущерб, если мы поддадимся слепым догадкам среди форм схожих звучаний. Поэтому каждая словесная иллюстрация должна соответствовать законам перехода между норвежским и родственными ему языками; хотя правило это куда проще сформулировать, чем выполнить.

Истолковать миф означает показать, что стало основой для главного его образа, и выразить несимволическим языком мысль, послужившую для него основой. На этом объяснение обыкновенно может остановиться; ибо нет нужды следовать метафорической картинке во всех ее подробностях, а процесс этот обыкновенно свойственен поэтическому уму; предметом же объяснения является не возбуждение фантазии, но доведение ее до того места, откуда она может начать свой полет. В основе мифа о любви Фрейра и Герд лежит мысль о том, что бог плодородия стремится распространить свое благословение на бесплодную землю и пробудить семенем ее дремотный покой. Показать это и значит истолковать миф. Но мысль эта выражается через картину желаний и страданий любви, о благословении плодоношения, о воздействии любви на юное сердце, превращая миф в прекрасную поэму. Раскрытие сих поэтических красот не является предметом толкования; однако оно не укроется от поэтически настроенного человека. Исследовать же все возможные аспекты сходства плодоношения земли и воздействия любви на людское сердце будет неинтересно и бестактно.

РАЗДЕЛ ТРЕТИЙ

В каждом толковании Эдд присутствует нечто индивидуальное; оно зависит от того представления, которое сложилось у нас о древности. И то, которое я попытаюсь здесь предложить, не имеет своей целью ни развенчать какое-либо из них, ни преувеличить его достоинства. Пользуясь трудами своих предшественников, я попытаюсь представить основные Нордические мифы в их наиболее естественной взаимосвязи и тем самым предоставить моим читателям перспективу северной мифологии, способную облегчить восприятие умственной культуры и жизни народа.

СОТВОРЕНИЕ МИРА

Прежде чем возникли земля и небо, люди и боги, существовали холод и жара, туман и пламя, представленные двумя мирами, Нифльхеймом и Муспельхеймом. Имена правителей царств тумана и огня остаются неназванными, Сурт является только хранителем последнего. Между мирами не существует ничего, кроме Гинунгагап, бездонной пропасти, пустоты; однако при соприкосновении льда и тепла силой Всемогущего было положено основание первому, неограниченному фундаменту неба и земли-материи. Она получила имя Имир и представляется в виде огромного великана. Под его мышкой зародились отпрыски, и ноги его родили потомство; неорганизованная масса росла за счет жизни не внутрь, а вовне. Питался Имир каплями, сочившимися с тающего льда, изображенными в образе коровы, символа питания и сохранения; или, иными словами, материя постоянно росла в себе и распространилась в чудовищное неорганическое племя, инеистых великанов, или огромные группы снеговых гор и и айсбергов.

Толкование. До того как возник мир, в самом начале, уже существовала его основа: творение из ничего не предсталялось возможным. Существовали как объекты холод и жара, лед и свет. На севере находился Нифльхейм, на юге Муспельхейм. Нифльхейм (от nifl, туман, герм, nebel, лат. nebula, греч. νοφέλη) означает дом или мир тумана. Там находился Хвергельмир (от hver, большой котел, источник, и gelmir, от gialla, stridere, шипеть, cp. Ohg. galm, stridor, sonitus, шипение, шум[188], кипящий, бурлящий котел источника, из которого истекают ледяные потоки. Они носили имя Эливагар (от el, шторм, дождь, мокрый снег, и vagr (vogr), волна, поток. Слово eitr, прилагаемое к этим и подобным им ледяным потокам, означает яд, однако первоначально им назывался самый сильный холод. Шведы по сю пору говорят etterkallt, что эквивалентно нашему жуткий мороз. Первые двенадцать рек, которые проистекли из Хвергельмира, причем некоторые из них фигурируют как реки текущие из Валгаллы, из рога Эйктхюрнир, обозначают туманные испарения, существовавшие до сотворения мира, подобно нынешним облакам. Можно предположить, что Муспельхейм означал (в противоположность Нифльхейму) мир света, тепла, огня; однако происхождение этого слова остается неизвестным. Миром этим правил Сурт (swart, что связано с svart, niger[189] — черный), бог, проявляющийся в пылающем огне, чей меч — пламя. Значение имени — черный, потемневший от огня — напоминает нам о Кришне (черный, фиолетовый), одном из аватар индийского божества Вишну. Солнце нельзя считать злым; конечно, в конце мира оно выходит на первый план и сжигает весь мир, однако сжигает оно мир прогнивший, павший, после чего начинается блаженство. Бог этот не черен цветом: напротив, он и его свита, сыны Муспелля, представляют собой светлую, сияющую рать. Сурт, на мой взгляд, не тождественен тому, чьей силой он изливает жар, ибо тогда было бы использовано имя Сурта, а не его перифраза. Не он заставляет жаркий и холодный миры вступать в соприкосновение, рождая тем самым основания мира: это дело высшего существа, Неописуемого, Всемогущего, без произволения которого миры тумана и света навсегда оставались бы заключенными в собственных границах. Однако Он возжелал, сила Его проявила себя, и началось творение. Оба мира разделяет Гинунгагап (бездна бездн), имя которой образовано от слова ginn, означающего нечто великое, чрезвычайно просторное, образующее форму ginnungr, широкий простор, использованную здесь в родительном падеже множественного числа. Подобное определение, как и Эливагар, прилагалось географами к Ледовитому океану, являя тем самым одно из доказательств того, что мифологические названия имели историческое применение.

Имир (от отг, утг, при ymja) означает шумящий, свистящий, буйный; это — первобытный хаос. В другом имени его, Аургельмир (Örgelmir), aur обозначает материю, древнейшую материальную субстанцию, а также грязь, глину. Он вырос и стал плотным, крепким, твердым; иными словами, породил Трудгельмира, увеличивавшегося в размере до тех пор, пока не сделался совершенной горой Бергельмир[190]. Имя Аудумла (происходит от audr, пустыня, герм, öde, и hum, тьма, сумрак, с производным окончанием 1а) свидетельствует о том, что материя прирастала за счет ручьев, протекавших в пустынной тьме. Корова присутствует почти во всех космогониях. Гримтурсары, инеистые великаны (от hrim, иней, изморозь, и thurs, thuss, великан) явно представляют собой айсберги и их бессмысленное существование.

Всеотец (Alfödr) пребывал среди инеистых великанов. То есть созидательная сила начала действовать в неорганической, элементарной массе. Корова, или питательная сила, лизала соленые камни, произведя тем самым внутреннее движение, породившее жизнь. Она началась с волоска, первого живого растения; потом появилась голова, обиталище мысли; и, наконец, все человеческое существо. Возникли растительная, интеллектуальная и животная жизнь, началось так называемое сотворение мира, появилось первое разумное существо. Оно обладало силой благодаря внутренней добродетели и увеличивалось само из себя: Бури, родитель, произвел Воз рожденного. Бор женился на Бесле или Белсте, дочери великане Бёльторна; высшая духовная сила начала действовать в лучшей части ничтожного материала, который был, таким образом, облагорожен, и на свет появились созидательные силы — Асы. В качестве добрых богов они противостояли чудовищам, злым великанам. Асы представляются в виде трех братьев, то есть трех проявлений одной и той же сущности; Один, Вили и Be суть Разум, Воля и Святость. Эти сыновья Бора сразили Имира, или Хаос, сформировав из него небо и землю. Однако часть материи ускользнула от их живительной власти, подъем вод не затронул высочайшие горные вершины; море постепенно опустилось и вернулось в свои берега, а вокруг населенной земли образовались высокие айсберги, потомки Бергельмира. Из мира света пришли светящиеся небесные тела, однако они скитались, не имея цели. Боги привели их в порядок и установили им путь: ночь и день, зима и лето начали сменять друг друга; стало возможным отсчитывать дни и годы. Срединная часть земли, или Мидгард, была отведена для будущего человеческого племени; Асы устроили себе обиталище в Асгарде, высочайшей части мира. Таков был первый этап творения, после которого они предались отдыху.

Толкование. Слово «соль», англ, salt, лат. sal, salum, греч. σάλος, άλς, связывается c санскритским zal, приходить в движение (лат. salire). Это выражение используется для обозначения движущей, оживляющей, созидающей силы. Имя Бури означает рождение, произведение, источник: оно связывается с санскр. b'й быть, также размышлять, думать, со многими производными. Борр, Бурр или Боре означает произведенный, рожденный, санскр. b’åras, готск. baurs, лат. рог, риег, ребенок. От него образуется прилагательное borinn, bom, рожденный, от bera, носить, плодоносить, от прошедшего времени которого образовано слово bam, дитя, англо-сакс. beam, шотл. Ьагт: слово burr (англосакс. byre) также используется скальдами для обозначения сына. Бёльторн (боль, беда, зло, и thorn, шип) подразумевает низшее качество материи по отношению к богам. Происхождение слова Bestla или Beista не ясно, как и смысл самого мифа. Именам Одина, Вили и Be внимание будет уделено далее. Общее обозначение богов Ac (As), мн. ч. aesir; готск. ans, англо-сакс. os, мн. ч. és (аналогично герм. Gans, гусь, англо-сакс. gos, gés, goose, geese). Йордан называет их Ансами. Корнем является санскр. as, быть, существовать, он совпадает с латинским окончанием ens[191]. Лодка, в которой спасся Бергельмир, носит название ludr, обозначающее лютню, барабан и разновидность мешка или ящика, которым пользовались в. древних мастерских; в смысле этого слова, однако, не может быть никаких сомнений, поскольку оно явным образом соответствует Ноеву ковчегу: общее значение его может определяться полой формой.

Бытие этого мира начинается с сотворения богов. Ему предшествует некоторое состояние; оно состояние будет и следовать за его концом. До сотворения существовали грубые элементы, однако жизнь была примитивной и бесформенной: в теле великана отсутствовал разум. С появлением Одина и Асов духовная жизнь начала воздействовать на сырые массы, и возник мир в своем нынешнем состоянии.

День и ночь противостояли друг другу; свет исходил сверху, тьма снизу. Ночь предшествовала дню, зима лету, свет существовал прежде солнца. Солнце следовало за луной.

Толкование. Существует несколько определений, несущественных по своему значению и также крайне сомнительных. Предположительно трое мужей Ночи связаны с тремя ее делениями (eyktir). Удивительно совпадение имени ее первого мужа Нагльфари с названием Нагльфара, корабля, сооруженного из ногтей мертвецов, которому предстоит объявиться при Рагнарёке, хотя, возможно, оно является чисто случайным. Имя их сына Ауда означает пустоту, пустыню. Имя ее второго мужа Анара просто означает второй, следующий. Имя Онара, как его также называли, сравнивалось с греч. οναρ, сон. Имя ее третьего мужа Деллинга (Дёглинга) может быть уменьшительным от dagr, день, и означать рассвет.

Имя коня ночи Хримфакси означает инеистая или морозная грива. Другое наименование его Фьорсвартнир можно толковать как затмитель жизни. Имя лошади дня Скинфакси означает сверкающая грива; другое имя его — Глад, блеск. Имя Мундильфари образовано из старонорв. möndull, ось; и такое толкование его, если на него можно положиться, как будто бы свидетельствует о знакомстве с вращением неба вокруг земли. Упоминаемые здесь пятна на диске луны требуют небольшого пояснения. Они толкуются как дети, несущие воду в ведерке, каковое верование до сих пор сохраняется среди шведов[192]. Другие народы видят на лунном диске человека с собакой, мужчину со связкой хвороста, за кражу которого в воскресный день он был приговорен пребывать на луне[193], и др.

Имя Глена, мужа солнца, представляет собой кимврское слово, обозначающее это светило. Кони солнца носят имена Арвакр, бдительный, и Алсвит, всесжигающий, всебыстрый. Солнце воспринимается в женском роде, а месяц в мужском, поскольку день кроток и дружелюбен, а ночь груба и сурова; в то же время на юге день обжигает, и самым приятным временем является ночь. Имя отца зимы Виндсваля означает ветренный, холодный. Отец Лета зовется Свасуд, или тихий, мягкий. Имя северного ветра Хресвельг, представлявшегося в виде орла, означает пожиратель трупов[194].

ГНОМЫ и люди

Боги собрались на поле Ида и f.д. Пришедшие из Йотунхейма девы, вне сомнения, представляли собой дев судьбы или рока, желавших создания существ, подчиненных им. Далее следует творение гномов и людей. Подчиненные силы природы были порождены землей; людей создали из деревьев. Таково постепенное развитие органической жизни. Природа трех богов, активно участвовавших в сотворении человека, определяется теми дарами, которые каждый из них принес деревьям, то есть неодушевленной природе, тем самым выделяя ее из растительного состояния.

Толкование. Идавель-поле, или Поле Ида (это название производится от id, действие, или от имени гнома Иди, золото, и означает или поле действия, или золотое поле), является небесной светлой обителью. Занятия Асов копируют людские занятия. Ковка металлов считалась одним из наиболее почтенных занятий для свободного человека — как и игра в тавлеи. Играть в тавлеи мог человек, ведущий счастливую и веселую жизнь. Поэтому, с другой стороны, сын говорит своей матери Гроа: «Гнусную игровую доску поставила передо мной ты, обнимавшая моего отца»; что означает: «ты приготовила для меня несчастливую жизнь». В отношении трех пришедших из Йотунхейма дев мнения разделились. С моей точки зрения, наиболее естественно видеть в них трех Норн, богинь судьбы. Когда они пришли, внимание богов переключилось на то, чему еще надлежало быть, и их прежде бесполезная энергия потребовала определенного объекта. Норны, воспитанные среди великанов, также должны были существовать до создания живых существ, подчиненных им во время своей жизни. Более того, говорят, что человечество лежало подобно бессмысленным деревьям, не имевшим участи и судьбы (örlögslausir), однако теперь они обрели судьбу (örlög). Аскр — ясень; какое дерево имеется в виду под названием эмбла, не вполне понятно.

В Нордической мифологии, подобно почти всем остальным, действуют трое обладающих равным могуществом богов. В Видении Гюльви они носят имена Хар, Высокий; Явнхар; Равновысокий; и Триди, Третий. Первое и последнее из этих имен принадлежат Одину; впрочем, может показаться, что поскольку они беседуют с конунгом Гюльви и действие происходит в Швеции, здесь имеются в виду три почитавшихся в Упсале верховных бога: Один, Тор и Фрейр. При сотворении мира активную роль исполняли трое божеств-братьев: Один, Вили и Be; при сотворении человека присутствовали Один, Хёнир и Лодур, братьями не являющиеся. Имена эти обозначают, однако, несколько разновидностей божественных сил, не совпадающих друг с другом. Имя Одина будет рассмотрено впоследствии; здесь мы просто отметим то, что оно связано с разумом или мыслью и дыханием в своей животворящей, созидательной силе. Имя Вили или Вилир представляет собой старонорв. обозначение воли, которое, если сопоставить его с санскр. vel или vell, греч. ειλέω, лат. volo, velle (volvo), будет обозначать силу, приводящую материю в движение. Имя Вили также отмечено среди гномов. Слово Be по старонорв. обозначает место сбора, наделенное святостью и миром, и является корнем слова vigja, посвящать (готск., veibs, древ. верх. нем. ivih, священный; готск. vaihts, тварь, сотворенное, посвященное; старонорв. vaettr, тварь, в противоположность övaettr, чудовище). Поэтому оно выражает посвящение, то есть отделение от зла, болезненное и тревожное. Поэтому при сотворении мира Be действует, пока божественная сила противостоит упрямой и злой материи, не желающей поддаваться Мысли и Воле. В таком объяснении Один, Вили и Be в точности соответствуют индийской троице Тримурти и трем главным индусским богам Брахме, Вишну и Шиве, силам творящей, сохраняющей и судящей, или всемогуществу, доброте и справедливости. Как говорят, что Фригг замужем за Одином, Вили и Be, так и древняя мать индийцев Парашакти называется женой трех первосотворенных богов. В соответствии с Финном Магнусеном, Вили — это свет, а Be — огонь, отчего получается одновременно, что Вили это Хёнир, а Be — Лодур. При сотворении человека Один дал ему önd, Хёнир ödr, Лодур Ιά и litu godu. Önd означает дух или дыхание, интеллектуальную или физическую жизнь; ödr обозначает разум, ум; önd и ödr относятся друг к другу как апгта и mens (ödr происходит от vada, vadere; mens от meare)\ в таком случае ödr это внешнее и внутреннее чувство или восприятие. — это вода, жидкость; litr — цвет, отчего можно вспомнить об обращении крови и производимой этим жизненной теплоте. Здесь воспроизведены три действия животной жизни: дышать, воспринимать, двигаться изнутри. Объяснение имени Хёнира не существует. Его называют другом, товарищем и спутником Одина, учитывая при этом тесную связь между восприятием и рассудком. Кроме того его называют быстрым асом и Длинноногим, намекая этим на далекое распространение восприятия в пространстве; иными словами, Хёнир действует в пространстве так, как Один во времени. Еще его называют Aurkonungr[195], королем материи. Имя Lodr (Lödr), вне сомнения, связано с Ιά, кровь, litr, цвет, англосакс, белый, и выражает движение крови со всеми его последствиями, жизненным теплом и цветом.

Кроме людей, существуют еще — помимо старейших среди всех великанов и Асов, создавших небо и землю и хранящих все вокруг, — эльфы и ваны (Alfar и Vanir). Эльфы представляют собой подчиненные силы природы; некоторые из них, светлые эльфы (Liösâlfar) представляют собой воздушные, светлые существа, парящие в воздухе и как бы защищающие землю: иными словами, они олицетворяют силы, правящие всем, что обитает в воздухе, в растениях, в реках и на поверхности земли. Другие эльфы, Темные (Döckâlfar, Svartål f ar), населяют недра земли и находятся в близком родстве с гномами (если не идентичны им), или силам, действующим в камнях, земле, металле: они искусные мастера обработки металла. Весь переход от твердого и темного камня через блестящий металл к действующим в земле силам всхожести, проявляющим себя в идее прекрасных, ярких, плодоносящих форм — растений, — происходит как бы в постепенном перемещении от гномов (камни), Сварт-эльфов (металлы), Темных эльфов (земля и тлен), к Светлым эльфам (растения). Между Асами и эльфами располагаются Ваны. О создании их нигде не сказано; они представляют собой силы моря и воздуха, проявляющиеся в активной форме только в отношении к асам и эльфам, то есть к небу и земле. Ваны воевали с асами и заключили с ними мир; один из них, Фрейр, добился власти над светлыми эльфами. Ваны правят в море и воздухе, окружая землю высшей и более удаленной сферой. Светлые эльфы правят реками и воздухом, окружая населенную землю нижней, более компактной сферой.

Толкование. Помимо упомянутого выше наименования thurs (гот. thaursus, сухой; thaursjan, жаждать), великанов также называют ßtunn, мн. ч. ptnar (англосакс, eoten, лат. edo, edonis\ от eta, to eat, есть, что таким образом дает прожорливый, жадный[196]. Существа эти пользуются в качестве оружия камнями разной величины, а внутри гор используют железные прутья. Среди простого народа до сих пор сохраняются верования в то, что горы, холмы и пр. поднялись благодаря их скитаниям, о том, как они бросали огромные камни и скалы и как бежали от землепашцев. Великаны обитают в огромных пещерах, в горах и скалах, они разумны и мудры, ибо вся природа порождена ими; они прожорливы, велики, могучи, горды и надменны[197]; если бы не Тор, власть досталась бы им, однако он преграждает им путь на небо и поражает, если они оказываются слишком близко. Подобно природе, пребывающей либо в покое, либо в волнении, отдыхающий великан туп и добродушен; однако взволнованный становится диким и лживым. Последнее состояние именуется ётун-модр (ßtunmodr, великаньим настроением) в противоположность асмодр (настронию аса). Великанш иногда называют огромными, уродливыми и бесформенными — как и великанов; иногда они бывают чрезвычайными красавицами, вызывающими вожделение у богов, соединяющихся с ними в браке. Такой была Герд. Среди великанов существует разновидность гигр, gygr (мн. ч gygfur), описываемая как населяющая горные пещеры и охраняющая спуск сквозь них в потусторонний мир. Так, рассказывают, что Брюнхильд после смерти на пути в Хель встретила великаншу, которая обратилась к ней так: «Ты не пройдешь через мои палаты, воздвигнутые в камне[198]». Такой великаншей была и упомянутая Саксоном Хартгрепа (старонорв. Hardgreip). Тор также посетил великаншу Грид, мать Видара, на своем пути к Гейррёду, или Железному королю. Видар, как мы еще увидим, правил в расположенном над землей лесу, великанша обитала у входа в пещеру, Гейррёд в ее глубинах. Теперь станет понятным, что имелось в виду под разновидностью великанш, называвшихся ярнвидъюр (Jåmvidjur, ед. ч. Jâmvidja). Они обитали в Ярнвидр (Железном лесу), где воспитывались отпрыски Фенрира, волки, которые поглотят солнце и луну и натворят в небе столько бед, сколько сам Фенрир в недрах. К числу их принадлежала Ярнсакса, одна из матерей Хеймдалля. Господином этого непроходимого леса был Видар. Во всем этом, похоже, отражена мертвая инертная природа, но теперь она в то же время подчинена высшей власти богов, которые, обретя существование, начали управлять ею и до сих пор продолжают это делать. В общем, следует отметить, что великаны это не просто обитатели Утгарда, или существа, живущие на краю земли, но вся подчиненная богами природа.

ВАНЫ

Их имя прослеживается в прилагательном vanr, пустой, vanus; хотя они правят и в воде. Во всех готских и славянских языках прослеживается связь между наименованиями ветра, воды и погоды. То, что ваны правили в море, следует непосредственно из области власти Ньёрда; власть их в воздухе следует из того, что они заметили Гну, едущую по воздуху.

ЭЛЬФЫ и гномы

Эльфов и гномов не просто отличить друг от друга. Светлые эльфы близки ванам, Темные или Сварт-эльфы близки гномам. В соответствии с народными верованиями эльфы (ellefolk) обитают у рек, в болотах и на холмах; это спокойный и миролюбивый народ. Этимон слова dvergr (durgr), dwarf \ гном, неизвестен, однако обитание в камнях, земных глубинах и любовь к кузнечному делу устраняют все сомнениям их природе. Они были созданы из земли или тела Имира. Имя первого среди них, Модсогнира, значит высасывающий силы или соки; второго, Дурина, — спящий, от dur, сон. От Ловара, изящного, пригожего (?) происходит род Двалина (Оцепенелый). Племя это перебралось из своих каменных палат, где они лежали в забытьи (/ dvala), по глиняному полю на равнины Йора (Jom). Если толковать здесь слово fora в его обычном значении конфликта, тогда йорувеллир (pruvellir) будет означать поля испытания, поселения человека; однако, во всяком случае, здесь испытание подразумевает, что имеется в виду развитие природы от безжизненного камня через плодородную землю к растениям и деревьям, так что существа эти, похоже, руководили переходом от неорганической природы к органической. Интерпретацию эту особым образом подкрепляют сами имена гномов, насколько мы можем истолковать их: Моинн, живущий в земле, Драупнир, образовывающий капли, Глои, раскаленный, сверкающий, придающий цвет; Хлёдальвр, эльф звука. Гномы работают для богов, изделия их являются символами различных природных факторов. Особенно известны сыновья Ивальди, сковавшие искусственные волосы для Сив, корабль Скидбладнир для Фрейра, копье Гунгнир для Одина; Синдри и Брокк сделали для Фрейра свинью с золотыми щетинками, кольцо Драупнир и молот Мьёлнир. Таким образом, искусство их распространялось как на растительное царство, так и на металлы. Рассказывают, что Один вырезал или выгравировал руны для асов, Двалин для эльфов, Дайн для гномов. То, что эльфы и гномы сливаются вместе, следует не только из этого отрывка, где гном Двалин именуется учителем эльфов, но и из списка имен в Прорицании Вёлъвы. Вне земных недр мы встречаем гномов Нордри, Судри, Аустри и Вестри, олицетворяющих четыре стороны света; а также Нюи и Ниди, прибывающую и убывающую луну, чистые идеи, отнесенные к гномам в качестве подчиненных сил[199].

Существуют девять миров, названия которых соответствуют обитающим в них существам: асам, ванам, людям, эльфам, гномам, ётунам, халирам или обитателям области Хель:

1. Муспельхейм, самый южный из миров, населенный Суртом и сынами Муспелля; это высшее из небес, наполненное светом, теплом и огнем, оно старше всех остальных или земли;

2. Асгард или Годхейм, мир асов или богов, небо;

3. Ванахейм, или обитель ванов;

4. Мидгард или Манхейм, мир людей, самая сердцевина земли, ее населенная часть;

5. Альфхейм или Лиос-альфхейм, населенный эльфами;

6. Сварт-альфхейм, населенный черными эльфами и гномами;

7. Йотунхейм или Утгард, населенный ётунами или великанами, внешний предел земли;

8. Хельхейм, населенный теми из мертвецов, кто отправляется в Хель, мир призраков;

9. Нифльхейм, мир тумана, самый северный из миров; ненаселенная преисподняя, более старая, чем небо и земля.

Толкование. Девять миров, упоминаемых в Alvi smal, не следует путать с теми девятью мирами, власть над которыми боги передали Хель, где скитаются халиры, ее подданные; миры Хель расположены под Нифльхеймом. Она властвует над частью Нифльхейма, и девять подчиненных ей миров просто означают, что царство ее беспредельно. Некоторые определяют девять миров следующим образом:

1. Муспельхейм, обитель сынов Муспелля;

2. Альвхейм, обитель светлых эльфов;

3. Годхейм, обитель асов;

4. Ванахейм, обитель ванов;

5. Виндхейм, обитель душ;

6. Манхейм, обитель людей;

7. Йотунхейм, обитель великанов;

8. Миркхейм, обитель гномов;

9. Нифльхейм, обитель призраков.

Однако Виндхейм тождественен Ванахейму, и он не населен душами, которые отправляются либо в Валгаллу, либо в Хель. Другие помещают Альвхейм или Лиос-альвхейм после Муспельхейма или даже над ним. Подобное расположение основывается на Видении Гюльви, 17, где речь идет о небесных обителях, и после упоминания Гимли сказано, что над Гимли существует небо Андланг, а над ним еще одно Видблайн (широкое синее); «и мы верим, что теперь одни только Светлые эльфы теперь населяют эти места». Однако в текст Снорри в разное время несколько раз вносились дополнения; и описываемое там положение явно соответствует времени после Рагнарёка; поскольку лишь после него добрые люди поселятся в Гимли, а эльфы в Андланге и Видблайне. Лишь после Рагнарёка люди, эльфы и великаны, существа, до того населявшие землю, будут допущены в небесные обители. Это лишь подтверждается тем, что небеса Андланг и Видблайн упоминаются после окончания упомянутой главы Видения Гюльви, но до того обитель эльфов называется Альвхеймом.

ЗЕМЛЯ И НЕБО

Представление о них основано на следующей схеме. Снаружи находится океан, с которым граничит Утгард. В середине земли находится Мидгард. Над всем царит Асгард, сперва располагавшийся на земле, но впоследствии, очевидно, перемещенный на небо. Такая схема дает исчерпывающее изображение тинга, или народного собрания вокруг высокого престола конунга. Его окружали жрецы и помощники — как Одина Асы. Тех в свою очередь окружал народ или свободные люди, снаружи располагалось кольцо трэлов. Аналогичным образом священное дерево жертвоприношения с его тремя ветвями и священным источником, возле которого делались прорицания, было перенесено на небо. У одного из корней Иггдразиля находятся источник и обитель Норн, замещавших земных жриц или пророчиц-вал. Там узнавали волю судеб, которым покорны даже сами боги; под одним из других его корней находится источник Мимира, полный глубинной мудрости; под третьим корнем находятся змеи, тем самым напоминая земное древо, возле которого змей кормили. Между великанами и богами протекает никогда не замерзающая река Ивинг, то есть атмосфера, однако из обители людей через нее поднимается мост, опять-таки напоминающий земные храмы, построенный, вероятно, на острове. Хранителем моста считался Хеймдалль, поднимавший от реки Гьолл, горизонта, свой рог Гьяллар, хранящийся под древом Иггдразиль. Спуск в преисподнюю охраняет другой хранитель, Мимир, обитающий на севере при соединении земли и неба, как обители ночи и той области, которую ее обитатели считают окруженной водой. Источник Норн питает сверхчеловеческой мудростью, источник Мимира — мудростью мира подлунного. Один должен обладать ими обоими, своим единственным глазом, солнцем, он прозревал все происходившее на небе и на земле; однако тайны глубин он может узнать, лишь погрузившись, подобно солнцу, в море или завладев головой Мимира как источника подземной мудрости.

Толкование. Ивинг — название этой реки, похоже, производится от глагола ifa, который ныне означает сомневаться, хотя первоначально он скорее понимался, как ковылять, перемещаться с места на место; в таком случае Ивинг будет означать то, что подобно воздуху находится в постоянном движении и никогда не замерзает. Биврёст — это радуга, от слова bifa, дрожать, колебаться, и röst, мера длины, миля. Имя Иггдразиль пока еще не получило удовлетворительного объяснения[200]. Однако в любом случае священное древо Севера, вне сомнения, идентично robur Jovis (лат. «дуб Юпитера»), или священному дубу Гейсмара, уничтоженному Бонифацием[201], и Ирминсулю саксов[202], Columna universalis (лат. «Вселенский столп»), земному древу жертвоприношения, символу всего мира, пока оно находится под божественным покровительством. Оно не затемняет великанские силы и детей смерти. Но боги, как и смертные, должны иметь свое древо жертвоприношения, естественно существенно большее по размеру. Обитающие на древе животные, безусловно, соответствуют реальной символике земного древа, однако, к несчастью до нас не дошло ничего такого, что можно было бы счесть описанием этого древа. На древе находилось также нечто вроде флюгера, каковую роль по-видимому исполнял ястреб Ведурвёльнир. Как от ясеня Иггдразиля распространялись три корня в трех направлениях, так и от Ирминсуля расходилось три или четыре больших дороги. В соответствии со старинной схолией на Адама Бременского, такое древо — остававшееся зеленым и зимой и летом — стояло возле древнего храма в Упсале; возле него располагался священный источник, куда погружались жертвоприношения. Происхождение имени Рататоск крайне сомнительно. Финн Магнусен производил его от rata, vagari (лат. «небольшое животное, бродить») и taut a, susurrare (лат. «что-то бормотать»), определяя таким образом снующее вверх и вниз животное, нашептывающее неприятные речи орлу и змею. Имена четырех оленей соответствуют именам гномов: Дайн, обморочный; Двалин, оцепенелый, Дунейр, шумный (?), Дуратрор, взламывающий двери (?). Нидхёгг (этимон крайне сомнителен) — это змей глодающий. Хотя значительно все древо и связанные с ним существа, аллегорическое описание их невозможно. Миф имеет индуистские и ламаистские аналогии. Это древо жизни, собирающее вокруг себя все высшие существа в едином поклонении, так же как земное древо жертвоприношения собирало под своими тенистыми ветвями всех, кто исповедовал одну веру.

Богини судьбы носят имя Норн. Слово Nom отсутствует во всех родственных диалектах. Норны решают участь героя, скручивая или выпрядая нити судьбы, растягивая их от одной области земли до другой, они определяют область его бытия; этим он похожи на прядильщиц Мойр или Парк, хотя нордический образ кажется более наглядным. Их назначения указывать и определять; они показывают или дают понять то, что было предопределено с самого начала, и решают, что произойдет потом. О Фюлгиях и Хамингах, разновидностях ангелов-хранителей, сопровождающих каждого смертного от колыбели и до могилы, мы уже говорили. Совместно с Норнами действуют почти идентичные им валькирии. Их также называют валмейяр (девами битвы), скьялдмейяр (девами щита), хьялммейар (девами шлема) и оскмейяр, поскольку онй служат Одину, одним из имен которого является Оски. Валькирии тоже ткут и прядут подобно норнам. В Саге о Ньялле мы читаем, что Даррад (Dörrudr), заглянув в скальную расщелину, увидел там поющих и ткущих женщин, грузами у них служили человеческие головы, внутренности исполняли роль основы и утка, мечи использовались в качестве катушек, стрелы служили гребнями. В своей жуткой песне они назвались валькириями, объявили, что плетут сеть на подглядывающего, то есть Даррада. Наконец, они разодрали свою работу на клочки, сели на коней, и шестеро из них отправились на юг, а шестеро на север[203].

Происхождение имени Мимир неизвестно, и миф о нем изложен по-разному в нескольких источниках. В соответствии с Сагой об Инглингах он был убит ванами, однако в обеих Эддах о его судьбе не говорится ничего. Существовало древо, определенно связанное с Мимиром и называвшееся Мьётвидр (Miotvidr), что обыкновенно понимается как Срединное Древо и считается тождественным Иггдразилю; однако Мимир обитал под корнем Иггдразиля. В Прорицании Вёлъвы контекст указывает на то, что речь идет об ином мире; здесь Мьётвидр непосредственно означает древо познания. В трудном для толкования Fiölsvinnsmal упоминается Мимамейдр (.Mimameidr, древо Мимира), простирающееся над всеми землями, ему не страшны ни огонь, ни железо, однако никто не знает, какие корни питают его; в таком случае это не Иггдразиль, чьи корни известны. Из последующих строф становится ясно, что они глубоко уходят в потустронние недра земли. Здесь упоминается также Трюмгьёлл (Thrymgiöll), ворота или решетка, сооруженная тремя сыновьями Сольблинди (Ночи). Из всего этого как будто следует, что, кроме небесного древа, ясеня Иггдразиль, под землей располагалось другое древо, корни которого терялись в бездне, а вершина его поднималась на горизонте над всеми землями на границе верхнего и потустороннего миров; и девять дней Один висел на этом древе, о корнях которого никто не знал. Реки Гьёлл и Лейпт текут ближе к людям и далее в Хель. Гьёлл (герм. Gall = Schall) означает звук; вероятно, эта река соответствует горизонту, и название ее связано с фигурирующим в народных преданиях звуком, который издает солнце, заходя[204] за горизонт или на рассвете. Лейпт — называние другой реки — означает молнию, вспышку. Оба слова вполне могут служить описанием мерцающей полосы горизонта. Мимир также зовется Хёддмимиром[205], что толкуется как Круг-Мимир или Сфера-Мимир, подразумевая отношение к окружности горизонта. Дожидаясь возобновления человечества, будущие предки людей укроются в роще или лесу Хёддмимира. Такое объяснение подтверждается Solarlpd, где сказано: «полными рогами пили они чистый мед из круглого источника бога». В соответствии с, популярным в Германии, Дании и Англии верованием там, где радуга как бы упирается в горизонт, спрятана золотая чаша или другое сокровище. Оно кажется рудиментом верования в существование источника Мимира, в котором было укрыто золотое сокровище мудрости[206].

Война разразилась в мире, когда люди пронзили своими копьями Гулльвейг (золото) и сожгли ее в чертоге высокого. То есть когда они стали ковать молотами золото и придали ему ценность, когда появилось представление о собственности, различение своего и чужого, и Хейди (Heithi, от heidr, честь, достоинство) или богатство стало желанным.

Один является Всеотцом, универсальным и всеобщим правителем, посему природа его многолика. Он творец мира, отец времени, властелин богов, людей и всей природы, бог неба, царь года, бог войны и податель победы. Он правит небом и землей, и в то же время связан с великанами и силами глубин в качестве духа, который правит материальным миром. От всех этих взаимосвязей берут начало его сыновья, являющиеся частью его существа. Один — это небо; его глаз, солнце, обозревает всю землю, а ночью созерцает происходящее в глубинах. Он находится в браке с Землей, став, таким образом, отцом громовика Тора. Своими связями с великаньим племенем он оплодотворяет всю природу, став родителем не знающего гибели Видара. В качестве бога времени и царя года он в союзе с Фригг порождает Бальдра, ясное лето. Детьми его также являются Хёд, темная зимняя ночь, убийца Бальдра, и Вали, наступающий новый год, отмщающий за него. В качестве повелителя интеллектуального мира Один является отцом Браги, бога красноречия и поэзии.

В качестве бога войны или отца ратей (Heriafödr) он порождает Хермода, духа, исполняющего его поручения; он посылает Тюра, бога доблести и чести, в самое пекло битвы, где девы-валькирии избирают героев, которые станут гостями Одина в Валгалле, чертоге избранных. Восседая в кругу эйнхериев, асов, вместе со скальдом и высшим судией Форсети, он являет собой подобие земных королей. Как правитель неба он обитает в чертоге Валаскьялв и восседает на престоле Хлидскьялв. Как князь эйнхериев он обитает в Гладехейме и собирает павших в бою возле себя в Валгалле. Как царь разума он ежедневно посещает Сагу, богиню истории, в ее обиталище Сёкквабекк; о власти его разума свидетельствуют также сопутствующие ему вороны Хугин и Мунин (мысль и память). Одина описывают как высокого и долгобородого одноглазого старика, в широкополой шляпе, широком синем или пестром грубом плаще с копьем (Гунгнир) и кольцом Драупнир на руке. На плечах его восседают два ворона, два волка лежат у его ног, а созвездие Большой Медведицы вращается над его головой. Он восседает на высоком престоле (как был изображен в Упсале), откуда обозревает весь мир.

Особенно интересно описание его явления королю Олаву Трюггвасону.

«В первый вечер праздника Пасхи, который король Олав проводил в Ёгвальдснесе, явился туда старик, весьма проницательный с виду, одноглазый, угрюмый видом и в широкополой шляпе. Он вступил в разговор с королем, который обрел великое удовольствие в беседе с гостем, поскольку тот умел рассказать обо всех странах, древних и нынешних. Король спросил его об Ёгвальде, в честь которого был назван мыс и двор, и старик рассказал ему о том Ёгвальде и о корове, которой тот поклонялся, приправляя свое повествование старинными поговорками. За беседой засиделись допоздна, и епископ напомнил королю о том, что пора отдыхать. Но когда Олава раздели и уложили почивать, старик явился снова, сел на скамеечку для ног и вновь завел долгую беседу; и чем больше он говорил, тем более желал Олав слушать его. Тогда епископ вновь напомнил королю о том, что пришло время сна. Король против желания опустил голову на подушку, потому что ему очень не хотелось прекращать такой разговор, и гость вышёл. Едва пробудившись, король велел позвать его, однако того нигде не нашли. Теперь стадо известно, что, пока шли приготовления к пиру, к повару явился незнакомый старик и сказал, что готовит он скверное мясо, какому не место за королевским столом на таком великом празднике; и дал ему два толстых и жирных бычьих бока, которые он приготовил вместе с прочим мясом. Король приказал ему сжечь все приготовленное мясо, выбросить пепел в море и приготовить другую пищу; поскольку теперь ему стало ясно, что гостем его был лживый Один, которого так долго почитали язычники, чьи проделки стали теперь ему явны[207]».

Толкование. Имя Один (Odinn, древневерхненем. Wuotan) объяснено удовлетворительным образом. Оно происходит от vada, идти, лат. vadere, прош. вр. od, или строго, vod; откуда двойное причастие όdinn и ådr, повелевающий нрав или ум. Следовательно, имя это означает вездесущее духовное божественное начало. Этой интерпретации соответствуют слова Адама Бременского: «Wodan, id est fortior» (furor?) — (лат.) «Бодан, то есть сильнейший» (неистовство?). В словаре Грисонса (In the Grisons) слово Wut имеет значение идол. Wüthendes Heer (Дикая Охота) германцев приписывается Одину. Такое имя вполне уместно и для бога войны, поскольку vada uppå означает атаковать в бою. Один пронизывает собой не только живущих, но и мертвых. Он узнал от отца Бестлы Бёльторна Девять песней власти (fimbulliåd); завладел головой Мимира и возлег с Гуннлёд; он также и повелитель мертвых (drauga drottinn). Также рассказывают, что с помощью неких заклинаний, пропетых гномом Тиодрейриром, асы получили силу или власть (afl), эльфы славу, успех, процветание (frami), а Хроптатр или Один мысль, думу (hyggia). Древнейшим местом пребывания Одина был Валаскьялв, который он соорудил для себя в начале времен. Смысл этого слова крайне загадочен. Гримм склонен видеть в первой его части слог Val из Валгалла, Валькирия и собственного имени Одина Валфадир; в слове skialf (означающем трепет) он усматривает колыхание воздуха, как и в первом слоге имени моста Биврёст[208]. Другое объяснение возводит это слово к глаголу vaela, искусно строить, от которого происходит причастие valr, искусно построенный, округлый, сводчатый. Более того, эту интерпретацию подкрепляет отрывок из Речей Гримнира[209]. Skiål f можно также истолковать как скамья, сидение, полка. Престол Одина в чертоге Валаскьялв носил название Хлидскьялв (от lid, дверь, окно, крышка) и см. толкование skiål f В качестве бога войны Один обитал в Гладсхейме (доме счастья и великолепия). Там расположен его чертог Валгалла (от valr, павшие в битве), первый слог которого имеет общее происхождение с первым слогом в слове Valkyria; избирательница павших. Там йы встречаем козу Хейдрун (от heidr, чистый, ясный, и renna, бежать, течь), то есть чистый небесный воздух, сочащийся медом, словно медовая роса с верхушки Иггдразиля. Коза как таковая, возможно, символизирует собой белизну и изобилие питания. Древо Лаэрад (производящее 1ае или покой) символизирует собой высшие области атмосферы, где бушуют ветры. Дуборогий олень Эйктюрнир (от eik, дуб, и thorn, шип, рог), символизирует ветви древа, уподобленные рогам оленя. С рогов этих стекает множество рек, перечисленных в Речах Гримнира, некоторые из которых текут возле богов, другие возле людей, а оттуда ниспадают в Хель. Из тех рек, что протекают возле жилища богов, некоторые называются глубокими, широкими, бурными, громкозвучными и т. д. Текущие в области людей именуются дружелюбными, знающими путь, захватывающими людей, полезными, плодоносными, стремительными, вздувающимися, ревущими и так далее. Все эти имена, как и сам контекст, начинающийся с верхних слоев воздуха и кончающийся упомянутыми выше Гьёллом и Лейптом, свидетельствует о том, что под реками здесь подразумеваются высокие и низкие облака. Через некоторые из них должен пройти бог Грома на своем пути к месту собрания под древом Иггдразиль, поскольку он не может преодолеть радугу так, чтобы она не зажглась. Эти реки носят имена Кермт, Эрмт и два Керлаугара, не имеющие пока объяснения. Изложенное выше может служить примером присущего древности загадочного и иносказательного способа объяснения самых простых вещей, и, по моему мнению, более глубоких толкований искать не следует. Избранных героев называют эйнхериями (от егпп, один, избранный, единственный, и heri, владыка, герой), и оскаснирами (Öskasynir) Одина. Один как бог войны носит имя Оски, исполнителя желаний[210]. Валькирий иногда бывает три, иногда девять, тринадцать и двадцать семь, иногда число их неизвестно. Одной из валькирий была младшая из норн Скулльд. Они жаждут войны и тоскуют без нее. Валькирии, белые девы, скачут по воздуху на конях, с грив которых падает роса на долины и сыплется град на высокие леса. Имена их иногда связаны с войной, иногда с облаками, дождем и ветром: Хильд и Гунн, война; Свава, нависающая, неотвратная; Кара, ветер; Гёлл, то же слово, что и в имени реки Гьолл; Сигурдрива и Сигрун, от si gr, победа, и dnfa, гнать. Кроме того, их именуют словом Оскмейяр (Öskmeyiar). Символом воинственной мощи Одина является его копье Гунгнир (от gungna, потрясать, размахивать). Его конь Слейпнир (от sleipr, гладкий, скользящий) именуется восьминогим, что просто выражает его великую скорость, так как в остальных местах он выступает как четвероногий. Подобно щиту Одина конь его белой масти, указывающей тем самым на чистоту небес. В мифе о рождении Слейпнира Свадильфари представляет собой зимние холода (во всяком случае, следуя Финну Магнуссену), от svad, тающего сугроба, и потому означает то, что приносит слякоть и метели; простейшее толкование этого мифа выглядит следующим образом. Локи (огонь, жар), возможно желая немного передохнуть, уговорил асов позволить странствующему зодчему (Зиме) возвести ледяную крепость, которую тот начал строить с помощью своего помощника, коня Свадильфари, то есть сильного мороза. Однако по мере строительства боги начали понимать, что они утратят красоту жизни, Фрейю, а солнце и луна укроются от них в напущенном злым великаном вечном тумане. Посему они обязали Локи вступить в связь со Свадильфари, причем от союза этого родился серый жеребенок Слейпнир (ветер), уничтоживший ледяной дом и скоро настолько прибавивший в росте, что бог года (Один) смог воссесть на своего коня, прохладный летний ветер[211]. То, что здесь имеется в виду ветер, становится ясным из популярного в Мекленбурге верования о том, что в среду (день Водена) не пропалывают лен, чтобы конь Водена не потоптал семян; не может лен оставаться на прялке и во время двенадцати дней Рождества, чтобы проскакавший конь Водена на спутал его, и то, что в Скании и Блекинге после уборки урожая в поле оставляли подарок для коня Одина[212]. На этом же самом коне Один переправил Хатлинга через море, закутав его в гриву, так чтобы он ничего не увидел[213]. На этом же самом коне он возглавляет Дикую Охоту[214]. В поздних сагах (как, например, о Хрольве Жердинке (Krak/), мы уже видим сформировавшееся верование в то, что Один представляет собой существо вредоносное и вероломное, вмешивающееся в ход битвы и вызывающее гибель воинов. В Средние века это верование набрало еще большую силу. Тем же способом, согласно которому в соответствии с Саксоном можно «praesentem cognoscere Martern[215]», аналогичное предание существует даже в сердце самой Германии. Рассказывают, что однажды, прогуливаясь по Оденбергу, некие люди услышали бой барабанов, но ничего не увидели; после чего мудрый человек посоветовал им по очереди заглянуть в кольцо, образованное его телом и упертой в бок рукой. Сделав так, они немедленно увидели занятую воинскими упражнениями многочисленную рать; воины входили в Оденберг и выходили оттуда[216]. Многие из авторов отождествляли северного Одина с индийским Буддой; в их первоначальной сущности можно не сомневаться, однако связанные с ними обоими мифы естественным путем направились по абсолютно различным направлениям. Все возражения против этого мнения, которые мне до сих пор приходилось слышать, заставляют меня, если не подтверждать, то, во всяком случае, отдавать ему предпочтение. Шлегель отвергает его на том основании, что слово «Будда» значит Мудрый и является отглагольным прилагательным от bud, думать, однако Odinn представляет собой аналогичную форму от vada, поэтому словесное сходство едва ли может оказаться большим; форма odr, ingenium, anima sensitiva (лат. «природный ум, чувствующая душа»), совпадает с odinn и показывает, что значение обоих слов одинаково.

Другие боги-князья тоже имели собственных коней, хотя в источниках не сказано подробно, какой конь кому принадлежал, и имена их похожи друг на друга. Их можно истолковать как Сверкающий, Золотой, Драгоценный камень, Освещающие путь лучи, Золотая Грива, Серебряная Грива[217], Крепкий Жилами, Луч, Бледная голова и Легконогий. Конь Золотая Грива принадлежал Хеймдаллю, напоминая своим названием о сверкании радуги.

Война была слишком весомым занятием, чтобы не получить поэтому кроме универсального правителя Одина свое особое божество. Им стал Тюр, одновременно являвшийся богом отваги и чести. Он является сыном Одина, но светлоликая и украшенная золотом мать его принадлежала к племени великанов. Никто не способен поравняться с ним в храбрости; посреди яростной битвы он бесстрашно простирает вперед свою руку, прикрытую бранной рукавицей. Тюр — Марс северных народов.

Толкование. Тюр считается видным богом, и в особенности богом военной доблести и чести (от tyr, tir, честь). Имя его присутствует в старонорвежском Tigsdagr, датском Tirsdag, англосаксонском Tiwesdaeg, Dies Martis, Tuesday, вторник; а также в Tighraustr, доблестный как Тю. Крепость пива также описывается как blandinn megintiri, medicata magna virtute — одаренная великой силой. Локи дразнит Тюра неспособностью взять в руку щит или пользоваться двумя руками, и еще говорит, что жена бога войны родила сына от него (Локи), и тем, что Тюр не получит ни гроша, ни тряпки в порядке возмещения за ущерб.

То, что отцом его является Один, а матерью прекрасная великанша, возможно, означает, что она представляет собой облагородившуюся великанскую душу, через Одина вступившую в связь с племенем асов[218].

Женой Одина была Фригг (земля). Она не часто подпадает под общее определение земли и скорее принадлежит другим категориям богов, учитывая те точки зрения, под которыми она рассматривается. Фригг является главной среди всех богинь, плодородной летней землей, более всех прочих оплакивающей смерть своего благородного сына Бальдра (лето). Прислуживают ей Фулла (изобилие), приятный символ роскоши цветущего поля; Хлин (ласковое тепло); и Гна, которая как теплый ветерок скачет на своем быстром скакуне, разнося по всей земле изобилие[219]. В другой ипостаси земля фигурирует как Ринд, промерзшая зимняя земля, которая рождает Одину Вали, ясный зимний день с крепким морозцем. Соперницами Фригг являются Герд и Гуннлёд: первую можно считать покрытой всходами весенней землей, которую согревает Фрейр; вторая представляет собой землю осеннюю, обнятую Одином и отдающую ему мед Суттунга в то время, когда летние и военные труды закончены, когда в поле звучат песни жнецов, а в чертоге веселятся воины. Однако ни та ни другая в строгом смысле слова не являются божествами земли. В качестве матери громовержца Тора земля зовется Фьергюн (Fiörgvin) (готск. FairgUni[220], гора), а Хлодюн, гора, поросшая травой, представлена в облике жены Тора, Сив.

Толкование. Общим именем земли является iörd. Фригг или Frygg связана с лат. Fruges (лат. «плоды»), корень которого присутствует в причастии fructus (лат. букв, «приносящий пользу»), герм. Frucht, датск. Frugt и поэтому обозначает плодоносную землю. Обитель ее зовется Фенсалир, это нижние, влажные области земли; поэтому в качестве божества плодоносной земли она не правит высокими и бесплодными горами. Фулла, полная, изобильная, роскошное зерновое поле, противопоставляется Сив, поросшей травой горе. ННп или Шуп (от Ыу, при Ыйа, Ыупа, calescere, согреваться), дающая силы теплота. Она защищает от опасности замерзнуть. То, что имя ее означает свойство земли, следует из того обстоятельства, что сама Фригг носит имя Хлин. Под именем Гна и производным от него gnaefa (парить в высоте) выражается идея движения в высоте, в воздухе, что также следует из имени ее коня Хофварпнира (Вздымающего копыта), его отца Хамскерпнира (Сушащего кожу) или Хаттстрикира (Сбрасывающего шляпы) и его матери Гардровы (Ломающей дома или заборы). Словом rindr в Исландии до сих пор обозначают пустоши. Оно эквивалентно английскому rind, которое обозначает твердую корку на поверхности обледенелой земли. В Эддах не приводится подробного описания обстоятельств рождения ее сына Вали: там просто сказано, что она дала ему жизнь i vestur sölum (в палатах запада), причем как вариант это выражение читается также i vetur solum (в палатах зимы), что превосходно согласуется с именем Ринд. У Саксона[221] мы цаходим основные черты мифа, приобретшего там почти историческую окраску, но тем не менее принадлежащего к нашей категории. Это описание любви Одина к Ринд представляет собой дубликат мифов об Одине и Гуннлёд, Фрейре и Герд. «Ростиофус[222] Финский предсказал Одину, что у него будет сын от Ринды, дочери короля рутенов[223], который отомстит за смерть Бальдра; скрыв свое лицо под шляпой, Один поступает на службу этому королю, становится его полководцем, добивается великой победы; а после того собственноручно обращает в бегство все войско врага после колоссального смертоубийства. Представив в качестве аргумента свои подвиги, он вымогает у Ринды поцелуй, вместо которого получает удар, который тем не менее не отвращает его от намеченной цели. Облачившись в чужеземный наряд, на следующий год под именем Ростера Кузнеца он вновь приходит к королю и получает от того внушительное количество золота, чтобы сделать из него женские украшения. Помимо прочего он изготовляет из него браслет и несколько изумительно красивых колец, которые дарит Ринде, чтобы заслужить ее любовь, однако получает еще более презрительный отказ. После этого он является в облике молодого воина и получает пощечину за требование поцелуя. После этого он прикасается к ней куском коры, на котором написаны некоторые заклинания, в результате чего она теряет рассудок. Затем он является уже в облике старухи, назвавшись именем Веча, и попадает в служанки Ринды. Воспользовавшись ее болезненным состоянием, он предписывает ей зелье, которое, однако, нельзя дать больной в связи с припадками буйства, не связав перед этим. Обманутый женским обликом псевдослужанки, король приказывает связать свою дочь, и воспользовавшийся ее беспомощностью Один зачинает с ней ребенка, зовут которого, однако, не Вали, а Во (Bous), который тем не менее идентичен Вали, так как отмщает за Бальдра. Толкование этого мифа достаточно очевидно, особенно если сравнить его с сопутствующими ему. Ринда — это замерзшая ледяная земля, противящаяся Одину; украшения, которые он предлагает ей, это дары весны и лета; в качестве воина он представляет собой войну как наиболее важное из дел лета. Однако четыре его явления не подразумевают, как полагают некоторые, четыре времени года, они просто означают переход от зимней стужи к весне. Фьёргюнн (Fiorgynn) однажды фигурирует в мужском роде, выступая в качестве отца Фригг[224], однако во всех других местах является в женском роде (Fiörgyn) как мать Тора. Имя Хлодюн, также обозначающей землю в качестве матери Тор, справедливо связывается с blöd, очаг, производимым от hlada> наваливать, грузить[225], прош. вр. blöd. Однако Хлодюн не является божеством очага, каковое ни в коем случае не могло бы стать матерью Тора; тем не менее, если перейти к укрупненному представлению, становится ясным, что слово это означает гору, нагромождение скал. Аналогичным образом мы можем ныне понять, что другое название горы, Hrugnir (Хрунгнир), происходит от hrüga громоздить, накладывать слой за слоем. В таком случае Фьёргун и Хлодюн, по сути дела, обозначают одно и то же, а именно гору в различных аспектах этой идеи: в виде как компактной массы, так и нагромождения отдельных слоев.

ТОР

Тор, бог грома, обитает в Трудхейме, густой и мрачной туче[226], время от времени посылая из своего чертога Бильскирнира сверкающие молнии. Прочие его имена и атрибуты, как и характеристики его сподвижников, связаны с быстрым течением грозы, жуткими звуками, губительными молниями, а также сопровождающими грозы яростными ветрами и проливными дождями. Его сокрушительный молот представляет собой молнию; вооруженный ею, он обходит утесы и моря, и ничто не может противостоять его мощи. Сила его особо подчеркивается поясом, грохот грома толкуется как производимый его колесницей. Часто в свите его присутствует Локи (огонь), иногда даже в качестве служанки, ибо небесный огонь сродни земному, но последний связан скорее с мастерством, а первый с силой. Тор обзаводится рабами, отчасти, возможно, потому, что его особенно почитали финны до распространения на севере религии асов, отчасти потому что рабы не могли последовать за своими хозяевами в Валгаллу, но должны были занять более низкое место. В соответствии со старинным финским обычаем жениха и невесту освящали огнем, который отец высекал кремнем и сталью; финны клали вместе с мертвыми в могилу кремень с кресалом. Тор почитался ими как верховный бог, и отчасти особое почитание его перешло в религию асов.

Поскольку Тор являет собой грозу, странствия его представляют собой ее различные проявления. В качестве бога облаков он редко находится дома вместе со всеми асами, и посещает великанов — скалы и горы, — но как только боги зовут его, немедленно возвращается обратно. Иногда он воюет со Змеем Мидгарда, которого или загоняет на дно океана или поднимает в воздух; он гонит рычащие волны на выступающие из глубин утесы, образует водовороты в скалистых котловинах; иногда он состязается с грозящим небу великаном (горой) Хрунгниром, вершина которого пронзает облака. Тор раскалывает его зубчатую вершину, в то время как его быстрый спутник Тьялви[227] побеждает слабую глиняную горку у подножия великана. Он также посещает короля металлов Гейррёда, проходит горными ручьями в ущелья, раскалывает там камни и руды. Тщетно будет великан Трюм пытаться имитировать Громовержца; напрасны его надежды завоевать богиню изобилия; он не получит ни ее, ни мощи Громовика, презревшего наглую и беспочвенную попытку бессильной материи. Молния возвращается назад, в десницу Громовержца. Лишь зимой Тор утрачивает часть своей несокрушимой мощи: молот его не знает устали, однако на обледеневших камнях сила его ослаблена Скримиром.

Толкование. Topp, по мнению Гримма является сокращением от слова 7Ъопаг, откуда происходит современное герм. Donner, гром. Сюда же относятся лат. «гром, греметь» — tonus, tonare, tonitru. Название его обители Трудхейм или Трудванг производится от слова thrüdr, сильно, строго, стиснутый вместе. Бильскирнир происходит от bil, промежуток (времени или пространства), и skir, ясный, яркий; skimir, то, что светит, сверкает в воздухе. Облачные массы, слоями лежащие друг на друге, представлены несколькими этажами его жилища. Гром создается колесницей Тора — reid (лат. rhedä); отсюда раскат его носит название reidartbruma (грохот повозки). Имена козлов Таннгнёста и Таннгриснира (Tanngniost и Tanngrisnir) также связаны со звуками; первое из них производится от gnist, скрежет. В повозку Тора впряжены козлы, быть может, потому, что эти животные обитают на вершинах гор; не ясно, были ли они посвящены Тору. Обитающие на Кавказе полухристиане осетины в том случае, если кто-то был убит молнией, приносят в жертву Илии черного козла и вешают его шкуру на шест[228]. Скорость и теплота воплощены в виде Винг-Тора, или Крылатого Тора, и его приемных детей Вингнира и Хлоры, сына и дочери; имя последней сродни blaer, blyr, тепло, тепловато, и Ыоа, рдеть. От Ыоа или Ыога происходит имя Тора Хлориди или Хлорриди, вторая часть которого производится от reid, колесница, так же как Халлинскейди производится от skeid. Имя Ауку-Тор или Оку-Тор древними авторами производилось от aka, ехать, хотя, вероятно, оно представляет собой просто финское имя Тора — Укко-Таран. Молния обозначается, как молот Мьёлнир, сокрушитель, дробитель, от mala (mölva, melta), давить. Он также называется thrudhamar, что в соответствии с мнением Финна Магнусена, означает malleus compactus (лат. букв, «плотный молот»). Мегингьярдар (Megingiårdar), от egin, сила, в буквальном смысле означает препоясание или пояс силы. Тор также носит имя Веор (Vor) или Мидгарда Веор, значение которого остается весьма непонятным. Спутники Тора Тьялви и Рёсква являются сестрой и братом, обозначая, таким образом, родственные идеи. Слово Рёсква толкуется как быстрая, активная, брат ее, способный состязаться в беге с Хуги (мыслью), также хороший бегун. Вполне возможно, что Тьялви символизирует собой проливной дождь, что, безусловно, может объяснить его легкую победу в поединке с глиняным великаном Мёскуральви; поскольку он представляет собой или уносящий противника ветер, или смывающий его дождь. В Эдде Снорри отцом Тьялви и Рёсквы именуется крестьянин, однако в Сэмундовой Эдде его называют hravnbui[229] (морским жителем), каковое имя находится в соответствии с характером сына.

Повествования о странствиях Тора в основном находятся в Эдде Снорри, хотя намеки на них присутствуют и у Сэмунда. Их мифологический подтекст очевиден. Великан Хюмир (от hum или humr, море, греч. κΰμα)[230] явным образом, что следует как из имени, так и из контекста сказания, является морским великаном; он символизирует утесы, встающие перед неизмеримыми морским глубинами, в которых залег змей Мидгарда. Разбитая об его лоб чаша для питья обозначает надежные вершины утесов. Котел символизирует собой водоворот между скал. Хрунгнир, или Хругнир (от hm)ga, громоздить) представляет собой гору, образованную наложением слоев, проникающую вершиной за облака и состязающуюся с небом. Следующее далее народное предание из Верхнего Теллемарка интересно само по себе и может послужить иллюстрацией к повести о Торе и Хрунгнире. В верхнем конце длинного озера Тотак, расположенного в Верхнем Теллемарке находится удивительное и внушительное собрание скал, которые, если рассматривать их с воды напоминают город с остроконечными крышами-башнями; о происхождении его крестьяне рассказывают следующим образом:

«На покрытой ныне камнями равнине некогда стояли два жилья, и, как говорят некоторые, церковь, почему самый крупный из камней, поднимающийся среди остальных словно церковная крыша по сей день называется церковным камнем. Однажды в обоих жилищах справляли две свадьбы, на которых согласно старому норвежскому обычаю рог, полный пенного пива, неустанно ходил между гостями. Случилось так, что богу Тору пришло в голову спуститься вниз и посетить своих старых друзей из Теллемарка. Начал он с одной из свадеб, получил приглашение войти, и его угостили крепким пивом, сам жених, взяв бочонок, отпил в честь Тора, а потом передал сей сосуд гостю. Бог был удовлетворен и самим напитком и дружеской манерой, в которой ему предложили угощение, и удовлетворенный отправился на другую свадьбу отведать тамошнего пива. Там его приветствали почти так же, однако, не предложили присоединиться к круговой чаше. Бог, быть может, в результате обильного возлияния на предыдущей свадьбе, пришел в ярость, разбил чашу об пол и отправился прочь, размахивая топором. После он вывел новобрачных, на свадьбе которых его почтили бочонком, вместе с гостями на пригорок, чтобы они стали свидетелями его отмщения, и уцелели, тем, кто оскорбил своей скупостью самого могущественного бога Асгарда. Своим «tungumhamri[231]» он ударил по горе с такой силой, что она обрушилась и погребла под собой вторую пару новобрачных вместе с их жилищем. Однако гневный бог выпустил молот из рук, и он затерялся между камней[232].

Поэтому Тору пришлось спуститься и заняться поисками своего оружия; разбрасывая и переворачивая камни, он в конце концов отыскал свой молот. Так получилось, что среди каменной груды пролегла умеренно удобная тропа, по сей день носящая имя Тора[233]».

Горная природа Хрунгнира также отлично выражается в начале повествования: из всех|существ его интересуют только сама богиня красоты Фрейя — которой постоянно домогались великаны, — и Сив, способная одеть травой нагие склоны гор. Жилище его носит имя Гриотунагард (от griot, камень, и tun, эквавалент английского слова town, город). Оно расположено на границе между землей и небом. Описание самого великана явным образом напоминает гору с ее вершинами; можно не вспоминать о том, что Тор раскалывает своей молнией его череп и скалу, которой он прикрывается вместо щита.

Подобно своему отцу Одину, Тор также являлся королю Олаву Трюггвасону. Когда тот однажды плыл возле берега, с высокого утеса его окликнул некий мужчина, после чего король приказал подвести корабль к берегу и принять незнакомца на борт. Он оказался высоким, молодым, пригожим и рыжебородым. Едва оказавшись на корабле, он принялся шутить, показывать всякие фокусы, немало увеселив тем экипаж, который поддразнивал, называя жалкими спутниками столь знаменитого короля и недостойными моряками столь прекрасного судна. Потом его спросили, не может ли он поведать какую-нибудь бывальщину, старую или новую? На это он сказал, что немного найдется вопросов, на которые он не мог бы дать ответ. Тогда незнакомца повели к королю, превознося его огромные познания, и тот также выразил желание выслушать старую или новую повесть. «Тогда начну с того, — сказал гость, — что некогда земля, мимо которой мы ныне плывем, была населена великанами, и такая ужасная погибель выпала на долю народа сего, что все они сгинули, кроме двух женщин. Тогда сюда началц/переселяться люди с востока, но эти великанши так досаждали им, что решили они позвать на помощь меня, Рыжебородого; тогда я немедленно схватил свой молот и уфил этих двух женщин; и с тех пор народ той страны продолжал звать меня на помощь, кюка ты, король, не истребил всех моих старых друзей, за что заслуживаешь мести. Тут, заметив горькую улыбку на лице короля, он с быстротой молнии выпрыгнул за борт». В этом чудесном отрывке рассказывается сразу о враждебности Тора к великанам и о том, что он истребил их; иными словами речь идет о том, как он распространяет культуру земледелия среди человечества[234].

У Тора была дочь по имени Труд (prudr), и Хрунгнира зовут похитителем или соблазнителем Труд (thriidar thiöfr); также напоминая этим о горе, вершина которой укрыта облаками; Труд в соответствии со сказанным можно считать густой грозовой тучей. Мёккуралви (от mökkr, скопления густого тумана или облаков, и hålfr, выражения, обозначающего малого отпрыска чего-то большого, как, например, теленка коровы, обыкновенно употребляемого в отношении маленького острова, расположенного рядом с большим) представляет собой великана глиняного, а не каменного, как Хрунгнир, и потому обозначает невысокий земляной холм. Сын Тора Моди означает отвагу; другого его сына, Магни, сильного, можно сопоставить с сыном Одина Вали, имя которого имеет тот же самый смысл. Оба они выполняют доблестные деяния сразу после рождения; что может, по мнению профессора Финна Магнусена, предполагать, что Магни исполняет роль бога весны. Аналогичный намек нетрудно усмотреть в имени Гроа, обозначающем то, что вызывает или допускает рост. Звездой Палец Орвандиля, возможно, называлась небольшая и едва заметная звездочка, расположенная над средней звездой Большой Медведицы. Отмороженный палец ноги, вне сомнения, был большим; он тождественен Dümeke или Гансу Думкену (tbumbkin) северных германцев, которого считают возницей колесницы (в каковом качестве они воспринимают Большую Медведицу)[235]. Остаток мифа кажется необъяснимым. Гейррёд, который в Речах Гримнира фигурирует в качестве великана[236], является владыкой руд, находящихся в недрах земли. Его имя, как и имя Грид (Gridr), великанши, находящейся у входа в гору, Ярнсаксы и им подобных имеют отношение к металлам, и впоследствии стали использоваться как обозначения видов оружия, например grid, топор[237], geir (англосакс, gar), дрот. Гридавёллр, посох Грид, также является металлическим стержнем. Трюм (барабанщик, громовик) от thruma, грохотать, производить громоподобный шум, вполне подобающее имя для великана, который готов был вступить в соперничество с громовержцем Тором и покуситься на богиню красоты и изобилия. Скримир или Скрюмир (от skrum, показывать, хвастать, притворяться) обозначает лживого и хитрого великана, своими чарами обманывающего Тора. Предполагается, что он символизирует собой зиму, знаком которой является его шерстяная варежка[238]. Миф об Утгарда-Локи, вероятно, является поздним дополнением, предназначенным, чтобы продемонстрировать слабость асов в сравнении с финским божеством[239].

Женой Тора является Сив. Локи (огонь) уничтожил ее очаровательные локоны, однако работающие в земле гномы, сыновья Ивальди, сделали ей новую шевелюру, растущую ярко-зеленую траву. Ее сыном (не от Тора) является Улль (зима), спускающийся с гор во влажные долины. Он брат Бальдра (лета), божество коньков или лыж, охоты, лука и щита (который зовется его кораблем) и выбегает на своих лыжах на океанский простор.

Толкование. Если Фригг связана с возделанной землей, то жена Тора Сив обозначает окружающие ее невозделанные горы. Соответствующая ей богиня славян и вендов Сива, напротив, обладает великолепными волосами и увенчана венком из цветов, в одной руке держит золотое яблоко, а в другой гроздь винограда и зеленый лист[240]. Тут она представляет плодородную землю со всеми ее дарами, сохранив на севере, где ей позволяется быть лишь богиней травы, только свои золотые волосы, в то время как земным плодородием ведают Фригг и Фрейр. Это также следует из того, что Улль является ее сыном. Слова хаддр Сивъяр (волосы Сив) являются поэтическим обозначением золота. У Саксона можно найти фрагмент мифа об Оллере (Ulier), преподнесенный в данном случае в историческом толковании. Оллер, угнетавший подданных Одина, изгоняет его из Византии (Асгард); Один возвращается, дарами покупает прежнюю власть и вынуждает Оллера бежать в Швецию, где тот попытался укорениться, однако был убит данами. Повесть эту справедливо толкуют как миф о благом подателе света, которого изгоняет зима, однако он возвращается в свою страну. В своем произведении Саксон упоминает о кости, на которой Оллер мог пересекать моря, и которую Магнусен[241]удовлетворительным образом истолковал как коньки, изготовлявшиеся в самое раннее время из костей лошадей или быков[242].

Локи это огонь. В начале времен он, как и Лодур, представлял собой мягкое благодетельное тепло, соединенное со Все-Отцом; однако впоследствии, подобно павшему на землю ангелу, сделался злым и лукавым, подобным всепожирающему пламени губителем. Он родился в земле, и ветер был его отцом. Братья его — опустошение и разрушение. Иногда он как птица, трепеща крыльями, взлетает вдоль стены и заглядывает в окно, однако тяжелые ноги привязывают его к земле; иногда, подгоняемый штормовым ветром он летит над землей, паря меж землей и небом; однако подобно Лопт пересекая вольное небо, он тем не менее позволяет запереть себя и томить голодом; уста его можно стянуть сочной травой, но сердце его не сгорает. Так получилось, что он зачинал детей в недрах земли с великаншами и ярнвидур, то есть с металлами и горючими частями земли. Там он зачал с Ангурбодой (провещательницей скорбей) волка Фенрира, змея Мидгарда и Хель. Прожорливый волк (подземный огонь) уничтожил бы мир, если бы могучие боги не связали его цепью и не оставили в горной пещере; но даже там из его открытых челюстей исходит пена в виде густого тумана и несущего искры дыма. Злого губителя Локи боги бросили в недра земли, в ее пещеры; когда он шевелится, дрожит вся земля, и люди замечают это. Путы пока удерживают его, однако когда они ослабнут, боги утратят власть над миром. Тогда и явится Локи вместе со своим сыном Фенриром, чья нижняя челюсть будет касаться земли, а верхняя достанет до неба, и наполнят воздух огнем. Заключенный в недрах земли огонь сотрясет и море; тогда великий змей шевельнется в глубинах и поднимется, грозя земле и небу. Яростное пламя вызовет повсюду смерть и разрушения и т. д.

Толкование. Корень слова Локи присутствует во многих языках — санскр. 1ос, сиять; лат. luceo, lux (lues) (светить, свет); кимвр. Hug, огонь; ст. — норв. logi, пламя, и т. п. Он представляет собой существо, в котором добро перемешано со злом, однако как земной огонь более близок к последнему. Он является причиной всякого зла, отчего некоторые связывают его имя с греч.λοχάω, ст. — норв. lokka, соблазнять[243]. Другое имя его, Лоптр, от lopt, воздух, герм. Luft, означает воздушные сферы. В Прорицании Вёлъвы волк Фенрир зовется сыном Хведрунга; Хель аналогичным образом именуется дочерью Хведрунга, причем значение этого имени остается непонятным. Отцом его в качестве земного пламени является Фарбаути, имя которого образовано от far, корабль, и bauta, бить, что соединяется в кораблебойца, вполне уместное имя для ветра. Мать его зовется Лауви (Лиственный остров) или Наль, иголка, хвоинка, листочек елщ братья его Бюлейст, от bu, поселение, и lesta, опустошать; или от byir, шторм, и aestr, яриться; и Хельблинди, каковым именем именуется также и Один. Однако Локи совершает и некоторые добрые дела: это он почти всегда добывает нечто необходимое; по его приказу сыновья Ивальди, мастера как по дереву, так и по металлам, изготовляют для богов утварь и украшения. Огонь приводит в движение все на свете. Локи посещает властелина металлов Гейррёда, отправившего бога в заточение и едва не заморившего его голодом, оба образа достаточно ясны для понимания. Тиацци летит с Локи, крепко держащимся за шест: здесь мы явно видим огонь, который переносит по воздуху буря. Имя Тиацци (Thiassi) толковали как совпадающее c Tbiarsi, от thiarr, неистовый, пылкий. Его ветровая природа проявляется, в частности, в том, что он является отцом Скади, и в том, что подобно Храесвелгу является в виде орла. Это буря, вырывающаяся из горной расселины, неся вместе с собой горящие стволы деревьев. В Эдде Снорри называются два брата Тиацци: Иди (Ithi, блеск, великолепие) и Ганг (Gångr, золото, рассыпанное по жилам внутри горы). В повести о коваче Синдри и раздувающем пламя Брокке, впоследствии зашивающем уста Локи, Синдри означает кузнец, от sindr, раскаленных докрасна искр, вылетающих из-под молота. Имя Брокка можно было бы истолковать в том случае, если бы мы знали, каким именно образом питали и раздували пламя в древних мастерских. Его пытались истолковать как сухую осоку с болотистых местностей, однако неясно, пользовались ли ею на самом деле. Зашивание рта Локи означает попросту гашение огня. В имени шнурка Вартари явным образом обыгрывается слово vor, губа; вторая часть, tari, не поддается толкованию. Из всего контекста, однако, как будто бы следует, что речь идет о. поддержании огня, об умалении его, когда огонь обретает излишнюю силу, и потом гашении, когда ковка закончена. Попав в бездну, Локи сделался особенно злым (kyndugr). Слово это (образованное от kynda, зажигать, лат. candeo, cendo, санскр. cand (tsjand), и hugr, разум) представляет собой превосходный пример переноса физических представлений на область морали. Он представляется в виде коровы и женщины, существ, способных родить; и он рождает своих страшных детей. Богам в итоге приходится связать его. В качестве лосося он обитает у водопада Франангурфорс (от frånn, блестящий). Это можно сравнить с финским мифом, в соответствии с которым произведенный богами огонь маленькими шариками падал в море, был проглочен лососем и впоследствии был найден в пойманной рыбине[244]. Блестящая чешуя лосося, его красная плоть и быстрота вполне могли навести наших далеких предков на мысль о том, что в рыбе этой таится огонь. Локи принял этот облик для того, чтобы максимально возможным образом спрятаться от богов, явившись в наиболее невинном обличье огня; однако асы были слишком хорошо знакомы с его уловками. Сын его Вали или Али (сильный) был превращен богами в волка, после чего разорвал своего брата Нари или Нарви (связующего); Локи был связан его кишками. Скади подвесила змея над его головой. Эйтр, как мы уже знаем, означает предельный холод; змей соответственно представляет собой холодный поток, стекающий с гор в глубины. Имя жены Локи Сигюн явным образом восходит к слову siga (англосакс. sigan)> тонуть, падать, опускаться, то есть, в конечном счете, означает водяной поток. Рассказывают, что Локи лежит под Хвералунд (лес или куща горячих ключей), и что жена его Сигюн «без радости» сидит возле него. Сигюн персонифицирует теплые подземные источники, в которые вливается исходящий от Скади холодный поток; но когда разбухший от горных холодных вод теплый поток проливается на сильный огонь, тогда содрогается вся земля. Следы этого мифа присутствуют у Саксона, хотя в соответствии с его работой связанным в пещере лежит Утгарда-Локи. Имя Ангурбоды, матери детей Локи, означает «провозвестница скорби» (от ångur, печаль). Фенрир (обитатель недр или бездны), или Фенрисульф (воющий волк глубин), представляет собой другую разновидность подземного огня — вулканическую. Названия пут, которыми его связывают (Лединг, Дроми, Глейпнир), напоминают о прочности и гибкости. Островок Лингви, заросший вереском и окруженный черным озером Амсвартнир, представляет собой огнедышащую гору. Река Ван или Вон символизирует восходящий дым. В цитируемой Финном Магнусеном[245] скальдической поэме среди прочих относящихся к этому месту имен присутствуют реки Виль и Вон, истекающие из пасти волка (символизируя тем самым вой, жалобу и испарения), губы которого носят имена Гьолнар (от giöla, порыв ветра) и соответствуют кратерам вулкана. Две реки, Вид и Ван, упомянуты в Речах Гримнира, явным образом подразумевая испарения и облака. Мировой змей (Мидгардсормр), или Земная Змея, или Волк (Ёрмундгандр) представляет собой морские глубины. Понятно, что если его тревожит земной огонь, Змей становится опасным; однако действительно интересно, что древние люди сделали огонь (Локи) отцом Хель или Смерти, с которой связан только холод. Тем не менее она не могла бы получить власти над холодом, если бы боги не послали ее в Нифльхейм. На пути к ее обители лежит пес Гарм, лающий перед ГнипалЛеллиром[246], то есть существо именем и его значением (от gerr, прожорливый) соответствующее Церберу. Пес этот как будто бы охранял спуск к Хель в недра земли; так как те, кто проходил возле Гьяллар-бру встречались с девой Модгуд[247], о которой более подробно говорится в сказании о Бальдре.

Добрый светлобровый бог Бальдр, на чем сходятся почти все специалисты, представляет собой теплое лето, время активных занятий, счастья и света. От его жизни зависят благоденствие и счастье богов; смерть его является горем для всех: богов, людей и природы. Только единственное злое существо, подземный огонь Локи, ничего не теряет со смертью Бальдра, и потому изображен как ее причина; он же задержал и освобождение его из царства Хель. Бальдр, свет, сражен тьмой Хёдом; траурные факелы пылают на его похоронах; он отправляется в Хель, и нет надежды на его возвращение. Скорбит его мать, плодоносящая земля; проливает слезы все живое; словно осенью рыдает вся природа. Тьма сгущается как над днем, так и над ночью; но замерзает земля, Ринд рождает сына, могучего Вали, и чистые светлые дни разгоняют мрак. Жена Бальдра Нанна определенно представляет собой занятое делами лето, его труды[248], Форсети (предсидящий, председательствующий в ассамблее), властвует над весенними, летними и осенними собраниями (guilds) как хранитель справедливости. Война, самое важное из летних дел, была оставлена за самим Одином как верховным богом.

Толкование. Имя Бальдра толкуется через литовское bait as, белый; славянское bel или biel·, bielbog, белый или светлый бог. С именем его связаны столь фундаментальные понятия, как красота и добро. Палаты Бальдра носят название Брейдаблик (широкий вид). Чистота белого света присуща и посвященному Бальдру растению brå. Имя Нанны, жены Бальдра, подвергалось различным истолкованиям, среди которых самым вероятным, на наш взгляд, является произведение его от слова nenna, намереваться, склоняться; и nenna, и прилагательное пеппгпп означают усердного и неутомимого работника; таким образом Нанна обозначает активную летнюю жизнь. Способствует такому толкованию и то, что Идун также называется именем Нённа, и что ревностные служительницы Одина валькирии называются nönnur herjans (девами Одина). Отец Нанны носит имя Нев или Неп, однако у Саксона он называется Гевар (Gefr)\ или то или другое должно оказаться ошибкой. Имя Нев интерпретации не поддается, однако Гевр это просто giver, податель; отец дает, дочь действует. Саксон рассказывает о том, как Гевара однажды ночью (noctumo i gni, лат. букв, «в ночном огне») предательским образом сжег живым его же собственный ярл (satrapa) Гунно, но Хотерус (Хёд) устроил так, что Гунно бросили в погребальный костер; вероятно, напоминая тем самым о кострах, зажигавшихся на Иванов день в середине лета или в его конце, также указывая на миф о том, как летние занятия прерывает война (Gunno, gynni значит воин), прекращающаяся в свою очередь темной зимой. Хёд (Hodr, род. Hadar) во многих составных словах обозначает (подобно англосакс, beatbo) войну или битву[249]; откуда можно заключить, что идея войны доминирует над, казалось бы, естественной для данного бога идеей темноты или слепоты. Сомнительна также идентификация имени Вали; оно может представлять собой производную форму мужского рода от volva (vala), пророчица, шотл. spaewife, или же может означать сильный; однако во всех случаях Вали представляет собой новый год, начинающийся более светлыми днями. В старом шведском руническом календаре Рождество изображается запеленутым младенцем в сверкающей короне, а 25 января у современных норвежцев считается днем Павла стрелка или Павла с луком (м. б. Вали?). В датском руническом календаре тот же день помечен мечом, в норвежском луком, а в шведском — и мечом и луком, напоминая тем самым об оружии Вали[250]. Хотя христианские представления, возможно, и повлияли на первый из упомянутых здесь иероглифов, однако же миф о языческом боге Вали тем не менее воспринимался как первостепенный, поскольку именно этот бог сразил Хёда, будучи всего лиш[ь одного дня отроду и имея в качестве атрибута лук. Древние скандинавы признавали существование только двух времен года — лета и зимы. Весна и осень воспринимались не как самостоятельные понятия, но в качестве переходных процессов; поэтому в Вали можно видеть переход года на весну. Омела дает побеги в конце июня, расцветает в мае и остается зеленой всю зиму. Римляне были знакомы с ней, а верховный друид галлов в определенный весенний день взбирался на дуб, на котором она росла, и срезал растение золотым ножом[251], чтобы оно не могло повредить Бальдру и чтобы лето наступило без промедления, что является свидетельством широкого почитания Бальдра и служит подтверждением правильного толкования мифа. Суть великанши Тёкт, чей облик принял Локи, превосходно иллюстрируется приведенной Финном Магнусеном до сих пор остающейся в употреблении исландской поговоркой: «Все будет рыдать, чтобы вывести Бальдра из Хель, кроме угля»[252]. Имя великанши он толкует из tecta, operta; в таком случае его можно объяснять из thekja, лат. tego, настилать, покрывать, откуда следует прилагательное thaktr, ж. р. thökt, лат. tego, и означает покрытая (огнем). Уголь не знает других слез, кроме сухих искр; он не испытывает никаких неудобств из-за кончины лета и не радуется ему. Слово Хюррокин (Hyrrokin), клубящийся дымящийся огонь (от hyrr, огонь, и roka, вихрь), возможно, связано с тем способом, которым в старину облегчали передвижение кораблей по суше, подкладывая под них катки. Цвет Литура (.Litr), которого Тор толкает в огонь, соответствует цвету огня, блекнущего с рассветом. Вполне понятно присутствие всей живой природы возле погребального костра лета, которое в той или иной степени приносит удовольствие каждому; не остается при этом в бездействии и Тор (гром). Похороны производятся по княжескому обычаю Севера. Смысл имени сторожащего у Гьяллар-бру Модгуда означает придирчивый, вздорный. Судя по тексту, Гьяллар-бру противопоставлен радуге, и соответственно Модгуд вместо Мимира противостоит Хеймдаллю. Слово «Форсети», как уже отмечалось, обозначает президент; обитает он в Глитнире (от glita, сверкать, блестеть), сияющем, блестящем, и означает торжественность, святость и чистоту правосудия.

БРАГИ И ИДУН (IDUNN, ITHUDR)[253]

Браги — сын Одина и муж Идун, изобретатель поэзии и красноречия, самый утонченный скальд; на языке его написаны руны хуг (руны ума); он прославлен своей мягкостью, и еще более красноречием и мудрыми словами. По его имени поэзия зовется bragr, в честь него прославленных мудрыми речами мужчин и женщин называют браграми. Его называют обладателем пышной бороды, и обладателей пышной бороды называют Skeggbragi (от skegg, борода). Его жена Идун хранит в своей корзинке яблоки, от которых вкушают боги, ощутив признаки старости; после этого они вновь становятся молодыми; так будет продолжаться до Рагнарёка. Услышав об этом от Хара, Ганглери заметил: «Весьма серьезное дело поручили боги попечению Идун»; однако Хар со смехом сказал: «Поручение это едва не навлекло великое несчастье». (Однако, нигде не говорится, в чем именно состояло это поручение.) Рассказ о похищении Тиацци см. ранее. В Аоккаглепсе Браги предлагает Локи коня и меч, если только тот воздержится от раздувания вражды, тот же в свою очередь попрекает Браги тем, что среди всех асов и альвов он наиболее робок в битве и с наибольшим тщанием уклоняется от ударов. Идун просит мужа не ссориться с Локи и заявляет, что не будет говорить ему презрительных слов, но успокоит мужа, несколько разгоряченного выпитым. Однако Локи, невзирая на проявленный по отношению к нему такт, называет Идун самой распутной среди женщин, поскольку та своими белыми руками обнимала убийцу своего брата.

На собраниях пили чашу Браги или BragarfulL Троллиха сказала Хедину, что тот должен заплатить за пренебрежение, которое проявил к ней при распитии чаши Браги. На поминках по конунгам и ярлам было принято, чтобы их наследник сидел на малом сиденье перед высоким престолом, пока не вносили чашу Браги, после чего он поднимался, давал обет и выпивал из чащи. После этого его возводили на престол отца. На пиру-приношении (offeringguild) председательствующий за столом знаменовал знаком молота Тора и чашу, и мясо. Первой пили чашу Одина — за победу и силу конунга; потом чаши Ньёрда и Фрейра, за добрый год и мир; после чего по обычаю многих пили Брагарфулл[254]. Особенность этой чаши было то, что пили ее, давая обет выполнить какое-либо великое и сложное деяние, которое могло бы послужить темой для песни скальда.

На основании изложенного сущность Браги кажется нам достаточно проявленной, в то время как Идун остается загадкой для нас. С одним из касающихся нее мифов мы уже познакомились ранее, второй же содержится в Песне Одинова Ворона, где ее изображают как нисшедшую от ясеня Иггдразиля в нижний мир. Тогда Один послал ей волчье обличье и Хеймдалля вместе с Браги и Лопта, чтобы те узнали у Идун все, что та сумела узнать о длительности существования и разрушении иного мира и небес; но вместо ответа она разражается слезами, и т. д. Содержание окутано плотным мраком, и понятно лишь то, что она «является богиней свежей молодой зелени, и посему может быть сопоставлена с Прозерпиной, цветущей дочерью Цереры. Идун обитает на хорошо увлаженных полях (Brunnakr) и хранит в корзинке яблоки, сохраняющие богам вечную молодость. Когда зеленая растительность исчезает с лица земли, Идун при участии Локи попадает, как сказано в мифе, во власть Тиацци, однако Локи снова освобождает ее весной. Или же она спускается от Иггдразиля и немая и рыдающая обретается в потустороннем мире[255]».

САГА

Сага является богиней истории и повествования. Имя ее производится от saga, segja, повествовать, имя ее палат Сёкквабек (от sökk, sokkvi, бездна, пучина; sökkva, тонуть, глотать), напоминая тем самым о захватывающем потоке повествования. Дословно Сёкквабекк означает погружение, ручей.

Как царь разума Один добыл для человечества напиток поэзии. Рассказ об этом дошел до нас не в самой древней форме. В обыкновенной для античности иносказательной манере описывается приготовление этого вдохновляющего напитка, зелья, меда или пива, который, находясь у гномов и великанов, остается земным, и только Один претворяет его в вдохновение. В качестве бога войны он действует летом и тогда же ищет своей награды; однако дар поэзии добыть нелегко: Гунмёд долго уклоняется от его объятий; однако, испив напитка, он взлетает на орлиных крыльях вдохновения.

Толкование. Сложности этого мифа содержатся в самом начале; хотя вполне очевидно, что оно связано с приготовлением напитка[256]. Квасира создают из слюны асов и ванов. Духи воздуха и воды ваны предоставили водянистую компоненту, в то время как асы дали вдохновение. Это также следует из повествования о Гейрхильд, которой Один во время приготовления напитка дал своей Слюны в качестве закваски; в итоге получилось великолепное пиво. Итак, Квасир оказывается плодом, а кровь его — суслом. Он умер пропитанный собственной пресной мудростью. Убившие Квасира и выжавшие его кровь гномы в таком случае оказываются теми, кто стоял при давильном прессе. Подслащенный медом напиток Фьялара оказывается тогда поэтическим питьем, суслом. Однако миф на этом не кончается; он описывает приготовление пива, откуда следует, что для этого также использовалось сусло. Имя Гиллинг можно толковать как gilja, разделять, а на норвежском языке словом gil называется сосуд, в котором созревает пиво[257]. Он входит в лодку или сосуд, который переворачивается посреди великого океана или бродильного чана; здесь подразумевается закваска; а раздавленная жерновом женщина, собиравшаяся посмотреть на то место в море, где утонул ее муж, является солодом, или чем-то аналогичным, мелющимся жерновами. Все это было бы, наверное, очевидно, если бы мы только знали, как в старину приготовляли мунгат[258], было ли такое пиво смешано с суслом и медом. Суттунг (возможно, от Суптунг) кажется родственным английскому sup, глоток, напоминая тем самым о склонности великаньего племени к питью; в то время как его дочь Гуннлёд представляет сам напиток. Имя ее составлено из gunnr (англосаксон. guth), война, и lada, приглашать; то есть то, что приглашает к войне или битве; или жидкость, приглашающая скальда превзойти все препятствия в своем мастерстве. Сосуд Одхрерир (то, что двигает разум) описывает воздействие зелья. То же самое можно сказать о двух других сосудах — Бодн (приглашение) и Сон (раскаяние или искупление). Теперь Один выступает как Бёльверк (от йо/, несчастье, трудность, горе, и virka, работать), тот, кто совершает трудные дела. Заставляя жнецов перебить друг друга косами, он являет свою сущность как бога войны; поступая на службу к Бауги, он становится похожим на жнеца, которого по окончании трудового лета награждают песней. Великан Бауги значит склонившийся, но почему Бёльверк нанимается к нему работником, объяснить невозможно. Имя бурава или сверла Рати восходит к rata, находить путь. Хнитбьорг обозначает группу близких, неприступных гор. Этот миф, не лишенный полностью красоты, в той форме, в которой он присутствует в Прозаической Эдде, столь же пресен, как и большинство высокопарных перифраз старой норвежской поэзии. В более поздние времена он неоднократно предоставлял тему для юмористической литературы.

ВИДАР[259]

Видар является сыном Одина и великанши Грид, обитающей в горной пещере и охраняющей спуск к обиталищу вождя великанов, расположенному в недрах горы. Название его жилища Ландвиди (широкая, беспредельная земля), свидетельствует, что он является владыкой густых, непроходимых лесов, властью Одина поднимающихся к вершинам неприступных гор, где никогда не звучал топор, где не ступала нога человека, не раздавались звуки его голоса. Итак, он вполне справедливо носит прозвание Молчаливого. В Видаре воплощена неуничтожимость природы, ее не знающая тлена сила. Тот, кто когда-либо путешествовал по таким лесам или просто воображал себя прошедшим многие мили по этим не знающим предела просторам, не имея тропы, не имея цели, среди чудовищных теней, не мог не исполниться в этом священном сумраке глубоким почтением к возвышенному величию превосходящей человеческий масштаб природы, не мог не ощутить величия идеи, составляющей основу сущности Видара. Это величие природы было знакомо античности, обитавшей, можно сказать, на лоне ее; и мы должны ощущать почтение к древним, не пожелавшим облагораживать идею о бесконечной созидательной силе природы, не сопоставляя ее с человеком. Цветущие поля они обожествляли в лике Фуллы, всю возделанную землю в облике Фригг, поросшие травой горы в виде Сив; беспредельные леса также должны были иметь собственное божество. Вокруг людских жилищ властвует Фрейр и его эльфы. Он кроток и благодетелен, он любит землю и набухающее в ней семя; но Видар молчалив и тих; после Тора он сильнейший среди богов; он не ходит среди людей, имя его редко звучит среди богов, однако он переживет разрушение мира, гибель богов и людей. С Землей Один породил Тора; с Фригг Бальдра; с Ринд Вали; однако рожденный великаншей Видар являет собой связь между вечной созидательной силой материи и духа. Эти боги и эти люди прейдут, одна-ко, ни созидательная сила природы, Видар, ни созидательная сила человека, Хенир, не будут иметь конца.

Толкование. Имя Видара образовано от vidr, лес, пуща. Обитель его, Ландвиди, описывается следующими словами:

Заросло ветвями и высокой травой жилище Видара.

О его кожаном или железном башмаке речь была выше, а саги видят в коже защиту от огня. Посему он без доли опасения предлагал Локи рог с вином на пиру у Эгира; не сможет причинить ему вреда и волк Фенрир, Видар сам разорвет ему пасть. Отсюда он оказывается владыкой железного леса.

В соответствии с произведенной Финном Магнусеном интерпретацией этого мифа Видар представляет собой не что иное, как тайфун или водоворот. То, что подобное толкование не было встречено общим одобрением, не вызовет особого удивления. Гейджер считает это превосходным примером lucus а поп lucendo (лат. «роща называется так потому, что в ней не светит»: классический пример ложной этимологии, основанной на сходстве слов lucus, роща и luceo, светить)[260], в то время как Раск одобряет его, как лучший из известных ему вариантов. Однако Видар не одноног подобно водяному столбу, не просто представить его и в виде обитателя Ландвиди, что «заросло ветвями и высокой травой». В общем, как в данном случае, я просто попытался представить настолько четко, насколько это возможно, то, что по собственному мнению отыскал в Эддах, не имея никакого желания придать больший вес собственному мнению, чем мнениям прочих, или более, чем они того заслуживали.

Когда асы вступили в союз с ванамй[261], или богами воздуха, и приняли их в свое общество, плодородие и изобилие, властвовали на земле. Отец Ньёрд являет собой универсальную питательную силу земли и воды; он правит над ветром и морем, во всяком случае над той его частью, что ближе всего к земле и окружает ее, а, следовательно, и над навигацией и рыбной ловлей. В качестве бога океана и ветра он явным образом выступает в своем браке со Скади, жившей в горах Трюмхейма. Этот миф не требует сложного объяснения, поскольку несложно понять, что он объясняет чередования легких морских бризов и штормовых ветров с гор.

Толкование. Происхождение имени Niördr остается непонятным; за основу принимался глагол паега (питать). Предполагается, что он идентичен германской богине Нертус[262], готская форма имени которой (Nairthus) одинакова для мужского и женского рода[263]. Ньерд обитает в Ноатуне, корабельном месте, то есть на море, от nor, nos (ναύς, navis) корабль, и tun, огороженное место, дом и земля. Скади означает пагубная. Имя ее обители Трюмхейма производится от thrymr, шум, возмущение, напоминая тем самым о штормовых ветрах.

Куда большие сомнения, чем Ньерд, пробуждают его дети, Фрейр и Фрейя, распространяющие плодоносящую силу воздуха по всей земле, принося изобилие и в жилища людей. Фрейр дает плодородие земле, Фрейя — людям. Фрейр правит светлыми эльфами, и их соединенное влияние дает долгую жизнь и процветание. В наиболее возвышенной эддической поэме Поездка Скирнира описывается стремление Фрейра передать свое благословение земле. Земля, принявшая семя, как и Герд, уклоняется от его объятий. Вестник бога Скирнир тщетно обещает деве золотой плод урожая и сулящее изобилие кольцо. Великанская природа, не оплодотворенная еще божественным духом, мешает деве понять блага, которые сулит ей любовь Фрейра; Скирниру приходится производить впечатление на ее разум угрозами: отказав Фрейру, она на всю вечность останется невестой инеистого великана Хримнира и никогда не познает радости плодоношения. Она покоряется Фрейру, и они соединяются в пору, когда в лесах лопаются почки.

Фрейя обитает в Фолькванге; жилище ее между домами людей, которые она наполняет изобилием. Палаты ее носят название Сессрюмнир, просторно-седалищные. Однако влияние ее может оказаться и пагубным; ибо лихорадочная сила любви сражает не меньшее количество жертв, чем меч бога войны. Колесницу Фрейи везут кошки, символизирующие нежность и страсть. Она постоянно тоскует по Оду, опьяняющему удовольствию любви, и имеет от него дочь Хнос, высшее наслаждение. Фрейя плачет золотыми слезами и носит золотые украшения, ибо она прекрасна и обворожительна даже в горе. Фрейя много путешествует по миру, среди детей человеческих она известна во многих обликах и под разными именами. Разнообразно и ее воздействие на умы: один находит в ней священную радость брака, плодом которого являются многочисленные отпрыски; другой же усматривает только лишенное чистоты чувственное удовольствие.

Если ограничиться повествованиями Эдд и не прибегать к представлениям других народов, природа Фрейра и Фрейи оказывается вполне понятной. В качестве бога года Фрейр властвует над солнечным светом и дождями, без которых не произрастет ни одно семя. На скандинавских и родственных им языках Фрейр и Фрейя означают господин и госпожа. Фрейр, в частности, является повелителем мужчин; и Снорри отмечает, что по имени Фрейи знатные женщины зовутся freyior (frur), датск. Fruer, герм. Frauen. Слово freyr (женский род freya) имеет значение плодоносящий или кроткий, радостный, герм. froh. Обе интерпретации восходят к общему корню, присутствующему во многих языках и относящемуся к земному плодородию, веселью, радости и др.; ср. лат. fruor, frumentum.

Фрейр получил власть над светлыми эльфами в начале времен, то есть в начале года (/ ardögum). Скирнир (от skirr, чистый, ясный) является очистителем, приносящим свежий, чистый воздух. Имя Герд (Gerdr) образовано от gera, делать, создавать, как в слове akrgerd, сельское хозяйство. Поскольку она обитает в палатах Гюмира, это указывает тем самым на слово gard, ограда, двор, огороженный участок. В том случае, когда она оказывается соперницей Фригг, это, быть может, указывает на вспаханную плугом землю; однако, когда в Поездке Скирнира Герд описывается как прекрасная девушка с ослепительно белыми руками, образ этот, вне сомнения, восходит к семени, ярко-желтому зерну, столь благодетельному для человека. Она принадлежит к великанскому племени, к земле, пока еще мертвой, но прекрасной и плодоносной. Ее сходство с Церерой очевидно: Geres у quod gerit fruges[264] — лат. «Герера, ибо приносит (gerit) плоды»; старонорв. gera, gerdi; лат. gero, gessi, «несу, принес». Barri или Вагеу представляет собой лес или остров зародышей или почек, от bar, почка, глазок на ветке, крылатое семя. Когда семя обнимает бог плодоношения, оно дает росток; и происходит это с помощью Скирнира. Отец Герд Гюмир символизирует того, кто хранит, копит. Имя ее матери Аурбода указывает на материал, еще не развившееся земное вещество. Фрейр расстался со своим мечом. Это как будто бы указывает на то, что он утратил свою плодотворящую силу: он передал меч Скирниру, однако в мифе не сказано, сохранил ли тот это оружие, и что с ним в итоге стало. Однако в поединке с Бели оружие ему не нужно. Миф в отношении Бели не полон и потому далек от ясности. Можно, однако, отметить, что интерпретаторы считают его братом Герд, о котором она говорит, что боится, чтобы Скирнир не погубил ее брата. Можно также отметить, что в Перебранке Аоки Фрейру приписываются двое слуг, Бюггвир и его жена Бейла. Бюггвира Локи называет мелким, наглым созданием, всегда нашептывающим на ухо Фрейру или ноющим у жернова; еще он говорит, что Бюггвир не способен поделить мясо между мужами и что он прячется в соломе, когда бьются мужчины. О Бейле Локи говорит, что она полна зла, что большей уродки и более грязной потаскухи среди асов не было. Профессор Петерсен считает очевидным, что под Бюггвиром подразумевается мельничный остаток, то есть мякина, а Бейла представляет собой навоз, удобряющий землю и способствующий произрастанию помещенного в нее семени. Профессор Ф. Магнусен видит в Бюггвире и его жене два небольших ложных солнца, прислуживающих Фрейру, солнечному божеству. Корабль Фрейра Скидбладнир, по мнению некоторых, принадлежал Одину или в общем всем богам. Фрейр получил его в древние дни (/ ardögum), то есть в начале года, когда начинается навигация. Его свинья Гуллинбурсти, Золотая Щетинка, вероятно, символизирует собой плодородие земли. С кораблем Фрейра, вне сомнения, связан обычай, прежде бытовавший в некоторых частях Германии, в соответствии с которым в начале весны носили плуг и корабль[265], равным образом являющиеся атрибутами Фрейра как бога сельского хозяйства и процветания. Фрейя возглавляет валькирий и подобно им избирает убитых.

ЭГИР И РАН

Подобно тому как Ньерд является ласковым прибрежным морем, Эгир представляет собой бурный, ярящийся, далекий от берегов океан, тем не менее ладящий с асами; это определяет двойную природу Эгира; являясь великаном, он дружелюбно настроен к асам. Итак, в лицах Мимира, Эгира и Ньерда воплощен весь океан, от его начала до края, где он как благодетельное божество соприкасается с асами, то есть с людьми. Эгира и Хлера обыкновенно считают одним божеством. Эгир посещает асов в Асгарде, где Браги открывает ему те из повествований Эдды Снорри, которые носят название Bragaraedur или Речений Браги (Язык Поэзии в пер. О.А. Смирницкой. — Прим. пер.). Асы нанесли ему ответный визит, обнаружив, что пивной котел его недостаточно велик, и Тор вместе с Тюром, как мы уже видели, доставляет более объемистый от великана Хюмира. После смерти Бальдра асы наносят Эгиру новый визит, в ходе которого является Локи и изливает на них свою досаду. Здесь мы узнаем, что у Эгира двое слуг, Фимавенг (вариант — Фунавенг) и Элдир; что в палатах его вместо огня сверкает яркое золото, и что сам Эгир обносил гостей пивом. Огнем Эгира или Ран или их дочерей скальды иносказательно называли золото.

Толкование. Весь миф достаточно прост и понятен. Эгир — это разбушевавшийся океан, от öga, ужасать, вселять трепет. Имя жены его Ран означает грабеж. На севере принято говорить, что океан кипит и бурлит, что заставляет нас вспоминать котлы Эгира; пенистый напиток носится повсюду, причем в изобилии. Столь же обыкновенно представление об океанских волнах, при самых высоких валах становящихся фосфоресцирующими. Мореходы могут многое рассказать о свечении моря, которое приписывается действию насекомых. То есть слуги Эгира являются хорошими истопниками. Имя Элдир производится от ellda, воспламенять, а Фимавенг означает быстрый, проворный (Funafengr, вероятно, производится от funi, огонь). Имена дочерей Эгира, как мы уже отмечали, обозначают волны. С Эгиром связано представление об ужасе; отсюда и принадлежавший Фафниру Эгисхьялмр (Oegishiâlmr), вселявший ужас во все живое.

Атрибуты Хеймдалля, если они не связаны с образом бдительного стражника, производятся от радуги. Он относится к ванам, поскольку радуга присутствует в небе. Он одновременно и сын Одина, и сверхчеловек. Его матери, девять великанш, представляют собой жидкое, земляное, и с учетом блеска, металлические начала, образовывавшие по тогдашним представлениям радугу. Здесь существенное значение имеет не количество цветов радуги, которое предполагается равным трем, но их облик. Его зовут золотозубым, в связи с красотой радуги, и Нисходящим (.Hallinskeidi), благодаря изогнутой форме.

Толкование. Слово Heimthallr образовано от heimr, мир в смысле земля, и thallr или dalir, древо, покрытое побегами и ветвями. Слово это совпадает с thollr, длинный шест; имя Heimthallr будет поэтому обозначать ось или стержень мира. Неполная радуга, которую северные народы до сих пор называют Veirstolpe (Veirstötte), буквально weather-post; и славянское слово для радуги duga, означают, строго говоря, клепку бочонка[266]. Итак, древние редко видели радугу идеальной формы; однако, иногда она являлась им во всей своей полной красе, подобной широкому мосту, что позволяет понять, почему они называли его Биврёстом, шатким, зыбким путем с земли на небо[267]. Изогнутые очертания позволяли также видеть в радуге рог, один конец которого опирается о Гьёлл (горизонт), а другой о Химинбьёрг (то есть небесные горы), где Хеймдалль поднимал свой Гьяллархорн, ибо сказано,

Рано вверх по Биврёсту взбежал сын Ульврун, могучий горнист Химинбьёрга.

Число матерей Хеймдалля (9) обозначает не что иное, как его святость. Число дочерей Эгира также было равно девяти. Хеймдалль нисшел к людям под именем Рига[268], и потому все людское племя именуется детьми Хеймдалля. В основе тяжбы между Хеймдаллем и Локи за Брисингамен как будто бы лежит представление о том, что пламя и радуга состязаются между собой в красоте цвета.

Из произведенной нами попытки истолковать мифологию народов Скандинавии следует, что боги их являлись всего лишь образными выражениями стихий природы и свойств человеческой натуры. Все здесь наделено смыслом, и тем не менее нет ничего такого, что лежало бы за пределами опыта наших предков или было бы несовместимо с той манерой, в которой реальность была доступна их восприятию. Небо и земля представляют собой две ведущих идеи, из которых следуют остальные; между ними обеими полегают море и воздух. Гром и радуга представляют собой два наиболее заметных природных явления, привлекавших внимание человечества в первую очередь. Древнего скандинава окружали нагие покрытые снегами горы, перед которыми вставали высокие холмы и беспредельные леса, но жилище его находилось посреди плодородных земель.

Домашнее изобилие и довольство и кровавая война вне дома — такими были его земные желания. Зачем же удивляться тому, что он воображал себя окруженным божественными существами, наделявшими его всей необходимой мудростью? Однако его восприятие мира все же связывалось с его интеллектуальной и нравственной природой. Связь эта являлась настолько тесной, что она кажется нераздельной даже в самом языке, и мы повсюду встречаемся с доказательствами того, что Древность достигала истинных высот духа. Один является владыкой не только всего физического мира, он как король правит и в мире интеллектуальном. Хеймдалль не только воплощает в себе радугу, но в то же время является благодетельным подателем божественной заботы. Тор не просто изображение грома, но и образец силы и отваги. Видар не просто владыка безграничного леса, он также и выражает саму неподкупность. Бальдр не только бог лета, кроме того, он еще и благо, и благочестие. Тюр не просто бог войны, он — бог чести и славы. Фрейр и Фрейя не просто дарователи плодов, они в то же время олицетворяют оплодотворяющую, цветущую и освящающую, беспредельную любовь в груди человека. Даже Локи не только бог огня, он также и исток всего зла и отец лжи. Отсюда возникает и множество имен и эпитетов (всегда имеющих смысл, хотя мы нередко не состоянии понять его), прилагающихся к богам; они описывают их природу и характеры с различных точек зрения. Локи, например, деятельный, острый на язык, хитрый, изобретательный, проницательный, мошенник, злой; Бальдр — белый (светлый), добрый; Хеймдалль — святой, белый; Тор — большой, сильный, не блистающий острым умом, но добродушный при всей своей силе, и т. д. и т. п. В соответствии с описанием Один старый, почтенный, длиннобородый, одноглазый, всемогущий, мудрый, добрый, суровый и свирепый; старонорвежский язык рассказывал обо всех его деяниях и проявлениях на небе и земле куда больше, чем можно теперь извлечь из всех россказней, написанных на наследовавших ему языках.

ГИБЕЛЬ И ВОЗОБНОВЛЕНИЕ МИРА

Люди, чья мысль возносилась к существам более высоким, чем небо и земля, вполне естественным образом верили в прекращение существования этих небес й неба. Прежде чем появились боги, существовали высшие силы, давшие жизнь своим дыханием всему творению. И силы эти способны уничтожить собственное творение, хотя самая благородная его часть не должна прейти, оставаясь столь же неуничтожимой, как и они сами. К таковой идее приводит само раздумье над сутью природы. Кругообращение в меньшем масштабе повторяется в масштабе крупном; смена светлого дня темной ночью повторяется в смене лета зимой, и оба эти процесса предвещают гибель и возобновление всей природы. Настоящее время или век похоже на все прочие, и потому, как все прочие, должно погибнуть; но как возобновляется год, так придет и новое время. В мифе о гибели Бальдра, завершающемся рождением Вали, идея Рагнарёка настолько очевидна, что оба этих события невозможно представить вне связи друг с другом. Смерть лета предвещает собой гибель богов, начинающуюся с великой и суровой зимы (fimbulvetr). Вся природа возмутится тогда от осенних бурь, начнутся снегопады, ударит мороз, подземный огонь заворочается в своих узах, землю наполнят сражения. Силы тьмы соединятся с наднебесными духами, огонь и вода опустошат весь мир. Сотворенные прежде солнце и луна будут поглощены преследователями-волками. Но возникнет новая земля, появится новое людское племя, новое солнце загорится в небе. О луне в будущем веке ничего не говорится, потому что ночи больше не будет. Благороднейшие из богов вернутся в своей безукоризненной чистоте и радости. Существовавшая дотоле природа истребится вместе с Одином, однако Видар и Вали останутся в живых, незнающая гибели природа существует и цветет, как и вечно обновляющийся год. Бальдр и Хёд будут жить в мире, прекратится борьба между летом и зимой, светом и тьмой. Тор более не громыхает в небе, однако сила и отвага его осталась в мире вместе с Моди и Магни. Исчезла Фрейя со своими чувственными удовольствиями, но Хенир, вечное восприимчивое начало, продолжает действовать в новом племени людей. Прежде населявшие землю создания теперь обитают на небе. И как прежде, земля вновь и вновь порождала героев, чтобы избранные из них собрались в Валгалле, чтобы продолжить, пока длится век этой земли, лучшие из земных занятий; однако и в здешней жизни есть нечто более высокое, чем сменяющие друг друга мир и война; посему война прекратится после разразившейся в природе великой битвы, и все боги соберутся в Гимли, обители мира и невинности. Над чертогом этим распростерто будет новое небо, с которого благие хранители эльфы будут приглядывать за человечеством, как было и в прежние времена. Даже гномы и великаны перестанут нарушать мир. И Могущественный снизойдет свыше и сядет на престоле суда; настанет вечное разделение между добрыми и злыми, прежде смешанными друг с другом. Вечная награда будет ждать тогда добрых, вечное мучение выпадет на долю злых. Далее же не прозревает ничей взор.

Толкование. Рагнарёк, тьма или сумерки богов (от regin, род. п. мн. ч. ragna, лат. deus, potestas, бог, власть и röckr, сумерки, тьма). Волки, которые погонятся за солнцем и луной, конечно же, иносказательно обозначают солнечные затмения. Солнечный волк также толковался как ложное солнце[269]. Орел Эдгир, петух Фьялар и два других петуха не являются персонажами только Рагнарёка, они соответствуют предшествующему состоянию мира. Истолковать их смысл невозможно. Неясно и какие два брата поселятся в Виндхейме: некоторые считают, что это будут Тор и Бальдр. Гимли — это ясное, чистое небо; Видблайн и Андланг означают безграничный эфир; Окольнир — теплоту (дословно нехолод). Доселе холод был участью великанов, но теперь они получат свою долю тепла; на это указывает и имя Бримир (от brimi, огонь). Настронд образован от слова ш, труп, и потому означает — берег трупов. Слид (Slidr) переводится как медлительный или пагубный; Нидхёгг — змей тьмы или зависти. Представление о том, что вся природа ожидает избавления от существующего положения и возобновления или возвышения ее увядших сил, глубоко впечатано в людской разум; оно известно также Востоку и в различных, но, в сущности, одинаковых формах проявляет себя среди нескольких народов.

ПРИЛОЖЕНИЕ

ПЕСНЬ О ГРОТТИ

К изложенному необходимо добавить рассказ о также относящейся к области Нордической мифологии прославленной Песне о Гротти или Мельничной Песне, присутствующей во всех манускриптах Сэмундовой Эдды за исключением пергамента, хранящегося в Королевской Библиотеке Копенгагена.

Конунг Фроди (Frothi) посетил шведского конунга Фьолнира и купил там двух рослых и сильных рабынь — Фенью и Менью. В это время в Дании нашли два жернова, настолько больших, что никто не мог сдвинуть их с места. Жернова оказались такими, что могли смолоть все, что только пожелает мелющий. Мельницу эту звали Гротти. Отдал мельницу Фроди некий Хенгикьяптр (отвисшая челюсть). Конунг приставил рабынь к жерновам и приказал им молоть золото, мир и процветание для него, давая им времени для отдыха или сна не дольше, чем между двумя криками кукушки или между началом и концом ее песни. Рассказывают, что тогда они спели песнь, зовущуюся Гроттасавнгр, и прежде, чем их увели от жерновов, намололи выступившее против Фроди войско; ибо в ту же ночь явился морской конунг по имени Мисинг, убивший Фроди и взявший огромную добычу. Мисинг забрал с собой и мельницу Гротти вместе с Феньей и Меньей и приказал им молоть соль. В полночь они спросили, хватит ли ему соли? Он приказал им продолжать. Едва девы смололи еще немного, корабль утонул. На месте его остался водоворот в океане, где вода проливается в глазок жернова^а море от намолотой соли сделалось соленым.

Профессор Петерсен[270] полагает, что миф повествует о мирном возделывании земли и даруемом им благосостоянии, однако процветание рождает вожделение и войну. Эпизод с солью является позднейшей вставкой, ибо в конце песни сказано, что один из жерновов раскололся, пока мололи для Фроди.

ТРИ ВАЖНЫХ ЯЗЫЧЕСКИХ ПРАЗДНИКА[271]

В языческое время ежегодно отмечались три великих праздника, во время которых производились жертвоприношения богам. Первый отмечался в новогодие, что можно заключить из существования «материнской ночи», получившей свое название оттого, что в ней рождался новый год. Месяц, начинавшийся тогда в первое новолуние, носил название Юл (Juletungel), а по совершавшемуся тогда жертвоприношению назывался Тораблот (Torablot)[272]. Даже в наше время пора эта носит название Торсманад. Не только в Швеции, но и в Норвегии и Дании конунги и ярлы собирались в торсманад на священные собрания. Богатые землевладельцы готовили к Юлу пиво для друзей и родственников; а бедняки, не имевшие богатых родственников, устраивали в складчину пиры, на которых пили хополь (общее пиво). По сему поводу приносились жертвы богам ради процветания в наступающем году: Одину для успеха в войне и Фрейру ради доброго урожая. Забивали самых разных животных, однако основной жертвой служила свинья, особым образом посвященная Фрейру, так как считалось, что это животное научило людей вспахивать землю. Раскормленную свинью украшали; существовал обычай давать над священной свиньей обет о свершении великого деяния до следующего праздника Юла (Yulamöt). Последующий месяц был посвящен пиршествам, телесным упражнениям и игрищам, отчего и получил название skämtemaaad (веселый месяц).

Вторым великим праздником считался праздник середины зимы, отмечавшийся в первое новолуние после месяца Юла в честь Гёа или Гоа (Göa или Goa). Богиня эта ведала плодородием земли и считалась дочерью Тора. Поэтому во многих местах, услышав гром, люди говорят: Гоа проходит. В ее честь месяц февраль носил название Гойеманад (Göjemanad). В более позднее время жертвоприношение это получило название Дисаблот, когда поклонение знаменитой королеве Дисе, память о которой до сих пор сохранилась в преданиях шведов, едва не вытеснило почитание Фригг и Гоа на этом празднике. О королеве Дисе обыкновенно рассказывают следующее.

Когда в далекие языческие времена на Севере правил король Фрейр, а по другим источникам король Сигтруд, после долгого мира население настолько умножилось, что однажды в начале зимы оказалось, что собранный к осени урожай уже съеден. Тогда король созвал весь народ на собрание, чтобы найти средство от беды, и было решено, что всех старых, больных, искалеченных и ленивых надо убить и принести в жертву Одину. Когда один из советников короля, которого звали Сюстин, возвратился к себе домой в Уппланд, дочь его Диса спросила его о том, что произошло; и поскольку была она во всем мудра и справедлива, он обо всем рассказал ей. Услышав это, она сказала, что может дать лучший совет, и удивилась тому, что среди стольких людей нашлось столь немного мудрости. Слова ее в итоге дошли до короля, который был разгневан такой самоуверенностью и заявил, что сумеет положить конец подобному остроумию. Он пообещал вызвать ее на свой совет, но при условии, что она не придет к нему пешком и не приедет на конской спине, ни в телеге, ни под парусом, ни одетой и ни раздетой, ни в году и ни в месяце, ни ночью, ни днем, ни на растущей луне, ни на ущербной. Затруднившаяся с выполнением этого приказа Диса обратилась за советом к богине Фригг и отправилась к королю следующим образом. Она запрягла в сани двоих молодых людей, возле саней приказала вести козу; одной ногой она стояла на санях, а другой на козе, сама же оделась в сеть. Таким образом, она явилась к королю не пешком и не верхом, не на телеге и не под парусом, не одетой и не раздетой. Прибыла она не в текущем году и не в месяце, но за три дня до Юла, в один из дней солнцестояния, которые не считались принадлежащими к году, но были к нему как бы дополнением, а потому не принадлежали ни к одному месяцу. Явилась она не на растущей и не на убывающей луне, но в полнолуние; не днем и не ночью, а в сумерках. Подивившись подобной мудрости, король приказал, чтобы девушку привели к нему, и был настолько восхищен ее беседой, красотой и умом, что сделал своей королевой. Следуя совету Дисы, он разделил народ на две части, одну из которых по жребию снабдил оружием, охотничьими снастями, зерном на один посев и отправил в необитаемые северные края — поселиться там и возделывать землю. Королева эта дала много других мудрых советов, послуживших благу страны; король и народ любили ее и почитали, и столь ценили люди ее мудрость, что на зимнем жертвоприношении много трудных дел выносилось на ее суждение, почему и сам праздник получил имя Дисаблот или Дисатинг, о чем напоминает теперь великая зимняя ярмарка в Упсале.

Приведенную выше сагу толковали по-разному. В соответствии с мнением некоторых Диса представила королю значение и необходимость сельского хозяйства; сама она, не одетая и не раздетая, символизирует землю ранней весной, когда трава повсюду только начинает пробиваться, но еще не покрывает землю зеленым ковром; ветви еще только покрываются зеленым облачком, лишь предвещающим пышное летнее одеяние. Путешествовать ни в санях, ни в повозке не слишком удобно; но земледельцу надо следить за временами года, за изменениями и влиянием солнца и луны, за погодой, за известными исстари знаками и признаками, ведение которых унаследовано им от предков. Третий великий праздник ежегодно отмечался в начале весны ради процветания и побед на суше и на море, а более всего ради успеха в морских набегах или vikingafärder, в которых был теперь готов принять участие почти каждый рожденный свободным мужчина. На празднике этом в основном призывали Одина.

РЯБИНА, ИЛИ ГОРНЫЙ КЛЕН[273],

В соответствии с суеверием, восходящим к языческим временам, рябина, или горный клен[274], обладает великими оккультными достоинствами. Считалось, что сделанный из нее посох предохраняет от чар. В древние времена люди изготовляли из рябины отдельные детали своих кораблей, полагая, что это может защитить их от насланных богиней Ран бурь. Источником суеверия стала услуга, оказанная этим деревом Тору[275].

О МЕСТАХ ПОКЛОНЕНИЯ[276]

В честь богов во многих местах Скандинавских стран были воздвигнуты просторные и великолепные храмы, возле которых находились группы камней или алтари, использовавшиеся для жертвоприношений. Такой языческий алтарь носил название horg, а обслуживавшие его жрецы кменовались horgabrudar. Возле каждого хорга или храма находилась священная роща или отдельное дерево, на которое вешались жертвоприношения. Считалось, что подобные деревья способны оказывать великую помощь при исцелении болезней. Даже в наше время к некоторым деревьям относятся с суеверным почтением, особенно к липе и тем из деревьев, в которых обнаруживаются «эльфовы отверстия», образованные двумя сросшимися ветвями. Их иногда срубают для использования в продиктованных суеверием целях. Часто сквозь эти отверстия протаскивали рожениц, испытывавших затруднения в родах, отчего иные из них расставались с жизнью; суеверные родственники уносили больных детей в лес, чтобы протащить их сквозь подобное отверстие.

Возле каждой священной рощи располагался ключ или источник, в котором омывали жертвоприношения.

О ВЕДОВСТВЕ И ЧАРОДЕЙСТВЕ[277]

Кроме обыкновенных жрецов, скандинавские народы прибегали к помощи мудрых мужчин и женщин или прорицателей. Основными формами колдовства являлись сейд (seidr) и галдр (galdr); хотя, возможно, существовала и третья разновидность, поскольку пророчицы (völur), пророки (vitkar) и сейдотворцы (seidberendr) различаются между собой и восходят к различным источникам. Слово «галдр» является производным от gala, петь[278], и умение это заключалось в произведении сверхъестественного эффекта с помощью особых песен или путем вырезания некоторых рун. Занятие это, возможно, не являлось преступным, поскольку существовала и такая разновидность колдунов, как мейнгалдр (от mein, вред и т. п.), прибегавших к услугам злых сил. Гроа пела над камнем, попавшим в лоб Тора, Оддрун — над Боргни, когда последняя никак не могла родить. Особенную разновидность галдров представляли валгалдеры, пробуждавшие мертвецов и заставлявшие их говорить, чтобы узнать из их уст волю судьбы. Такая способность приписывается Одину, который сидел под повешенным и уговорил его заговорить, или спускался в потусторонний мир, разбудил усопшую валу и заставил ее пророчествовать. Нам известно также, что ХардгреЙе (Hardgrepe) вырезал песни на древе и приказывал положить их под язык трупа, чтобы тот поднялся и заговорил[279]. Хильд своей песней пробудила павших воинов Хёгни и Хедина, чтобы те смогли вернуться к битве[280]. В качестве примера таких песен можно вспомнить ту, которой Хервор пробудил Ангантюра, и так называемую молитву Буслы и стих Серпы[281].

Сейд в соответствии с мнением некоторых состоял в разновидности кипячения (от stoda, кипятить), хотя в оригинальных источниках нет непосредственного указания на этот процесс[282]. Асы научились этому способу колдовства от Фрейи; он считался недостойным мужчины и практиковался только женщинами: однако мы тем не менее имеем дело с мужчинами-сейдами. Сейд и галдр практиковал и сам Один. Женщина-сейд восседала на высоком престоле с четырьмя столпами. Любые перемены в природе, например гашение огня, умиротворение моря, укрощение ветра, пробуждение усопших, похоже, считались прерогативой галдра, в то время как сейд позволял определить участь человека и проконтролировать будущее; с помощью срйда можно было причинить другим несчастья и болезни, забрать у кого-то силу и ра^ум и передать другому, устроить бурю и т. д. Поскольку сейд считался злым делом, мужчины считали его недостойным себя, и мужчин-сейдов преследовали и сжигали. Женщина-сейд за деньги делала мужчин стойкими к железу.

Наиболее замечательной разновидностью женщин-сейдов были так называемые валы или вёльвы. Мы находим их присутствующими при рождении детей, где они, похоже, замещают норн. Свое знание они получали с помощью сейда, ночью, когда все в доме спят, а утром изрекали свои оракулы; они также получали внезапное озарение из пения определенных песен, без которых колдовство не могло совершиться. Подобные женщины встречаются по всему Северу. Их приглашал глава семьи, и они являлись — одетыми в особого рода облачения, иногда со значительной свитой, например в обществе пятнадцати юношей и пятнадцати девушек. За свои пророчества они получали деньги, золотые кольца и прочие драгоценности. Иногда их приходилось принуждать к пророчеству. Приведенное ниже старинное описание такой валы, переходившей от собрания к собранию, предсказывая судьбу, способно дать наилучшее представление о таких женщинах и их делах.

Торбьерг зимой посещала собрания по приглашению тех, кто желал определить свою судьбу или характер будущего года. К приему ее готовились самым тщательным образом. Поставили высокое сиденье с набитой пером подушкой. Навстречу ей послали человека. Она прибыла вечером, одетая в перевязанное ремешками синее платье, до края подола усеянное камнями; на шее ее было ожерелье из стеклянных бусин, на голове капюшон из шкуры черного ягненка, отороченный белой кошачьей шкуркой; в руке ее был посох, набалдашник которого был сделан из меди и украшен камнями; тело ее охватывал пояс из сухого дерева (knöske), с которого свисала сумка с ее колдовским прибором; ноги ее покрывали грубые башмаки из телячьей кожи с длинными шнурками и оловянными пуговицами; на руках ее были перчатки из кошачьей шкурки, сшитые внутрь мягким белым мехом. Все почтительно приветствовали ее; сам хозяин подвел ее за руку к сиденью. В первый день она не изрекла никакого пророчества, только провела ночь под кровом. Вечером следующего дня она поднялась на высокое сиденье, приказала женщинам разместиться возле нее и спеть известные песни, что и сделали они чистыми и сильными голосами. Потом она пророчествовала о наступающем годе, после чего все приблизились и стали задавать ей подобающие случаю вопросы, на которые получали ясные ответы[283].

Кроме галдра и сейда, вне сомнения, существовали и другие виды колдовства. В частности, считалось, что финны умеют вызывать бурю и отводить глаза своим врагам, так что камни, которые они бросали на пути, превращались в высокие горы, а снежки разливались реками. Возможно, искусства эти следует считать более древними, чем знание асов. Начальствовавший над датскими кораблями Одде умел без корабля пересечь океан, заклинаниями навлечь бурю на врагов и так отвести их взгляд, что мечи данов казались им испускающими лучи и сверкающими как огонь. Гудрун настолько зачаровала зрение воинов Ярмерика, что они повернули мечи друг на друга. Прочие, подобно Гунхольм и Хильдигер, умели волшебными песнями притупить края мечей. Колдуны и ведьмы могли подобно Хартгребе принимать различные обличья, делаться большими и маленькими, уродливыми или симпатичными; а также придавать себе вид кита или другого животного, как колдун, которого Харальд Блатанд послал в Исландию, и ведьма, которая, чтобы убить конунга Фроди, превратилась в моржиху, а своих сыновей превратила в моржат. С помощью приготовленных из змей яств любого человека можно было наделить силой, мудростью и успехом на поле брани. Приворотные зелья и зелья забвения использовались, чтобы забыть прежнюю любовь и добиться новой. Тот напиток, который Гримхильд дала Гудрун, состоял из спиртного, ледяной воды и крови; к питью этому были подмешаны различные могущественные (злотворные) компоненты, такие, как сок различных деревьев, желуди, сажа, внутренности убитых и отварная печень свиньи, способствующая уменьшению ненависти. На рог с этим зельем были нанесены руны.

Считалось, что колдуны умеют пользоваться помощью различных животных: так обретение способности понимать птичьи голоса понималось как источник великих открытий. Существенное значение в этом отношении имела ворона, так же обстояло дело и с вороном, о чем свидетельствуют птицы Одина Хугин и Мунин. Кошка также упоминается как особая любимица колдунов. Рассказывают, что у искусного исландского мага Торольфа Скегге было никак не меньше двадцати крупных черных котов, которые при необходимости дружно выступали на защиту своего хозяина и отважно защищали его, доставив немало хлопот восемнадцати мужчинам.

Пример hamhlaup, или способности принимать различные обличья, нам дает сам Один, который мог изменять свою внешность (hamr), и в виде птицы, рыбы или другого животного переноситься в далекие края; о том же свидетельствуют и соколиные оперенья богинь (valshamr, fiathrhamr), которые они могли на время предоставлять другим богам, и конечно же лебединые перья валькирий. Аналогичным образом считалось, что люди могут магическими средствами приобретать волчий облик, который можно было оставить только в определенное время. Некоторые верили в то, что надев на голову волшебную шляпу или капюшон (dularkufl, hulidshplmr), они могут сделать себя невидимыми или неузнаваемыми для других[284], или с помощью определенных искусств изменить облик окружающей страны. Обо всем этом неоднократно упоминается в сагах. Ведьма Льот собиралась изменить облик страны в чужих глазах, подняв ногу над головой, сделав несколько шагов назад и поглядев между ногами, однако потерпела в этом неудачу, поскольку враждебная сторона заметила ее первой. Сван, желая скрыть другого, окутывала его голову козьей шкурой и говорила: «Да будут туман и страсть и великие чудеса тем, кто будет искать тебя». Человек приобретал freskr, то есть способность видеть спрятавшегося колдуна, поглядев в кольцо, образованное упертой в левый бок рукой другого человека. Чрезвычайное воздействие приписывалось даже взгляду, иногда благое, как было со Сванхильдой, когда лошади могли затоптать ее, или с Сигурдом, удерживавшим своим острым взглядом на расстоянии самых свирепых псов; иногда злотворное. Нейтрализовать и то и другое можно было, набросив на голову мешок, благодаря чему колдун терял свою силу. Об одном из них рассказывают, что в мешке оказалась дырка, и колдун своим взглядом погубил целое поле. Отсюда пошло верование в сглаз. Колдуньи и злые демоны (uvaettir), как Хюррокин, ездили на волках, пользуясь в качестве поводьев змеями. Подобного рода поездки происходили обыкновенно по ночам, и герои преследовали и убивали порождения мрака. В старинном повествовании о подобного рода погоне сказано, что тролль ехал на посохе; однако о собраниях ведьм и колдунов на горах, — Блакулле в Швеции, Тромсе в Норвегии, Гекле в Исландии, Блоксберге на севере Германии, о которых так много рассказывается в средневековых легендах в наших источниках, мы не найдем никаких сведений: суеверие это возникло с введением христианства или после него.

Особый род колдовства носил название «высиживания» (utiseta, от sitja üti); при исполнении его сидели ночью и посредством неизвестных ныне магических процедур, чаще всего связанных с «галдером», вызывали троллей или усопших, чтобы расспросить их.

В более сказочных сагах содержатся упоминания о разнообразных суевериях, например о деревянной фигуре, оживленной с помощью «галдера» и посланной в Исландию, чтобы убить Торлейва Ярласкьялда; о вызывании волшебной непогоды с помощью потрясания особым мешком (vedrbelgr), из которого вырывалась буря; о веровании в то, что некоторые мужчины каждую девятую ночь становятся женщинами; и что мужчина, положив особую траву под голову женщины, может добиться ее любви; что человека можно заклинаниями приморозить к месту, так что он не сможет с него сдвинуться; что существуют выпряденные эльфами плащи, с помощью которых можно проверить верность женщин и чистоту девиц, и т. п. и т. д. Некоторые из таких верований могли действительно существовать на Севере, хотя многие из них, вне сомнения, являются поздними выдумками.

Чары можно было также наложить и на одежду, — чтобы сделать ее обладателя неуязвимым или чтобы причинить ему раны и смерть. О вожде Торирё Собаке рассказывают, что финны сшили для него несколько кафтанов из оленьей шкуры, наложив на нее заклятия, благодаря которым ни одно оружие не могло пробить или прорезать их; в битве при Стикластаде один из этих кафтанов защитил Торира от меча св. Олава, когда король нанес удар в плечо своему врагу. Рассказывают, что Харальд Хаконсон, ярл Оркнеев, погиб, надев зачарованный наряд, изготовленный его собственной матерью и сестрой, которые намеревались использовать этот костюм против сводного брата Харальда, Пал Ярла. Иногда заколдовывали и мечи, чтобы их обладателям была дарована победа в бою, и чтобы нанесенные ими раны исцелялись только после того, как их проглаживали «камнем жизни» (lifsteinn). Чтобы такие мечи не теряли своего воздействия, принимались особые меры: например, знаменитый меч Скёвнунг, извлеченный из могильного кургана Хрольва Краки, нельзя было обнажать в присутствии женщин, солнце не должно было освещать его рукоять, чтобы он не утратил некоторой доли своей силы.

Наиболее эффективный и возвышенный способ желания зла другому носил название nid (вражда) и заключался в постановке шестанит (nith) от reisa nid. Процесс этот описывался Саксоном, рассказывающим, как шест вражды был воздвигнут против Эйрика Красноречивого: «Голову коня, принесенного в жертву богам, насадили на шест, раскрыв челюсти деревянными палками. Это подтверждают и саги. Когда Эгиль Скаллагримссон собрался объявить ниду норвежскому королю Эйрику Кровавая Секира и королеве Гуннхильде в Норвегии, он взял посох из орехового дерева, поднялся на горную вершину, с которой были видны внутренние области страны, и, насадив конскую голову на шест, изрек следующее проклятие: «Здесь воздвигаю я шест вражды, и обращаю свой «нит» против короля Эйрика и королевы Гуннхильды, поворачивая при этом голову в сторону страны. Я обращаю свой «нит» также против ландветтиров, обитающих в этой земле, чтобы они скитались, не зная дома или пристанища, пока не изгонят короля Эйрика и королеву Гуннхильду из страны»». После этого он вонзил шест в щель между камнями и вырезал на нем руны с тем же проклятием[285]. Точно соответствуют этому законы Ульвлиота[286], согласно которым нельзя было подплывать к берегу, обращая к нему раскрывшее пасть изображение на носу корабля, чтобы не испугать этим ландветтиров, божеств-хранителей земли. Их других повествований нам известно, что на грудь убитого коня ставили вырезанную из дерева человеческую голову. Другую разновидность «нита» совершали с помощью рун, которые должны были каким-либо образом подействовать на врага или его имущество: для этого чародей вырезал руны на дереве, мазал их кровью, произносил над ними галдр, обходил их противосолонь и бросал в море, пожелав, чтобы волны вынесли дощечку туда, где находится предмет его проклятия.

Но как заклятия могли принести другим несчастья и неприятности, так можно было добрыми пожеланиями принести другим удачу и счастье; считалось, что удача отца может распространиться и на жизнь сына, удача щедрых и добрых предков на последующие поколения, а конунг или предводитель способен передать свою удачу другим. Так, об Одине рассказывают, что он благословлял своих людей на битву, возлагая на них руки; об ОлавеТрюггвасоне говорят, что он передал свое счастье Хальвреду и прочим; об исландце Хёскульде Далаколссене рассказывают, что перед смертью он передал своему сыну кольцо вместе с удачей своей и родни; а Свенд Твескьяег (Tveskiaeg), образовавший торговое общество с Ванхелдс-Роу, передал своему сыну часть своего благополучия.

КРАТКОЕ ИЗЛОЖЕНИЕ ГЕРМАНСКОЙ[287] МИФОЛОГИИ

Германцы не получили от предков своей Эдды, и ни один из писателей старины не потрудился собрать остатки германского язычества. Ранние немецкие авторы, принадлежавшие к римской школе и оторванные ото всех воспоминаний об отечестве, напротив, старались не сохранить языческие предания, но изгладить сам след своей древней веры[288]. Поэтому существенная доля древних германских мифов оказалась безвозвратно утраченной, и я обращаюсь к уцелевшим источникам, отчасти представляемым письменными документами, — отчасти — никогда не останавливающимся потоком живых преданий и обычаев. Литературные памятники, сколь далеко ни заходили бы они в прошлое, оказываются фрагментарными и неполными, в то время как существующие обряды висят на нити, связывающей их с древностью[289].

Итак, основными источниками сведений о германской мифологии являются:

I. Народные повествования (былины);

II. Суеверия и древние обряды, в которых присутствуют следы языческих мифов, религиозных идей и способов поклонения богам.

Народные повествования подразделяются на три группы:

I. Героические предания (Heldensagen).

II. Народные предания (Volkssagen);

III. Народные сказки (Märchen).

Присущие им общие элементы — прослеживающиеся только в христианские времена, — сохраняют существенную долю языческих воззрений, что подтверждается тем, что многие из персонажей этих преданий, вне сомнения, относятся к области язычества, то есть гномы, водяные и так далее, в которых нет недостатка в любой вере, которая, подобно германской, обладает представлением о личностных богах[290].

Основными источниками германских героических преданий являются несколько поэм, передававшихся, начиная с восьмого, десятого, но в основном с двенадцатого по пятнадцатое столетие. Поэмы эти основаны, как было достаточно убедительно доказано, на народных песнях, собранных, отредактированных и составленных в единое целое в основном профессиональными певцами. Герои, основные действующие лица повествования, должно быть, некогда были богами или героями, и ушедшие глубокими корнями в народную почву сказания о них дошли до нас сквозь христианские времена в измененной и искаженной форме. Подобное предположение более чем справедливо в отношении великого германского героического предания — повести о Зигфриде и Нибелунгах, поскольку песнь о нем даже в языческие времена была широко известна на Севере[291].

Если в героических преданиях мифологический материал, в частности тот, который составляет основу повествования, часто оказывается замаскированным, в народных преданиях (Volkssagen) он нередко проступает более очевидным образом. Последним термином мы называем те повествования, которые в огромном количестве и удивительном согласии между собой распространены по всей Германии и рассказывающие о скалах, горах, озерах и других объектах. Собирательство этих еще хранимых простым людом преданий после произведенного братьями Гримм издания Deutsche Sagen достигло значительного прогресса. Конечно, среди подобных повествований многие не затрагивают избранную нами тему; некоторые из них представляют собой неясные исторические воспоминания, другие обязаны своим происхождением этимологическим интерпретациям, даже изваяниям и резьбе, которые народ пытался объяснить на собственный лад; в то время как другие явным образом возникли в христианские времена или являются плодом литературного вымысла. Тем не менее, среди них присутствует значительное количество таких, которые были созданы в древние времена, и германская мифология до сих пор надеется получить некий доход с народных преданий, поскольку те из них, с которыми мы уже знакомы, предлагают изобилие мифологического материала, без которого наши познания в области германского язычества претерпели бы существенный ущерб[292].

Народные сказки (Volksmärchen), обыкновенно не знающие ни имен персонажей, ни времени и места действия, содержат, касательно предмета нашего исследования, в основном мифы, вырванные из первоначальной взаимосвязи и представленные в видоизмененной причудливой форме. Живое воображение, соединение первоначально не связанных друг с другом повествований, адаптация к тому времени, в котором они пересказываются и к меняющимся вкусам слушающей молодежи, передача от одного человека к другому настолько маскируют и искажают мифические элементы народных сказок, что истинная сущность их, в отношении, во всяком случае, к мифологии, становится почти неразличимой[293].

Однако народные предания и народные сказки в конце концов в большей своей части являются зависимыми источниками, способными приобрести любую заметную ценность только в сочетании с более достоверными повествованиями. Еще более несамостоятельный источник представляют собой суеверия, до сих пор бытующие среди сельского населения, значительная часть которых, по моему мнению, не имеет никакой связи с германской мифологией; хотя в последнее время проявилась тенденция считать каждое собрание народных суеверий, представлений и словоупотреблений вкладом в нее[294].

Среди суеверий следует учитывать заговоры или заклинания и произносимые клятвы, часто произносимые при соблюдении особых обрядов и словесных формул для исцеления от болезней или их предотвращения, отчасти сохраняющиеся среди простого народа, отчасти обнаруживаемые в документах[295]. По большей части они рифмованы и ритмичны и обыкновенно заканчиваются призыванием Бога Отца, Христа и святых. В начальной части их нередко звучат эпические нотки, а средняя часть отведена словам, способным подействовать на предмет заклинания. То, что многие из таких форм восходят к языческим временам, следует из того обстоятельства, что ими призывают бесспорно языческие по своему характеру сущности[296].

Другим открытым для нас источником являются немецкие манеры и обряды. Поскольку всякий народ стремится соблюдать прежние обычаи даже в том случае, когда предмет их перестает являться понятным, сохранились — или только недавно впали в забвение — многие обычаи, возникновение которых восходит к языческим временам, хотя связь с ними может оказаться либо забытой, либо настолько смешанной с понятиями христианства, что становится едва узнаваемой. Такое наблюдение особенно применимо по отношению к народным развлечениям и шествиям, происходящим в определенное время в различных частях страны. Мероприятия эти, часто совпадающие с христианскими праздниками, не обязательно находятся в связи с ними; по каковой причине многие из них можно считать пережитками языческих обычаев и празднеств. То, что дело действительно обстоит подобным образом, следует из того, что многие из этих праздников, например зажигания огня, во время обращения в христианство находились под запретом как языческие, и также обретаются среди языческого наследия других народов. Однако мы не знаем, с какими из божеств были связаны эти обычаи и в чью честь были учреждены эти праздники. Для некоторых первоначальный предмет удается установить с некоторой степенью достоверности; однако по большей части он так и остается неизвестным. Следует также отметить, что к германским обрядам примешивались славянские и кельтские[297].

По этому поводу Гримм[298] пишет:

«Иудейская и христианская доктрина начала проникать в языческие верования, языческие фантазии и суеверия, которым приходилось занимать всякое место, не занятое новой верой. Иногда христианские воззрения являются облаченными в языческие одежды, и язычество принимает облик христианства. (Примером этому может служить старинное тюрингское языческое заклинание, приведенное в данной книге выше, в статье о Бальдре. — Примеч. Б. Тopna.)

Как богиня Остара (Eastre) преобразовалась в идею времени, так Хеллия (Hel) сделалась воплощением времени. Древние эльфы и великаны преобразились в ангелов и бесов, но старые предания сохранились. Воден, Тор, Тюр сделались злокозненными, дьявольскими созданиями, и традиционные торжественные ежегодные шествия преобразились в сходки буйных фанатиков, от которых люди в ужасе отворачивались, хотя прежде они стремились поучаствовать в них.

Еще более удивительно то, что на Деву Марию были перенесены некоторые благие предания, касающиеся Хольд и Фрувы, норн и валькирий. Насколько восхитительны эти рассказы о Марии, какая другая поэзия способна сравниться с ними! С благими качествами язычества соединено для нас ощущение высшей святости, окружающей эту женщину. Имя Марии носят цветы и растения, изображения Марии носят в процессиях и помещают на лесных деревьях, в точности так, как это делали язычники; Богородица Мария, прядильщица, как добрая дева помогает всякому, кто призовет ее. Однако Мария не одна. И в греческих и в латинских церквях ее окружают сонмы святых, занимающих место богов второго и третьего класса, героев и мудрых жен языческой поры и наполняющих сердце, поскольку они становятся посредниками между человеком и высшим проявлением суровейшего Божества. Среди святых мужского и женского пола также существуют многочисленные деления, и те случаи, в которых они могут помочь, распределены между ними словно обязанности и должности… Героя, победившего дракона, сменили Архангел Михаил и Святой Георгий, языческая гора Сигберг была передана Михаилу; так во Франции из Mons Martis (горы Марса) получилась Mons mart у гит (Гора мучеников или Монмартр). Стоит отметить, что у осетин Марсов день сделался днем Св. Георгия, а день Венеры стал днем Марии. Вместо Одина и Фрейи теперь пьют за св. Иоанна и св. Гертруду.

В то время, когда религию скандинавов даже в том виде, в котором она дошла до нас, можно рассматривать как взаимосвязанное целое, в изолированных фрагментах германской мифологии можно усмотреть всего лишь руины некогда существовавшего здания, для восстановления которого не хватает всего лишь общего плана. Однако таковой план нам в существенной мере может предоставить Нордическая мифология, поскольку многие из германских руин превосходно согласуются с ней. Посему мы можем с уверенностью заключить, что религия германцев, если бы она дошла до нас в той же Сохранности, что и скандинавская, в целом подчинялась бы той же самой схеме, и потому нам вполне позволительно воспользоваться последней в качестве единственного способа размещения известных нам изолированных фрагментов[299].

Хотя сходство языков и обычаев свидетельствует в пользу тесного родства между германской и скандинавской мифологиями, предположение о совершенной идентичности обеих религий все-таки следует считать абсолютно недопустимым; тем более что единственный оригинальный источник по германскому язычеству, Мерзебургское стихотворение[300], при всем небольшом количестве заключенной в нем информации обнаруживает ряд заметных отличий от северной религиозной системы[301].

Естественным образом возникает вопрос о том, каким образом почитание Одина могло распространиться на значительную часть Германии и Нидерландов? Павел Диакон (Paulus Diaconus) (De Gestis Langobard, i, 8) сообщает нам о том, что Бодана почитали за бога все германские племена. Иона (Jonas) из Боббио («Vita St. Columbani», в Act. Bened., sec. 2, p. 26) упоминает о наполненном пивом сосуде, использовавшемся в качестве жертвоприношения Водану у свевов (аламаннов) на Констанцском озере (Lake of Constance)[302]. Отсюда можно с достаточной степенью обоснованности заключить, что почитание этого бога было распространено среди племен, которые согласно собственным преданиям и другим историческим заметкам перемещались с севера на юг[303]. Неясно, считали ли Бодана верховным божеством все германские божества, поскольку следов его почитания не сохранилось среди баварцев; к тому же название четвертого дня недели в честь этого бога характерно в основном на севере Германии и отсутствует в верхненемецком диалекте[304].

Вот что говорит Снорри о путешествии Одина от Танаиса к месту последнего поселения в Швеции: «Страна к востоку от Танаиса (Танаксвиля) в Азии зовется Асахейм; и главный город (борг) в этой стране звался Асгард. В этой стране жил вождь по имени Один (Водан), и существовало великое место жертвоприношений (offersted), и др.[305] В то время римские полководцы триумфально шествовали по всему миру, покоряя народ за народом; однако Один, будучи провидцем и обладая магической силой, знал, что его потомство займет северную половину мира. Оставив править в Асгарде своих братьев Вили и Be, сам он вместе с diar[306] и большим количеством людей направился на запад в Гардарики[307], после чего повернул на юг в Саксленд[308]. У него было много сыновей, и, подчинив себе внушительное по размерам королевство в Саксленде, Один оставил сыновей оборонять страну. После этого он отправился на север и поселился на острове, носящем название Оденсе на Фьоне[309]. Однако когда Один узнал, что есть хорошие земли к востоку от королевства Гюльви, он отправился туда, и Гюльви заключил с ним договор… Один поселился у озера Малар, в месте, теперь носящем название Сигтуна. Там он построил большой храм…..

Почитание Тунаэра или Донара, северного Тора, среди германцев может быть установлено лишь по нижнегерманской формуле отречения[310] и названию пятого дня недели[311].

Прямых упоминаний о боге Зио, идентичном скандинавскому Тю (Тюру), нигде не сохранилось, однако его право на присутствие в общем списке богов установлено в соответствии с тем, что ему был посвящен третий день недели[312]. Имя его, похоже, сохраняется в ряде топонимов на юге Германии.

Бальдр фигурирует в Мерзебургском заклинании под именем Фол (Phol).

Фризский бог Фосити (Fosite) по всей видимости соответствует скандинавскому Форсети. О нем сообщается, что в честь его был воздвигнут храм на Гельголанде, прежде называвшемся Фоситесланд. На острове находился источник, из которого можно было набирать воду, лишь пребывая в полном молчании. Никто не мог коснуться также посвященных богу животных, которых разводили на острове, да и ко всему прочему тоже. Св. Вилиброрд однажды весной крестил троих фризов и убил трех животных в пищу себе и своим спутникам, едва не заплатив жизнью за осквернение святыни, за каковое деяние, по мнению язычников, преступника настигала быстрая смерть или безумие[313]. Как сообщает Адам Бременский, в позднее время пираты считали остров священным[314].

Кроме упомянутых выше пяти богов, упоминаются и три богини: Фригг, жена Бодана, которую Павел Диакон (i. 8) называет именем Фреа (Frea)[315]. В Мерзебургском стихотворении ее зовут Фруа или Фрийя (Frua или Friia), она считается там сестрой Воллы, то есть скандинавской Фуллы. Шестой день недели назван или в ее честь, или по имени скандинавской богини Фрейи[316], которую германцы, вероятно, называли Фроува. Третьей является богиня Хлудана, которую Торлациус (Torlacius) отождествляет с Хлодюн[317].

О боге Саксноте нам не известно ничего, кроме имени, упомянутого в недавно процитированной формуле отречения. В генеалогии королей Эссекса Сеакснет (Seaxneât) выступает в качестве сына Водена[318].

Полагаясь на свидетельство древних поэм, Тацит называет общим предком германских народов возникшего от земли героя или бога Туиско[319], у сына которого Манна было трое сыновей, давших свои имена трем племенам: ингевонам, обитавшим ближе всего к океану; герминонам, жившим посредине; и истевонам[320].

Вообще говоря, большей частью наших знаний о германском язычестве мы обязаны нескольким запретам, содержащимся в решениях соборов или объявленных судами. Из подобных источников наибольшую важность представляет Indiculus Superstitionum et Paganarium, находящийся в конце Капитулярия Карломана (743РХ), содержащемся в ватиканском манускрипте № 577, где приведен перечень языческих обрядов, запрещенных Лестинским (Lestines, Liptinae) собором в диоцезе Камбрай. В манускрипте этому перечислению предшествует уже приведенная формула отречения.

Хотя Indiculus часто публиковался, мы помещаем его в своей работе, учитывая всю важность этого источника для германской мифологии.

INDICULUS SUPERSTITIONUM ET PAGANIARUM

i De Sacrilegio ad Sepulchra Mortuorum. ii De Sacrilegio super Defunctos, id est Dadsisas. iii De Spurcalibus in Februario. iv De Casulis, id est Fanis. v De Sacrilegiis per Ecclesias. vi De Sacris Silvarum, quae Nimidas vocant. vii De his quae faciunt super petras. viii DeSacris Mercurii vel Jovis (Wodan or Thor), ix De Sacrificio quod fit alicui Sanctorum, x De Phylacteriis et Ligaturis. xi De Fontibus Sacrificiorum. xii De Incantationibus. xiii De Auguriis vel avium vel equorum, vel bovum stercore, vel stemutatione. xiv De Divinis vel Sortilegis. xv De Igne fricato de ligno, id est nod fyr. xvi De Cerebro Animalium. xvii De Observatione pagana in foco vel in inchoatione rei alicuius. xviii De Incertis Locis, quae colunt pro Sacris. xix De Petendo quod boni vocant Sanctae Mariae. xx De Feriis, quae faciunt Jovi vel Mercurio. xxi De Lunae defectione, quod dicunt Vinceluna. xxii De Tempestatibus et Cornibus et Cocleis. xxiii De Sulcis circa Villas, xxiv De Pagano Cursu, quem Frias (Vrias, Grim) nominant, scissis pannis vel calceis. xxv De eo quod sibi sanctos fingunt quoslibet mortuos. xxvi De Simulacro de consparsa farina, xxvdi De Simulacris de pannis factis, xxviii De Simulacro quod per campos portant. xx ix De Lignets Pedibus vel Manibus pagano ritu. xxx De eo quod credunt, quia Feminae lunam commendent, quod possint corda hominum tollere juxta paganos.

МАЛЫЙ УКАЗАТЕЛЬ СУЕВЕРИЙ И ЯЗЫЧЕСКИХ ПЕРЕЖИТКОВ

1. О святотатстве по отношению к захоронениям мертвых. 2. О святотатстве над усопшими, именуемом Dadsisas. 3.0 февральских осквернениях. 4.0 кущах, то есть священных местах. 5. О святотатстве в церкви. 6. О священных рощах, которые называют Nimidas. 7. О тех, кто совершает обряды над камнями. 8. О святилищах Меркурия или Юпитера (Бодана или Тора). 9. О жертвоприношении кому-либо из святых. 10. Об амулетах и лигатурах. 11. О жертвоприношениях у источников. 12. О заклинаниях. 13. О предсказаниях либо по птицам, либо по лошадям, либо по бычьему навозу, либо по чиханию. 14.0 прорицаниях или пророчествах. 15. Об огне, добытом трением из дерева, то есть о том, что именуют nod fyr. 16. О мозгах животных. 17. О языческом почитании очага либо при начинании какого-нибудь дела. 18. О местах, которые неверно почитают за святыню. 19. О прошении того, что относят к милости Святой Марии. 20. О праздниках, которые посвящают Юпитеру либо Меркурию. 21. Об убывании Луны, которое называют Vinceluna. 22. О погоде, о воронах и об улитках. 23. О бороздах, проводимых около поместий. 24. О языческом шествии, именуемом Frias (Vrias у Гримма. — Примеч. автора), в рваных лохмотьях или башмаках. 25. О том, как представляют святыми каких-нибудь умерших. 26. Об изображении из окропленной муки. 27. Об изображениях, сделанных из лохмотьев. 28. Об изображении, которое возят по полям. 29. О языческом ритуале деревянных ног или рук. 30. О том, что верят, будто женщины препоручены Луне, и это может увлечь сердца людей, как полагают язычники[321].

Из германских народных преданий и сказок можно получить достаточно отчетливое представление о природе великанов и гномов, населяющих мир тевтонской фантазии. Как в скандинавских верованиях великаны обитают в горах, так и германская традиция называет местом их жительства горы и пещеры. Целые невысокие горы, песчаные дюны или острова образовались из земли, просыпанной девами-великаншами из фартуков при сооружении плотины или насыпи. Каменные россыпи и разбросанные по стране огромные камни, присутствие которых люди не могли объяснить иначе, также являются остатками их древних построек, или же песчинками, вытряхнутыми из башмаков. На таких камнях нередко обнаруживаются отпечатки их пальцев или же других частей тела. Другие предания рассказывают нам о превращенных в камень великанах, некоторые скалы получили прозвание великаньих дубинок[322]. Пролившаяся на землю кровь великанов, например Имира, часто служит причиной образования болот и топей.

В Германии также существуют следы представления бурных явлений природы в качестве великанов. Сохранилось предание, в котором Фасолта призывают для предотвращения бури[323]; в другой призывают властителя бури Мермеута. Великан Фасолт часто фигурирует в средневековой германской поэзии[324]; он являлся братом Экке, божества потопов и волн[325]. О Мермеуте нам ничего, кроме самого имени, не известно.

В германских народных сказках дьявол часто заступает место великанов. Подобно им он обитает в скалах[326], бросает огромные камни, на которых часто остаются отпечатки его пальцев или других частей тела[327], вызывает образование болот и топей или живет на них[328], вызывает вихри[329]. В соответствии с общим преданием с дьяволом часто заключаются сделки, согласно которым он должен за короткое время построить церковь, дом, амбар, насыпь, мост и тому подобное; однако завершению сооружения препятствует спасение души, служащей предметом сделки посредством какой-нибудь уловки. Например, заставляют петуха пропеть, потому что, подобно боящимся дневного света великанам и гномам, дьявол также теряет свою силу с рассветом. Перехитренный и обманутый дьявол являет удивительное сходство с великанами, также обладавшими колоссальной силой, но не знавшими, каким образом можно извлечь из нее выгоду, и потому всегда оказывавшимися побежденными в конфликте с богами и героями[330].

В то время как предания и сказки Германии обнаруживают существенную однородность, верованиям в гномов присуще заметное разнообразие; хотя ни одна из прочих ветвей германского народного повествования не обнаруживает подобной смеси с воззрениями соседствовавших с германцами кельтов и славян. Смешение германских и чуждых элементов становится особенно удивительным при сравнении германских и кельтских рассказов об эльфах, между которыми обнаруживается сильное сходство, которое едва ли можно объяснить сходством исходного материала вне зависимости от всякого взаимного общения[331].

В соответствии с преданием гномы Германии, как и те, что согласно Эддам населяют Скандинавию, обитают в глубинах земли, особенно в скальных пещерах. Там они живут как люди, добывают руды, занимаются кузнечным делом и собирают сокровища. Жизнь их носит миролюбивый и спокойный характер, их называют тихим (добрым) народом, и поскольку живут они потаенно, им приписывают обладание особой (tarn) чертовой шапочкой или мантией[332] или плащом из тумана, с помощью которого они могут сделать себя невидимыми. По этой же самой причине они особенно активны по ночам[333].

В общем, гномы являются персонификацией скрытых созидательных сил, благодаря которым происходят ежегодные перемены в природе. Идея эта естественным образом возникает при рассмотрении названных в Эддах имен гномов и связанных с ними мифов. Имена эти по большей части обозначают или род деятельности, или конкретные природные феномены, такие, как фазы луны, ветер и др.[334]

Деятельность гномов, которую народное предание символически понимает как кузнечное дело, следует понимать как происходящую на уровне элементов или космоса. В особенности это приложимо к собиранию ими плодов земных недр. Нередко мы обнаруживаем также, что гномы оказывают помощь людям в сельских трудах, в собирании урожая, заготовке сена и так далее, что попросту является искажением представления о том, что своей деятельностью они содействуют росту и созреванию земных плодов. Предание явно ошибочно изображает гномов в подобных случаях вороватыми, крадущими урожай с полей или собирающими для себя провеянное зерно; однако возможно, что подобные повествования означают, что людей, обижающих эти благие создания, ждут неприятности[335].

Те же самые элементалы, которые управляют земными плодами, также оказывают свое воздействие на благосостояние живых существ. Широко известно и распространено предание о том, что гномы способны своим дыханием, прикосновением и даже взглядом наслать болезнь и даже смерть на человека и зверя. То, что они способны наводить, они же способны и исцелять. Насылающий мор Аполлон в то же время является богом-целителем. Подобным образом и гномам приписывается знание целительных свойств камней и растений. В народных сказках мы находим их исцеляющими от болезней и смерти; обладая способностью наслать порчу на скот, они часто способны и взять животных под свое покровительство. Считается, что гномы также заботятся о брошенных и лишенных защиты детях, а в героических преданиях они фигурируют в качестве наставников[336]. В то же самое время не следует отрицать, что предание куда более часто представляет их в противоположном виде, рассказывая о похищении ими детей, вместо которых они оставляют матерям подменышей: «dickkopfs» или «kielkropfs». Создания эти всегда уродливы, болезненны, невзирая на прожорливость, всегда остаются тощими, и, кроме всего прочего, склонны к проказам и проделкам. Однако подобное представление является всего лишь искажением оригинала, на что указывает то, что когда подменыша забирают, мать всегда находит свое собственное дитя целым, здоровым и улыбающимся, словно бы проснувшимся от глубокого сна. Выходит, ребенку было очень хорошо под опекой гномов, которые сами утверждают, что похищенные ими дети пользуются у них лучшим уходом, чем у собственных родителей. Избавив это верование от мифологической одежды, мы поймем, что гномы вполне обоснованно могли ведать исцелением больных и слабых детей[337].

Искажением древних верований можно считать и рассказы о том, что женщин часто приглашают быть повитухами у жен гномов; хотя существование подобных преданий может являться свидетельством близкого и дружественного отношения их к человеку. Однако если перевернуть эту историю и предположить, что гномицы присутствуют при рождении человека, мы получим дополнение к эддическому преданию: норны, появляющиеся при рождении детей, принадлежали к племени гномов. Более того, предания совершенно определенным образом объявляют, что гномы заботятся о продолжении и преуспеянии человеческих родов. Дары гномов способствуют увеличению рода, за утратой их следует упадок семьи; ибо это свидетельствует об отсутствии надлежащего уважения к этим благодетельным существам, что и заставляет их убрать свою защиту. Гнев гномов, если его пробудить, заканчивается уничтожением племени обидчика[338].

Мы сделали здесь попытку выделить из многочисленных преданий о гномах те их характеристики, которые предполагают их благородную природу, полагая при этом, что христианство могло в такой же мере очернить эти создания, как и высших богов. В то же время вполне вероятно, что природа гномов даже в языческие времена могла иметь в себе нечто шаловливое и проказливое, что нередко отмечается в преданиях[339].

Среди злых выходок гномов особенно заслуживает внимания одна: они заманивают к себе юных девиц и оставляют у себя, тем самым напоминая великанов, которые в соответствии с обеими Эддами стремятся завладеть богинями. Если сослужить им службу, гномов можно просить о награде[340], их можно принудить к этому; однако, покорившись, они становятся верными слугами и помогают героям в их соперничестве с великанами, природными врагами которых они как будто являются, хотя иногда выступают с ними в союзе[341].

Народное предание описывает гномов как язычников, хотя и наделяет их властью только над некрещеными детьми. Оно позволяет нам понять, что верование это относится к древним временам, когда сообщает, что гномы более не живут там, где жили прежде. Они ушли оттуда, отогнанные звоном церковных колоколов, ненавистным для этих язычников звуком, или же потому, что люди сделались злыми и стали досаждать им, то есть не испытывали того уважения, как в языческие времена. Однако вера в них была безвредной и вполне могла сосуществовать с христианством, что следует из преданий, в которых гномы наделены христианским мироощущением и надеждой на спасение[342].

Многочисленные пассажи англосаксонских и древнесаксонских авторов делают более понятным скандинавское восприятие норн. В англо-саксонской поэзии Вирд явным образом занимает место Урд (Urdr), старшей из норн, как богини судьбы, посещающей человека, находящегося на пороге смерти; а из Codex Exoniensis[343] мы узнаем, что влияние норн в определении судьбы человека символически выражается как тканье паутины, в то время когда мойры и парки считаются прядильщицами. В качестве богини смерти персонифицирует Вурт и поэт Хелианда, по словам которого она присутствует при последнем часе жизни человека[344].

В Германии мы имеем дело не только с германскими преданиями о мудрых решительницах судеб, присутствующих при рождении ребенка, но и с кельтскими фейри, о которых говорят, что в качестве духов-хранителей они парят над смертными, являясь одновременно в количестве трех, семи или тринадцати. И те и другие приглядывают за новорожденными детьми, предсказывают их судьбу и оделяют их своими дарами, однако среди них обыкновенно оказывается одна злая. Их приглашают в качестве благодетелей, отводят за столом тщательно подготовленное почетное место. Как и норны, они являются прядильщицами[345].

Теперь необходимо установить, сохранили ли германцы след веры в валькирий. Англосаксонское слово waelcyrige (waelcyrie) является эквивалентом necis arbiter (лат. «повелитель насильственной смерти»), Беллоны, Алекто, Эриннии, Тисифоны; мн. ч. vaelcyrian служит эквивалентом слов парки, veneficae (лат. «чародейки»); англосаксонские поэты пользуются как именами существительными Хильд и Гуд, соответствующими именам двух северных валькирий, Hildr и Gunnr (cp. hildry pugna, лат. «сражение»; gunnr, proelium, bellum, лат. «битва, война»). В первом Мерзебургском заклинании говорится о девицах, или idisi, из которых «некоторые надевали колодки, другие останавливали войско, некоторые искали бондов», то есть исполняли функции, имеющие отношение к войне[346]; а следовательно, их можно считать валькириями[347].

Следует также ответить суеверие, в некоторых отношениях сходное с верой в валькирий, хотя в основном содержащее странную смесь бессмысленных, ничем не примечательных историй. Мы имеем в виду веру в ведьм и их ночные собрания.

Вера в магию, в злых волшебников и чародеев, способных с помощью определенных искусств наносить вред своим собратьям[348] — поднимать бури, губить семя в земле, вызывать заболевания людей и животных, — восходит к глубокой древности. Она присутствует на востоке и среди греков и римлян; она была присуща германцам и славянам во времена их язычества независимо от римлян. В ней нечего искать, кроме того, что находится на поверхности, то есть той низшей ступени религиозного чувства, которая видит в событиях, происшедших от неизвестных причин, действие сверхъестественного, произведенное, возможно, и людьми с помощью заклинаний, трав и даже злого взгляда, и способна существовать одновременно с развитием религии, а потому может сохраняться долгое время после введения христианства, а отчасти и до сего дня. Даже в языческие времена, вне сомнения, существовала вера в то, что владеющие соответствующими искусствами волшебницы в определенное время встречаются в им самим известных местах, чтобы обсудить собственное искусство и способы его применения, чтобы сделать магические отвары из трав, и для прочих злых целей. Волшебник вследствие своих оккультных познаний и превосходства над большинством человеческих существ становился как бы в стороне от них и часто питал враждебные чувства к толпе, а, следовательно, ощущал стремление к контакту с теми, кто разделял подобные познания. Следует, однако, признать, что точек соприкосновения оказывается слишком немного, чтобы оправдать стремление увидеть исток верования германцев в собрания ведьм в старинных языческих праздниках и сборищах. К тому же зачем стараться найти историческую основу для верования, в основе своей коренящегося в нечистом и путаном суеверном страхе, пытающемся отыскать сверхъестественное там, где его не существует? То, что местом таких сборищ часто являлись горы, вероятно, объясняется тем обстоятельством, что они являлись местом жертвоприношений наших предков, и естественно было приписать собрания ведьм к уже известным местностям[349]. Равным образом считалось естественным, что ведьмы попадают на место своего сборища, передвигаясь по воздуху каким-нибудь необычным способом — на метле, козле[350], вилах и прочей утвари[351].

Коротко коснувшись богов, великанов, гномов и так далее, мы должны рассмотреть теперь ряд подчиненных созданий, связанных с определенными местностями, обитающими в воде, лесах и перелесках, в полях и домах, и часто вступающих в контакт с человеком[352].

Общим обозначением демона женского пола являлось слово minne, первоначально, вне сомнения, обозначавшее женщину. Слово это используется для обозначения водяниц и лешачих[353].

Для обозначения духов как мужского, так и женского пола использовалось слово Holde, чаще всего входящее в составные слова, такие, как brunnenholden, wasserholden (духи источников и вод). Как таковые bergholden или waldholden (горные или лесные хольды) отсутствуют, однако гномов величают уменьшительным словом хольдехен (holdechen). Исходное значение слова — добрый дух, в то время как злые духи именуются унхольдами (unholds)[354].

Название Билвиц (записывается как Bilwiz, а также Pilwiz, Pilewis, Bulwechs) окутано покровом темноты. Существует также форма женского рода Bulwecbsin. Она обозначает доброе и ласковое существо и может в соответствии с Гримом[355] быть передано как aequum seiens, aequus, bonus (лат. «знающий благоприятное, благоприятный, добрый»); или кельтским bilbheith, bilbhith (от bil, добрый, мягкий, и bheith или bhith, существо). Каждое из толкований свидетельствует о том, что слово это первоначально являлось именем нарицательным, однако связанные с ним предания настолько неясны и различны, что едва ли могут относиться к конкретному виду духов-спрайтов. Билвиц стреляет как эльф, на голове его лохматая, спутанная шевелюра[356].

В более позднее время народное верование утратило старинное благородное представление об этом сверхъестественном создании, как случилось в отношении Холлы и Берхты, сохранив память только о враждебной стороне его характера. Поэтому он выступает как дух-мучитель, любитель путать волосы и бороды, обламывать колосья, чаще в женском образе — злой волшебницы или ведьмы. Предание о нем особенно присуще Восточной Германии, Баварии, Франконии, Войгтланду и Силезии. В Войгтланде вера в bilsenили bilverschnitters, или жнецов, сохранилась до сей поры. Это злые люди, самым неправедным образом досаждающие своим соседям: в полночь они выходят нагими на поле только что созревшего зерна, привязав серп к ноге и повторяя колдовские заклинания. Зерно с той части поля, по которой они прошлись своим серпом, само прилетит к ним в амбар. Или они проходят по полям, привязав к ногам крохотные серпы, и срезают соломинки, полагая, что таким образом завладеют половиной того, что дает это поле[357].

Следует также упомянуть шрата или гиратца (Schrat or Schratz). Из глоссариев древневерхненемецкого языка, переводящих scratun как pilosi, лат. «волосатые», и waltschrate как сатир, следует, что такое имя носил дух леса.

В народных преданиях фигурирует создание, носящее имя Юдель (Jüdel), пристающее к детям и домашней живности. Если дети начинают смеяться во сне, ворочаться и открывать глаза, говорят, что Юдель играет с ними. Проникнув в комнату роженицы, он повредит новорожденному ребенку. Чтобы предотвратить это, соломинку из тюфяка женщины вешают над дверью, тогда ни Юдель, ни дух не могут туда войти. Если Юдель никак не оставляет детей в покое, ему необходимо дать какую-нибудь игрушку, способную занять его. Для этого лучше не торгуясь купить новый горшочек; налить в него воды из детской ванночки и поставить на печку. Через несколько дней Юдель выплещет всю воду. Люди также подвешивают на нитке выдутые яйца, содержимое которых было употреблено в пищу ребенку или матери, чтобы Юдель играл с ними, а не с ребенком. Если корова ночью мычит, значит, с ней играет Юдель[358]. Но что представляют собой Winseln? Рассказывают, что мертвецов следует класть головой на восток, чтобы их не испугал приходящий с запада винсельн[359].

Из нескольких разновидностей местных природных духов главными являются духи воды или никсы[360]. Внешне они напоминают человека, но несколько меньше ростом. В соответствии с некоторыми преданиями у никса уши с прорезями, кроме того, его можно узнать по ногам, которые он не любит показывать. В соответствии с другими преданиями нике или имеет человеческое тело с рыбьим хвостом, или же полностью схожа с рыбой. Одеваются они как люди, но водяницу всегда можно узнать по мокрому подолу платья или краю фартука. Рассказывают также, что никсы бывают или нагими, или покрытыми водорослями[361].

Подобно гномам, водяные очень любят танцевать, их иногда видят танцующими среди волн или же выходящими на сушу, чтобы поплясать в обществе людей. Кроме того, они любят музыку и пение. Поэтому из глубин озер нередко исходят сладостные завораживающие мелодии, иногда доносится пение нике. Водяным приписывается чрезвычайная мудрость, которая позволяет им предсказывать будущее[362]. Рассказывают, что водяницы прядут. Подъем или опускание уровня воды некоторых источников и водоемов — конечно же, вызывавшиеся никсами, — позволяли окрестным жителям судить о том, будет ли лето урожайным или наоборот. За оказанием почестей водяным во время засухи следовал дождь[363], любое вторжение в их священный домен каралось грозой и бурей[364]. Они также благотворно воздействуют на увеличение поголовья скота. У водяных есть собственные стада, которые иногда выходят на сушу и смешиваются со стадами людей, даруя им плодородие[365].

Предание также утверждает, что влияние этих существ распространяется на жизнь и здоровье людей. Поэтому никсы приходят на помощь роженицам[366], в то время как в случае гномов ситуация становится обратной. Присутствие нике на свадьбе дарует процветание невесте; также новорожденные, как утверждают, приходят из прудов и ручьев; хотя в то же время говорится, что никсы крадут детей и заменяют подменышами. Существуют также предания о молодильных источниках (Jungbrunnen), возвращающих юность старикам[367].

Утверждают, что водяные скупы и кровожадны. Однако характеристики эти в большей мере относятся к водяным, чем к водяницам, которые обыкновенно держатся мягче и даже вступают во всегда оказывающиеся неудачными браки с людьми. Водяные похищают юных девиц и держат их у себя, а над женщинами стараются учинить насилие.

Водяной не потерпит, чтобы кто-нибудь из праздного интереса силой вломился в его жилище, дабы обследовать его или уменьшить его протяженность. Собранные для акведука камни он непременно разбросает; тем, кто попытается измерить глубину озера, будет грозить; часто он терпеть не может рыбаков, а отважные пловцы нередко платят жизнями за проявленное нахальство. Если водяному оказать услугу, он заплатит за нее — но не больше, чем с него причитается, хотя иногда и отвешивает щедрой мерой; за свои собственные покупки он может долго торговаться, выжимая какой-нибудь грош, или же умеет расплатиться старой, дырявой монетой. Он жесток даже к своей родне. Девиц-водяниц, задержавшихся на танцах дольше положенного или вторгшихся в его владения, он убивает без пощады: знаком такого деяния является кровяной фонтан, вдруг брызнувший вверх из озера. Многие предания утверждают, что водяной затягивает свои жертвы на дно сетью и убивает их; что дух реки требует ежегодного жертвоприношения, и т. д.[368]

Процитированный выше отрывок из Григория Турского явным образом свидетельствует о поклонении водяным духам. Запреты соборов против выполнения любых языческих обрядов у источников и особенным образом запрещающие разжигать там костры, вне сомнения, связаны с водяными. В позднехристианское время отмечены некоторые следы жертвоприношений демонам вод. Даже в настоящее время в Гессене существует обычай на второй день Пасхи отправляться к пещере на Мейснере[369] и набирать воду из расположенного там источника, оставляя в качестве приношения цветы[370]. Возле Лувайна (Louvain) находятся три источника, котрые считаются целебными. На севере существует обычай бросать в водопады остатки еды[371].

Сельские духи не могли играть в религии германцев такой роли, как водяные, иначе почитание их оставило бы более заметный след в преданиях. Народное предание Оснабрюкка рассказывает нам о Тремсемуттер, которая расхаживает по полям и пугает детей. В Брунсвике ее называют Корнвейб (Зерновой женой). Когда детей посылают за васильками, они не осмеливаются заходить глубоко в поле и рассказывают друг другу о Зерновой жене, которая крадет маленьких детей. В Альтмарке и Бранденбурге ее называют Роггенмёхме (Roggenmöbme)[372], и плачущих детей утихомиривают такими словами: «Тихо, ты, а то придет Роггенмёхме с длинными черными сиськами и стащит тебя!» По другим источникам: «…с длинными железными сиськами…» Ее также называют Рокенмёр, потому что, подобно Хольде и Берхте, она любит наказать ленивую девицу, к Крещению не освободившую свою прялку (Rocken) от невыпряденой кудели. Дети, которых она приложила к своей черной груди, быстро умирают. В Марке детей пугают Эрбсенмухме (Erbsenmubmef)[373], чтобы они не объедались горохом на поле. В Нидерландах известна Длинная Женщина, которая ходит по полям и обрывает торчащие колоски. В языческие времена этот сельский или полевой дух, вне сомнения, являлся дружелюбным существом, которому приписывали влияние на рост и вызревание зерна[374].

В наиболее старых источниках упоминаются духи, населявшие леса, в настоящее время известные как вальдлёйте (Waldleute, лесной народ), хольцлёйте (Holzleute, древесный народ), моослёйте (Moosleute, моховой народ), вильделёйте (Wilde Leute, дикий народ)[375]. Предание явно отличает лесной народ от гномов, приписывая им более высокий рост, однако могут сообщить об этих духах немного, помимо того, что те дружелюбны к человеку, часто одалживают у людей хлеб и домашнюю утварь, за что расплачиваются[376], однако теперь они настолько разочарованы порочностью мира, что удалились от него. Предания о них обнаруживают тесное сходство с преданиями о гномах, о лесных женах, кроме того, рассказывают, что они имеют привычку заманивать и красть детей[377].

В Заале рассказывают о Бушгроссмуттер (Busch gro s smutt er, кустарниковой бабке) и ее моссфройляйн (Moosfräulein, девицах-моховицах). Кустарниковая бабка напоминает собой языческое божество, властвующее над лесным народом, поскольку приношения делались именно ей. Лесные жены охотно являются, когда люди пекут хлеб, и просят испечь для них каравай в полжернова, который следует оставить в назначенном месте. Впоследствии они расплачиваются за хлеб или приносят пахарю буханку собственной работы, которую оставляют в борозде или кладут на плуг, и очень сердятся в том случае, если к их хлебу относятся с пренебрежением. Иногда Лесная жена является с поломанной тачкой и просит починить ее. Потом она, как Берхта, расплачивается щепками, которые падают, превращаясь в золото; а вязальщицам они дарят никогда не кончающийся клубок. Если переломить ствол деревца, так, чтобы кора лопнула, Лесная Жена умрет. Крестьянке, которая дала грудь верещащему лесному дитяти, мать младенца дала кусок коры, на котором он лежал. Женщина отломила кусочек коры и положила в свою вязанку, а придя домой, обнаружила, что он превратился в золото[378].

Подобно гномам, Лесные жены недовольны нынешним положением дел. Вдобавок к уже упомянутым причинам у них есть и собственные поводы для недовольства. Времена, говорят они, недобрые, поскольку люди считают клецки в горшке и буханки в печи, и потому, что они проминают пальцами хлеб[379] и кладут в него тмин. Отсюда их совет:

С дерева кору не срывай, снов не пересказывай, хлеб пальцами не проминай, тмина в хлеб не клади, и Господь поможет тебе в нужде.

Лесная жена, отведавшая свежеиспеченную буханку, убежала в лес, громко крича:

Они испекли для меня тминный хлеб, горе будет дому сему!

И процветание крестьянина скоро пошло на ущерб, в итоге он впал в крайнюю бедность[380].

Крохотные Лесные человечки, работавшие на мельнице, испугавшись, убежали, после того как работники мельника оставили им одежду и башмаки. Похоже, что эти создания опасались того, что, приняв одежду, они нарушат отношения, существующие между ними и людьми. Однако домашние духи руководствуются другими принципами[381].

Теперь перейдем к другой разновидности подчиненных существ, то есть к домашним духам или гоблинам (Kobolde). Поскольку относящиеся к этим созданиям предания многочисленны, существуют веские причины заключить, что вера в них в нынешней форме не существовала в языческие времена и что толчок к ее возникновению дали иные идеи. На самом деле в древней мифологии не находится места домашним духам и гоблинам. Тем не менее мы считаем, что, проанализировав народное предание, можно отыскать формы, впоследствии получившие имя кобольдов[382].

Домашние духи имеют явное сходство с гномами. Их одежда и внешность описываются совершенно одинаково; они проявляют любовь к одного рода занятиям, иногда обнаруживают злую природу. Мы уже видели, что гномов интересует процветание семьи, и в этом отношении кобольдов можно отчасти воспринимать как гномов, которые, чтобы удобнее было заботиться о семье, поселились в доме. В Нидерландах гномов называют Kaboutermannekens, то есть кобольдами[383].

Домашний дух удовлетворяется минимальной компенсацией за труды, то есть шляпой, красным плащом и пестрым сюртуком со звенящими колокольцами. Шляпу и плащ носят также и гномы[384].

Возможно, существовало верование в то, что усопшие члены семьи после смерти оставались в домах в качестве хранителей и помощников, и в таком случае им оказывалось почтение, подобное тому, которое римляне испытывали к своим ларам. Уже было показано, что в языческие времена усопших чтили и почитали, и особо следует выделить верование в то, что мертвые держатся земного и сочувствуют оставшимся на земле родственникам. Посему домового духа можно сравнить с lar familiaris (лат. «семейный гений», лар), который участвует в судьбе семьи. Более того, предание явным образом видело в домовых души мертвых[385], и Белая Дама, активная помощница, домашний дух женского рода, считается прародительницей семьи, в жилище которой она появляется.

Когда домашние духи являются в виде змей, это связано с верой в гениев или духов, сохраняющих жизни отдельных людей. За отсутствием адекватных источников тема эта не поддается удовлетворительному анализу; хотя можно не сомневаться в том, что, если в соответствии с римским представлением гений имел облик змеи[386], согласно верованиям германцев существо это являлось символом души и духов. Посему в народных преданиях нередко рассказывается о змеях, что схоже с преданиями о домашних духах. Здесь же следует упомянуть предание о том, что в каждом доме живут две змеи, самец и самка, жизнь которых связана с жизнью хозяина и хозяйки. Змеи появляются только при их смерти и умирают вместе с людьми. Другие предания рассказывают о змеях, которые живут вместе с ребенком, за которым они следят с колыбели, с которым едят и пьют. Если убить змею, ребенок скоро заболеет и умрет. В общем, змеи приносят счастье в тот дом, в котором обитают, и для них, так же как для домовых духов, выставляется молоко[387].

Теперь обратимся к внешней стороне поклонения богам языческой Германии.

Основные объекты почитания в соответствии с характером германцев находились под открытым небом, на природе. К ним применимо выражение Тацита: «lueos ас петога consecrant» (лат. «почитают рощи и леса с пастбищами»). Посему неоднократно упоминаются посвященные богам рощи, и языческое поклонение в них запрещается[388]. В Нижней Саксонии рощи корчевал еще в одиннадцатом столетии епископ Унван (Unwan) Бременский, пытавшийся искоренить идолопоклонство[389]. Однако еще более часто места отправления языческого культа, деревья и источники, упоминаются с запретом совершать при них языческие обряды, или же просто обличаются как места языческого поклонения.

Клавдий Клавдиан, Консульство Стилихона (Cons. Stilich.. i, 290): Robora numinis instar barbarici (лат. «Дубы в качестве варварского божества»); Агафий, 28.4. edit. Bonn., об аламаннах: δένδρα τε yäp τι να Ιλάσκονται και ρείθρα ποταμών και λόφους και φάραλλας, και τούτας ώσπερ όσια δρωντες (греч. «они ведь умилостивляют некие деревья, и потоки рек, и холмы, и фараллы, и поступают с ними как со святынями»), Григорий Турский (История франков II, 10) о франках: sibi silvarum atque aquarum, avium, bestiarum et aliorum quoque elementorum finxere formas, ipsasque ut deum colere ejusque sacrificia delibare consueti (лат. «они имеют обыкновение измышлять образы лесов, а также вод, птиц, животных и неких прочих начал, и поклоняться им как богу, принося ему жертвы»). Ср.: Gregor., М. Epist., 7, 5: ne idolis immolent, пес cultores arborum existant (лат. «чтобы не жертвовали идолам и не были почитателями деревьев»). Рудольф из Фульды (Pertz, ii, 676) о саксах: Frondosis arboribus fontibusque venerationem exhibebant (лат, «Они воздавали почитание деревьям, покрытым зеленью, и источникам»). В Житиях Святых особенно часто упоминаются священные деревья. Во первых, посвященный Юпитеру дуб в Гейзмаре возле Фритцлара, который срубил св. Бонифаций: Wilibaldi, Vita Bonifacii (Pertz, ii, 313): Arborem quandam mirae magnitudinis, quae prisco paganorum vocabulo appellatur robur Joves, in loco qui dicitur Gaesmere, servis Dei secum astantibus, succidere tentavit (лат. «Он попытался срубить дерево некое удивительной величины, которое у древних язычников называется дубом Юпитера, в месте, именуемом Гаэсмер, и служители Божии стояли возле него»). «Vita S. Amandi» (A.D. 674), Mabillon, Act. Bened., sec. 2, p. 714: arbores et ligna pro deo colere (лат. «деревья и бревна почитают за бога»); и р. 718: ostendit ei locum, in quo praedictum idolum adorare consueverat, scilicet arborem, quae erat daemoni dedicata (лат. «показал ему место, в котором по обыкновению почитали идола, то есть дерево, которое было посвящено демону»). Аиболш Rotomag., Vita Eligii, II, c. 16: Nullus Christianus ad fana, vel ad petras, vel ad fontes, vel ad arbores, aut ad cellos, vel per trivia luminaria faciat, aut vota reddere praesumat, nec per fontes aut arbores, vel bivios diabolica phylacteria exerceantur; fontes vel arbores, quos sacros vocant, succidite (лат. «Ни один христианин пусть не зажигает светочи возле святилищ, или у скал, или у источников, или у деревьев, или у келлий, или на перекрестках, а также пусть не намеревается приносить обеты; и у источников либо у деревьев, либо на перепутьях пусть не используются диавольские талисманы; уничтожайте источники или деревья, которые называют священными»). О кровавом древе лангобардов, «Vita S. Barbati» (A.D. 683), Act. S.S. 19 Feb. p. 139: Quin etiam non longe a Beneventi moenibus devotissime sacrilegam colebant arborem (лат. «И даже невдалеке от стен Беневента самым почтительным образом поклонялись нечестивому древу»). Ср. в «Законах короля Лиутпранда», Leges Liutpr. vi, 30: Qui ad arborem, quam rustici sanguinum (al. sanctivam, sacrivam) vocant, atque ad fontanas adoraverit (лат. «Кто будет воздавать почитание древу, которое селяне именуют кровавым (иначе — освященным, священным), а также источникам»). В запретах соборов и законах деревья обыкновенно соседствуют с источниками, или деревья, источники, скалы и перекрестки упоминаются совместно. Cone. Autissiod. а. 586, с. 3: ad arbores sacrivas vel ad fontes vota exsolvere (лат. «приносили обеты у священных деревьев или у источников»). Ср.: Cone. Turon. ii, а. 566, c. 22; Indie. Superst., c. 11; Бурхард Вормсский, Collect. Decret., x, 10 (Cone. Namnet, a. 895, c. 8): arbores daemonibus consecratae, quas vulgus colit et in tanta veneratione habet, ut nec ramum vel surculum audeat amputare (лат. «деревья, посвященные демонам, которые народ почитает и в таком поклонении содержит, что не дерзает отломить ни ветвь, ни сучок»). Ibid., xix, 5 (comp. Grimm, J., Deutsche Mythologie, op. cit., p. xxxvi): Venisti ad aliquem locum ad orandum nisi ad ecclesiam, i.e. vel ad fontes, vel ad lapides, vel ad bivia, et ibi aut candelam aut faculam pro veneratione loci incendisti, aut panem aut aliquam oblationem illuc detulisti, aut ibi comedisti? (лат. «Не приходил ли ты для моления в какое-либо иное, помимо церкви, место, то есть к источникам, или к камням, или к распутьям и там не возжигал ли свечу или лучину в знак почитания этого места, или не приносил ли туда хлеб либо какую-нибудь облатку и не вкушал ли ее там?»). Ср.: х, 2, 9. CapituL de Part, Sax., c. 21: Si quis ad fontes, aut arbores, vel lueos votum fecerit, aut aliquid more gentilium obtulerit et ad honorem daemonum comederit (лат. «Если кто-нибудь давал обет у источников, или у деревьев, или в рощах, либо же, по обычаю язычников, что-нибудь приносил и в честь демонов съедал»); Capit. Aquisgr., 1, c. 63: De arboribus, vel petris, vel fontibus, ubi aliqui stulti luminaria accendunt, vel aliquas observationes faciunt (лат. «О деревьях, или о камнях, или об источниках, где некие глупцы возжигают светочи либо совершают какие-нибудь обряды»). Ср.: Capit. Vrancof., а. 794, с. 41. Capit., lib. i, c. 62, vii, 316, 374, Lex Wisigoth., lib. vi, 2, 4. Ecgb. Penit., iv, 19. Law of Northern Priests, 54; Leges Cnuti, Sec. 5; Can. Eadgari, 16. Сложно сохранять уверенность в том, что все относящиеся к Галлии пассажи применимы и к язычеству германцев, поскольку кельты также почитали деревья и источники.

В то же время мы не можем считать, что среди них существовало только некое примитивное поклонение деревьям и источникам и что их религиозным обрядам были чужды представления о божественных или полубожественных существах, которым они поклонялись; поскольку сам характер приведенных выше свидетельств в достаточной мере указывает на то, что до нас дошла только внешняя сторона языческого поклонения, глубинные мотивы которого или не были известны нашим информаторам, или же они не хотели о них знать[390].

В качестве священных мест жертвоприношения богам чаще всего использовались деревья и источники. Деревья были посвящены богам, праздники которых отмечались под сенью ветвей или рядом с ними; например, Юпитеру был посвящен дуб, который Бонифаций приказал повалить. Как мы еще увидим, при совершении священных трапез на таких деревьях вешали или принесенных в жертву животных, или их шкуры, откуда и получило свое имя Кровавое Древо лангобардов[391]. Аналогичным образом источники, возле которых совершались жертвоприношения, были посвящены тому богу, которому приносились там жертвы; известно, что некоторые источники в Германии носили имена богов и располагались возле их святилищ[392]. Насколько нужны были эти источники для совершения священных обрядов и каким образОхМ они использовались, нам неизвестно[393].

Однако почитание деревьев и источников могло на самом деле состоять в поклонении духам, согласно народной вере обитавшим в них. Предание сохранило много рассказов о существах, населявших леса и воды; до сих пор сохранилось много следов подобного поклонения, о чем мы поговорим позднее. Вероятно, однако, что почитание духов, находившихся в подчиненном положении по отношению к богам, не было столь явным и очевидным, чтобы вызывать такое количество запретов против них[394].

Это двойное объяснение равным образом применимо и к третьей разновидности мест поклонения — камням и скалам[395]. Согласно народным верованиям в камнях обитали гномы; однако здесь имелись в виду в основном неровные каменные алтари, еще существующие во многих областях Германии[396].

Мы не можем с уверенностью сказать, служили ли упомянутые выше места жертвоприношения также и местами погребения усопших; в пользу такого предположения служат урны с пеплом, которые часто находят в местах, предположительно служивших прежде для отправления языческого культа. Однако могилы, во всяком случае, местами жертвоприношений являлись[397]. То, что на могилах иногда совершались жертвоприношения душам тех усопших, которые после смерти почитались как высшие и благодетельные существа, хможно установить из многочисленных запрещений христианской церкви, возражавшей против жертвоприношений святым и против того, чтобы мертвецов наделяли святостью[398]; хотя не все происходившие позднее sacrificia mortuorum (лат. «жертвоприношения умершим») и языческие обряды, которые в позднее время производились на похоронах[399], могли иметь отношение к усопшим, а скорее имели своим предметом богов. Отсюда можно с уверенностью заключить, что все языческие обряды, производившиеся возли источников, камней и прочих мест, имели тройственную направленность: их объектом были боги, низшие природные духи и усопшие; однако предки наши не почитали эти природные объекты как таковые[400].

Теперь следует установить, почитались ли боги только возле подобных объектов на вольном воздухе, или же в их честь воздвигались и храмы. Отвечая на этот вопрос, мы ограничимся только несколькими общими соображениями[401].

В общем, похоже, что храмы существовали даже во время обращения в христианство, однако их было столь же мало, как и при Таците. Вполне возможно, что во внутренних областях Германии их не было вообще, поскольку в противоположном случае до нас наверняка дошло бы упоминание о храме в земле саксов[402]. Впрочем, не стоит особенно сомневаться, что у фризов храмы были; так как слова Lex Frisionum: «Qui templum effregeritimmoletur diis, quorum templa violavit» (лат. «Тот, кто разрушит храм… приносится в жертву богам, чьи храмы он осквернил». Из «Закона фризов»)[403], исключают любое сомнение в этом. Однако в отношении упомянутых храмов на Рейне или в Галлии (где они известны в большом количестве) трудно сказать, не являются ли они скорее кельтскими, присвоенными вторгнувшимися франками и бургундами; поскольку в языческие времена на святые места чуждых племен и народов переносилось собственное почитание. В отношении прочих мест упоминания в источниках оказываются настолько неопределенными, что невозможно с уверенностью сказать, идет ли речь о храме или о роще, так как «fanum arboribus consitum» (лат. «святыня, засеянная деревьями»), упомянутая у лангобардов[404], бесспорно, может оказаться всего лишь рощей. Четвертая глава Индикула (Indi culus), «De casulis, i.e, fants» (лат. «О кущах, то есть святынях»), может относиться к небольшим зданиям, в которых могла храниться священная утварь или священные символы[405].

Малочисленность храмов у германцев предполагает также малочисленность идолов; ибо языческий храм не был, подобно христианской церкви, местом священнодействия, но являлся первоначально просто укрытием или домом изображения бога. Безусловно, мы не станем полностью отрицать существование подобных кумиров; поскольку известно, что готский король Атанарих (ок. 382 по Р.Х.) приказывал носить возле себя резное изображение[406], которое, подобно Нертусу, всюду принималось с молитвами и приношениями. Не следует и одновременно признавать их существование у всех германских народов; и хотя источники неоднократно вспоминают idola и simulacra (лат. «кумиры и священные изображения») и проявлют великий пыл в обличении язычников, ожидающих помощи от изображений из золота, серебра, камня и дерева; все же слова эти представляют собой всего лишь общие формулы обличения идолопоклонничества и применимы скорее к римскому, чем к германскому язычеству[407]. На самом деле мы не имеем никакого подлинного или достоверного свидетельства, укзывающего нам на существование идолов в Германии. Ни в одном житии святого не сказано, что этот пастырь уничтожил подобный кумир. Напротив, во всех упомянутых здесь отрывках указывается либо на влияние чуждых верований, либо при близком рассмотрении получается, что в них не упоминаются идолы, или же упоминания эти имеют сомнительный характер[408].

Три почитавшиеся людьми в качестве богов медных и позолоченных изваяния, которые св. Галл обнаружил в Брегенце, на Констанцском озере, встроенными в стену посвященной Св. Аурелии церкви и уничтожил, вне сомнения были римского происхождения[409] — подобно тем каменным изваяниям, которые св. Колумбан (ок. 615 г. по Р.Х.) нашел в Люксейле (Luxeuil), Франш Конте[410]. Изваяние Дианы в Треве и изображения Марса и Меркурия на юге Галлии, о которых упоминает Григорий Турский[411], подобным образом скорее являются римскими или кельтскими, чем германскими. Даже известный и замечательный в прочих отношениях отрывок из Видукинда (ок. 615 г. по Р.Х.), в соответствии с которым саксы после своей победы над тюрингами на Унструте воздвигли алтарь, чтобы почтить бога «nomine Martern, effigie columnarum imitantes Herculem, loco Solem, quem Gt'aeci appellant Apollinem» (лат. «по имени Марс, с изображением колонн в подражание Геркулесу, вместо Солнца, которое греки называют Аполлоном»), не является в наших глазах свидетельством изготовления подлинного идола. Из слов Видукинда не следует ничего большего, чем возведение столпа, аналогичного существовавшему в Эресбурге Ирменсеулю (Irmenseule), разрушенному Карлом Великим. В относящихся к нему текстах последний[412] иногда называется словом idolum, иногда fanum (лат. «святыня»), иногда lucus (лат. «роща»); однако само слово указывает на то, что Рудольф из Фульды справедливо определил его как «truncum ligni non parvae magnitudinis in altum erectum» (лат. «ствол дерева немалых размеров, воздвигнутый в высоту»), и что наименование «universalis columna» (лат. «вселенская колонна») вполне подходит ему[413].

История развития почитания изображений у греков и римлян может пролить дополнительный свет на отечественное язычество. Греческое изображение бога существовало не как его подобие, но только как символ его присутствия, так как древнее благочестие тем менее нуждалось во внешних факторах, чем более глубокой была вера[414]. Тем не менее внешний знак божества был нужен как предмет, на котором могло проявиться благочестивое поклонение. И как в Элладе и Италии античные образы богов в виде копий и пр. представляли собой просто символы, так и мы имеем право видеть в мечах квадов и золотых змеях лангобардов лишь священные знаки, говорящие о присутствии божества. Далее образы богов у греков приобрели облик грубых камней, каменных столпов и жердей или бревен, поставленных вертикально и воспринимавшихся как изображение бога. И среди германцев такие шесты и бревна, вне сомнения, были доминирующим и тем не менее символическим типом изображения. Ирменсеуль и являлся таким бревном; к такому образу, если так можно назвать простейший столп, и относится приведенная цитата из Ведукинда[415].

О том, что молитвы нередко имели стихотворную форму, и о существовании религиозных песен и поэм, свидетельствует тот факт, что лангобарды принесли в жертву одному из своих богов голову козла, сопровождая сие действо обрядами и песнями[416]. Приведенный отрывок дает нам основание предполагать, что жертвоприношения сопровождались определенными плясками. Так почему же в это время не могли существовать религиозные песнопения, если в более ранние времена перед сражениями германцы пели песнь в честь Геракла, если Тацит упоминает старинные мифоэпические песни, в которых были запечатлены предания германских племен? Древнейшая поэзия народа обыкновенно самым тесным образом связана с религией, и многочисленные заговоры и заклинания, которые предание донесло до нас из языческой поры, по большей части облачены в ритмические одежды. Поэтому вполне разумным образом можно предположить, что священство в первые века христианства с таким пылом осуждало народные песни, потому что они содержали много остатков язычества, а потому казались опасными для церкви. Осуждение народных песен как carmina diabolica (лат. «диавольские песнопения»), утверждение, что они turpia, inepta> obscoena (лат. «гнусные, негодные, непристойные»), придавало им дополнительную силу; и капитулярии открыто запрещали песни и пляски как остатки язычества[417]. На похоронах также пели языческие религиозные песни[418].

Жертвоприношение, составлявшее основную часть языческого обряда, было нераздельным образом связано с молитвой. Вообще говоря, молитвы совершались только на жертвоприношении. Основной жертвой являлась человеческая, и совершение таковых жертв германскими племенами полностью доказано[419]. Похоже, что людей приносили в жертву в основном для искупления, и подобные жертвы приносились злым божествам или мертвым — чтобы умилостивить их[420]. Обычай сжигать вместе с трупом слуг и коней следует поэтому понимать как жертву, совершаемую, чтобы умилостивить тень усопшего[421].

Процитированные свидетельства относительно человеческих жертвоприношений указывают на то, что в это время предпочитали приносить в жертву военнопленных — как и во времена Тацита, — купленных рабов или преступников[422]. Принесение в жертву преступника являлось также и наказанием за его злодеяния. Его приносили в жертву тому богу, которого он по общему верованию оскорбил, следовавшая согласно закону казнь его откладывалась до праздника этого божества. Подобное сочетание неразрывной связи между законом и религией проливает особенный свет на смертную казнь среди древних германцев. Особенно сложный характер она носила среди фризов. Этот народ казнил приносимых в жертву преступников самыми разными способами: их обезглавливали мечом, вешали на виселице, удушали или топили[423]. Более жестокое наказание ожидало тех, кто вламывался в храм бога и грабил его[424].

Среди приносившихся в жертву животных особым образом упоминаются кони, быки и козлы. Наиболее значимой жертвой считался конь, что особенно характерно для германских народов. Головы их преимущественно жертвовались богам и развешивались на деревьях или прикреплялись к ним. Шкуры жертвенных животных также вешали на священные деревья. В Скандинавии жертвенное мясо отваривали, а кровью жертвы мазали дверные столбы храмов[425].

Индикул (Indiculus) (cap. 26) позволяет предположить особенный разряд жертвоприношений. Упомянутое там simulacrum de consparsa farina (лат. «изображение из окропленного теста») напоминает выпеченное из теста изображение жертвенного животного, предлагавшееся богам взамен настоящего. Подобный обычай был известен среди греков и римлян, а в Швеции даже в недавние времена было принято в канун Рождества печь пироги в виде свиньи[426].

Откат к язычеству было крайне трудно предотвратить, учитывая, что сообщества недавно обращенных требовали для сохранения в истинной вере знающих церковных наставников, каковых было весьма немного: слишком часто священнники вели низменную и неблагочестивую жизнь. Во многих случаях нельзя даже утверждать, что они получили рукоположение[427]. Посему могли возникать случаи, подобные описанному в Житии Св. Галла, когда в часовне, посвященной Св. Аурелии, жертвоприношениями почитались идолы; как нам известно, франки уже после своего обращения в христианство при вторжении в Италию по-прежнему совершали человеческие жертвоприношения. Даже в тех случаях, когда миссионеры считали свое дело надежно исполненным, приближение какого-нибудь из веселых языческих праздников могло в единый момент повлечь за собой возобновление едва оставленного идолопоклонения, священники, обязанностью которых было укрепление в душах христианской веры, позволяли себе произвести жертвоприношение языческим богам, если только одновременно они могли провести таинство крещения[428]. Они обнаруживали склонность к магии и пророчествам[429] и были настолько заражены язычеством, что воздвигали кресты на холмах и при великом одобрении народа совершали христианские службы на местах языческих жертвоприношений[430].

Однако священству приходилось терпеть пережитки язычества, чтобы не полность возмутить общественные порядки. Языческие институции политической природы не могли вызывать больших нападок, как и прочие, утвержденные весомым и благодетельным обычаем. Должны были сохраниться языческие обряды, связанные с законодательством, если клирики не стремились изменить и сам закон, заменив его римским правом, которым пользовались сами. Посему судебные собрания сохранили свою связь во времени и месте с языческими жертвоприношениями и празднествами[431], невзирая на то, что жертвы, прежде связывавшиеся с таковыми мероприятиями, были полностью прекращены. Подобным образом сохранились и языческие кары, хотя и в христианском обличье. Преступников следовало наказывать, и священство смирялось с сопровождавшими наказание языческими обрядами, ибо преступник был недостойным христианином[432]. Равным образом бессильны были священники и в отношении языческих обрядов, практиковавшихся на поле сражения. Поэтому вторгшиеся в Италию христиане-франки, как мы уже знаем, совершали человеческие жертвоприношения, хотя в повседневной жизни столь бесчеловечный обряд уже давно вышел у них из употребления. Таким образом, часть язычества нашла себе путь в первые века христианства, или даже задержалась до более позднего времени, так как была освящена обычаем и законом. Там, где новообращенные в своей слепой ревностности пытались вторгнуться в общественные отношения, приятие христианства встречалось с множеством трудностей. Учение св. Килиана нашло отклик в душе франкского герцога Гозберта, однако когда святой осудил этого князя за брак с родственницей, ему пришлось заплатить жизнью за собственную самонадеянность. Христианство встретило сильное противодействие среди саксов, поскольку с принятием его была связана потеря старинного народного устроения[433].

Поскольку миссионерам приходилось соблюдать осторожность и истребить язычество одним махом они не могла, они часто вынуждены были приспосабливаться к языческим идеям, стараясь дать им христианский поворот. Можно привести множество примеров подобного приспособления. Например, христианские церкви воздвигались на местах, которые язычники считали священными[434], или же там по меньшей мере ставились кресты[435], чтобы люди могли научиться видеть в них святыни в христианском смысле этого слова. Из поваленного Бонифацием дерева сделали кафедру, а из золотой змеи лангобардов отлили алтарные сосуды. Христианские праздники умышленно назначались на священные для язычников дни; языческие праздники при отмене некоторых обрядов были превращены в христианские[436]. Если такие компромиссы, с одной стороны, открывали дорогу христианству, с другой стороны, они затрудняли скорое и полное истребление язычества и приводили к примешиванию языческих идей и обрядов к христианским[437].

Этими обстоятельствами можно объяснить то, что язычество так и не было искоренено и что удивительная смесь язычества и христианства существовала не только в первые столетия после крещения, но и многочисленные следы языческих суеверий и обрядов дожили до сего дня среди простого народа. Даже в двенадцатом веке германское священство еще занималось искоренением пережитков язычества[438].

Миссионеры видели в языческих идолах и оказываемом им поклонении дьявольское заблуждение; они полагали, что таким образом нечистый сумел заставить людей поклоняться себе, и даже верили в то, что бесы обитают в изображениях богов и священных деревьях. То есть они не считали языческие божества несуществовавшими, но приписывали им реальное бытие и в известной мере сами опасались их. Посему старая религия представлялась язычникам как работа дьявола, и от новообращенных требовалось в первую очередь отречение от нечистого и его дел. И так в умах людей естественным образом возникло впечатление, что старые боги представляли собой всего лишь бесов; и если в первые века христианства кто-то усомнился во всесилии христианского Бога и возвращался к идолопоклонству, люди видели в таком отступничестве подчинение дьяволу. Этим рождены многочисленные истории о сделках с нечистым, совершая которые следовало отречься от Бога, Христа и Девы Марии, в точности так, как новообращенному христианину надлежало отречься от дьявола. То, что дьявол в таких историях часто замещал языческого бога, очевидно из того обстоятельства, что приношения ему должны были совершаться на перекрестках дорог, издревле служивших местами жертвоприношения[439].

Однако само язычество содержало верования в существа, равным образом враждебные людям и богам, и в то же время обладавшие сверхъестественными силами, отчего помощь их часто оказывалась желательной. Мы еще увидим, как в народных сказках дьявол часто исполняет роль, которая в более подлинной традиции отведена племени великанов, и что он же не столь уж редко исполняет роль благих и благодетельных духов[440].

Не следует удивляться тому, что в народных повествованиях и верованиях Христос и святые часто заменяют персонажи древней мифологии[441]. Во многих преданиях, где в одном месте действует великан или дьявол, в другой местности рассказывается о Христе, Деве Марии или каком-либо святом. И если прежде пили за minne (память, воспоминание, любовь) богов[442], теперь чашу поднимали в память или за любовь Христа и святых — за Иоанна Крестителя, Гертруду. И как прежде в заклинаниях и заклятиях призывали языческие божества, так после обращения стали призывать Христа и святых. Несколько религиозных обрядов сохранились и сделались в народной вере соединенными с праздниками или христианскими святыми, хотя первоначально прилагались к языческому божеству[443]. Подобным образом старинные языческие мифы были перенесены на христианских святых[444], причем некоторые из них даже в позднейшей форме отдают откровенным язычеством, как, например, представление о том, что душа в первую ночь после отделения от тела является к св. Гертруде. То, что после обращения языческое почитание усопших смешивалось с христианским поклонением святым, мы уже видели из предыдущего изложения; так манера, в которой Кловис почитал св. Мартина, указывает на то, что он видел в нем скорее языческого бога, чем христианского святого. Неудивительно, что недавно обращенный король франков посылает к могиле святого как к оракулу, чтобы узнать о ходе затеянной им войны с визиготами[445], и аналогичное превращение языческих прорицаний и метания жребия происходят повсюду[446].

Добавим теперь два примера, один из которых продемонстрирует, каким образом одна из упомянутых в Новом Завете персон сумела настолько глубоко проникнуть в на-. родные предания, что заняла место языческой богини, в то время как второй покажет, как языческий обряд через последовательные трансформации мог постепенно приобрести христианский характер.

Буркхард Вормсский[447] сравнивает Иродиаду с Дианой. Женщины верили, что в ночные часы совершают с ней долгие путешествия на различных животных, повинуясь как госпоже и что в определенные ночи их призывают послужить ей. По словам епископа Вероны Ратхеруса (ум. 974 по Р.Х.), считалось, что третья часть мира была отдана в ее власть[448]. Автор Рейнарда сообщает нам, что она любила Иоанна Крестителя, однако ее отец, не одобрявший подобной любви, устроил так, чтобы святого обезглавили. Несчастная девица получила его голову, однако когда она покрывала голову слезами и поцелуями, голова поднялась в воздух и дуновением отбросила девицу, так что с тех пор она так и висит в воздухе. Только глухой ночью, пока не запоет петух, она опускается на дубы и орешины. Единственным утешением для нее является то, что под именем Фарайлдис ей покорна третья часть мира[449].

То, что языческие религиозные обряды постепенно стали основанием для христианских суеверий, станет ясно из нижеследующего. В язычестве римлян и германцев было принято обносить символ божества вокруг полей, чтобы сделать их плодородными. В более позднее время с такой же целью поля обносили изображением святого или его символом[450]. Так в Альбтале в соответствии с народным верованием поля обносили посохом св. Магнуса, чтобы изгнать с них полевых мышей. В области Фрайбурга тот же самый посох использовался для уничтожения гусениц[451].

Из упомянутых ранее божеств, похоже, только один Водан уцелел на севере Германии. Из приведенного ниже описания обрядов следует, что его считали богом, в чьей власти было созревание полевых плодов.

В Мекленбурге прежде существовал обычай, заканчивая уборку ржи, оставлять в конце всякого поля узкую полоску несжатого злака; жнецы сплетали колосья вместе и обрызгивали их. Потом они обходили сноп вокруг, снимали шляпы, поднимали косы и трижды призывали Водана следующими стихами:

Wode, hale dynem rosse nu voder, Воде, бери зерно для твоего коня, nu distel unde dorn, ныне колючки и терн, thom andren jahr beter korn! а на следующий год будет лучше зерно!

Итак, оставленный сноп для коня бога являлся простой жертвой подателю урожая. В имениях знатных и зажиточных было принято после уборки ржи раздавать Водель-пиво. По средам — в день Водана — люди не выходили работать на льяное поле и не сеяли льна, чтобы конь бога, который часто проезжает по полям, не затоптал его[452].

С данным обычаем можно сопоставить принятый в Марке. По соседству с прежде существовавшим монастырем Диездорф, во время уборки ржи на каждом поле оставляли стоящим сноп, который назывался Vergodendeel’s Struus. Когда жатва заканчивалась, люди в праздничных нарядах выходили с музыкой на поле, перевязывали этот сноп пестрой лентой, перепрыгивали через него и плясали. Наконец, главный среди жнецов срезал этот пук своей косой и бросал к прочим снопам. Таким образом, обходили все поля и возвращались в деревню, распевая: «Nun danket alle Gott» (нем. «Ныне славится всякий Бог»), а потом шли от фермы к ферме, около каждой повторяя жатвенные строки. Праздник урожая носит имя Vergodendeel, что, как утверждают, означает отдых после тяжелой жатвы, и его следует встречать вместе с жителями соседних деревень. Из нескольких жатвенных песен мы выбрали следующую:

Ich sage einen ärndtekranz, Я видел жатвенную гирлянду, es ist aber ein Vergutentheils но это гирлянда V’ergutentheil'я. kranz. Dieser kranz ist nicht von Гирлянда эта не из репья disteln und dornen, и терна, sondern von reinem auserleseно из чистой отборной озимой nem winterkorne, пшеницы, es sind auch viele ähren darin; в ней так много колосьев; so mannich ahr, столько колосьев, so mannich gut jahr, сколько добрых лет, so mannich korn столько зерен, so mannich wispeln auf den сколько виспелей[453] wirth seinen börn (boden)»[454] в амбаре хозяина.

Поскольку сходство между обрядами здесь и в Мекленбурге очевидно, «Vergodendeels struus» можно без всяких колебаний истолковать как Fro Goden deels struus, то есть как strauss, клок, который Fro (Господь) Воден получает как свою долю[455]. Посему аналогичный праздник, справляемый в Нижней Саксонии, на котором поминают Fru Gaue, может относиться к Водану. Когда жнецы косят рожь, они оставляют стоять несколько соломин, переплетают их цветами, а после завершения трудов собираются вокруг стоящего пучка, берутся за колосья и кричат:

Fru Gaue, haltet ju fauer, Фру Гауэ, бери свое зерно düt jar up den wagen, этого года на повозку, dat andar jar up der kare. следующего года на телегу.

Не вызовет особого удивления то, что за неопределенностью позднего народного предания это обращение[456] впоследствии было переадресовано божеству женского рода.

Имена прочих богов изгладились из памяти людей. Быть может, слабые следы прежнего поклонения Донару (Тору) еще сохранялись в обрядах, так в Мекленбурге сельские жители считали, что в день Тора, вторник, нельзя производить ряд работ, например собирать хмель и др.[457]

Из богинь жена Бодана, Фригг, еще в относительно недавние времена обитала в народных преданиях Нижней Саксонии под именем Фру Фрекке (Fru Frecke)[458], однако в настоящее время как будто вообще позабыта. В округе Дента, Йоркшир, селяне в соответствии с временами года, а особенно осенью устраивают шествия и исполняют старинные пляски, одна из которых называется пляской великанов. Главного великана они зовут Воденом, а его жену Фриггой. Главной особенностью зрелища являются два меча, которыми машут вокруг шеи мальчика и ударяют друг о друга, не причиняя ему вреда[459].

Однако в народных преданиях Германии еще жива память о нескольких женских божествах, отсутствующих в скандинавской системе. Богини могут дольше задерживаться в людской памяти, поскольку почитание их имело значение для узкого домашнего круга. Однако облик их в результате воздействия времени и христианства настолько деградирует, что теперь они фигурируют скорее в качестве жутких призрачных созданий, чем богинь. Нельзя установить, являются ли правильными сами их имена, или они возникли из имен вторичных или эпитетов, а также не совпадают ли некоторые из них, являющиеся сейчас под различными именами, на что намекает удивительное сходство преданий. Нам остается лишь повторить то, что говорит о них народное предание[460].

Фрау Хольда или Холле до сих пор обитает в тюрингских и гессенских преданиях и в повествованиях Марки и Франконии. Имя этой богини толкуется или как добрая (holde), или как темная, тайная[461]. Она представлена как существо, ведающее воздушными явлениями, дарующее плодородие земле, властвующее над сельскими работами и прядением. Также выступает она и в качестве связанного с водой божества, поскольку обитает в источниках и прудах и, в частности, в расположенном в Майссене Холлентейхе, получившем свое название от ее имени. Воды ее источника даруют детей, а окунающиеся в них женщины делаются здоровыми и чадородными. Однако она забирает к себе утонувших и в таковом качестве является богиней потустороннего мира, о чем свидетельствует предание, указывающее в качестве места ее пребывания на горы[462], где, как мы еще увидим, обитают души усопших. Учитывая столь многообразные и важные функции, в языческие времена Хольда, вне сомнения, представляла собой божество весьма высокого ранга. Другие связанные с нею предания более непонятны и едва поддаются толкованию. Буркхард Вормсский (р. 194а) упоминает о народном предании, согласно которому некоторые женщины в определенную ночь ездили вместе с ней на различных животных, составляя ее свиту, в соответствии с чем она занимает место Дианы и Иродиады, и в Тюрингии до сих пор верят в то, что ведьмы ездят вместе с Холле на Хорсельберг, и что, подобно Водану, она возглавляет Дикую Рать. Рассказывают также, что волосы ее всклокочены и торчат во все стороны.

Богине этой посвящены два праздника, один из которых происходит на двенадцатую после Рождества ночь, когда богиня совершает свою поездку; другой празднуется во время Масленницы, когда она возвращается[463].

Фрау Берхта особенно сродни верхнегерманским народностям, а также обитателям Австрии, Баварии, Швабии, Эльзаса, Швейцарии и некоторых областей Тюрингии и Франконии. В народном представлении она деградировала в еще большей степени, чем Хольда. Она также является в Святки в виде лохматой женщины, чтобы наказать грешников; в честь ее надлежит есть рыбу и овсяную кашу (Brei)[464], и вся шерсть должна быть спрядена с прялок. Кроме того, она является королевой «Heimchen» (маленьких элементарных духов), которые, увлажняя поля, делают почву плодородной, сама же она вспахивает землю под ее поверхностью, таким образом проявляя свойства богини земли, подательницы плодородия[465]. Тем, кто починит ее колесницу, она дарит щепки, которые оказываются золотом[466].

Между Берхтой и Холле существует значительное сходство, хотя идентичность их крайне сомнительна, поскольку они принадлежат различным германским народностям. Имя Берхта (Berchta, Berhta, Perahta, Bettha) означает великолепная, сияющая, что можно сравнить с валлийским существительным berths совершенство, красота, и прилагательным berth, прекрасный, богатый. Поскольку богиня эта присутствует только на юге Германии, возможно, что она перешла от кельтов к германским народам. Мы не станем этого утверждать, хотя стоит заметить, что имя ее присутствует также во французской героической традиции. Берта с большой или гусиной ногой согласно преданию была дочерью Флори и Бланшфлор, женой Пипина и матерью Карла Великого. Во Франции фразой «это было, когда Берта пряла» обозначают давно прошедшее время. Было принято также клясться колесом прялки reine pedauque[467].

В германских преданиях именем Берхты зовут ту Белую Даму, которая появляется во многих домах перед смертью члена семьи и, как мы уже видели, считается прародительницей умирающего. Иногда по ночам видят, как она баюкает детей, чем напоминает кельтскую фейри. В других, более распространенных преданиях Белая Дама представляет собой завороженную или заколдованную девицу, которая каждый седьмой год появляется возле некоторой горы или замка, показывает сокровища и дожидается освобождения[468]. Иногда ее видят причесывающей свои длинные локоны или сушащей лен. Некоторые считают, что, подобно Хулдре, она изуродована хвостом. Дама эта носит белое или наполовину белое, наполовину черное платье; на ногах ее желтые или зеленые туфли. Обыкновенно в руке ее находится связка ключей, иногда цветы или золотая прялка. Это предание явным образом указывает на богиню, властвующую над жизнью и смертью и над домашним хозяйством; хотя искрящийся покров, наброшенный на нее народным преданием, не позволяет нам точнее определить ее природу[469].

В предании Альтмарка обитает другая богиня — Фрау Харке, о которой рассказывают, что двенадцать святочных ночей она объезжает страну, и если к двенадцатому дню девицы не спрядут весь лен, она царапает их или пачкает колесо прялки. О ней прежде рассказывали много больше. Гобелин Персона (Gobelinus Persona) сообщал, что Фрау Хера в Святки летает по воздуху и распространяет изобилие[470]. Поскольку таковое повествование указывает на богиню земли, не существует сомнений в том, что Эрсе (Егсе)[471], называющаяся матерью земли в англосаксонском заклинании, использовавшемся для удобрения земли, идентична ей[472].

В народных германских преданиях называются и другие женские имена, однако они окутаны куда большим мраком, чем только что названные. Верре, домом которой является Войгтланд, подобно Фрау Холле, в Рождественский Сочельник инспектирует прядильщиц и, если на прялках остается лен, пачкает его. Подобно Берхте, она вспарывает тела тех, кто не ел овсянку. Стемпе топчет тех детей, которые плохо едят в первый день Нового года. Страггеле появляется в Люцерне в среду накануне Рождества и дразнит девиц, если те не спряли дневное задание[473]. Ванне Текла (Wanne Thekla) в Нидерландах считается королевой эльфов и колдунов. Предание о ней, вероятно, имеет кельтское происхождение, как, наверно, и следующее. Домина Абундия (Abundia) или Дама Хабонда (Habonde), упоминаемая Гийомом (Guilielmus) Альвернусом, епископом Парижа (ум. в 1248 Р.Х.)[474], также фигурирующим в Романе о Розе[475], как утверждают, в некоторые ночи в сопровождении других женщин, также именуемых Доминами и одетых в белое[476], посещает дома и отведывает приготовленных для них блюд. Их появление в доме является знаком удачи и преуспевания. В этих облаченных в белые одежды фигурах мы немедленно узнаем кельтских фейри. Имя Хабундия (Habundia) никак не связано с латинским abundantia, от которого производил его Гийом Альвернус[477].

Рядом с Хабундией Гийом Альвернус ставит Сатию (,Satia), имя которой он производит от satietas (лат. «достаточность, изобилие»). Богиня Бенсозия (Bensozia), которую консеранский епископ Аугериус (Augerius episcopus Conseranus) обвиняет в том, что женщины ездили с ней по ночам, как и с Иродиадой, Дианой и Хольдой, может быть идентична с Сатией, и имя последней может являться сокращением от Бенсозии[478].

Таковы основные остатки представлений о языческих божествах, сохранившиеся в христианское время. Кроме них, мы находим только следы живого восприятия природы, характерного для германцев с самых отдаленных времен. Солнце и Луна всегда воспринимались как отдельные сущности, к ним обращались со словами Фрау и Херр (Domina и Dominus, лат. «госпожа и господин»)[479] и поклонялись с коленопреклонением[480]. С некоторыми животными, такими, как кошки, было связано представление о призрачном и магическохм мире; другие, например кукушки, были наделены даром пророчества, третьи, змеи, влияли на счастье людей или считались священными и неприкосновенными. Деревья также, даже в самое позднее время, считались одушевленными созданиями, по каковой причине к ним обращались со словом Фрау или же считалось, что в них обитало особое создание, которому надлежало оказывать почтение[481].

В отношении процессий и праздников, претендующих на языческое происхождение, мы можем ограничиться только кратким упоминанием.

Если в соответствии с Тацитом изваяние богини Нертус в повозке провозили в праздничной процессии по нескольким регионам, то в христианские времена, особенно весной, мы встречаемся с обрядами, основной чертой которых было шествие или процессия. Такие праздничные процессии проходят через город, деревню или через несколько местностей, или вокруг полей общины, или около межи или границы. В подобных случаях часто носили с собой некоторый символ, либо изображение животного, имеющего отношение к какому-нибудь божеству, или какой-нибудь предмет. Здесь можно вспомнить шествие, проведенное в 1133 году полностью в языческом духе, невзирая на жесткое противостояние священства. В лесу возле Инды[482] соорудили корабль и поставили его на колеса; впряженные в судно ткачи протащили его через Эксля-Шапель, Маастрихт, Тонгре (Tongres), Луз (Looz) и другие земли, где все встречали его с великой радостью, и шествие сопровождали толпы с песнями и плясками. Празднество продлилось двенадцать дней. Тот, кто касался судна, за исключением влекущих корабль ткачей, каковое дело считалось у них позорным, должен был принести обет или искупить себя другим способом[483]. Этот обычай сохранился в Германии до существенно более позднего времени, о чем свидетельствует протокол городского совета Ульма, датированный кануном праздника Св. Николая, 1330, запрещавший шествия с плугом или кораблем. Отмеченная Тацитом связь между упомянутым обычаем и поклонением Исиде, символом которой являлся корабль, кажется в высшей степени вероятной; во всяком случае, шествие было связано с богиней, так как, следуя оригинальному повествованию, женщины принимали в нем участие с вакханальной распущенностью[484].

Сохранились упоминания о шествии с плугом во время Масленицы в других областях Германии, а имнно на Рейне, в Верхней Саксонии и Франконии, с достойным внимания дополнением, что молодых незамужних женщин или сажали на плуг, или заставляли тащить его[485].

Другая процессия, происходившая под названием изгнание Смерти (зимы), прежде происходила около Преполовения Великого поста, обыкновенно в воскресенье четвертой, а иногда и третьей недели, во Франконии и Тюрингии, а также в Майссене, Войгтланде, Лузатии и Силезии.

Дети с песнями носили по селению сделанную из соломы или дерева фигуру или куклу, в коробке или на шесте, а потом сжигали ее или топили в воде. Вместо этой фигуры назад в селение приносили елку. Если на пути шествия попадалась домашняя скотина, ее били палками, полагая, что таким образом сделают производительной[486].

В других местах начало прекрасного времени года представлялось как вход в землю благодетельного божества. В Тюрингии на третий день Троицыной недели молодого крестьянина, называвшегося зеленым человеком или латуковым королем, в лесу прятали в зеленые ветви, сажали на коня и посреди общего ликования провожали в деревню, где собиралось все ее население. Шульце (старшина или мэр) должен был тогда с трех раз догадаться, кто именно укрыт под ветвями. Не угадав, он должен был выставить изрядное количество пива — которое выставлял и в противоположном случае. К тому же классу относится шествие Майского Графа, (также Майского Короля или Короля Цветов), которое прежде проводилось с великим ликованием обыкновенно первого мая, не только в Нижней Германии, но и в Дании и Швеции. В сопровождении изрядной толпы украшенный венками и цветами Майский Граф торжественно проходил через несколько районов, где его встречали юные девицы, плясавшие вокруг него; одну из них он называл Майской Королевой[487]).

Мы завершим этот набросок коротким описанием некоторых других языческих обычаев.

По всей Германии принято жечь костры в некоторые дни, то есть на Пасху и Иванов день (День Середины лета), реже огни зажигают на Рождество и Михайлов день. В Нижней Германии чаще жгут костры на Пасху, обыкновенно на холмах; в то время как на юге Германии костры чаще всего зажигают на Иванов день, прежде это делали на рыночной площади или перед городскими воротами. Связанные с этими кострами обряды все более и более покрываются забвением. В прежнее время все, молодые и старые, знатные и беднота, относились к ним как к великому празднику. Предмет этих обрядов имел, вне сомнения, аграрный характер, поскольку и сейчас считается, что земля будет плодородна там, куда достигают лучи пасхального костра, и зерно уродится в изобилии. Костры эти в соответствии с прежними верованиями способствуют сохранению жизни и здоровья тех, кто вступает в контакт с пламенем. Поэтому люди плясали возле Купальских костров или прыгали через них и прогоняли своих домашних животных. Угли и пепел Пасхального костра старательно собирали и хранили в качестве лекарства для скота. Аналогичным образом было принято прогонять больных животных через особые костры, звавшиеся потребными (Notfeuer), которые при соблюдении специальных обрядов разводили с помощью добытого трением огня[488]; в связи с этим костры Иванова дня следует считать потребными кострами, зажигаемыми в определенную пору. Огонь является священным, очищающим и благотворным элементом, уносящим всякое несовершенство[489].

Аналогичной спасительной силой в соответствии с бытующими до сих пор народными верованиями обладает вода, особенно если ее набрали в безмолвии в определенную праздничную ночь, например купальскую или Рождественскую, из известных источников, прежде посвященных какому-нибудь божеству. Умывшийся такой водой будет здоровым и красивым весь год[490].

Необходимо сказать несколько слов о смерти и бытии душ после нее. Пережитки языческих верований проступают то тут, то там даже в христианском представлении об аде. К ним можно отнести представление о том, что дьявол обитает на севере[491]; скандинавы также располагали свой потусторонний мир на севере. В соответствии с некоторыми преданиями к воротам ада ведут длинные подземные коридоры; в самой середине ада находится связанный дьявол, подобный скованному в нижнем мире Утгардалоки (Ut gart hi locus)[492]. В соответствии с другим преданием император Карл, которого относил в ад ангел, миновал на своем пути много долин, полных огненных потоков, что соответствует скандинавскому представлению о том, что путь к Хель пролегает по глубоким долинам, посреди которых течет поток Хвергельмир. Народные сказки также рассказывают о том, как надлежит перебираться через воду, прежде чем очутишься в аду[493]. Судя по всему, согласно народным верованиям скандинавы предполагали, что души усопших обитают внутри гор. Мысль эта часто обнаруживается в Исландских сагах и, должно быть, имела прежде широкое распространение, поскольку сохранилась до сего дня даже в Германии. Некоторые горы Германии считаются обителью проклятых душ. Одной из таких гор является Хорсельберг возле Эйзенаха, где находится обитель Фрау Холле; другая — сказочная Венусберг, в которой гостит Тангейзер и перед которой сидит верный страж Экхальт[494]. Рассказывают, что герои прежних времен были унесены еще в несколько гор. Так император Фридрих Барбаросса сидит в Кифгайзере за каменным столом; борода его охватывает стол двумя кольцами; пробудится[495] он, когда колец станет три. Император Карл сидит в Оденберге или Унтерберге[496], безымянный 6 — 8534 Торп император находится и в горе Гуккенберг, что возле Франкишегемюнден[497]. Почти все описания посмертного отдыха душ сходятся в том, что потусторонний мир мыслится расположенным в недрах земли, то есть внутри гор или на дне вод, и что представляет он собой обширное место, в котором усопших принимает некоторое божественное по природе создание. В то же самое время существовало также верование в то, что усопшие каким-то образом продолжают жить в своих могилах, что они могут быть довольными и печальными, и слышат голоса позвавших их — к чему мы еще вернемся, — что находится в полном противоречии с прочими представлениями; однако, во-первых, язычество легко примирялось с подобными противоречиями, и во-вторых, глубина могилы связывала с потусторонним миром, расположенным в недрах земли. Таким образом, с одной стороны, считалось, что усопшие сохраняют телесный облик таким, как он был на земле, утратив, впрочем, свежесть жизни, с другой стороны, нет недостатка в отрывках, согласно которым отделившейся от тела душе приписывается особая форма[498].

Так же как горы, согласно языческим народным верованиям, являлись местами посмертного отдыха, подобным образом считалось, что глубины водоемов являются обителью отошедших душ. Однако верование это особым образом касалось душ утопленников, являвшихся в обитель Никсы или морской богини Ран. В то же самое время глубины вод воспринимались вообще как иной мир. По этой причине те из покойников, кого согласно народным преданиям унесли в горы, также предположительно обитают в источниках и водоемах[499]; по всей Германии рассказывают об ушедших под воду городах и замках, которые иногда можно увидеть на дне, что, вероятно, связано с этой идеей. Стоит обратить особенное внимание на то, что под водой якобы находятся прекрасные сады[500]. Еще более широко распространено предание о находящихся на дне зеленых лугах, служащих местом пребывания душ[501]. В старинном германском сказании говорится, что на эти луга нет входа самоубийцам[502], согласно чему они обитают в особенной части потустороннего мира[503].

Считалось, что душа имеет облик птицы. Даже в Сэмундовой Эдде сказано, что в потустороннем мире летают опаленные птицы, некогда являвшиеся душами[504], то же самое представление нередко проявляется и в народных сказках. Дух убитой матери приплывает в утином обличье, или душа сидит на могиле в виде птицы; убитый младший брат скачет мелкой пичужкой, брошенная в воду девушка поднимается в воздух белой уткой[505]. Частые превращения в лебедей, голубей и воронов[506] восходят к тому же самому представлению: души эти принадлежат убитым, каковое народная сказка смягчает, заменяя смерть превращением. С этим верованием следует связать суеверное правило, согласно которому после смерти человека следует отворить окна в доме, чтобы душа могла вылететь на свободу[507].

Из народных преданий мы также узнаем, что душа имеет облик змеи. Говорят, что змея выползает из уст спящего человека и удаляется от него; то, что видит она или то, что случается с ней на пути, спящий видит во сне[508]. Если помешать ей вернуться, человек умрет. В соответствии с другими преданиями душа могла иметь облик цветка — лилии или белой розы[509].

Представления эти можно считать пережитками верования в переселение душ, в соответствии с которым душа после отделения от тела переходит в животное или даже в неодушевленный объект. Более символичным является верование в то, что душа предстает в виде света. Отсюда идет представление о том, что ignes fatui (блуждающие огни), появляющиеся по ночам над болотами, являются душами усопших. Тот, кто во время жизни обманом переставлял межи, должен после смерти скитаться в виде болотного огонька или пламени[510].

В соответствии с хорошо известным народным преданием под землей существует пещера, где горит неисчислимое множество огней: эти свечи воплощают в себе жизнь смертного люда. Когда эта свеча догорает, жизнь связанного с ней человека заканчивается, и он предается в руки Смерти[511].

Но как души усопших оказываются в определенном им обиталище? Германское предание утверждает, что души людей после смерти принимают гномы. В средневерхненемецких стихотворениях, а также в народных верованиях Смерть предстает в качестве существа, наделенного различными именами, в назначенный час приходящего к человеку, уводящего его за руку на ровную дорогу, пляшущего с ним[512], сажающего на своего коня, забирающего в свою свиту, приглашающего в свою обитель, сковывающего цепями, или — вероятно, в соответствии с более поздним представлением, — сражающегося с ним и умерщвляющего копьем, дротиком, мечом или косой[513].

В некоторых областях Германии существует обыкновение помещать монетку в рот трупа[514], или для того, чтобы усопший мог купить разрешение на вход, или чтобы оплатил расходы на проезд[515].

Поскольку усопшие в ином мире продолжают прежнюю жизнь[516], естественным образом оказывается, что они не полностью отстранены от земной жизни. Им не дается напиток забвения, и воспоминания о земных свершениях не оставляют их. Посему они охотно видят места, часто посещавшиеся ими на земле; однако проявляют особое беспокойство, если что-то привязывает их к земле. Закопанное сокровище не даст им покоя, пока его не найдут[517]; незаконченная работа, невыполненное обещание не дают им покоя в верхнем мире[518].

Аналогичным образом усопшие сохраняют привязанность к друзьям и родным. Отсюда верование в то, что они возвращаются в их дома и принимают участие в судьбе близких[519]. Так мать возвращается в верхний мир, чтобы позаботиться об оставленных детях[520], дети также обретают помощь на могилах родителей, которые в качестве высших сил исполняют их желания[521]. Убитые воины также встают, чтобы помочь своим товарищам победить[522]. Покой мертвых возмущает также излишняя скорбь и пролитые по ним слезы. Каждая слеза попадает к ним в гроб и мучает их; в таком случае они могут подняться из гроба, чтобы попросить перестать оплакивать их[523].

Викинги — королевская чета, епископ и воин. Шахматные фигуры, найденные на острове Льюис. 1100 г.

Корабль викингов из Осеберга. VII в.

Имир доит Аудумлу. Художник Н.А. Абильгард. Конец XVIII в.

Скандинавская бронзовая коробчатая фибула с космогоническими символами. X в. Остров Готланд

Битва Тора с Ёрмундгандом или Змеем Мидгарда. Художник И.Х. Фюссли. 1788 г.

Исландское издание Эдцы XVII в. Изображены, в частности, Один, Мьелльнир, Слейпнир, Хеймдалль, Гугин, Мунин

Мировое дерево Иггдразиль. Миниатюра из исландского манускрипта XVII в.

Бронзовые матрицы для изготовления чеканных пластин с мифологическими персонажами. VII в. Найдены в Торслунде на о. Эланд, Швеция

Валгалла. Миниатюра из исландского манускрипта XVII в.

Навершие в виде головы Одина с двумя птицами (они облетают мир, собирая сведения для Одина). Старая Ладога. VII–VIII вв.

Изображение Тора на рукоятке ведра. Из погребальной ладьи из Осеберга. IX в.

Локи и Хед убивают Бальдра. Миниатюра из исландского манускрипта XVIII в.

Один заставляет великана Бауги сверлить гору, чтобы добыть поэтический мёд. Миниатюра из исландского манускрипта XVIII в.

Хермод в Хеле. Сожжение Бальдра и гнома Литура. Миниатюра из исландского манускрипта XVIII в.

Улль. Миниатюра из исландского манускрипта XVIII в.

Волк Фенрир. Миниатюра из исландского манускрипта XVII в.

Серебряная подвеска из клада X в., найденного в 1868 г. в Гнездово под Смоленском

Серебряная скандинавская подвеска. Возможно, изображение Одина

Один на восьминогом коне Слейпнире въезжает в Вадцаллу, где его встречают валькирии. Рельеф с рунического камня на острове Готланд. VIII в.

Том II

НАРОДНЫЕ ПРЕДАНИЯ И СУЕВЕРИЯ СКАНДИНАВСКИХ СТРАН

ВВЕДЕНИЕ[524]

Великан-ютул поставил свой дом среди высоких фьелдов[525]. В твердом камне можно и сейчас видеть отпечатки его пальцев и ног. Оружием великана были куски скал и тяжелые могильные плиты. В горных хребтах, что лежат ниже, живут коварные тролли и прекрасные хулдры. В холмах и среди раскидистых деревьев роятся бесчисленные эльфы. А под землей маленькие, но умелые длиннорукие карлики занимаются своими ремеслами. В вечерних сумерках все еще бродят туссы (мн. ч. Tbusser) и ваетты (мн. ч. Vaettir), а веселые и проказливые ниссы (мн. ч. Nisser) прыгают и танцуют в лунным свете. В реках и озерах прячется свирепый нок, и через воздух летит безумная команда Аасгардстреи[526], предвещая наступление кровопролития и войн. Охранитель фюлгия, сопровождающий каждого смертного во время его земной жизни, предупреждает людей от неверных шагов. Так говорят легенды, и о том, что эти легенды передаются на Севере давно, свидетельствует Прокопий. Он пишет, что «обитатели Туле поклоняются многим богам и духам, на небесах, в воздухе, на земле, в море и, как утверждают некоторые, даже в реках и родниках. Они постоянно приносят жертвы своим богам и совершают подношения духам»[527].

Когда читаешь эти удивительные слова, естественно, первым делом возникает вопрос: что породило эти легенды, чем они столь сильно поразили людей, что заставили передавать слова эти из рода в род, и почему эти легенды — что еще более удивительно — получили распространение у большинства народов Северной Европы?

Возможно, непонимание природы и ее сил, а также присущее людям стремление искать причины и объяснения природных явлений, над которыми им приходилось задумываться ежедневно и ежечасно, вынудили их создать в своем воображении существа, чьими силами эти явления могли вызываться. Позднее действиями таких существ стали объяснять и другие природные явления. Таких явлений было слишком много, и они были слишком разнообразны, чтобы их можно было счесть результатом действий одного существа; потому воображение людей создало множество сверхъестественных созданий, от гнева и пагубного влияния которых можно было спастись жертвоприношениями и тому подобными средствами.

Глухие раскаты, которые временами слышались меж холмов; дым и огонь, поднимавшийся от некоторых гор; внезапные разрушительные землетрясения — все это в наши времена легко объясняется действием природных сил. Но для темных крестьян, совершенно незнакомых с законами природы и ее движущими силами, все это казалось сверхъестественным, действием ютулов, великанов и подобного рода могучих злых существ. Считалось, что эти злые существа обитают в горах и что на твердых камнях остаются вмятины — следы огромных ступней и пальцев. Страхи и суеверия придавали этим воображаемым существам ужасные и разнообразные формы[528].

Людям казалось, что они видят своих врагов по всей стране, застывшими в камне.

Найденные ими горный хрусталь и другие творения природы не могли быть созданием человеческих рук. Также не могли принадлежать человеку многие звуки и голоса, которые раздавались в самое неожиданное время; в наше время мы бы объяснили это эхом или результатом естественных причин. Люди находили следы ног человека там, куда человек не в состоянии был подняться. Среди множества красивых детей порой встречался уродец, который отличался от других либо своей отвратительностью, либо свой глупостью. Все это вместе с незнанием законов природы, предрассудками и чрезмерным воображением, как предполагается, могло стать причиной появления вымышленных существ, которым приписывались различные необъяснимые явления. В зависимости от места, где их селили, они получали названия лесных троллей, хулдр, горных троллей, ваеттов, эльфов, карликов, нисс, мар и т. д.

Поверхность моря — с его невидимыми тайными глубинами, бушующими штормами и пенистыми волнами — оказывала на людей сильное и часто зачаровывающее воздействие. Тайное очарование океана, вместе с иногда попадавшими в сети необычными созданиями и ужасными морскими чудовищами, которых случалось разглядеть вдали, давали невежественным рыбакам столь богатую пищу для воображения, что остается лишь удивляться тому, что легенд о водяных, русалках и других созданиях глубин на самом деле не так уж и мало.

Чудовищный рев водопадов, бури и водовороты, которые делают наши реки и броды опасными и в которых ежегодно погибает множество людей, вместе с грохотом тающего весной льда порождали веру в то, что в глубинах вод скрываются злобные существа, требующие ежегодных человеческих жертв. Им люди дали имена — ноки, гримы, квернкнуры.

Если живущие среди гор люди населили землю и воду сверхъестественными существами, то нет ничего удивительного, что через какое-то время эти существа появились и выше, — среди неисчислимых звезд, в странных фигурах в облаках, в шаровых молниях, в сполохах полярных сияний, в грохоте бурь и в завывании ветра, проносящегося по узким горным долинам. Незнакомый с законами природы человек считал, что во всем этом он видит и слышит деяния богов, спонтанное проявление Дикой Охоты, танцы троллих. Во всем этом он пытался угадать предзнаменования относительно своей будущей судьбы. Как можно было еще объяснить падающую на горы молнию, чем убеждением, что могучий Тор стремится покарать демонов на земле, обитающих там, куда и ударила молния?

Большую часть этих сверхъестественных существ человек считал злыми и губительными. Именно в них человек персонифицировал опасные и непонятные силы природы. Поскольку эти существа были для него непонятны, то и время их действия по преимуществу люди относили к ночи. Именно ночью человеческий страх и разыгравшееся воображение создавали самые ужасные картины.

Но хотя эти существа возникли как персонификация сил природы, не во всех мифах они выступают именно в таком качестве. Так думать было бы легко, но это стало бы серьезной ошибкой, поскольку многое в мифах является просто поэтическим украшением — и, кроме того, часто содержит реальные события, произошедшие в данной местности когда-то в прошлом. Особенностью всех легенд является удивительное сочетание разных мифологических сюжетов. При этом боги и другие существа часто оказываются реальными людьми, истории жизни которых со временем превратились в легенды. То, что мифы имеют сказочный характер и во многом неясны, объясняется их древностью, тем, что они рассказывают о самом раннем этапе истории народа — и тем, что сказители отнюдь не задавались целью составить подробную хронологию для последующих поколений. И именно поэтому самая ранняя история дошла до нас именно в виде легенд, которые от поколения к поколению могли подвергаться самым разным изменениям.

Пробираясь сквозь мглу, которая окутывает раннюю историю Севера, исследователь-историк может прийти к заключению, что легенды рассказывают о примитивных аборигенах и о более цивилизованных захватчиках. В народных легендах тролли-ютулы, эльфы и карлики кажутся представителями древних и примитивных народов, завоеванных и истребленных когда-то в далекие времена. На это особенно ясно указывают старинные песни и саги скальдов.

Однако вовсе не обязательно, чтобы первобытное население представляло собой один народ. Напротив, в сагах говорится о большой разнице между могучими ютулами, способными играть с целыми скалами, и маленькими хитрыми карликами, прятавшимися в земле и пещерах. Эти две разновидности местных жителей отличались друг от друга так сильно, насколько это возможно — хотя они и могли объединяться, чтобы оказывать противодействие вторжению готов. Похоже на то, что захватчики кое-где перемешивались с коренными жителями, селились среди них и заключали смешанные браки. «В древности, — говорит сага Теллемарк, — туссы были столь многочисленны, что христиане не могли жить в Норвегии и колонизовать ее, пока христиане не стали заключать смешанные браки». В древних сагах часто упоминаются исторические персонажи, которые, по отцовской или материнской линии происходили от великанов или были «наполовину троллями». В других местах, похоже, упорная борьба привела к тому, что местное население было изгнано с равнин и из долин в леса и горы, где ему пришлось поселиться в пещерах, перейти к охоте и шитью одежд из шкур. Но они остались врагами завоевателей, и, возможно, когда такая возможность выдавалась, нападали, грабили и убивали захватчиков, используя засады на дорогах. Эти внезапные нападения и исчезновения, а также остававшиеся после них следы кровавых расправ, их свирепость, непонятная одежда наряду с темнотой, под покровом которой нападавшие осуществляли свои вылазки, по всей видимости, придавали этому народу ужасающую, демоническую ауру в глазах мирных обитателей долин. Чем чаще они показывали себя, тем более удивительны были рассказываемые про них истории. Со временем эти истории обрастали ужасными и сверхъестественными подробностями, так что люди приходили к мнению, что имеют дело с существами, более могущественными, чем человек. И потому с ними мог справиться разве что сам бог грозы, который нередко сокрушал страшных существ своей молнией, либо его представители на земле. В древних поэмах скальдов именно они опрокинули алтари форниотских богов, разбили горные народы, истребили горных волков, детей скал и ужасных великанов[529].

В норвежских сагах мы читаем не только про могучих ютулов, великанов (их называли райзерами) и горных троллей, но также, и более часто, о туесах и карликах. Легенды о существовавшем когда-то народе карликов, возможно, являются смутным отражением первобытных времен, когда вдоль дорог Норвегии жили впоследствии изгнанные лапландцы. Если эти невысокие люди были не способны справиться с готами-захватчиками в бою, они тем не менее через свое знакомство с тайнами природы, благодаря хитрости и ловкости могли стать опасными соседями. Они могли угонять скот, подменять детей (отсюда, возможно, столько историй о подменах), красть хозяйственные инструменты и продукты, давать готам дурманящие напитки, заманивать их в свои пещеры песнями, подарками и т. д. Такое предположение может дать нам ключ к пониманию возникновения многих легенд о подземных жителях.

Подтверждение этому взгляду можно найти в истории. Живший в одиннадцатом столетии Адам Бременский записал сказанное ему датским королем Свендом Эстритсоном, что в Швеции «был народ, который имел обыкновение внезапно спускаться с гор на санях, опустошать все вокруг, если только ему энергично не сопротивлялись, и затем возвращаться обратно». В другом месте он пишет: «Говорят, что в лесах Норвегии обитают дикие мужчины и женщины, которые редко являются людям. Они одеваются в кожи диких животных, а их речь больше напоминает рычание животных, чем разговор человеческих существ, так что их соседи не в состоянии их понять».

На первый взгляд кажется удивительным, что столь много пережитков язычества сохранялось на Севере даже через восемь столетий существования христианства в этих краях. Однако при более близком рассмотрении эта загадка может быть легко разрешена. Первые проповедники христианства увидели, что старые верования слишком глубоко укоренились, чтобы их можно было быстро изжить, — кроме того, они были слишком тесно связаны с географическими особенностями отдельных регионов, а также древней историей и поэзией. И тогда христиане решили нейтрализовать местные верования, придав им христианскую окраску. Языческие праздники, некогда посвященные богам Валгаллы, превратились в праздники христианских святых, а в образе св. Олафа норвежское духовенство получило святого, столь известного своей физической силой, что смогло приписать ему деяния, которые когда-то приписывались могучему Тору и богам Валгаллы. Эти боги, которые христианская церковь объявляла то обычными людьми, то злыми духами, в конечном счете оказались почти совсем забытыми народом — в отличие от сверхъестественных существ, действиями которых объясняли силы природы и представления о которых искоренить было совсем нелегко. Поскольку великаны и другие существа этого класса никогда не были объектом поклонения и к ним всегда относились с неприязнью или ненавистью, священники не пытались изменить вековые представления о них. Они даже использовались в качестве доказательства одного из положений христианской веры, утверждавшего, что наряду с ангелами существуют и демоны, к числу которых относятся великаны и прочие сверхъестественные существа.

Лютеранская Реформация, вместо того чтобы искоренить эти предрассудки, наряду со многими прочими оставила их без внимания. Вера в дьявола и ангелов (два общих разряда сверхъестественных существ) вместе с их влиянием как на человека, так и на природу обрела второе дыхание. На повестку дня вышли преследование ведьм и розыск слуг дьявола.

В те времена считалось греховным упоминать о подземных жителях и подобных «маленьких дьяволах», но неграмотным и суеверным людям важно было располагать существами, к которым можно обратиться за помощью. И если протестантское священство упразднило почитание католических святых и реликвий, это привело к тому, что предрассудки заставили людей обратиться к своим старым языческим друзьям, ниссам и им подобным. Именно у них теперь просили милости, именно их враждебности стремились избежать с помощью подношений, оставляемых в четверг вечером и также накануне священного дня в дуплах деревьев, в лесах или под большими старыми камнями.

Лишь распространение научных знаний в конце XIX века, проявившее себя в разных областях, привело к резкому падению веры в сверхъестественных существ. Во многих частях страны легенды больше не передаются, в других они считаются деревенскими сказками и рассказываются только детям. Услышать легенды теперь можно лишь на забытых окраинах, населенных менее просвещенным и более суеверным крестьянством. Там до сих пор убеждены в существовании мифических существ, в которые столь свято верили их отцы, которые или сами, или в лице родных видели подземный народец, скот или богов этого народца, слышали прекрасную музыку, знали людей, которых забирали на высокогорья или у которых совершали подмену детей на детей подземных жителей.

Не следует удивляться тому, что вера в подземный народ все еще находит приверженцев среди невежественных крестьян, поскольку прошло всего сто лет, как ученые мужи спорили о том, был ли подземный народ создан Богом, или же он был до Адама, были ли брачные связи между этим народом и людьми и т. д. Герман Руге, священник из Слидре, в 1754 году в своих «Разумных мыслях по поводу разных удивительных вопросов» пришел к мнению, что «подземные жители составляют промежуточную стадию между зверями и человеческими существами!». Целая глава этой книги была посвящена подброшенным детям троллей. В ней говорится, что несчастная мать, у которой тролли подменили ребенка, должна в течение трех четвергов, идущих друг за другом, нещадно бить подброшенного ребенка палкой, поскольку в этом случае его подземная мать, в которой заговорит жалость, придет, чтобы вернуть взятого ребенка и забрать своего. Вера в подмены детей встречается и за границами Норвегии. Поскольку многим из читателей будет интересно знать, что о подменах детей думал великий немецкий реформатор Мартин Лютер, приведем отрывок из его «Застольных бесед»:

Сатана кладет на место похищенных настоящих детей зубастых уродцев, а настоящих может мучить. Он часто уносит с собой в воду молодых девственницу имеет с ними любовную связь и удерживает их у пока у них не рождается ребенок; затем он подбрасывает своих детей в колыбели людям, забирая их собственных детей. Но такие подмененные дети, как говорят, живут не больше восемнадцати — двадцати лет.

В 1541 году д-р Лютер упомянул этот предмет за столом, добавив, что он говорил принцу Анхальта, что таких подмененных детей следует топить. Его спросили — почему он дает такой совет? Лютер ответил, что по его твердому убеждению эти подброшейные дети представляют собой только куски плоти, massa carnis, поскольку в них нет души. Таких дьявол может делать очень легко, столь же легко, как он способен уничтожить человека, который имеет тело, разум и душу, когда им полностью овладевает, так что человек становится глухим, слепым и тупым. Таким образом, подменыши имеют дьявола вместо души.

Восемь лет назад подобный ребенок обнаружился в Дессау, и его я, доктор Мартин Аютер, не только видел, но и трогал. Ему было двенадцать лет, и у него имелись все органы чувств, так что люди думали, что это нормальный ребенок. Но это мало что значило, поскольку он был способен только есть, причем за четверых крестьян, а когда кто-то прикасался к его еде, то кричал. Когда что-то в доме шло плохо или в доме был какой-то ущерб, он смеялся и чувствовал себя счастливым, но если все было в порядке, он кричал. В связи с этим я сказал притру Ангальта: «Если бы я был здесь принцем или правителем, я бы бросил подобного ребенка в воду, в реку Молдау, что течет через Дессау. Иначе есть риск, что произойдет убийство. Но электор Саксонии, который тогда находился в Дессау, и принц Ангальта не последовали моему совету. Тогда я сказал: «Они должны сказать, чтобы в церкви непрестанно читали Pater noster[530], дабы дьявол убрался от них прочь». Это ежедневно стали делать в Дессау, и подброшенный ребенок, о котором шла речь, помер через два года. См. Dobeneck, I, р. 168.

Места, где, как предполагалось, все еще обитали подобные существа, продолжали считаться священными. Ни один суеверный крестьянин, заботящийся о своем здоровье и своей собственности, не осмеливался подняться на холм, принадлежавший ваетту, буртри или тунбеде и служивший таким образом пристанищем невидимому народцу. С другой стороны, подземные жители свободно могли являться к крестьянам, и чтобы гости не разгневались и не лишили дом удачи, крестьяне ждали их в кануны религиозных праздников с пирогами, сладкой овсяной кашей и другими подношениями[531].

Можно привести несколько примеров, показывающих, как глубоко сидит вера в подземных жителей в разных уголках страны даже в наши дни. Преподобный г. Фай писал мне: «В скандинавском крае Луро сохранилось неправдоподобное количество предрассудков, и особенно много — по части подземных жителей. Рассказывают, где они живут, как выглядят и как похищают людей. Утверждают, что у подземных жителей есть даже церковь где-то в округе, и один из моих прихожан, известный духовидец, является в ней священником. Кроме того, утверждают, что неподалеку от дома этого священника живет подземный житель, у которого есть прогулочная лодка, на которой его собратья часто отправляются в прогулки по озеру. Я несколько раз пытался убедить местных жителей в том, что это легенда, но, похоже, они соглашаются со мной только на словах. Как я узнал, по их мнению, священнику выгодно искоренять веру в подземных жителей, «потому что, по их словам, у подземных жителей священник более учен — так как он читал Шестую книгу Моисея, которой нет в Библии и которая имеется только у подземных жителей»». Норвежцы из Сондерфьельда тоже верят в подземных жителей. По-видимому, это объясняется существующими традициями. Но есть и еще один момент. Чтобы объяснить его, я вернусь ко времени своей учебы в колледже.

Летом 1824 года я предпринял вместе с несколькими университетскими друзьями пешую прогулку по окрестностям Риуканфосса и Гаустафьельда. В качестве проводника на Гаустафьелд мы взяли энергичного крестьянина из Вестфьорддаля — человека с необычно широкими знаниями, который, однако, был глубоко убежден в существовании подземных жителей. «Однажды я сам, — рассказал он, — видел в поле, как человек внезапно провалился в землю прямо у меня на глазах. У нас известен случай, когда один из подземных жителей, внешне похожий на обычного человека, ухаживал за девушкой. Она отвергла его, хотя он обещал ей дом, скот и столько серебряных блюд, сколько она захочет». На наше замечание, что у него просто разыгралось воображение, а ухаживание могло быть просто хвастовством девушки или выходкой какого-нибудь шутника, который выдавал себя за подземного жителя, наш гид продолжил: «Но известно про человека, который однажды отправился в лес и внезапно наткнулся на особняк со всем содержимым. Заметив этого человека, обитатели особняка немедленно его покинули. Однако он побоялся взять себе сделанное троллями жилище и сообщил о нем властям. Те объявили особняк собственностью короны. В память о происшедшем это место называется Найденной землей». Мы к этой истории отнеслись с недоверием и предположили, что люди в особняке были в чем-то виновны, и при появлении постороннего они обратились в бегство из страха, что их дела будут обнаружены. Тогда наш проводник прибег к своему последнему и самому весомому аргументу: «Но в Библии говорится, что каждое колено, которое на небе, на земле и под землей, должно кланяться Господу. А кто под землей, как не подземные жители?» Таким образом, даже Библия, когда ее понимают неправильно, может служить для подтверждения предрассудков!

Попытавшись объяснить, как возникла вера в сверхъестественные существа и показав на примерах, что в некоторых местностях народ продолжает в них верить, мы можем перейти к краткому изложению подобного рода верований и предрассудков, существующих в различных странах Севера. В этом кратком изложении мы главным образом коснемся подземных жителей, которые согласно как древней мифологии, так и современным верованиям разделяются на несколько классов — туссы, ваетты, карлики, эльфы и т. д. Карлики тоже когда-то делились на несколько видов — но сейчас их, как и прочих, просто относят к подземным жителям. В древней же мифологии-карлики играли очень важную роль. Считалось, что они появились, как мы уже видели, подобно личинкам мух в гниющем трупе великана Имира и по воле богов приняли человеческий облик и человеческое сознание. Боги повелели им жить в земле и среди камней.

Можно высказать гипотезу, как появилась эта легенда. Для этого в первую очередь следует обратиться к Исландии. Как и в Норвегии, подземные жители здесь тоже обитают в горах и холмах, они опрятны и чисты, миловидны и капризны, легко вступают в разговор с христианами, от которых они в прежние времена даже имели детей. Еще некрещеных человеческих детей карлики подменяли на своих, чтобы после крещения забрать, чтобы их дети получали преимущество крещения. Крещеные дети карликов назывались умскиптингар, они обычно были глупы и слабы. У подземных жителей был отличный скот, который считался невидимым, как и они сами, хотя подземные жители иногда позволяют замечать себя при ярком солнечном свете. Поскольку света в их жилищах немного, они время от времени отдыхали на поверхности. В новогоднюю ночь они иногда меняли местожительство, и потому в Исландии в древности было принято оставлять в домах столы с щедрым угощением, а двери открытыми. Это делалось с целью получить благосклонность невидимых гостей. Согласно древним исландским легендам, подземные жители управлялись двумя вождями, которые менялись каждый год. Старые вожди должны были вместе с частью своих подданных отправиться по морю в Норвегию, к королю всей человеческой расы, который имел там дворец, чтобы отчитаться о своем правлении. Если правление признавалось добрым и справедливым, вождей оставляли править на новый срок, в противном же случае их немедленно смещали; справедливость и равноправие ставились очень высоко у этих эльфов[532].

На Фарерских островах подземные жители, как и в некоторых частях Норвегии, называются «хульдефольк» и весьма напоминают норвежских ваеттов. Этих подземных жителей описывают как рослых, облаченных в серые одежды, с черными шляпами. Их жирные многочисленные стада пасутся на поверхности, хотя для обычного человека они невидимы. Только иногда можно увидеть стада и собак ваеттов. Подземным жителям очень нравятся земные женщины, а также земные дети, которых они стараются поменять на своих собственных.

В Швеции распространены почти такие же представления о подземных жителях. Одна из легенд об их происхождении утверждает, что они являются павшими ангелами. Когда Бог сбрасывал вниз с небес сторонников Люцифера, не все из них попали в ад, некоторые очутились на земле, а другие — в море. Те, кто оказался в лесах, стали лесными троллями (сковтроллями, скогснуфворами), те же, кто попал на зеленые поля и рощи, стали ваеттами или лисгуббарами. Те, кто оказался в море или воде, стали пачерами, те, кто упал среди домов, стали томтегуббарами, а кто среди деревьев — эльяварами.

Аналогичные представления, как и в остальной Скандинавии, можно встретить и в Дании, хотя в зависимости от страны эти представления иногда изменялись. Подземные жители здесь обитают в холмах, где часто и развлекаются. Они варят пиво и крадут его у крестьян, если те забывают перекрестить бочонки. Они пекут хлеб и насылают слепоту на сплетников. Их отличает то, что они не выносят звука колоколов, грома, барабанов и падающей воды. Они ревнивы и умеют превращаться в котов, могут обменивать своих детей на крестьянских, но стальные предметы — иглы, ключи, ножницы и тому подобное, — положенные в колыбель или в перекрещенном виде над дверью, могли, как в это верили в Швеции, помешать такому обмену. Если же подобный обмен все же происходил, то, чтобы вернуть своего ребенка обратно, следовало плохо относиться к подброшенному.

Подземные жители или карлики Германии напоминают своих скандинавских братьев. Они очень придирчивы, но когда надо, терпеливы и обладают юмором. Они облачаются в легкий плащ или шапочку (Nebelkappe), которая делает их невидимыми. Они также стараются поменять детей, но если к подброшенному ребенку относятся плохо, мать возвращает украденного ребенка. Черные карлики Рюгена довольно сильно похожи на норвежских карликов — они внешне уродливы, но являются хорошими кузнецами, особенно по стали, необщительны, редко покидают свои холмы и горы и не любят музыку. Белые карлики, напротив, устраивают летом соревнования среди деревьев и танцуют на траве, напоминая этим датских, шведских и норвежских эльфов. Впрочем, трудно сравнивать с кем-нибудь коричневых карликов ростом в восемнадцать дюймов, которые носят стеклянные ботинки, обладают нежными руками и ногами, являются умелыми кузнецами, но плутоваты, сравнить не с кем.

Померанию в стародавние времена населяли многочисленные духи земли или карлики, которые с охотой меняли своих собственных уродливых отпрысков на красивых человеческих детей. Они также влюблялись в красивых девушек и ухаживали за ними.

Днем они прятались, принимая облик поганок и пресмыкающихся, но ночью приобретали свой собственный вид и весело танцевали при лунном свете. Люди называли их веллеркинами. Как и ниссы, они часто обитали на чердаках. Подземные жители Германии отличались от скандинавских тем, что приняли истинную веру — и тем, что любили иногда побродяжничать.

НАРОДНЫЕ ЛЕГЕНДЫ НОРВЕГИИ

Турсы, ваетты, карлики и им подобные

В Норвегии подземные жители — к которым относились турсы (туссы), ваетты и карлики, и иногда хулдры, ниссы и эльфы — были на удивление многочисленны. Туссы, или тролли, были ростом с человека и населяли горные хребты и холмы. В стародавние времена их было столь много, что ни один христианин не мог жить в Норвегии, пока христиане не стали заключать с троллями смешанные браки. Как и люди, они имели дома, церкви, личные вещи и прекрасный скот, который пасся по ночам под присмотром женщин-сторожей или черных собак. Все туссы имели правильные формы, но были бледного или синего цвета. Когда опускалось солнце и начинались сумерки (Thusmörk)y у них жизнь только начиналась. В местах, где они обитали, слышалась восхитительная музыка, но для людей, которые проходили мимо, задерживаться у них было опасно — особенно для молодых женщин, которых они особенно любили, — поскольку часто, особенно в прежние времена, юных девственниц они уводили с собой в горы. Также им нравились человеческие дети, и они меняли их на своих собственных, не столь красивых и энергичных. Однако было достаточно перекрестить ребенка или положить в его колыбель любое железное изделие любой формы, чтобы туссы не пытались подменить его[533].

На Севере относились к этим сверхъестественным существам с почтением. Считалось, что когда наш Господь сбросил с небес падших ангелов, некоторые из них упали в ад, но те, кто был менее греховен, задержались в воздухе, в воде и под землей[534].

Аналогичное верование распространено в Ирландии относительно фейри[535].

Хулдра или Хулла

По всей Норвегии распространены легенды о сверхъестественном существе, носящем имя хулдра (или хулла) и живущем в лесах и горах. Это существо выглядит как прекрасная женщина и обычно облачено в синюю юбку; на голове у нее белая сетка. Но, к несчастью, у нее длинный хвост, похожий на коровий, который она всячески пытается скрыть, находясь среди людей. Она любит скот, особенно полосатый[536], разводя который получает красивое и здоровое потомство. У этого скота нет рогов. Однажды она отправилась на помолвку, но в самый разгар веселья один молодой человек, который только-только начал с ней танцевать, случайно увидел ее хвост. Немедленно сообразив, кто является его партнершей, он нисколько не испугался. Не захотев выдавать ее, он, не изменив выражения лица, произнес: «Прекрасная служанка, вы потеряли свою подвязку». Хулдра немедленно исчезла, но впоследствии наградила промолчавшего и внимательного юношу красивыми подарками и скотом хорошей породы[537].

Хулдру в разных местах Норвегии описывают по-разному. Кое-где ее считают красивой женщиной, когда на нее смотрят спереди, но сзади она кажется пустой внутри или синей[538]. В других местах она известна под названием скогснерте, и ее считают синей, но облаченной в зеленую юбку. Похоже на то, что скогснерте соответствует шведской скогснуфвор[539]. Говорят, что в горах часто можно слышать ее песню, которая звучит глухо и печально[540], отличаясь от песен прочих подземных существ, которые, как утверждают слышавшие эти песни, звучат бодро и завораживают. Но ее не везде считают одинокой лесной нимфой: иногда рассказывают, что есть особое племя хулдр, обитающее в горах и очень похожее на людей. В Хардангере племя хулдр всегда облачено в зеленое, но у его домашнего скота синие шкуры. Если взрослый человек сумеет перекинуть пояс через одно из этих животных, он может забрать его. Скот хулдр дает много молока. Народ хулдр занимает брошенные пастбища в горах; он любит приглашать людей в свои горы, где можно слышать восхитительную музыку[541].

Вера в хулдру имеет большую древность. В книгах сохранилось упоминание, что в 1205 году королева Магнуса Лагабаетера, задержанная в Бергене сильным ветром, услышала, что исландец Стурли Тордсен является отличным рассказчиком. Она пожелала, чтобы он рассказал ей сагу о великанше Хулдре. Ее имя, но всей видимости, происходит от древненорвежского hollr, что означает «милостивая», «благожелательная»[542].

Ютулы и великаны гор

Ютулы большие и сильные, они обитают на самых высоких горах, и владеют великими богатствами и сокровищами. Ютул по характеру зол, он ненавидит церкви и звук колоколов и жаден до крови христиан. Когда разыгрывается снежная буря и пурга воет среди гор, ютул отряхивается от снега, так что слышно бренчание горшков и чайников, на которых его жена Гиври (или Гиогра) готовит ему еду. Следы этого чудовищного существа можно найти по всей стране. Их часто можно видеть в горах.

Из всех сверхъестественных существ Севера ни один не несет столько признаков глубокой древности, как великаны-ютулы. Легенды всегда рисуют их чудовищами и называют местами их обитания покрытые облаками вершины гор.

Сравнивая народные легенды с древней мифологией, можно найти между ними множество соответствий. Такие же соответствия молено найти между ютулами и огромными росерами-йотунами, а также рисарами — врагами не только людей, но и богов. Могучий бог грозы Тор является их опаснейшим врагом. Йотуны в северной мифологии считаются хаотическими существами, правящими темными и холодными районами земли, избегающими дневного света. Под солнечными лучами, как мы уже видели, они превращаются в камень[543].

На старонорвежском великанша именовалась словом gyfr или gygr, в более поздних легендах это название приобрело форму Гиври или Гиогра.

Помимо ютулов и йотунов известны рисеры и биергрисеры (горные великаны или просто великаны). Их считают самым ранним населением Севера. В сагах их часто называют троллями, однако последнее слово часто использовалось как общее название всех вредоносных сверхъестественных существ.

Ютул на Хестмандё (Остров Всадника).

На Хесмандё в северных землях была гора, которая на расстоянии выглядела похожей на всадника, облаченного в большой плащ. Эта гора когда-то была ютулом, который обитал на этом месте. В двенадцати милях к югу, на Лекое в Нуммедале, жила в его время девица, которую он любил. Надменная девица, весьма искусная во всех видах магии, не только отвергла его, но и обратила всех его посланников в камень. Эти камни можно и по сей день видеть в северной части острова. Обозленный на такие действия, ютул натянул свой лук, чтобы немедленно отомстить. Могучая стрела пробила огромную гору, называемую Торгехат. Большое отверстие от стрелы до сих пор можно видеть в твердой скале (то, что размер отверстия был значительным, можно заключить по его высоте, которое составляет 600 футов).

«Что за соломинка стоит на моем пути!» — воскликнул ютул. Из-за того, что стрела чуть задержалась в полете, пробивая себе путь через Торгехат, она не точно достигла своего места назначения, а упала у ног девицы на северной стороне Лекое, где по сей день лежит в виде огромного длинного камня. Из-за того, что ютул и девица применили друг против друга чары, они оба превратились в камень, и в таком виде остаются на месте по сей день, обреченные глядеть друг на друга до самого Судного дня.

Даже в наше время жители Севера редко проплывают мимо без того чтобы снять шляпу перед девицей Лекое[544].

Мост ютула

В Спириллене при отливе можно видеть нечто вроде моста, примерно в восьмую часть мили длиной. Мост появился благодаря ютулу, который обитал в Элсрудколле. Этот ютул ухаживал за хулдрой на Энгерколле, который лежит на противоположной стороне моря. Когда он навещал ее, то всегда был мокрый, что расстраивало его возлюбленную. И тогда ютул решил воздвигнуть мост. Однако как только взошедшее солнце с удивлением обнаружило его работу, этот мост разлетелся на куски[545].

Девушка на Саетере[546]

Один норвежский землевладелец полюбил очень хорошенькую молодую женщину. Она была дочерью крестьянина и как-то отправилась со скотом на летнее пастбище, чтобы заняться там плетением ковриков. Однако когда скоту пришло время возвращаться, она не успела закончить работу вовремя и решила остаться, пока не завершит свой труд. Но как только ее возлюбленный получил известие об ее решении, он отправился на пастбище, справедливо считая опасным оставлять девушку одну, когда кругом бродят хулдры и другие подземные существа. Он быстро добрался до места и увидел, что домашний скот окружен оседланными черными лошадьми. Заподозрив, что здесь что-то неладное, он подкрался к пастбищу и заглянул через маленькое окошко в хатку. Он увидел, что его возлюбленная сидит в свадебном платье с золотой короной на голове, а рядом с ней сидит хулдреман с красными глазами. Схватив пистолет, который предусмотрительно был заряжен серебряной пулей[547], землевладелец выстрелил поверх головы девушки и, пока вся нечисть не опомнилась, бросился внутрь, схватил девушку, посадил за собой на лошадь и поскакал прочь, преследуемый целой оравой троллей. Стараясь задержать землевладельца, один из троллей протянул ему наполненный доверху золотой рог. Тот схватил рог, но выплеснул его содержимое позади лошади и перевел лошадь в галоп, унося и рог, и девушку. Через какое-то время он добрался до крутой горы неподалеку от своего дома. Там обитали подземные жители, которые враждовали с теми троллями, что преследовали землевладельца. Они закричали ему: «Скачи не по ровному, а по неровному». Он последовал их совету и поскакал через поле ржи, где тролли были не в состоянии его преследовать. В отчаянии они закричали ему: «Красный петух будет кукарекать над твоим домом»[548]. И в самом деле, его дом уже пылал[549].

Гурри Куннан[550]

В Остеррааде в прежние времена жили богатые и влиятельные люди, у которых была дочь по имени Аслауг. Это была самая красивая девушка не только в деревне, но и вообще в округе. Легко понять, что у нее было много галантных ухажеров. Но она предпочла всем прочим молодого человека, который вырос вместе с ней в доме ее отца, — даже несмотря на то, что он был низкого происхождения. Поскольку молодые люди не могли надеяться, что ее гордый отец согласится на их союз, они тайно бежали и нашли убежище в глубокой пещере, которую можно видеть и по сей день неподалеку от Остерраада. Но так случилось, что разъяренный отец следующей весной отправился искать их именно в это место. Он обнаружил влюбленных и решил наказать злодея, соблазнившего его дочь. Но как только он подошел к пещере, с небес обрушилось столь большое количество камней и мусора, что вход оказался полностью закрыт, так что извлечь беглецов из пещеры оказалось невозможным. Когда первая опасность миновала, любящая пара, хотя и не сразу, согласилась выйти из пещеры, проделав себе путь среди камней. После этого они сели в оставленную на берегу лодку и после множества превратностей в конце концов добрались до безлюдных островов, называемых Тарвен, которые в те времена населяли только тролли. Главной среди них была хулдра по имени Гурри Куннан. Она дружески встретила гостей и разрешила им остаться на жительство, при условии, что они никогда не будут делать крестного знамения, которого она не могла выносить. Однако однажды в канун Святок Гурри с бесчисленным числом троллей собралась на праздник, и пораженная этим зрелищем Аслауг забыла о своем обещании и перекрестилась, произнеся имя Иисуса. Мгновенно вся нечисть исчезла, и от всей огромной толпы остался один огромный медный чайник. Этот чайник с незапамятных пор хранился на самом большом из островов, ныне ставшем обитаемым Хунсё[551].

Эта Гурри была дочерью великанши, которая жила на острове Куннан неподалеку от Гельголанда. Поскольку она была красива, у нее было много ухажеров, которые боролись за внимание прекрасной великанши, и по всему Куннану[552] можно видеть множество камней, которые они кидали друг в друга. Однако всем им пришлось уступить великану Анфинду, который и женился на прекрасной Гурри и жил с ней счастливо, пока ее отец не был убит вместе с могущественным «соутом» и могучим «гоутом», пришедшими с востока. Тогда всей семье пришлось бежать с Куннана. Анфинд с женой нашел убежище у Фрёи, которая дала им для жительства Тарвен. Здесь они жили в покое, пока на остров не прибыл в бурю св. Олаф. Сделав крестное знамение и произнеся имя Иисуса, он не только утихомирил бурю, которую поднял великан, но и превратил самого великана в камень.

На вышеприведенной легенде основывается прекрасная поэма «Гурри Куннан». Ее автор, профессор Стинблок, любезно пересказал эту легенду мне в том виде, в котором он слышал ее в своей молодости. Пересказ в прозе этой поэмы дан профессором Вольфом[553]. Эта во многих отношениях интересная история, похоже, имеет большую древность и относится ко временам, когда вторгнувшиеся готы («гоуты» легенд) заставили отступить исконных жителей Севера, а потом, используя большую цивилизованность и превосходящее мастерство, истребили или изгнали их потомков[554].

Свадебная корона

В Нуммедале когда-то жила молодая девушка, столь красивая, что один тусс в нее влюбился. Но, несмотря на то что он пообещал девице роскошный дом, много скота и все, что она пожелает, она не захотела выходить за него замуж и осталась верна своему прежнему возлюбленному. И когда тусс обнаружил, что уговоры его бесполезны, он просто унес девушку. И окруженный многочисленными туесами он со своей добычей уже приближался к церкви, чтобы свершить обряд венчания, когда ее возлюбленному посчастливилось обнаружить следы похитителей. Догнав похитителей, он открутил голову своему сопернику-туссу. После этого вся нечистая сила исчезла, и юноша не только вернул свою возлюбленную, но и получил великолепную серебряную корону, бывшую на голове у тусса. Эта корона существует поныне, и поскольку считается, что она приносит удачу надевавшим ее новобрачным, венец этот используют едва ли не на каждой свадьбе в высших слоях общества.

В памяти людей хранится сравнительно недавняя история молодого человека из Нуммедаля, который проходил мимо заброшенной хижины и увидел веселую свадьбу хулдры. Через окно он мог наблюдать все, что происходило у горного народа; но его внимание было главным образом направлено на невесту, в очень красивом и богатом наряде и с серебряной короной на голове. Глядя на нее, молодой человек почувствовал к ней сильную страсть. Внезапно он решил лишить свадьбу ее веселья, а жениха — его прелестной невесты. Он быстро выхватил нож и немедленно метнул блестящую сталь через окно, поверх головы невесты. Вся компания исчезла в мгновение ока. Осталась только невеста, зачарованная блеском стали. Пара быстро пришла к взаимопониманию. Невеста хулдра отправилась вместе с ним в деревню, а потом и под венец, после крещения. Но ее великолепный свадебный наряд был не способен отвлечь внимание от уродливого коровьего хвоста. К счастью, постепенно этот хвост исчез. Они жили вместе долго и счастливо, а от богатого наряда невесты, о котором до сих пор ходит молва в округе, в Маерабру можно видеть только серебряную корону.

Стадо архиепископа

Как-то летом, очень давно, архиепископ Дронтхейма посылал свой скот в горы пастись. Это был лучший скот во всей Норвегии, и когда архиепископ отправлял коров, он строго наказывал тем, кто присматривал за скотом, ни при каких обстоятельствах ни на мгновение не терять коров из виду, поскольку близлежащие горы буквально кишели подземными жителями. Те не могли ничего сделать скоту, когда тот был под присмотром человека. После наставлений стадо было отправлено в горы. Однажды, когда коровы паслись на лугах, а пастухи, сидя в разных местах, внимательно за ним наблюдали, на самой высокой точке горы внезапно появился необычно большой лось. Пастухи засмотрелись на зверя и отвлеклись от стада, а когда они снова перевели взгляд на скот, тот уже превратился в множество маленьких мышей, бегающих по склону горы. Не успели пастухи подойти к мышам, как те исчезли, попрятавшись в земле. Таким образом архиепископ Дронтхейма потерял триста голов скота.

Конвей в своем «Путешествии по Норвегии» на стр. 240 рассказывает эту легенду и добавляет: «В нее верят повсеместно в горных районах». Одна женщина, которая следила за скотом в горах, оказалась более везучей. Она увидела, как ее скот внезапно исчез, но когда она начала оплакивать свою пропажу, то услышала с горы голос, который приказывал ей поспешить домой. И здесь — о, радость! — она не только обнаружила своих собственных коров, но и новых, хотя у нее не было телят, причем новые давали больше молока, чем прежние.

Повитуха

У одной семейной пары была только одна дочь. Внезапно она исчезла, и, несмотря на то что родители, горько оплакивавшие свою потерю, разыскивали повсюду, они так и не сумели найти ни единого следа. Через много лет однажды поздно вечером к их дому подошел странник и спросил женщину, которая была в доме одна, не навестит ли она свою дочь, жившую неподалеку и собиравшуюся рожать, поскольку ей была нужна помощь. Мать была рада этой просьбе, хотя она и родила в ней горькие воспоминания. Женщина немедленно собралась и двинулась в путь, разматывая за собой клубок ниток, который ей дал незнакомец. Скоро она оказалась у дочери, у которой родился живой, хорошо сложенный ребенок. Перед тем как его запеленали, человек дал женщине какую-то жидкость, чтобы она натерла ей ребенка и вместе с тем предупредил, что ей самой ни в коем случае нельзя касаться этой жидкости. Но глаз женщины начал чесаться, и она случайно потерла его, так что немного жидкости попало ей в глаз. Поскольку больше от нее помощи не требовалось, этот человек, который был мужем ее дочери и троллем, сказал, что она может уйти. При помощи нити она двинулась обратно — и всего через несколько мгновений обнаружила, что находится дома. На следующий день, работая в поле с мужем, она внезапно увидела дочь, гуляющую вместе со своим подземным мужем. Когда она обратилась к ним, ее зять с изумлением спросил, действительно ли она может их видеть? «Да, конечно, я могу вас видеть своим правым глазом», — сказала женщина. В то же мгновение тролль коснулся ее глаза, и с этого времени она больше тролля с дочерью не видела.

Убеждение, что при помазывании глаза определенным веществом можно обрести способность видеть невидимое, имело широкое распространение среди кельтского и германского населения Западной Европы. Примеры распространения этого предрассудка в Дании мы рассмотрим в дальнейшем; здесь же мы дадим доказательства существования его в других странах, в том числе нашей собственной.

Г-жа Брей в письмах к Саути передает легенду о знахарке из Тэвистока, которую однажды вызвали помочь родам феи. Получив масло, чтобы протереть им глаза ребенка, она подумала, что то, что хорошо для ребенка, будет хорошо и для нее самой, и помазала свой глаз. Внезапно все вещи вокруг приняли свою собственную форму, а магические чары спали с ее глаз. На следующее утро она увидела, как старик, который ехал с ней, украл что-то с прилавка, и объявила об этом. «Так ты меня видишь?» — изумился он. «Вижу! Будь в этом уверен, и вижу твои делишки!» — «Молю, скажи, каким глазом ты меня видишь?» — «Правым глазом». — «Так не мешайся с тем, что тебе не принадлежит. Ты больше меня не увидишь». С этими словами он ударил ее в правый глаз, и до самого конца жизни она была на этот глаз слепа[555].

Аналогичная история рассказывается о некоем домовладельце из Нетер-Уиттона и его жене.

Автор книги «Round about our Coal fire»[556] (имитируется в Brand, «Pop. Antiq.») утверждает, что тот «кто замечал или видел их (фейри), становился слеп на один глаз».

Ритсон (в книге Ritson, «Fairy Tales») рассказывает, что, побывав в обществе фейри у некая дама впоследствии увидела одного из них на рынке — он продавал масло, изготовленное феями. В результате его негодования она потеряла возможность видеть фейри и ослепла на тот глаз, которым она увидела фейри[557].

В одной шотландской легенде рассказывается, что одна из фейри оставила своего ребенка у кормилицы из Нитсдала и помазала ей глаза волшебной мазью, благодаря которой та обрела способность видеть подземных жителей. Немного мази женщине удалось спрятать. Встретив однажды фейри, она попыталась пожать ей руку. «Каким глазом ты видишь меня?» — прошептала та. «Обеими», — ответила женщина. Волшебница дунула в ее глаза, и мазь потеряла свое действие[558].

Мистер Китли передает (F.M., р. 417) рассказ одной леди из Северного Уэльса о цыганке, которая пригласила рассказчицу, мечтавшую увидеть фейри, встретиться с ней на вершине Крейги-Динис. Здесь она помазала ее глаза содержимым какой-то склянки, после чего она немедленно увидел тысячи фей в белых одеждах, танцующих под звуки многочисленных арф.

Живший в двенадцатом веке Гервазий из Тилбери (согласно книге Dobeneck, 1,45) рассказывает о неких водных духах, обитающих на юге Франции и называющихся дрейками. Они могут принимать человеческий облик и появляются на рынках. Утверждается, что они живут в речных пещерах и заманивают к себе купающихся женщин и детей. Дрейки принимают облик золотых колец или чаш; пытаясь их достать, люди стараются нырнуть поглубже, и тут их утягивают на дно. Такое часто случается с кормящими женщинами, которых дрейки стремятся заполучить, чтобы кормить своих некрещеных детей. Дрейки удерживают у себя женщин семь лет, после чего отпускают с наградой. Говорят, что дрейки и их жены обитают в просторных дворцах, расположенных в пещерах на берегах рек… Рассказывают, что пойманных таким образом мужчин дрейки поедают. Однажды один дрейк дал обслуживающей его женщине немного начиненного угрем пирога. Она случайно измазала палеи, в жире и потом прислонила его к глазу, после чего внезапно получила способность ясно видеть под водой. Отслужив три года и вернувшись домой, она однажды утром встретила на рынке в Бок ере дрейк а, у которого жила, и спросила о своей хозяйке и питомце. «Каким глазом ты меня видишь?» — спросил дрейк. Она показала на глаз, который потерла запачканной в жире рукой. Узнав это, дрейк ткнул женщине пальи, ем в глаз, после чего его больше никто не мог увидеть и узнать.

Аналогичную историю рассказывает графиня Ранзау.

Рог Ойестада

Около реки Нид в Ниденесе стоял дом, называвшийся Неерстин, в котором когда-то жил богатый и могущественный человек по имени Сиур. Помимо Неерстина, у этого человека было шесть других домов, а также большое рыбоводческое хозяйство в Ниде, где разводили лососей. Но больше всего он гордился своей дочерью, самой красивой девицей во всей округе. За ней ухаживал один человек из западных земель по имени Ринг — но богатый Суир не хотел видеть его зятем, хотя его дочь горячо привязалась к Рингу. Однако молодого человека это не обескуражило, и когда отец однажды в праздник святого Иоанна отправился в церковь в Оиестад, Ринг проник в дом и нашел свою возлюбленную, несмотря на то что отец в целях предосторожности запер ее в сундук. Согласно обычаю того времени, такие сундуки ставили у кровати. Однако из сундука торчал кусочек платья девушки, который ее и выдал. Они бежали, и как только Смур обнаружил пропажу, он немедленно оседлал коня и отправился в погоню. В дороге его остановил тролль, который вышел из холма, поздоровался и протянул в качестве подарка доверху наполненный рог. Но Сиур не стал выпивать находившееся в роге зелье и выплеснул содержимое за спину. Несколько капель, однако, упали на лошадь, и в этих местах шкура ее тут же облезла. Сиур, который с самого начала подозревал обман, ударил лошадь шпорами, и та галопом полетела вперед. Сиур продолжал держать в руке рог, тролль же бежал, воя от досады позади. Дорога раздвоилась, и Сиур задумался — какую выбрать. Из затруднения его вывел другой тролль, который враждовал с первым. Он сказал: «Иди через рожь, а не через пшеницу». Следуя этому совету, Сиур снова двинулся в путь, а его преследователь, двигаясь через высокую рожь, начал отставать. Однако угроза миновала только тогда, когда около дома, звавшегося Брингсваер, прокричал петух, и тролль исчез. Сиур теперь мог продолжать преследование, ни о чем не думая. Беглецов он догнал у холма, где они остановились, чтобы немного отдохнуть. Когда мужчины увидели друг друга, они немедленно вынули ножи, и начался поединок.

В конце концов Сиур ударил Ринга в живот, после чего тот испустил дух.

Чтобы искупить это убийство, Сиура приговорили к большой компенсации. Рог, который остался у Сиура, хранился в его семье вплоть до нашего времени. О судьбе дочери легенда ничего не говорит.

Рог, который долго передавался по наследству в семье Сиура, позднее был подарен корабле строите леуь Берге публичной библиотеке и музею школы Аренд аля, где он сейчас и находится. Рог очень красив, на нем три покрытых серебром кольца со следующей надписью монашескими буквами (на латыни): potum servorum benedic deus aime [tuorum reliqvam unus, benede le un]? casper, melchior, baltazar[559].

Случай, похожий на приведенный выше, произошел много лет назад около Хахаугера в Халлингдале, где однажды в сочельник одна женщина из подземных жителей предложила напиток в роге человеку по имени Гудбранд Гоелберг. Тот не стал пить и выплеснул напиток за собой, после чего поскакал прочь вместе с рогом. Следуя проклятию тролля, все потомки его до девятого колена носили пятно на теле. Этот рог долгое время хра-. пился в Хальс?пеенсгаарде в Аале. Он вмещал три кварты. Рог был окован массивным кольцом из позолоченной меди в три дюйма шириной. На кольце была надпись, сделанная монашескими буквами «melchior, baltazar, Caspar». Посредине его находилась небольшая пластинка из золота и меди, в которую был вделан овальный кристалл.

Свадьба хулдры

Говорят, что один энергичный молодой человек из Нордланда, положив ствол своего ружья на хулдру в лесу, получил власть над ней и решил сделать ее своей женой. Они жили счастливо, у них родился ребенок. Однажды вечером этот ребенок играл у огня, где хулдра сидела, занимаясь прядением, а ее муж занимался работой. Внезапно в хулдре взыграло что-то из ее жестокой природы, и она сказала, показав мужу на ребенка, что из него выйдет хорошее жаркое для ужина. Ее муж пришел в ужас. Женщина поняла, что полностью себя выдала, и начала молить, чтобы ее слова были забыты. Но муж запомнил их накрепко. Ужасные слова постоянно звучали в его ушах. Благодаря ним он понял реальную природу своей жены. После этого мир в доме пришел к концу. Прежде добрый муж стал угрюмым, начал часто попрекать свою жену за ее дьявольское предложение и проклял тот час, когда решил на ней жениться. Он начал ее бить и издеваться над ней. Так продолжалось три месяца. Женщина страдала, но терпела. Однажды она отправилась в кузницу посмотреть, как муж работает, но он встретил ее проклятиями и ударами. Тогда, используя свою волшебную силу, она схватила железный прут и обвернула его вокруг своего мужа, словно этот прут был из дерева. После этого мужу пришлось уступить и пообещать, что в доме будет мир.

Ниссе или нисс

Это сверхъестественное существо напоминает нашего гоблина, шотландского брауни, немецкого кобольда и голландского кабоутерманнекина. В старые добрые времена их было намного больше, чем ныне. Ростом они не выше маленького ребенка, одеты в серое платье, а на голове носят красные остроконечные шляпы. Обитают ниссе обычно в амбарах и конюшнях, где помогают ухаживать за скотом и лошадьми, к которым они часто привязываются столь же крепко, как и к человеку. Есть много примеров того, что они вытаскивают сено из кормушек соседских лошадей, чтобы перетащить его в кормушку своей любимицы. Ниссе любят проделки; иногда они в коровнике отвязывают коров, часто досаждают молочницам — либо задувая свет, либо придерживая сено так, что бедная девушка не может ухватить даже клок. Если девушка все же цепляется за сено, они тянут его на себя изо всех сил, а потом отпускают, так, что девица валится на пол. Это очень радует ниссе, и он издает смех, похожий на лошадиное ржание. Если ниссе привязан к хозяину дома, он делает все ему на благо. Временами он перетаскивает в его хозяйство сено от соседей; это порождает ссоры, и между ниссе двумя хозяйств могут вспыхнуть конфликты. Иногда можно стать свидетелем драки двух ниссе в виде облачка разлетающихся в разные стороны сена и соломы. Хотя ниссе помогают тем, к кому привязаны, они злобны и мстительны по отношению к тем, кто пытается им досадить. Неудивительно, что люди пытаются снискать их расположение. В канун Рождества и вечером по четвергам во многих местах для ниссе оставляют сладкую овсяную кашу, пирожки, пиво и тому подобное. Ниссе охотно поедают угощение, при условии, что оно им по вкусу, но порой бывают очень разборчивыми. Ниссе не выносят насмешек и высокомерного отношения к себе, а поскольку они сильны, несмотря на свой низкий рост, их обидчикам чаще всего приходиться уступать. Один крестьянин, который однажды зимой встретил ниссе на дороге и повелительным тоном приказал ему убраться с дороги, внезапно обнаружил, что он находится на изгороди посреди снежного поля. Однажды в канун Рождества некая девушка поднесла ниссе еду с насмешливыми словами, и он сплясал с ней такой танец, от которого девицу на следующий день нашли мертвой в амбаре.

Ниссе любят лунный свет, и зимой иногда можно видеть, как они развлекаются, катаясь на санках или прыгая через изгороди. Они жизнелюбивы, но не всегда любят шум и суету, особенно в канун Рождества и в четверг вечером. Обычно люди относятся к ниссе дружелюбно, и во многих местах называют их добрыми малыми.

Из всех существ, которые живут в воображении норвежских крестьян, в ниссе верят больше всего. Хотя ниссе относятся к карликам, они отличаются от них бодростью и хорошим сложением, а также тем, что селятся в домах и амбарах; они привязываются к симпатичным им людям или животным и не желают удаляться от них. Если ниссе все же вынуждают убраться, он уносит с собой удачу. Поскольку раньше существовала разновидность карликов, именовавшихся тофтами, ниссе иногда называют тофт-ваеттами и томтеваеттами[560]. Иногда ниссе называют также гардбо.

В Эддах и в сагах упоминания про ниссе отсутствуют. Несколько напоминают их ниагриусары Фарерских островов, которых считают весьма низкорослыми, носящими красные шапочки и приносящими удачу. В Швеции похожие существа называются томтегуббе.

Ниссе часто обитают в высоких деревьях, посаженных вокруг дома. За этими деревьями следует осуществлять тщательный уход, чтобы они не упали, — особенно самые старые. За пренебрежение к уходу за деревьями следует кара в виде неизлечимых болезней[561].

Вервольф

Так назывались люди, которые умели принимать вид волка или медведя (хусебьорн), а потом снова восстанавливать свой прежний вид. Этим свойством также обладают тролли; если такое превращение совершает человек, значит, он является троллем. В Волсунга-Саге встречаются самые ранние следы этого предрассудка.

Мара (Кваелдриттеринде)

Мара (английская таге, от слова nightmare, ночной кошмар) принадлежит к тому же семейству, что и вардогл, драуг и т. д. Внешне она напоминает очень красивую женщину, но ведет себя как самый вредоносный тролль. Она проходит сквозь запертые двери, нападает на спящих людей, садясь на них и подвергая пыткам. Люди, которых называют одержимыми марой, почти всегда погибают от удушья. Маре недостаточно человеческих мук, она часто скачет верхом на овцах и лошадях. В Теллемарке ее называют муро, и здесь известно несколько способов избавления от нее. В качестве одного из самым эффективных предлагается обмотать определенным образом нож какой-нибудь тканью, после чего следует три раза обвести этим ножом вокруг тела. При этом произносятся определенные заклинания.

Как и другие сверхъестественные существа, мара может пройти сквозь совсем маленькое отверстие. Но, как и они, она должна выйти тем же путем, которым и вошла, даже в случае, если все двери и окна открыты[562]. Потому Мефистофель следующим образом отвечает на вопрос Фауста, спросившего, почему бес не уходит в окно:

’s ist ein Gesetz der Teufel und Gespenster, Чертям и призракам запрещено

wo sie hereinge sc hüpft, da müssen sie hinaus. Наружу выходитьинойдорогой,

Чем внутрь вошли; закон на это строгий[563].

См. также в Holberg, «Uden Hoved og Hale», акт 1, действие 4.

Инглингасага, cxvi., содержит легенду о короле Ванланди из У псалы, который был насмерть затоптан марой. Когда люди взяли короля за голову, мара явилась снова и принялась топтать его ноги. Когда они взяли его за ноги, она с такой силой сжала голову короля, словно хотела убить его еще раз.

ПРИЗРАКИ

Вера в то, что души умерших находят утешение, посещая места, где они радовались, печалились или испытывали боль, встречается повсеместно и у всех народов. И в наши дни распространено убеждение, что душа убитого вольна бродить возле могилы, чтобы отомстить убийце. Согласно легендам, призраки облачены в белые одежды. Особенно много их на церковном дворе. Здесь призраки останавливают лошадей, пугают людей и мешают им самым различным образом. Иногда казненные преступники бродят при свете луны вокруг места казни, с головой под рукой. Иногда они щиплют спящих людей, после чего остаются синие и черные отметки, которые называют пятнами от призраков (Dödпingepletter) или щипками призраков (.Dödningeknib). Подобные призраки не могут спокойно покоиться в могиле благодаря своим или чужим преступлениям, пока кто-нибудь не спросит их о том, чего они хотят. После этого они больше не появляются. Против них бессильны пули, порох и оружие, но при виде креста и благодаря процедуре изгнания дьявола они удаляются. К призракам подобного рода можно отнести удбурреров (или удборе), которые кричат, как дети в лесу, приманивая людей. Но это они делают далеко от своего жилья, расположенного на крутых горах и в отдаленных местах около моря. Считают, что они являются душами погибших детей.

В Дании призрак зовется гьенгангер или гьенфаерд, во Франции — ревенант. Язычники Северной Европы глубоко верили в призраков, эта вера было тесно связана с их представлениями о посмертном существовании. Они считали, что душа может вернуться на место, где она отделилась от тела, пребывающего теперь в обители смерти, где правит Хель. С этим сочеталось верование в то, что отпущенная из райских обителей душа умершего могла в ночное время вернуться на землю и соединиться в могильном холме с отпущенной из Хель тенью телесной оболочки. То есть умерших могли видеть в открытых могильных холмах в том же виде, который они имели при жизни. См. «Edda Saem», Völsungakv., I, стр. 37, 38.

В Эйрбиггиасаге рассказывается история о выселении из дома целой группы призраков посредством юридических мер.

НОК

Норвежский нок (в восточной Норвегии — никр, в Швеции — нек) обычно обитает в реках и озерах, а иногда в фьордах. Каждый год он требует человеческих жертвоприношений; по этой причине по крайней мере один человек ежегодно исчезает в окрестностях каждой реки или ручья, где поселился Нок. Когда тонет какой-нибудь человек, часто можно было слышать глухой, неземной крик Нока: «Saet over!» («Перешел»). Нок способен превращаться в любую вещь. Иногда он приобретает вид половины лодки, высовывающейся из воды, иногда превращается в золото и другие ценные предметы. Если какой-нибудь человек прикасается к этим предметам, нок немедленно им овладевает. Особенно он жаден до маленьких детей. Однако опасность он представляет собой только после заката. При приближении к воде необходимо произносить: «Nyk! Nyk! Naal I Vatn! Jomfru Maria kastet Staal I Vatn! Du saek, aik flyt!» («Ник! Ник! Игла в воде! Дева Мария бросает сталь в воду! Ты тонешь, я плыву!») Этот заговор требует некоторого пояснения, которое будет дано, когда мы будем говорить о шведском Неке.

Нок известен во многих местах под именем соетрольд (дух воды). Про него говорят, что он всегда обитает в воде и имеет много голов. Когда какой-нибудь человек терпит кораблекрушение, он должен пообещать этому духу дочь или сына. Взамен этот человек получает удачу и столько богатств, сколько пожелает. Нок часто меняет свою форму, и его называют по-разному в зависимости от места, где он обитает. Однажды в Норвегии во время шторма или когда тучи только собирались, он появился в виде большой лошади, которая била своими чудовищными ногами по воде, вызывая волны. В воде обитает еще одно существо, называемое Вигтрольд. При какой-нибудь угрозе оно начинает ужасающе выть.

Хотя нок и опасное существо, он тем не менее иногда является к своему господину. В порогах Сунда, как говорит легенда, долгое время обитал нок, который погубил много людей, проплывавших вниз или вверх по порогу. Один священник, который понимал опасность этого нока, взял в свое морское путешествие четырех сильных мужчин, которым приказал изо всех сил грести вверх по водопаду. Они дважды делали попытку подняться, но каждый раз лодка откатывалась назад. Делая третью попытку, гребцы увидели, что на вершине водопада священник, сунув руку в воду, вытащил какое-то создание черного цвета, напоминающее маленькую собаку. После этого священник приказал гребцам двигаться дальше; выловленное существо он, ничего не говоря, крепко зажал между ног. Когда лодка со священником доплыла до груды камней в Твете, священник запихнул нока между камней. С этого времени в пороге никто больше не погибал.

В Исландии, где нока зовут хникуром, он появлялся в виде красивой серой лошади, колени которой повернуты назад. Она приглашала людей садиться на нее, а когда ей удавалось соблазнить их, галопом летела в воду. Иногда попытки приручить эту лошадь оказывались успешными, и ее удавалось впрячь в работу — но только на небольшой срок.

На Фарерских островах существовала вера в никара, который обитал в пресной воде или озерах, где утягивал людей в воду и топил их.

В Шотландии нока иногда называли шелликоутом. Он оброс водорослями и раковинами мидий. Еще его иногда называли келпи. Келпи — по крайней мере на высокогорьях — появлялся в виде лошади. На Оркнейских островах келпи являлись людям либо в виде маленькой лошади, либо в виде человека по имени Танги[564]».

На Шетландских островах нока называли шупилти, и он появлялся в виде красивой маленькой лошади, предлагавшей людям взобраться на нее. Стоило это сделать, как нок уносил всадника в море. Жители островов делают нокам подношения в виде чаши с хорошим пивом[565].

Гримм[566] выводит название «шелликоут» из немецкого «Schellenrock» (платье с колокольчиками), полагая, что это название произошло от платья, которое было увешано колокольчиками. В качестве примера он приводит пака, который тридцать лет служил на кухне и в конюшне мекленбургского монастыря. Он всегда выглядел доброжелательным и только просил «tunicam de diversis coloribus et tintinnabulis plenam» (лат. «тунику различных цветов и полную колокольчиков»).

Норвежские нок и шотландский келпи идентичны. Когда один из братьев Грэмов из Морфи строил в древние времена замок, он решил заручиться помощью водяного келпи (речной лошади) тем, что перебросил разновидность хомута над его головой. Наконец освободившись от своего труда, келпи повернулся к воде и произнес:

«Sair back and sair banes, Болит спина и болят кости

Drivin the Laird o’ Morphie’s stanes! От перетаскивания камней лорда Морфи!

The Laird o’ Morphie’ll never thrive Лорд Морфи никогда не будет процветать,

As lang’s the kelpie is alive!» Пока келпи жив[567].

ГРИМ ИЛИ ФОССЕГРИМ

Многим похож на нока любящий музыку грим, он же фоссегрим, из Норвегии. Это существо живет в водопадах и на мельницах. В тихие и темные вечера оно часто играет на музыкальных инструментах, пытаясь привлечь к себе людей. Грим может научить играть на скрипке и других струнных инструментах — но для этого к нему надо в четверг вечером прийти с белым козленком, которого, отвернувшись, бросают в текущий на север водопад. Если жертвоприношения недостаточно, ученика обучат только настраивать скрипку, но если его сочтут щедрым, фоссегрим возьмет его за правую руку и начнет водить ею взад и вперед по струнам, пока из пальцев играющего не потечет кровь. Такого ученика обучают по полной программе, и он обретает способность играть столь несравненно, что при его игре деревья пускаются в пляс, а вода в водопадах застывает.

РОРЕ-ТРОЛЬД

В Рореванде в Неденаесе есть озеро, которое окружают крутые горы, тем не менее здесь часты сильные ветра и разрушительные ураганы. В этом озере обитает тролль, которого называют «роре-трольд». Он появляется в разных формах — иногда как лошадь, иногда как копна сена, иногда в виде огромной змеи, а иногда как большая группа людей. Одну ночь в году, зимой, когда лед самый толстый, в нем можно заметить длинную и глубокую расщелину. Это работа роре-трольда.

БРУНМИГИ

Еще одним вредоносным троллем является брунмиги, который, как считается, обитает около ручьев, чьи воды кишат крысами. Название (образованное словами Brunn, бурить, и miga, мочиться) хорошо описывает его нрав.

KBAEPHKHVPPE

Это существо, похоже, во многих отношениях аналогично фоссегриму. В Гиеррестаде в прежние времена существовал обычай класть мягкий каравай хлеба, чашу с пивом — или что-то в этом духе — около мельничного жернова. Считалось, что за это кваернкнурре может увеличить количество муки в мешках. Некоторое время один кваернкнурре обитал в водопаде Сандагер, где один человек построил мельницу. Но как только он начинал молоть, мельница останавливалась. Зная, что ему мешает кваернкнурре, мельник однажды, собираясь молоть, взял с собой немного смолы в горшке и развел под этим горшком огонь. Как только он начал молоть, мельница остановилась как обычно. Тогда он ткнул вперед шестом, в надежде выгнать кваернкнурре, но тщетно. Он открыл дверь, чтобы посмотреть, кто ему мешает, и — о ужас! — там стоял, выставив вперед челюсти, кваернкнурре такого роста, что его нижняя губа лежала на полу, а верхняя доходила до дверного перекрытия. Кваернкнурре сказал мельнику: «Ты когда-либо видел так сильно разинутый рот?» Мельник поспешно схватил свой горшок со смолой и метнул в этот рот со словами: «Ты когда-либо пробовал такое горячее варево?» Взвыв, кваернкнурре исчез, и его больше не видели.

У риск шотландского высокогорья похож на кваернкнурре. Его описывают как неотесанного, заросшего волосами эльфа, который ночью, когда нечего молоть, заставляет мельничные жернова вертеться. Его можно прогнать с воем прочь, если застать спящим и высыпать на него сковороду горячей золы[568].

ФИННГАЛКН

Это чудовище часто упоминается, хотя и с достаточно туманным описанием, в поздних романтических сагах. Согласно им, финнгалкн имеет человеческую голову с огромными зубами, тело животного и длинный тяжелый хвост. У него ужасные клешни, и в каждой клешне по мечу[569].

ПТИЦА ГЕРТРУДЫ

В Норвегии черный дятел с красным хохолком называется птицей Гертруды. Происхождение этого слова следующее: «Когда наш Бог в обществе Св. Петра странствовал по земле, он увидел женщину, занимавшуюся выпечкой. Ее звали Гертрудой; на ее голове был красный капюшон. Усталый и голодный после своего долгого путешествия, Бог попросил пирожок.

Она взяла маленький кусочек теста и поставила в печь. Тесто поднялось так сильно, что заполнило всю сковородку. Считая, что это слишком много для милостыни, женщина взяла меньший кусочек теста и снова начала печь, но этот кусок тоже разросся до такого же размера, как и первый. Тогда она взяла кусочек еще меньше, и когда он стал столь же большим, как два предыдущих, Гертруда произнесла: «Вам придется идти без милостыни, потому что все мои хлебы слишком велики для вас». Тогда наш Господь разгневался и произнес: «Из-за того, что ты не дала мне ничего, в наказание станешь маленькой птичкой, будешь питаться тем, что найдешь между корой и древесиной сухого дерева, и пить только дождевую воду». Как только эти слова были произнесены, женщина превратилась в птицу Гертруды и вылетела через трубу камина. В наши дни на ней по-прежнему можно видеть красный капюшон над черным оперением, поскольку она запачкалась в золе. Дятел постоянно долбит кору деревьев для поддержания своего существования и свистит во время дождя, потому что постоянно мучается жаждой и хочет напиться»[570].

ААСГААРДСРЕЙЯ (ДИКАЯ ОХОТА)

Аасгаардсрейя представляет собой войско, состоящее из духов умерших, которые не сделали достаточно добра, чтобы заслужить место на небесах, но и не причинили столько зла, чтобы их отправили в ад. В него входят пьяницы, драчуны, любители непристойных песен, умелые обманщики — и те, кто ради денег преступал клятву. В наказание их обрекли на скитания до конца света. Войско возглавляет ГуроРиссе или Рейса-Рова с длинным хвостом, по которому ее легко отличить от остальных. За ней едет верхом множество народа обоих полов. Если смотреть на этих существ спереди, они кажутся высокими и красивыми — как всадники, так и их лошади, — но в конце этого шествия нельзя увидеть ничего, кроме длинного хвоста ГуроРиссе. Лошади этой рати черны, как уголь; глаза их светятся в темноте как огонь. Лошадьми управляют с помощью раскаленных прутьев и железных поводьев. Крики всадников создают столь ужасный шум, что его можно слышать на большом расстоянии. Они передвигаются по водной поверхности столь же легко, как и по земле. Копыта лошадей едва касаются поверхности воды. Если они сбрасывают свое седло на крышу какого-нибудь дома, один из обитателей его должен умереть. Там, где рать Аасгаардсреи пристраивается на выступе над дверью, будет драка или убийство в пьяной потасовке. До поры до времени они ведут себя спокойно, но стоит только раздаться конскому ржанию или прозвенеть уздечке, как начинается драка и происходит убийство. Это воинство отправляется в объезд главным образом после Рождества, когда происходят крупные пьяные потасовки. Когда какой-либо человек слышит, как приближается это воинство, он должен уступить ему дорогу и пасть лицом вниз, словно спит, поскольку в противном случае его схватят и либо утащат, либо оставят где-нибудь далеко в обезумевшем состоянии. Тот человек, который примет меры предосторожности, отделается тем, что пролетающие мимо охотники наплюют на него. Когда они минуют его, он должен сплюнуть в свою очередь; в противном случае впоследствии он получит какое-нибудь физическое повреждение.

Удивительная легенда о Дикой охоте уходит корнями в языческие времена, и легенды о ней (или у по крайней мере, название) можно услыгиать на большей части христианского мира. Однако наиболее распространена легенда в Верхнем Теллемарке, где я ее сам и услышал. Здесь «Дикая охота» называется ааскерей или асанерфоерд. Однако саму «Дикую охоту» никто здесь не видел своими глазами, все только слышали о ней. Участники Дикой охоты съедят приготовленные для Рождества фладброд (тонкий пирожок) у масло и пр., если только припасы заранее не перекрестить. В одном районе Норвегии считают, что если какой-нибудь человек, услышав приближение «Охоты», не падет ниц, его душа будет вынуждена сопровождать шествие, в то время как его тело остается лежать. Когда душа возвращается в тело, оно оказывается очень слабым и остается таким все последующее время. В некоторых областях эта шумная компания называется ааскерейя, в других — хоскелрейя. Иногда всадники с шумом несутся сквозь воздух; иногда их можно встретить ночью на дорогах едущими на черных лошадях с горящими глазами. В канун Рождества и в три ночи после Рождества охотники буянят больше всего, и если крестьяне забудут заложить дверь конюшни засовом или перекрестить дверь у то наверняка обнаружат на следующее утро, что с лошадей капает пот, а дыхание тяжело — поскольку их использовали хоскелрейя, а они не щадят лошадей.

ВОДЯНЫЕ (МАРМЕННИЛЛ) И РУСАЛКИ (МАРГИГР)

Моряки и рыбаки, когда на море спокойно, иногда видят, как из глубины спокойных вод поднимаются водяные и русалки. Водяной имеет темный цвет и выше талии выглядит как человек, а ниже — как рыба. Русалки выше пояса очень красивы, но ниже пояса, как и водяные, имеют рыбий хвост. Детей водяных и русалок называют мармаелерами. Иногда этих мармаелеров ловят рыбаки, которые забирают мармаелеров домой, чтобы узнать свое будущее, поскольку эти морские существа способны его предвидеть. В наши дни редко кто утверждает, что видел русалку или слышал, как она поет. Моряки не любят русалок, поскольку встреча с ними обещает шторм.

Очень опасно причинять им вред. Один моряк однажды приблизился к русалке так близко, что она положила руку на планшир его корабля. Он ее за это ударил. В ответ русалка наслала шторм, в котором рыбак чуть не погиб. Святой Олаф во время одной из своих пиратских экспедиций встретил в море русалку, которая своей сладкой песней хотела усыпить моряков, чтобы после этого утянуть их в море. Считалось, что если русалке удалось утянуть моряка и после этого он плыл к кораблю, это обещало несчастье, если же он плыл от корабля, это было хорошим знаком[571].

Вера в водяных и русалок уходит корнями в глубокую древность. Согласно Гервасию из Тилбери, в наших морях водятся русалки. Упоминание о них содержится также в Исландских сагах. См. также «Dobeneck», I, рр. 38 sqq. относительно речных эльфов. В Ирландии их называют мерроу; легенды, которые о них рассказывают, аналогичны легендам других стран.

МОРСКОЙ ЗМЕЙ

В пресных ручьях и реках, а также у берегов Норвегии, как утверждают, обитают огромные змеи. Однако разные люди по-разному говорят об их размерах и внешнем виде. Согласно общему верованию, эти змеи вырастают на земле и поначалу живут в лесах и грудах камней. Позднее, когда они вырастают до большего размера, они направляются в большие озера или вдающиеся в землю заливы моря, где вырастают до огромной величины. Они редко появляются, а когда это происходит, считаются предвестником важных событий. В большинстве сколько-нибудь больших рек и озер в прежние времена водились подобные чудовища, которые появлялись из глубин только по каким-то особенным поводам. В пресных водах ни одного такого чудовища не видели на памяти человечества, но иногда в тихую погоду они появляются в фьордах и узких морских заливах. Согласно легенде, после эпидемии «черной смерти»[572] две большие змеи из Фокзёе проползли мимо города к loug (водоему). Одну, как говорят, можно найти там и в наше время, другая же через двести лет попыталась перебраться в устье реки, где погибла в водопаде. Ее тело волны принесли на берег у Дронтхейма, где оно разложилось, производя такую вонь, что никто не был в силах приблизиться к этому месту.

В Лундеванде, на Листере, была змея, которая появлялась только перед смертью короля или не менее великим событием. Кое-кто утверждал, что видел ее.

В Болларнватне, в Бахуусе[573], жила в прежние времена морская змея, чье тело было толстым, как у годовалого теленка. Ее хвост имел длину почти в шесть элей[574]. Она истребила всю рыбу. Змея обитала на маленьком острове под названием Сванвикзёе. Змея появлялась очень редко, в спокойную погоду. Однако из всех змей, населявших воды Севера, ни одна не прославилась так, как змеи, обитавшие и обитающие в Миёсе. В одном старинном документе[575] рассказывается об огромной змее, которая, похоже, приближалась от этого острова и к Королевскому острову, но сразу после этого исчезла. Вообще на острове Миёс обитало множество змей; этот остров имел изрезанные берега, и на нем было много озер. После длительного промежутка времени на нем снова появилась большая змея; люди заметили ее ползущей вверх в скалы. Ее глаза казались большими, как днище бочонка, и на шее у нее была грива. Припав к скале, она остановилась, тыкаясь в камень головой. Один из слуг архиепископа, смелый парень, взял стальной лук и выпустил в глаз змее столько стрел, что вытекшая кровь окрасила воду вокруг в зеленый цвет. Шкура змеи была разноцветной и пестрой, но выглядела ужасающе. Тварь скончалась от полученных ран. От ее тела пошла такая вонь, что по распоряжению архиепископа люди соединенными усилиями немедленно сожгли ее. Оставшийся скелет много лет пролежал на берегу. Он был настолько огромен, что взрослый юноша едва мог поднять даже самый малый из позвонков. Рассказывают, что именно эта морская змея, обернулась вокруг огромного колокола Хаммера, затонувшего во время семилетней войны в Акерсвиге. Когда вода бывает прозрачной, этот колокол можно видеть до сих пор. Все попытки поднять его из воды до сих пор оканчивались ничем, хотя однажды удалось даже поднять его к самой поверхности. То, что змея из Миёса была смертельно опасна, видно из относящегося к 1656 году отрывка из анналов, цитируемого в Pontoppidan, Natural History of Norway, 2, p. 65. Подобная водяная змея совершила путешествие по земле от Миёса до Спириллена. Возможно, та же самая змея появлялась в этом озере в тяжелые и опасные времена. «Внешне она похожа на огромный столб, который при движении опрокидывает все, что стоит на его пути, даже деревья и дома. Своим громким шипением и ужасающим ревом змея приводит в страх всех людей в округе».

В спокойную погоду подобные огромные морские змеи иногда появляются на берегу Норвегии. Это трудно отрицать, поскольку появление подобных змей подтверждено достаточно надежными очевидцами[576]. К их рассказам можно добавить свидетельство Хибберта, который утверждал: «Существование морского змея, чудовища в пятьдесят пять футов длиной, без всякого сомнения, подтверждается тем, что на берег Оркнеев было выброшено морское животное, позвоночник которого можно видеть в Эдинбургском музее[577]».

Самое научное описание морского змея дал Эрик Понтоппидан, автор «Истории природы Норвегии». В своей книге он приводит два описания морских змей. Согласно свидетельствам моряков Бергена и Нордланда, а также других очевидцев, эти чудовища живут в глубинах океана, но в июле и августе в спокойную погоду выходят на поверхность. Как только ветер начинает морщить поверхность воды, они снова погружаются в глубину. Согласно свидетельству командора де Ферриса, записанному в 1746 году в присутствии суда, он видел морского змея в окрестностях Молды. Голова змея была похожа на лошадиную, она возвышалась над поверхностью воды примерно на метр и имела серый цвет. Передняя часть головы была очень темной, на ней чернели огромные глаза. Длинная белая грива свисала с шеи в море. Далее он заметил семь или восемь изгибов ее тела, оказавшегося очень толстым. Изгибы разделяло расстояние примерно в морскую сажень[578]. Священник Тухсен из Херое и нескольких других священнослужителей утверждали, что видели морских змеев толщиной в две собачьих головы, у них были большие ноздри и синие глаза, на большом расстоянии напоминавшие пару ярких оловянно-свинцовых тарелок. На шее змей была грива, издали похожая на водоросли.

ДРАКОНЫ

Легенды о драконах, которые по ночам летают по воздуху, извергая огонь, распространены повсюду. Во многих местах до сих пор показывают норы в земле и горах, откуда якобы появляются извергающие пламя драконы во времена войн и других народных бедствий.

Когда все успокаивается, драконы возвращаются в свое логово. Когда они возвращаются в свое жилье, можно слышать, как захлопывается огромная железная дверь. За ней драконы хранят сокровища, найденные в морских глубинах. Они свирепы и плюются смертоносной слюной, и бороться с ними опасно. Один из драконов собрал огромные богатства под церковью Агерса, поставленной на четырех золотых колоннах. Еще живы люди, которые утверждают, что видели перед последней войной эти богатства через отверстие в земле. Есть много мест — среди них можно назвать Нору дракона на Сторёе в Аадале и Гору дракона на Расвоге — где в прежние времена обитал огненный змей. Есть такие места и в наши дни. О том, что дракона можно победить, рассказывает легенда о священнике по имени Андерс Мадсен, который, как утверждают, примерно в 1631 году застрелил дракона, сидевшего над своим серебром на так называемой Горе дракона около Твидеванда.

Драконы у огненные змеи и тому подобные существа из легенд и романов в прежние времена выполняли важную роль — убив дракона, герой мог доказать свою храбрость. Возможно, именно эта возможность породила бессчетное число легенд об этих чудищах. Огонь электрической лампочки, шаровая молния и подобные этому вещи помогли легенде продолжать свое существование.

ПОКАЛЕЧЕННАЯ РУКА[579]

Жил-был мельник, мельница которого сгорала дотла два года подряд, причем в один и тот же день — перед Троицей. На третий год перед Троицей он пригласил портного, который сделал ему одежду для святого дня.

— Интересно, произойдет ли то же самое с мельницей и на этот раз: сгорит ли она снова, — сказал мельник.

— Не надо бояться, — ответил портной. — Дай мне ключ, и я посмотрю за мельницей.

Мельник решил, что это было бы неплохо, и согласился. Когда день стал клониться к вечеру, портной достал ключ и отправился на мельницу, которая была пуста, поскольку ее отстроили заново лишь недавно. Перейдя порог, он очертил вокруг себя мелом большой круг, а на внешней стороне круга написал молитву «Отче наш». Таким образом, он защитил себя и мог теперь не бояться даже самого главного врага рода людского. Когда совсем стемнело, задняя дверь внезапно распахнулась, и вбежало множество черных кошек. Они буквально кишели в комнате. Но не прошло много времени, как они поставили в дымовую трубу большой глиняный горшок и разожгли под ним огонь. Вскоре горшок стал шипеть и из него донеслись запахи смолы и дегтя.

— Ого, — подумал портной, — интересно, а что у вас на уме?

Не успел он это подумать, как одна из кошек сунула лапу за горшок и попыталась его опрокинуть.

— Глупая кошка, прекрати баловаться! — крикнул портной.

— Портной сказал: «Глупая кошка, прекрати баловаться», — сообщила кошка другим котам, и все побежали от печной трубы, чтобы начать прыгать и танцевать по кругу, но сама кошка осталась у кувшина и снова попыталась его опрокинуть.

— Глупая кошка, прекрати баловаться! — крикнул портной и попытался оттащить ее от печной трубы.

— Портной сказал: «Глупая кошка, прекрати баловаться», — сказала кошка другим котам, и все побежали от печной трубы, чтобы начать прыгать и танцевать снова, но кошка в третий раз попыталась опрокинуть горшок.

— Глупая кошка, прекрати баловаться! — крикнул портной выйдя из себя от ярости. Это так испугало котов, что они попадали, но потом поднялись и снова начали танцевать, как раньше.

Они выстроились в круг вокруг портного и начали танцевать со все большей быстротой, пока портному не стало казаться, что все вокруг кружится. Коты глядели на него большими свирепыми глазами, словно хотели его проглотить.

Тем временем кошка, которая пыталась опрокинуть горшок, запустила лапу внутрь круга, словно желая схватить портного. Видя ее намерение, портной вытащил нож и приготовился. Через несколько мгновений кошка снова запустила лапу внутрь круга, и портной немедленно отхватил ее ножом. Тут все коты встали на задние лапы и с воем и криком со всех ног бросились прочь. Портной остался один, и вокруг стало тихо.

Он лег внутри круга и лежал так, пока не взошло солнце. Тогда он поднялся, запер дверь мельницы и отправился в дом мельника.

Когда он вошел, мельник и его жена были еще в постели. Наступила Троица.

— Доброе утро, — сказал портной, протягивая мельнику руку.

— Добрый день, — ответил мельник. И он, и его жена были рады видеть портного живым, хотя и удивлялись этому.

— Доброе утро, матушка, — произнес портной, протягивая руку жене мельника.

— Доброе утро, — ответила она, но ее лицо было бледным и печальным, а руку она продолжала держать под одеялом. В конце концов она протянула портному левую руку. Портной понял, в чем дело, — но о том, что случилось потом, история умалчивает.

Северогерманская легенда, Katzenmühle[580], весьма напоминает вышеизложенную, но она много проще. Норвежская легенда, по всей видимости, приукрашена автором книги у из которой она взята.

О СВ. ОЛАФЕ

Святой Олаф был героем норвежского народа, и его помнят до сих пор, хотя о нем сохранилось мало легенд и у него имеется множество столь же отважных предшественников и преемников. Давайте познакомимся с этими легендами, чтобы попытаться понять причину его удивительно большой популярности.

Олаф родился в 995 году. Его отец, Харальд Гренски, принадлежал к роду Харальда Харфагера, а его мать, Аста, дочь Гудбранда, была родом из Упланда. Когда Олафу исполнилось три года, его крестили, крестным отцом был король Олаф Трюггвасон. В молодости Олаф участвовал в пиратских набегах, в которых получил большой опыт и хорошие воинские навыки. При помощи могущественных связей и друзей — а также используя собственный ум, — он стал властителем королевства своего отца. В его правление королевство было сильным и пользовалось всеобщим уважением. Усилия св. Олафа были главным образом направлены на восстановление в Норвегии христианской веры, которая после смерти Олафа Трюггвасона пришла во временный упадок. Но его насильственные методы и жестокость вызвали против Олафа такую ненависть, что он счел нужным бежать из страны в Гардарики[581], подальше от мятежных подданных, которых подстрекал к возмущению и поддерживал честолюбивый англодатский король Кнут Великий. Испытав невзгоды, Олаф стал вести праведную жизнь и отправился в Иерусалим. В пути он страдал от голода, и когда увидел во сне, что Олаф Трюггвасон предлагает ему вернуться в Норвегию, Олаф повиновался приказу и во главе армии направился в Норвегию, где в упорной битве при Стикластаде в Ваердале был разбит и умерщвлен 29 июля 1030 года.

Вскоре после смерти Олафа слава о его набожности и якобы творимых его телом чудесах стала быстро распространяться в народе. Объяснялось это тем, что люди были очень недовольны королем, наследовавшим Олафу. Несмотря на то, что прошел целый год, тело его, захороненное на песчаной косе в Стигластаде, было извлечено из земли нетленным, волосы и ногти продолжали расти. Гримкелл, придворный епископ Олафа, причислил его к лику святых, и повсеместно утвердилось мнение, гласящее, что Олаф был истинным святым. Сын Олафа, король Магнус Добрый, поместил тело отца в богатую раку рядом с главным алтарем церкви Св. Климента в Нидаросе (Дронтхейм). Утверждают, что возле нее происходили многочисленные чудеса, как и в сменившем ее Христовом храме (ставшем впоследствии кафедральным собором). Память св. Олафа, отмечающаяся 29 июля, празднуется по всей стране. Церкви во имя святого Олафа возводились его соотечественниками не только в Норвегии, но и в Дании, Швеции, России, Англии и даже в Константинополе. Паломники целыми толпами путешествовали к мощам св. Олафа, а рассказы об излечившихся в результате паломничества калеках и еще более удивительных чудесах распространялись в большом числе.

Раку с мощами святого Олафа, изготовленную из серебра и покрытую золотом и драгоценными камнями — только один из которых обошелся архиепископу Валкендорфу в двадцать ластов[582] масла, — во время торжественных событий, таких, как ежегодный праздник св. Олафа или избрание короля, несут на руках шестьдесят человек. В эти дни священничество и собор получают большие доходы. Последний архиепископ, Олаф Энгелбретсон, взял раку с собой в свой сильно укрепленный замок Стейнвиксхольм, но после того, как архиепископ бежал, рака попала в руки датского командующего, Христофера Хвитфелда, который отправил раку св. Олафа с серебром и позолотой весом примерно в 3200 унций, вместе с еще одной серебряной ракой с одеяниями святого и прочими реликвиями, в датскую сокровищницу.

Когда шведы в 1564 году взяли Дронтхейм, они не нашли следов богатств св. Олафа, кроме его шлема, шпор и деревянного сундука, в котором находилось его тело[583]. Шлем и шпоры они взяли с собой в Швецию, где они до сих пор хранятся в церкви Св. Николая в Стокгольме, но сундук оставили в церкви, вытащив из него пропущенные датчанами серебряные гвозди. После изгнания шведов тело св. Олафа и сундук были в 1567 году с большой торжественностью доставлены обратно в собор, где, как писал один из свидетелей, мощи его были погребены в кирпичной могиле, и «его кровь видна до сего дня в амбаре, и ее невозможно смыть водой или стереть руками». Впоследствии по повелению короля тело св. Олафа было покрыто землей.

О святости св. Олафа сейчас никто не вспоминает, даже место его погребения забыто — тем не менее память о нем живет, как это свидетельствуют многочисленные легенды, которые до сих пор передаются в норвежском народе. По всей стране можно найти следы деяний св. Олафа и его сверхъестественных сил. Когда он хотел пить, из земли начинали бить источники, а после того, как он пил из них, вода приобретала чудесные свойства. По его желанию вырастали скалы, а по его кивку — узкие проливы (зунды). Тролли обрели в лице Олафа врага столь же могучего, как в прежние времена в лице Тора, чья рыжая борода словно была унаследована св. Олафом. Во многих местах до сих пор показывают камни, в которые св. Олаф превратил троллей.

Память об Олафе долго жила в народных легендах и за пределами Норвегии. В Дании и Швеции есть много мест, где до сих пор живут легенды о св. Олафе и троллях, которых он превратил в камень.

Так, в одной легенде рассказывается, как однажды св. Олаф ехал на коне мимо церкви в Далби в Вармеланде, и жена тролля обратилась к нему со словами:

«Kong Olaf med dit pipuga Skägg![584] «Король Олаф остробородый!

Du seglar för när min Badstuguväg». Ты едешь слишком близко к стене моей бани».

На что тот ответил:

«Du Troll med din Rack och Ten Tы, жена тролля, с твоим камнем и колесом

Skal bli I Sten, Должна поворачивать колесо,

Och aldrig mer göra Skeppare Men». И никогда не делать вреда морякам.

Из Хибберта мы узнаем, что на Шетландских островах местные жители еще в восемнадцатом веке утверждали, что у них есть древние — ныне утерянные — книги законов «от Св. Олла». В их песнях — которые носят название «виссаки» — о св. Олафе рассказываются удивительные вещи. На Фарерских островах легенды приписывают отсутствие лесов св. Олафу. Когда св. Олаф спросил нескольких жителей островов, есть ли у них леса, те заподозрили, что вопрос задан с целью установить налог, и ответили отрицательно. «Пусть так и будет», — произнес король, и в тот же момент леса на Фарерских островах погрузились в землю.

Какими были причины этих удивительных легенд? Скорее всего, ответ следует искать в незнании природы и причин природных явлений. Кроме того, свою роль играло желание объяснить все необычное, а вера в сверхъестественные силы давала самый простой ответ. То, что язычество объясняло действием богов Валгаллы и могучего Тора, изобретательные священники католической веры с их первыми новообращенными, без сомнения, начали объяснять влиянием преемника асов, св. Олафа, чей боевой топор заменил Мьёлнир, молот Тора, и чей конь пришел в легендах на смену козлам бога грозы[585]. Но старые легенды обновились историями о набожных пилигримах и легендами о монахах, в которых св. Олаф выступает как герой, способный совершать самые невероятные вещи.

О СВ. ОЛАФЕ И ПЕРВОЙ ЦЕРКВИ В НОРВЕГИИ

В Норрланде существует следующая легенда о первой построенной в Норвегии церкви[586].

Однажды св. Олаф бродил средь лесов и гор в глубоком раздумье о том, как, не облагая свой народ тяжелыми налогами, завершить сооружение церкви, которую он намеревался создать невиданной по размерам. Тут св. Олаф встретил великана, который спросил, о чем он думает. «Я дал клятву, — ответил король, — построить церковь, которая бы по своим размеру и великолепию не имела бы равных в мире, и думаю о том, как исполнить ее». Гигантский тролль пообещал взяться за эту работу, но только при условии, что, когда в назначенное время работа будет завершена, св. Олаф будет обязан в награду за труд отдать ему солнце и луну — либо себя самого. Король согласился на это условие, но выдумал невероятно сложный план здания, чтобы тролль не смог завершить работу в срок. Церковь должна была быть столь просторной, чтобы семь священников могли читать в ней проповеди одновременно, не слыша друг друга и не мешая друг другу. Колонны и украшения, как внутри, так и снаружи, следовало сделать из самого твердого кремня. Помимо этого, в сделку было включено множество других очень трудных условий. Но назначенный срок еще не подошел к концу, а св. Олаф увидел законченную церковь, за исключением шпиля, который еще предстояло воздвигнуть. Увидев это, святой снова отправился бродить средь лесов и гор, раздумывая о своей несчастливой сделке и своем тяжелом положении. И тут он внезапно услышал, как в горах кричит ребенок, и великанша успокаивает его следующей песней:

«Vys! vyss! sonen min! Тише! тише! Мой сын!

I morgon kommer Vind och Väder, fader din, Завтра придет Ветер и Буря, твой отец,

Och bar med sig Sol och Mane, И принесет c собой солнце и луну,

Eller sjelfver Sanct Olof». Или самого святого Олафа.

Король невероятно обрадовался, поскольку тролли, как считалось, навсегда теряют свою силу, когда христианин называет их по имени. По возвращении Олаф увидел великана, стоящего на вершине башни и собирающегося поставить шпиль, и позвал его:

«Vind och Väder, Ветер и Буря,

«Du har satt spiran sneder!» Tы должен повалить шпиль!

Тролль свалился с церковной башни с ужасным грохотом и разлетелся на части, оказавшись целиком сделанным из кремня. Согласно другой версии, великана звали Слатт, и св. Олаф крикнул:

«Slätt! satt spiran rätt!» Слатт! Поставь шпиль прямо!

Согласно еще одной версии, великана звали Бластер, и св. Олаф крикнул ему:

«Blaster! sätt spiran väster!» Бластер! Направь шпиль на запад!

Похожая легенда встречается и в самой Норвегии, но великана в ней называют Скалле, а воздвигнутый им великолепный собор — тем, что находится в Нидаросе (Дронтхейм)[587]. Аналогичная легенда, с тем же именем, тролля, была известна также в Германии[588].

СВ. ОЛАФ В ВААЛЕРЕ

Путешествуя по стране с целью распространения христианской веры, св. Олаф набрел на место на восточном берегу Гломмена, которое следующим образом приняло название Ваалер, вместе со своей церковью и всем приходом: св. Олаф созвал людей и объявил, что Бог, которого почитает король, должен почитаться и народом, и что вера в Одина должна уступить христианской религии. После некоторых колебаний собрание с ним согласилось. Согласилось оно и на предложение короля, что в местных краях, как ранее в других местах, должна быть воздвигнута церковь, посвященная новой вере. Однако по поводу того, где конкретно следует строить церковь, возникли большие разногласия. Тогда, как говорит легенда, св. Олаф натянул свой лук и пустил стрелу, после чего объявил, что куда стрела упадет, там церковь и будет стоять. Король пустил стрелу от источника, который до сих пор носит имя св. Олафа, а стрела упала в Ваале[589], где впоследствии была построена деревянная церковь; ее, вместе с домом и приходом, стали называть Ваалер. Эта церковь, куда обращались за исцелением больные и умирающие, существовала до 1805 года, когда была построена новая церковь. В этой церкви находится искусно сделанная железная застежка, которую называют застежкой св. Олафа. Согласно легенде, ее оставил в церкви сам св. Олаф, а прежде она находилась на поводе его коня. Свою лошадь этот король часто поил у чистого родника, который никогда не пересыхал летом и не замерзал зимой. Родник тоже носит имя св. Олафа. Источнику раньше приписывали магические свойства. Больные бросали в него деньги и предметы из серебра для возвращения здоровья; любого, кто попытался бы украсть эти священные предметы, ожидала тяжелая участь судьбы. Еще несколько лет назад у местного населения был обычай соревноваться в том, кто первый прибудет к источнику в начале праздника; тот, чья лошадь первой пила из колодца св. Олафа, мог хвастать своей удачей.

СВ. ОЛАФ В РИНГЕРИГЕ

Когда св. Олаф странствовал с места на место, распространяя христианскую веру и возводя церкви на месте языческих храмов, он встретился с противодействием и помехами, причем не только от своих пылко приверженных язычеству подданных, но и со стороны многочисленных троллей, ютулов и великанш, населявших окружающие горы. Тролли ненавидели св. Олафа — отчасти оттого, что, используя знак креста, он наносил им много вреда, а отчасти потому, что он основал много церквей, колокола которых нарушали их покой. Однако, несмотря на все старания, тролли не могли помешать святому королю, который, в свою очередь, был способен обратить их в камень. Такие камни до сих пор можно видеть в разных частях страны. Когда св. Олаф совершал одно из своих путешествий, свирепая великанша внезапно спрыгнула с крутой горы, громко крича:

«St Olaf med det brede skjaeg! Св. Олаф широкобородый!

Du rider saa naer min Kjeldervaeg!» Tы едешь чересчур близко к стене моего подвала!».

Св. Олаф немедленно ответил:

«Stat du der i Stok og Steen, Ты стой там как пень и камень,

Til jeg kommer her tilbars igjen». Пока я позднее не приду снова.

Окаменевшую после этого великаншу можно видеть и по сей день.

Когда св. Олаф прибыл в Стин, где жила в то время его мать, он решил построить там церковь. Это решение крайне расстроило gyvri (великаншу), которая жила в горах (эти горы имеют высоту в две тысячи футов и в честь нее носят название Gyrihauge). Хотя великанша уже знала, по приведенной выше истории, что со св. Олафом связываться опасно, она решила испытать его силу и вызвала его на поединок. «Раньше, чем ты построишь церковь, — сказала она, — я возведу каменный мост через фьорд Стеен». Олаф принял вызов, и прежде чем великанша наполовину построила мост, раздался звон колоколов с его церкви. Вне себя от ярости великанша стала бросать в церковь камни, которые приготовила для моста, из Гирихауге, расположенного прямо за фьордом. Однако ей не удалось попасть в церковь даже одним камнем. В отчаянии великанша оторвала у себя ногу и бросила ее в колокольню. Кое-кто считает, что башню удалось сбить, кое-кто говорит, что нога пролетела выше, — но все уверены в том, что нога попала в болото за церковью, и именно от этой ноги над болотом поднимается постоянное зловоние. Это болото до сих пор называется местным населением Гиограпут, а камни, которые бросала великанша в церковь, еще недавно можно было видеть на соседних холмах. Мост, начатый великаншей, в наши дни завершен, а в Стеене до сих пор можно видеть развалины церкви св. Олафа, которые заслуживают лучшей участи, чем в настоящее время. Раньше здесь ежегодно исполнялась служба в Иванов день, но сто пятьдесят лет назад в здание ударила молния, разрушившая его.

АКСЕЛЬ ТОРДСЕН И БЕЛОКУРАЯ ВАЛЬДБОРГ

В Норвегии когда-то жила девица, столь светловолосая, что все называли ее Белокурая Вальдборг. Ее отец, господин Иммер, скончался, когда она была еще младенцем, а ее мать, госпожа Джулли, также упокоилась в земле, когда ее дочка была совсем ребенком. Поскольку Вальдборг принадлежала к знатному роду, у нее были влиятельные родственники по всей стране, но она отличала Акселя Тордсена, который выбрал ее своей невестой, когда она была еще ребенком. Он обручился с ней, прежде чем отправиться в поездку по другим странам, чтобы посетить иностранные королевские дворы. Во время этой поездки император Генрих предложил ему службу при своем дворе.

Молодую невесту тем временем отправили в монастырь — учиться шитью. Там она провела одиннадцать лет, пока королева Мальфрида не призвала белокурую девицу к своему двору. Здесь к ней относились с большой почтительностью, поскольку Мальфред и госпожа Джулли были хорошими знакомыми и часто играли вместе за столом. Тем временем Аксель стал скучать по своей невесте. Пилигрим из рода Вальдборгов сообщил ему, что его невеста является самой красивой девицей во всей стране и что ее влиятельные родственники хотят, чтобы она вышла за королевского сына, Хагена. Аксель получил отпуск у императора и поспешил назад в свою родную страну. За ним последовало тридцать прислужников, но он скакал так быстро, что, когда добрался до особняка своей матери, остался один. У ворот Акселя встретила его светловолосая сестра, леди Хельфрида, которая посоветовала ему притвориться посланником. Она дала Акселю письмо к Вальдборг. Аксель увидел Вальдборг в свите королевы, когда она возвращалась с вечерни. В письме, полном любовных изъявлений, лежало пять золотых колец, на которых рельефом были изображены розы и лилии. Прочитав письмо, она снова связала себя обещанием, придерживаясь своей былой клятвы, — хотя ей объяснялись в любви одиннадцать рыцарей, не считая сына короля, Хагена, который был двенадцатым. Сын короля погрузился в отчаяние и совсем пал духом от того, что его чувства не тронули белокурую Вальдборг. Его мать, королева Мальфред, ответила на его жалобы такими словами: «Силой ты ее получить не сможешь». Однако в нем все же вспыхнула надежда, когда он встретил своего исповедника — чернеца Кнуда, который неожиданно утешил его тем, что Аксель не может соединиться с Вальдборг, поскольку они являются двоюродными братом и сестрой и над купелью их держала одна и та же женщина.

Тогда Хаген обратился к трем дядям Вальдборг по материнской линии, которые были ярлами высокого ранга. Он потребовал у них разрешения на брак с белокурой Вальдборг. К его радости, они согласились, но Вальдборг сказала: «Аксель является моим самым лучшим другом, и я никогда его не предам». Тогда Хаген написал письма, чтобы созвать архиепископа и семьдесят священников и вызвать на суд двух влюбленных.

С бьющимися сердцами любящая пара предстала перед архиепископом в церкви Св. Марии. Облаченный в черное монах Кнуд выступил вперед, держа в руках родословную, и стал доказывать, что влюбленные не могут соединиться в браке, поскольку они являются двоюродными братом и сестрой со стороны матери, а кроме того, у них одна крестная мать. После этого влюбленных подвели к алтарю, на котором лежал носовой платок; платок разорвали на две части и дали обоим как символ того, что они должны расстаться навсегда. Затем с пальца Вальдбог было снято золотое кольцо, а с ее руки снят ее браслет. Все это вернули Акселю. Тот бросил кольцо и браслет на алтарь, сделав это подарком св. Олафу. Аксель поклялся, что всю оставшуюся жизнь он будет другом Вальдборг.

Эта клятва разгневала Хагена. Он выступил вперед и потребовал, чтобы на следующий день тот поклялся на мече и на Святом писании, что Вальдборг никогда не имела с ним связи. Клятву должны были принести не только влюбленные, но и одиннадцать ярлов из их рода. Златокудрые ярлы явились с позолоченными мечами, чтобы поклясться вместе с белокурой девой, с которой Хаген намеревался разделить трон, став королем. Но она сказала полному печали Акселю, что никогда его не забудет и проведет остаток своих дней в уединении.

Долгое время после этого Аксель и его возлюбленная не участвовали в каких-либо развлечениях, и никто не видел, чтобы они смеялись. Но вот внезапно началась война, и Хаген, который к этому времени стал королем, повел своих солдат на поле брани. Он сделал Акселя своим полководцем. Теперь этот храбрый рыцарь, на щите которого на фоне белого и лазурного были видны два сердца, всегда был под рукой, когда это было нужно королю или когда этого требовала честь страны. Война оказалась тяжелой. Аксель убил сыновей короля Амунда и много благородных мужей Упланда. Но пал с лошади и смертельно раненый король Хаген. В последние свои минуты он вверил Акселю свое королевство Норвегия и вручил ему свою жену, которую любили они оба. После этого Аксель снова ринулся в самую гущу боя и начал разить врага с такой силой, что сломал свой меч, после чего получил семь смертельных ран. Его последние слова были посвящены его возлюбленной. Вальдборг поделила все ценности, которыми владела, между своими родственниками и удалилась в монастырь Св. Марии, где архиепископ Ааге посвятил ее в монахини.

Приведенная выше легенда об Акселе и Вальдборг является сокращенным вариантом прекрасной древней датской баллады об Акселе Тордсене и Скьон Вальдборг. Имя автора и время сочинения баллады неизвестно. Баллада была напечатана в «Udvalgte Danske Viser» (т. Ill, c. 257 и далее). Генная перевел балладу на немецкий язык, и этот перевод напечатал В.К. Гримм в своей «Altdänische Heldenlieder» (c. 357 и далее). Эленгилегер написал пьесу на этот сюжет.

Баллада имеет некоторую историческую ценность для историков тем, что дает подробное описание норвежского костюма в Средние века и тем, что в ней, как в зеркале, можно видеть дух и манеры поведения того времени. По всей видимости, местом действия баллады является Ромсдал и близлежащий Сондмор. Относительно дома Хоуе в Сондморе существует легенда, повествующая о том, что неподалеку была битва, в которой погибли Аксель Тордсен и сын короля Хаген. На небольшом острове Гидске, рядом с церковью, есть мраморная плита, имеющая форму крышки гроба. В длину она составляет шесть футов, а в ширину несколько больше четырех. На этой крышке по дуге начертаны едва сейчас различимые рунические буквы. Это место всегда считали могилой белокурой Вальдборг. Аегенда рассказывает, что по другую сторону церквг* находится могила Акселя Тордсена, на которой нет могильного камня. У каждой могилы посадили ясень, оба ясеня выросли на одинаковую высоту и, поднявшись над церковью, наклонились друг к другу и переплелись ветвями. Дерево Акселя живо до сих пор, но дерево Вальдборг засохло.

СИГНЕ-КЬЯЕРРИНГ ИЛИ ВЕДЬМА

Чтобы определить, какой болезнью страдает ребенок, прежде обращались — и, возможно, обращаются до сих пор, — к сигне-кьяерринг[590], которая использовала для этой цели плавление и изготовление отливок. Свинец, взятый с окон церкви после заката, расплавлялся и выливался в воду, взятую из источника, вода которого течет на север. На сосуд с водой клали ячменный пирог, штопальной иглой проделывали в нем отверстие, через которое расплавленный свинец медленно вытекал в воду. Особенно часто такое действо производилось при рахите, чтобы определить, к какому из девяти видов рахита относится данный случай. Разновидность заболевания определялась по форме, которую принимал свинец. К примеру, если фигура напоминала человека с двумя большими рогами, это был troldsvek (рахит, вызванный троллем); если фигура напоминала русалку, это был vassvek (водяной рахит). Выливая свинец, колдун тихо произносил следующий заговор:

Я заклинаю хитрость, и заклинаю рахит; Я заклинаю его здесь, и заклинаю и гоню прочь; Я заклинаю его снаружи, и заклинаю внутри; Я заклинаю в погоде, и заклинаю в ветре; Я заклинаю на юге, и заклинаю на востоке; Я заклинаю на севере, и заклинаю на западе; Я заклинаю на земле, и заклинаю в воде; Я заклинаю в горах, и заклинаю в песке; Я заклинаю его и гоню вниз, в корни ольхи; Я заклинаю его и гоню в ноги жеребенка; Я заклинаю его и гоню в пламень ада; Я заклинаю его и гоню в текущий на север поток; Пусть ест и потребляет там, А вред для малыша пусть прекратится[591].

НАРОДНЫЕ ЛЕГЕНДЫ ШВЕЦИИ[592]

РОЖДЕСТВО ИЛИ КАНУН РОЖДЕСТВА

Многие обычаи и праздники христиан восходят к обрядам жертвоприношений, которые в дни язычества совершались, чтобы задобрить богов. Жертвоприношения Одину, который когда-то был человеком из плоти и крови, сопровождались играми и плясками. В некоторых местах Готланда, где находится значительная часть памятников Одину, такие игры проводятся и поныне, являя собой отзвук прежних обрядов. В этих плясках совершалось множества искусных прыжков и движений; исполняли их молодые мужчины с разрисованными золой или краской лицами и одетые так, чтобы их трудно было узнать. Один из танцующих изображал жертву. Приносилось все, что требовалось для жертвоприношения, причем сам процесс сопровождался музыкой или пением. Иногда человек, выбранный в качестве жертвы и облаченный в шкуры, сидел на табурете, держа пучок соломы во рту. Солома также торчала у него из ушей, символизируя щетину свиньи. Таким образом, он изображал жертвенного борова, приносившегося в праздник Йула богине Фрее. Во многих местах и сейчас пекут большую краюху хлеба, которую называют йульской краюхой (Julgalt); ее хранят до весны, а потом скармливают скоту, на котором выполняются весенние работы. Этот обряд является пережитком язычества, когда в середине зимы или в день Йула приносили жертву, чтобы новый год был добрым. Само название праздника Yule (на востоке Норвегии — Jol, а Дании и Швеции — ful) связано с круговым движением солнца[593]; в первую половину года до сочельника продолжительность дней убывает, во вторую, после него она возрастает; период времени, объединяющий эти две половины, называется Julamot. В древности новый год начинался с самого короткого дня в году, который назывался Модернатт (материнская ночь). В старину люди желали друг другу хорошего Julamot.

Приносимый богине Фрее в качестве жертвы боров (sonargöltr) на Севере закалывался с большой торжественностью. В Швеции древний обычай сохранился, но с выпеченной краюхой; празднуется он в канун Рождества. Краюха имеет форму свиньи. Верелиус в своих замечаниях к Херварарсаге (стр.139) сообгцает, что шведские крестьяне высушивают выпеченного йульского борова и хранят его до весны. Весной они толкут эту краюху в сосуде, из которого потом будут разбрасываться семена. То, что осталось от краюхи, частично отдают работникам-пахарям, частью смешивают с ячменем и скармливают лошадям, на которых будут пахать. Так поступают, чтобы обеспечить обильный урожай[594].

СОВРЕМЕННЫЕ ЛЕГЕНДЫ ОБ ОДИНЕ

На Готланде, а особенно в Смаланде, все еще рассказывают легенды про Одина Старого. В Блекинге раньше был обычай оставлять сноп для лошадей Одина. В Кракторпсгарде, в Смаланде примерно сто лет назад был найден курган, в котором, как говорят, был погребен Один. После распространения христианства этот курган стали называть Хелветесбаке (гора Ада). На ней якобы нашли склеп, и когда его попытались открыть, из склепа вырвалось удивительное пламя, похожее на вспышку света. Одновременно с этим были найдены гроб из кремня и лампа. Рассказывают, что священник по имени Петер Дагсон, живший возле Тройенборга, посеял рожь, и когда она взошла, то с холмов стал каждый вечер спускаться Один. Он был столь большого роста, что возвышался над зданиями крестьянского подворья. В руке у него было копье. Остановившись перед входом, он всю ночь всем мешал входить и выходить. И так происходило каждую ночь, пока рожь не была сжата.

Там рассказывают также о золотом корабле, который, как говорят, потонул в Рунемаде, около Никелберга. На этом корабле находились захваченные Одином в битве при Бравалле сокровища, которые он отослал в Валгаллу. Говорят, что Кеттилсас получил свое имя от некоего Кеттила Рунске, который украл у Одина посохи с рунами (:runekaflar), к которым тот привязывал своих быков и собак. Похитил он и русалку, которая пришла на помощь к Одину. Большое количество подобных легенд уже записано и еще сохраняется в разных местах. Конечно, в наши дни эти легенды уже не связаны с языческой верой — однако крестьянам приятно сознавать, что, гуляя по полям, они проходят мимо горы, речки, груды камней, о которых упоминают древние легенды, и что именно с этими легендами связано появление названий их деревень и жилищ.

Стоит заметить, что одна из наших (шведских) самых красивых перелетных птиц, черная цапля (Ardea nigra по Линнею) в древности называлась ласточкой Одина.

СОВРЕМЕННЫЕ ЛЕГЕНДЫ О ТОРЕ

Тор, как и Один Старый, в далекие времена пришел на Север с переселенцами из Азии и Асгарда. На новом месте ему пришлось бороться с местным населением, обитавшим в горных пещерах и землянках. Часть местного населения имела огромный рост и отличалась свирепостью, их назвали яттары (великаны). Остальные получили названия троллей и бергсбоар (обитатели гор). Они и стали позднее персонажами легенд о великанах и тому подобных персонажах. Гладкие камни в виде клина, которые иногда находят на земле, называются Торвиггар, то есть клинья Тора — их, как утверждают, бросал Тор в троллей. Во многих местах, где горные леса переходят в луга, рассказывают, что тролли очень боятся приближения грозы. Во время грозы они, свернувшись в клубок, катятся вниз со склона, стремясь найти убежище среди косцов сена, которые отгоняют троллей своими серпами. Тогда троллям приходится с жалостными стенаниями возвращаться обратно в горы.

Обнаруживаемые во многих местах аэролиты считаются принадлежащими Тору. Они обычно малы по размерам, но тем не менее столь тяжелы, что в наши дни редкий человек сумеет поднять их. Считается, что Тор ими играет. Про аэролит в Линнериде в Смаланде говорят следующее. Когда однажды Тор вместе со своим слугой проходил мимо, он встретил великана и спросил его, куда тот направляется. «В Валгаллу, — ответил великан. — Сразиться с Тором, который своей молнией сжег мой хлев». «Не советую тебе мериться с ним силой, — ответил Тор, — поскольку едва ли ты способен положить вот тот маленький камешек на находящийся рядом с ним большой». Великан разгневался, схватил камень и напрягся изо всех сил, но не смог даже приподнять камень, поскольку Тор заговорил его. После этого к камню приступил спутник Тора, который поднял камень так легко, словно это была перчатка. Тогда великан нанес Тору сильнейший удар, от которого тот упал на колени. Однако Тор размахнулся молотом и убил великана, который лежит там, погребенный под кучей камней.

Тора почитали на Готланде больше, чем других богов, и ставили выше них. В честь него был назван Торов жук (Scarabaeus st ere orar ius). Относительно этого жука до наших дней существует предание, передаваемое от отца к сыну. Считается, что если человек обнаружит на дороге неподвижно лежащего на спине Торова жука, то его нужно перевернуть на живот, за что жук отпустит семь грехов, поскольку Тор во времена язычества считался посредником между человеком и высшей силой, Всеотцом. В начале распространения христианства священники старались отвратить людей от старых богов и объявили их злыми адскими духами. В результате бедный Торов жук был переименован в тордьефвула или тордифвела (Тор-дьявола); этим названием до сих пор пользуются в Швеции. Когда кто-нибудь в наши дни видит этого жука беспомощно лежащим на спине, никто не вспоминает про Тора, однако добросердечный человек редко проходит мимо, не поставив жука на ноги и не подумав о необходимости искупления грехов.

То, что почитание Тора и память о нем сохранялись в Норвегии и Бохуслане долгое время, следует из многих легенд. В одной из них говорится, что столетие назад моряки из Бохуслана промышляли китов на голландском судне из Амстердама у берегов Гренландии. Потеряв курс, они много ночей видели свет какого-то огня, разведенного на берегу или на островке. Несколько человек, один из которых был из Бохуслана, решили отправиться на это место, чтобы посмотреть, что за люди там живут. Они взяли лодку и начали грести к берегу. Высадившись и приблизившись к огню, они увидели греющегося у огня человека. Увидев незнакомцев, человек немедленно спросил, кто они такие. «Из Голландии», — ответил человек из Бохуслана. «А из какого именно места?» — продолжал интересоваться старик. «Из Сафве на Хисингене», — ответил моряк. «Ты знаком с Торсби?» — «Да, хорошо». — «Ты знаешь, где находится Ульфвеберг?» — «Да, я часто проходил мимо, потому что там проходит прямая дорога из Готтенбурга к Марстранду через Хисинген и Торсби». — «Стоятли все еще огромные камни на тех местах?» — «Да, все, кроме одного, который готов упасть». — «Расскажи мне еще, — произнес старый язычник, — знаешь ли ты, где находится алтарь Глосшеда? Он все еще в порядке?» Когда моряк ответил, что это не так, старик произнес: «Если ты проследишь, чтобы люди из Торсби и Торесбраки не снесли камни и холм над Ульфвебергом и над всем прочим, чтобы алтарь в Глосшеде оставался в целости и сохранности, я пожелаю тебе доброго попутного ветра». Моряк пообещал выполнить просьбы старика по возвращении домой. Когда он спросил у старика его имя и почему тот столь беспокоится о подобных вещах, старик ответил: «Мое имя — Торир Брак, и я живу здесь, но сейчас я беженец. В огромном холме около Ульфвесберга погребен весь мой род, а у алтаря в Глосшеде мы поклонялись богам». После этого моряки расстались со стариком и с попутным ветром двинулись домой.

О КАЧАЮЩИХСЯ И ГРОМОВЫХ КАМНЯХ

В Англии и прочих местах особо чтут качающиеся камни. Также почитаются громовые камни, которые даже в неподвижном состоянии способны издавать глухие звуки — потому что, как считается, в них обитают эльфы и тролли.

СУЕВЕРИЯ, СВЯЗАННЫЕ С ВОРОВСТВОМ

В нашу просвещенную христианскую эпоху до сих пор существуют следующие языческие предрассудки.

Если какого-либо человека ограбят, он идет к так называемому колдуну, который должен выполнить обряд «вырезания глаза вора». Это осуществляется следующим образом. Колдун вырезает человеческую фигуру на молодом деревце, произносит несколько зловещих заговоров, чтобы получить помощь дьявола, а затем тыкает каким-нибудь острым инструментом в глаз этой фигуры. Практикуется также стрельба стрелами или пулями в конечности этой фигуры. Считается, что у вора начнут болеть соответствующие части тела.

ФИНСКИЕ ПРЕДРАССУДКИ

С предшествующим рассказом связано одно финское суеверие, в котором изображение какого-либо отсутствующего человека помещалось в сосуд с водой, после чего по этому сосуду открывали стрельбу. Считалось, что это дает возможность ранить или убить человека, который может находиться в сотнях миль от места ворожбы. Этот способ применялся даже для того, чтобы нанести вред соседской скотине. Потому апоплексический удар и другие внезапные болезни получили название выстрелов или выстрелов тролля.

Однажды некий молодой швед, путешествуя по Финляндии, влюбился в красивую финскую девушку, но, вернувшись домой, забыл и о любви, и о своих обещаниях вернуться к возлюбленной. Однажды пришел к нему лапландец, искусный в магии своей страны, и шведу пришло в голову спросить, как чувствует себя его возлюбленная в Финляндии. «Это ты можешь увидеть сам», — ответил лапландец. Произнеся разнообразные заговоры, он наполнил водой ведерко, а потом поманил шведа и предложил ему заглянуть в воду. Легенда говорит, что швед увидел хорошо знакомую ему местность вокруг домика его возлюбленной. Его сердце бешено заколотилось, когда он увидел, какая она бледная и что ее лицо в слезах. Она вышла из дверей, а за ней последовал отец с сердитым выражение лица и ружьем в руках. Отец девушки подошел к ведру, полному воды, и направил в воду ружье. Дочь стояла рядом, ломая руки. «Теперь, — сказал лапландец, — он тебя застрелит, если ты ему не помешаешь. Поспеши и прицелься первым». Старик направил ствол к ведру. «Стреляй немедленно, — произнес лапландец, — иначе ты покойник». Швед выстрелил, и старый финн упал на землю. Спустя некоторое время швед посетил старые места и узнал, что старый финн скончался от апоплексического удара в тот самый день, в который лапландец демонстрировал свое магическое мастерство[595].

ВЕЛИКАНЫ И КАРЛИКИ

Согласно свидетельствам, которые можно найти в нескольких сагах и даже в книгах, в Швеции в отдаленные времена обитал огромный, дикий, неотесанный народ, который назывался йотенами (йотнарами). Страна, в которой они обитали, находилась на берегу Финского залива и далее тянулась на север. Эту страну называли Йотуналанд или Яттехем.

Но когда более просвещенные люди из Азии, которые знали Бога всего сущего и почитали его под именем Всеотца, вторглись в Швецию с востока, между ними и народом йотнаров (или народом ятте) началась война, которая растянулась на много столетий. И точно так же, как Давид поразил самонадеянного великана Голиафа, так и новые азиатские поселенцы на Севере, посредством своего мастерства и более совершенных знаний, смогли одолеть предшествовавшее им примитивное население страны, которое стало постепенно отступать в дикие леса и селиться в горных пещерах и логовах. С этих времен и идут все наши легенды о горных троллях, великанах и обитателях гор. Рассказывают, что у них имеются большие запасы золота и других ценных предметов. Их женщины считаются уродливыми.

Отдельной ветвью горных троллей являются карлики. Они умело обращаются с инструментами, изобретательны, их женщины очень красивы. Народ карликов, похоже, происходит от народа, пришедшего из восточных стран в сравнительно поздний период, поскольку карлики знакомы с рунами, которые используют для волшебства. Это волшебство сопровождается игрой на арфе, как можно прочитать в одной из баллад о сэре Тинне:

То была Ульфва, дочь малого карлы. Так она молвила служанке своей: «Принеси мне златую арфу; Да господин Тинне полюбит меня. Разложу я как надо руны…»[596]

Искусство ворожбы и чар жители Лапландии, как считается, сохранили до наших дней. Существует достаточно убедительная гипотеза, утверждающая, что азиатский народ, который в сагах обозначается под названием карликов, является пришедшими с востока лапландцами, сохранившими свое древнее имя. Великаны же — это предки финнов и прежнее, коренное население Швеции. У этих народов не было согласия, не было общего правительства и законов, и потому их легко завоевало племя асов, возглавлявшееся дроттами (королями). Завоевание Севера осуществлялось двумя волнами — шведами и готами.

Это были времена, когда первым делом человек должен был заботиться о собственной защите, и победы были для него самым величайшим счастьем — и даже на само гимли (небо) можно было подняться только храбростью и ратным мастерством. Естественно, что хорошо закаленное оружие считалось одним из самых ценных владений. Утверждали, что мастерством изготовления хорошего оружия обладают карлики и эльфы. Хорошо закаленный, надежный и гибкий меч обычно считался работой карлика. Изделия из драгоценных металлов, особенно нарукавный браслет из золота, украшенный пестрыми самоцветами, также считались творениями эльфов[597] или карликов. Самыми умелыми кузнецами считались великаны и обитатели гор. Среди гор иногда находили небольшие глыбы, которые простые люди называли наковальнями великанов; считалось, что именно на них великаны выполняли свои работы.

СОН КОРОЛЯ ЭРИКА

Люди долго верили в то, что король Эрик был великим волшебником (тролъкарлом), сведущим в тайных знаниях. Также думали, что он получает от Одина сведения относительно вещей, скрытых от других людей. После победы в Фирисвалле у Эрика не осталось врагов, которые могли бы ему помешать спокойно править своими владениями. Он видел, что христианство все больше распространяется по стране, и скоро понял, что остался последним языческим королем на Севере. И тогда он совершил жертвоприношение Одину, чтобы получить ответ на вопрос, сколько будет христианских королей после него на троне Швеции. Во сне ему было открыто, что для этого он должен расколоть скалу короля Сверкера, в которой найдет таблички с ответами на все вопросы относительно его преемников. Король последовал этому указанию, но кем был Сверкер и где находилась эта скала, хроники не говорят. Когда скала была разбита, в ней оказались каменные таблички в золотых рамках, украшенных драгоценными камнями. С одной стороны находилась продолговатая прямоугольная табличка, окруженная трижды девятью коронами с именами королей, с другой стороны находилась треугольная табличка или пластинка, окруженная трижды семью коронами. Все эти короны отличались по цвету, обозначая разные роды, к которым относились эти короли. Синим цветом обозначалась Швеция, зеленым — Норвегия, красным — Дания, желтым — Германия. В летописях рассказывается, что эти таблички долго хранились среди прочих сокровищ в государственной казне, пока архиепископ Густав Тролле во время войны не перевез их в Данию и после того, как из них вынули драгоценные камни, оставил их на попечении священника в Роескильде. Этот священник взял их с собой в Сёфде в Скандии и причислил их к собственности церкви. Здесь они были найдены Нильсом Хвиде, епископом Лунда, который их похитил. Один священник из Скандии, которого называли господин Иаков, сочинил стихотворный памфлет, в котором обвинял епископа в воровстве, — однако он не мог доказать свое обвинение, и впоследствии его осудили и казнили в Копенгагене. Его последние слова на месте казни были, как говорят, впоследствии высечены на могильном камне:

«Skall nu Mäster Jacob miste sitt lif, Сейчас расстанется с жизнью господин Яков

For hanen gal, До первого петуха,

San er dog Bispen en tyff, Тем не менее епископ — вор,

For stenen han stal». Поскольку он украл этот камень.

История о сне короля Эрика упоминается в одной книге, принадлежащей церкви Фросунда в Рослагене. Описываются в ней и таблички, найденные в скале Сверкера.

О БЬЕРНЕ ШВЕДСКОМ, ЯРДЕ УЛЬФЕ И КНУТЕ ВЕЛИКОМ

Жил когда-то в Швеции богатый человек, у которого была молодая дочь исключительной красоты. Город окружали красивые и зеленые места, куда молодежь обоих полов отправлялась развлекаться. Случилось так, что, когда вышеупомянутая девушка отправилась играть со своими товарищами, из леса вышел медведь, которые бросился на перепуганных детей и схватил девушку передними лапами, после чего поспешил с добычей в свое логово. Однако здесь он не съел ее, а привязался, снабжая похищенную дичью и фруктами. Но, чтобы поддержать свое существование, медведь зарезал много скота, и люди собрались для общей охоты, в результате которой он был убит. Охотники нашли девушку, и через некоторое время она родила сына, который получил имя Бьерн (медведь). Он вырос, стал сильней других мужчин и отличался редкой понятливостью. В этом, он, возможно, пошел в деда, поскольку существует пословица «У медведя одна двенадцатая человеческого ума и сила шестерых мужчин». Внуком этого Бьорна в Скандии стал Ульфярл, который женился на Эстрид, сестре Кнута Великого, несмотря на противодействие ее брата. Именно Ульф помог королю Кнуту, когда его флот мог попасть в руки противника во время битвы у острова Нельге. Однако, несмотря на эту помощь, Ульф никак не мог добиться дружбы короля, и в конце жизни тот относился к нему плохо, как мы еще увидим.

Однажды король Кнут и Ульфярл после битвы при Хельге играли в шахматы в Роескильде. Кнут двинул пешку, но захотел вернуть ее назад. Это привело Ульфа в такую ярость, что он опрокинул доску и бросился из комнаты. Король в гневе крикнул ему: «Ты бежишь, трусливый Ульф?» Ульф ответил: «Ты бы сам бежал в бою при Хельге, если бы я не пришел. Ты не называл меня трусливым Ульфом, когда шведы били твоих собак, пока я не явился тебе на выручку». Неразумно было подданному короля говорить с монархом таким тоном. На рассвете король сообщил, что этот ярл нашел убежище в церкви св. Лусии и что послан человек, который убьет его перед высоким алтарем. Из-за того, что по мужской линии в доме Кнутов не оказалось наследников, Свенд, сын Ульфаярла и Эстрид, в 1412 г. унаследовал датский трон после прославленной королевы Маргарет.

ХРИСТИАНСКО-ЯЗЫЧЕСКИЕ ЛЕГЕНДЫ О ТРОЛЛЯХ И Т.Д.

Поначалу христианству не удавалось развеять мрак язычества. Народ продолжал собираться в построенных вокруг какого-либо языческого идола домиках у дорог и посреди полей. Эти домики давали возможность отдохнуть усталым путникам и крестьянам во время работы. Из этих домиков — которые называли скурды — убрали языческих идолов, однако христианские изображения для одних людей были девой Марией, св, Петром и другими святыми, а другие видели в них Тора и Фрейю. Христианские священники использовали все свое влияние, чтобы подавить веру в языческие божества, объявляя их воплощениями дьявола, стремящимися погубить людей. Языческие духи, тролли и эльфы и обитатели намогильных курганов, возведенных во времена поклонения идолам, стали для христиан чем-то страшным. Проходя мимо курганов, особенно ночью, люди трепетали от страха, поскольку считалось, что встреча со «злыми духами» — то есть троллями и эльфами, — сулит людям болезни и смерть. Когда такие бедствия случались, приходилось искать против них средства. Простые люди дорого платили, обращаясь как к монахам, так и знахаркам и бабкам-ведуньям, за суеверную тарабарщину, произносившуюся в церквях, на перекрестках и над камнями эльфов с использованием ладана и заклинаний. В таких местах нередко звучали странные молитвы, в которых неправильно произносилось имена Христа и других святых. Порой в молитвы вставлялись заклинания. Такие молитвы, нередко составленные в монастырях, иногда рифмовались. Мы могли бы представить в качестве доказательства молитвы, которые употреблялись даже в настоящее время, однако поскольку они прозвучат оскорбительно для христианского слуха, их лучше забыть.

Содержащиеся в легендах или народных верованиях суеверия относительно эльфов, троллей и подобных им существ мы здесь приведем в сжатом виде.

ОБ ЭЛЬФАХ 1

Эльфы занимают весьма заметное место как в языческом мире сверхъестественных существ, так и в христианском. То, что мы уже рассказали про эльфов, представляет собой народные легенды, которые передавались из поколения в поколение до нашего времени, несколько изменившись под влиянием христианства. До сих пор можно найти поставленные эльфам алтари, на которых оставляют подношения ради исцеления больных. Так называемые знахарки — современные хоргабрудар — совершали помазывания свиным жиром, который использовался в языческих жертвоприношениях, а также читали особые заговоры. После этого они давали какой-нибудь металлический предмет — небольшую монету или даже иголку, если этого было достаточно, — и крест (как знак того, что сила Спасителя также участвует в лечении). Все это клали на «жернов эльфа» (альвкварп) или «горшок эльфа » (алъвгрита). Знахарки (сигперскор), когда их вызывали к больным, обычно начинали с того, что лили в воду расплавленный свинец. По виду, который принимал застывший металл, они обычно называли разновидность вызванной эльфами болезни. Припрятав после этого полученные денежки, они переходили к следующему трюку, который назывался «ниспровержение» или «эльфово помазание». Выполнялся он на закате следующего четверга. Некоторые селяне исполняли помазание «жернова эльфа», не прибегая к знахарке; тогда они не читали молитв, а только выдыхали: «Господи, помоги!» Среди самых старинных народных легенд об эльфах есть одна, которую можно прочитать на руническом камне в Лагно, на Аспо, в Содерманланде. На камне, окруженном рунами, вырезан сидящий эльф с вытянутыми ногами, который держит в руках головы двух змей. Руны говорят: «Гислог приказал, чтобы эти буквы были вырезаны после Торда (т. е. в память о нем); и Слоди приказал, чтобы были взяты истинные свидетельства относительно эльфов, которых он видел, — как и кое-что еще; что это было?» Похоже на то, что эти слова были вырезаны в камне как свидетельство существования эльфов и других троллей, которых Слоди видел у скалы.

В легендах эльфы делятся на три класса: земные, воздушные и водяные.

2. О горном народе

Среди эльфов, принадлелсащих земле, или, если говорить более правильно, среди подземных эльфов, самое видное место занимают горные эльфы. Христиане должны были сострадать тем, кто умер во времена язычества, не получив крещения и лишившись возможности попасть в обещанное Евангелием царство небесное. Язычники после смерти отправлялись в неосвященную землю, где в своих зеленых курганах должны были, дрожа от страха, ждать великого дня всеобщего Воскресения. В курганах их мучили чувственные желания, как и когда-то в лсизни; они хотели любви и общества христиан — однако когда они входили в контакт с христианами, это вредило людям, и если не спешные меры, то и несло смерть. По своему росту эльфы соответствовали большинству людей, но по сложению были более тонкими и хрупкими. Их молодые девушки, как считается, исключительно красивы, стройны как лилии, белы как снег и имеют сладкие, соблазнительные голоса. Они танцуют и играют с заката до времени, как начинают кричать петухи. Как только прокукарекает петух, им нельзя больше оставаться на земле. Если же они не успеют отправиться восвояси, когда петух прокричит трижды, то они становятся дагстанд — неподвижной фигурой на том месте, где их застал третий крик петуха. Утверждают, что опасно входить в контакт с таким дагстандом, считается, что они вызывают хвори и болезни. Если в летний вечер путник приляжет отдохнуть около холма, где живут эльфы, то скоро услышит звуки арфы и сладкоголосое пение. Если он пообещает эльфам искупление грехов, то услышит очень веселые мелодии, исполняемые на многочисленных струнных инструментах. Но если он скажет: «Я не могу дать искупления грехов», то услышит крики и громкие причитания, с которыми эльфы разбивают свои арфы. После этого в холме воцаряется молчание. В зеленых деревьях и долинах, в лугах и на холмах эльфы исполняют свою еженощную стимм — то есть поют и танцуют, после чего на означенном месте вырастает кругами густая и более темная трава. Такие круги крестьяне называют танцами эльфов и считают, что на них нельзя наступать.

Почти все особо знатные семейства Швеции владеют украшениями или ювелирными изделиями, связанными с легендами о троллях и эльфах. Следующая история связана с супругой статского советника Гаральда Стейка. Как-то поздно вечером летом к ней пришла женщина-эльфийка, которая хотела взять напрокат свадебное платье, чтобы надеть его на бракосочетание. После некоторого размышления жена советника решила одолжить свое платье. Через несколько дней платье было возвращено, но с золотом и жемчугами у каждого шва, и с него свисало кольцо из самого чистого золота с самыми дорогими камнями. Это платье несколько столетий передавалось — вместе с самой легендой — в семье Стейков. У простых крестьян даже в наши дни существует убеждение, что эльф может позавидовать красивому наряду жениха. Чтобы этого избежать, существует обычай в день бракосочетания класть в костюм чеснок или валериану. Опасность возрастает возле ворот и на перекрестках. Если жениха спросят о причинах такой предосторожности, он должен ответить: «От врагов». И нет никого несчастнее человека, жена которого в день своей свадьбы не думает, что ей завидуют — хотя бы эльфы. Отсюда следует и изложенная ниже схема большинства связанных с эльфами легенд.

Приготовившаяся к бракосочетанию невеста сидит в своем доме, с нетерпением ожидая жениха, в окружении подружек. Облаченный в рыцарское одеяние жених садится на свою серую лошадь. На его плече гордо восседает ястреб. Жених едет из дома своей матери за невестой. Но в лесу, где он обычно охотится с ястребом и гончей, красивого юношу замечает дева из рода эльфов. У нее возникает желание немедленно прижать его к своей груди на цветочной поляне — или, по крайней мере, покружиться с ним в танце на густой траве под сладкие звуки струнных инструментов.

Когда жених проезжает мимо холма эльфов или собирается въехать в ворота замка, его уши улавливают дивную музыку, и он видит среди танцующих дев прекраснейшую девушку, дочь короля эльфов. Ее руки белы как снег.

Прекрасная дева протянула к нему белоснежную руку:

«Иди сюда и станцуем веселый танец».

Рыцарь позволяет себе поддаться очарованию и притронуться к восхитительной руке, после чего попадает в страну эльфов, в ее неописуемо прекрасные холмы и сады, равных которым ему не приходилось видеть. Он бродит по ним, под руку с дочерью короля эльфов, среди лилий и роз. Через какое-то время он вспоминает о ждущей его невесте и желает вернуться. Эльфы, которые намеренно не приносят зла человеку, приводят его обратно — но при этом оказывается, что в его доме прошло около сорока лет, хотя это время показалось ему всего часом. Никто не узнает незнакомца, на него смотрят с недоумением. И только старики вспоминают молодого рыцаря, пропавшего сорок лет назад, отправившись верхом на коне за невестой. Но что же стало с ней? Она скончалась от горя.

Согласно другой версии этой истории, рыцарь отвечает на приглашение дочери короля эльфов следующим образом:

«Я не могу танцевать с тобой — меня ждет невеста в своем доме».

После этого эльфы покидают его. Однако рыцарь возвращается к своей матери бледным и больным. Она спрашивает его:

«Скажи мне у мой дорогой сын. Почему на щеках твоих смертная белизна?» «Истинно на щеках моих смертная белизна, Ибо я видел танцующих эльфов». «Но что же ответить мне, о, скажи. Когда твоя красавица-невеста спросит о тебе?» «Скажи ей, что сын твой отъехал в зеленый лес, охотиться на оленя с соколом и гончей». Но вернется. Пока зелена листва. Молодая невеста ждала два долгих-долгих дня, Затем поехала верхом с подружками в дом жениха. Ей сказали, что жених отъехал на охоту Но вернется и т. д. Ей налили мед и налили вина. «Но где же мой жених, где дорогой твой сын?» Ей сказали, что жених отъехал на охоту, Но вернется и т. д. «Твой жених отъехал в веселый зеленый лес, Искать оленя с ястребом и гончей» Но вернется и т. д.

Однако невеста заподозрила, что он никогда не вернется, и отправилась к его постели. Откинув покрывало, она увидела своего жениха, холодного и бледного. При виде этого ее сердце разорвалось, на части. И когда наступило утро, в приготовленный для свадьбы зал вынесли три трупа, потому что мать рыцаря тоже скончалась от горя.

В старинной датской балладе (Элвескуд) дама из рода эльфов, когда Олаф отказался танцевать с ней, сказала:

«Если ты не станешь танцевать со мной, Тебя настигнут болезни и смерть».

Затем она с силой ударила его по спине, посадила его на лошадь и пожелала, чтобы он немедленно отправился домой к своим родственникам.

У шведов имеется похожая баллада, а у бретонцев — баллада «Господин Нанн и Корриган», удивительным образом напоминающая скандинавскую[598].

3. Сады эльфов

Во многих сельских краях распространены легенды о волшебных садах. Крестьяне всегда готовы показать подобное место и назвать имена людей, побывавших в этих садах, бродивших среди невероятно зеленых деревьев, пробовавших плоды, подобные которым нельзя найти ни в каком другом месте, и видевших цветы несравненной красоты. Однако вернувшись на то же самое место такой человек никогда не находил даже следа волшебного сада. На месте его оказывались либо заросли дикой травы, либо открытое ровное поле.

4. О бергтагнингах (взятых в горы)

В старых рукописях можно найти много историй о людях, которых эльфы «забирали в горы». Даже в настоящее время на рассмотрение магистратов и духовенства поступают дела людей, которые утверждали, что их уносили эльфы, и в горячечном бреду они якобы видели эльфов или лесных демонов. Горячка эта часто заканчивалась смертью.

Эльфы живут в пещерах, куда иногда забредают путники, чтобы отдохнуть. Но если путник впоследствии пожелает снова найти приютившее его место, он не в состоянии этого сделать. В Эсторпе на Моссеберге проживал один образованный человек, который рассказывал о происшедшем с ним случае, когда однажды прекрасным летним вечером он возвращался домой из Фахлкопинга. Ошибившись дорогой, он среди скал наткнулся на грот эльфов. Войдя в него, этот человек сел на поросшую мхом скамью и ощутил восхитительную прохладу. Отдохнув, этот человек постарался заметить место, чтобы потом снова найти его, однако впоследствии ему не удалось этого сделать.

Некие три сестры (как рассказывала пережившая двоих остальных) отправились в прекрасный летний день на луг, расположенный около дома Бода в Бохуслане. Около луга находилась гора, рядом с которой они часто играли, так что девушки хорошо знали это место. Однако, к великому изумлению, они обнаружили перед собой вход в красивейший грот. Он имел треугольную форму, в нем находились крытые мхом сиденья. В середине на полу как украшение стояла небольшая елочка. Девушки вошли в грот, отдохнули в освежающей прохладе, старательно запомнили это место, но больше найти его не смогли.

5. Летающие эльфы

Упоминания о летающих эльфах встречаются редко. Летающих эльфов описывают как очень красивых, с маленькими крыльями на белоснежных плечах. Но надеваются ли крылья или же вырастают из тела этих нежных существ, из легенд судить трудно, хотя, скорее всего, верен первый вариант, поскольку он больше соответствует сагам, утверждающим, что смертные люди могут брать в жены девушек эльфов. Рассказывают, что эльфов видели в облике лебедей, в полном оперении. Прилетевшие лебеди спускаются к воде, чтобы искупаться, однако, прикоснувшись к воде, принимают вид прекрасных девиц. Один молодой охотник однажды увидел трех таких лебедок, опустившихся на морской берег. К собственному изумлению, он обнаружил, что лебеди отложили свое оперение в сторону, и оно оказалось похожим на полотняное. На месте трех лебедей оказались три девушки с ослепительно белой кожей, которые принялись купаться в воде. Выйдя из воды они снова облачились в свои полотняные одежды — тут же превратившиеся в лебединое оперение, — и улетели. Одна из девушек, самая молодая и самая красивая, завладела сердцем юноши. Ни днем ни ночью он не мог забыть о ее красоте. Его мачеха скоро поняла, что ни охота, ни другие занятия, в которых он раньше находил удовольствие, не доставляют ему больше радости, и она решила узнать причину его печали. Наконец, он рассказал ей о причине. Юноша сказал, что или найдет прекрасную девушку, либо навсегда останется несчастным. Мачеха сказала ему, что знает средство от его горя: «В следующий четверг отправляйся на то место, где видел лебедей последний раз. Заметь, где избранная тобой девушка оставит свои одежды, схвати их и спрячься поблизости. Скоро ты услышишь, как две лебедки улетят, но третья в поисках своего оперения поспешит к тебе. И пусть она будет просить тебя на коленях, — не отдавай одежды, если хочешь получить эту девушку в жены». Юноша не преминул воспользоваться этим советом. Дни до следующего четверга казались ему тягостно долгими, но еще длинней показались ему часы четверга. Наконец солнце опустилось к горизонту, и в воздухе послышался шум, после чего на берег опустились три лебедя, немедленно превратившиеся в трех красивых девушек. Они положили свои полотняные одежды на траву, сошли на белый песок и погрузились в воду. Из своего убежища молодой охотник тщательно следил за своей возлюбленной, особенно за тем, где она оставит свое оперение. Наконец он прокрался вперед, взял ее наряд и спрятал среди листвы. Вскоре после этого он услышал, как две лебедки улетают прочь, шумно хлопая крыльями. Третья же, как и говорила его приемная мать, подошла к нему и упала на колени — белые как снег, — умоляя вернуть ее оперение. Но юноша отказал ей; взяв ее за руки, он укрыл хрупкую девушку своим плащом, посадил на доброго коня и повез к своему дому. Мачеха его немедленно произвела все необходимые для свадьбы приготовления, и оба они зажили вместе счастливо. Об их детях рассказывали, что они никогда не играли с человеческими детьми. По прошествии семи лет охотник как-то вечером в четверг рассказал своей жене о том, как он заполучил ее в жены. По ее просьбе он показал ей ее белые полотняные одежды. Однако взяв свое одеяние в руки, она немедленно превратилась в лебедя и стремительно, как молния, вылетела в открытое окно. Говорят, что муж ее недолго прожил после этого несчастливого дня[599].

Пышно разросшаяся и образовавшая круг трава считалась, как мы уже говорили, местом, где танцевали эльфы. Крестьяне полагали, что буйный рост травы объясняется именно этими танцами, и называли траву в честь эльфов альвэксинг (Cynosurus caeruleus). Крестьяне считали, что потница вызывается «эльфовой пылью» или встречами с эльфами. Средством против этой лихорадки являлся лишайник, носящий название эльфнафвер (Lichen aphosus или Lichen caninus). В старых топографических трудах упоминается множество семейств, которые по материнской линии якобы происходили от подобных существ. В Смаланде существует легенда об известной там семье; в этой легенде говорится, что род этот идет от прекрасной девушки-эльфийки, которая влетела с солнечным лучом через отверстие в стене, после чего наследник взял ее в жены. Подарив мужу семь сыновей, она исчезла тем же путем, каким и появилась.

6. Лёфьерскор

Слово «Лёфьерскор» встречается в древнем шведском катехизисе. По всей видимости, им обозначаются существа подобные «лесным девам» (Lundjungfrur) — разновидности эльфов, которую также называют лесным народом (Lundfolk). Долгое время существовали священные рощи язычников, которые духовенство запрещало посещать, — а тем более осуществлять в них поклонение языческим богам. Во времена язычества считалось, что священные рощи охраняют невидимые божества. Если липа или какое-нибудь другое дерево — в лесу или стоящее отдельно — росло более пышным, чем другие деревья, его называли жилым деревом (boträd), поскольку считалось, что в нем обитает эльф (Ra, Radande), который, оставаясь невидимым, обитал в его тени. Того человека, который заботился о дереве, эльф награждал здоровьем и благосостоянием, тех же, кто приносил дереву вред, он наказывал.

Наши деды-язычники с особым почтением относились к раскидистым деревьям и рощам из подобных деревьев, поскольку считали, что Всемогущий создал их, чтобы украсить ими свое великое творение — а также, чтобы дать людям и скоту защиту от палящих лучей полуденного солнца. Вышеприведенная легенда, наряду со многими прочими, учила не уничтожать преднамеренно жизнь даже малого ростка, который когда-нибудь может стать полезным деревом. Легенды учили не наносить вред и рощам, в которые истинный христианин не имел права войти для отдыха в тени, не подумав о доброте Бога и не вспомнив, что Спаситель часто приходил в рощи со своими учениками, чтобы рассказать им о божественных понятиях и о бессмертии их душ. Именно в тени деревьев Он молился, именно там Ему явился ангел со словами утешения, укрепившими Его волю. Пусть каждый христианин подумает об этом. Пусть он позаботится о каждом растении, которое украшает землю и приносит ей пользу. И если, встретив на своем пути побег, он захочет его сломать, то пусть сперва подумает так: «Я не уничтожу растущую жизнь, не испорчу украшения матери-земли; ибо жизнь эта — собственность моего соседа. Нанести ему вред несправедливо, а всякая несправедливость представляет собой грех».

Святость языческих рощ и деревьев, похоже, уходит корнями в обычай развешивать в них изображения человеческих органов и прочие жертвы после того, как они на некоторое время были погружены в священный источник. Однако рациональные христиане имели и другую причину придерживаться этого предрассудка: таким образом они стремились оградить леса от людей, которые относятся к деревьям недостаточно бережно. Даже в наши дни существуют рощи, куда человеку с топором не дозволено заходить. Эти рощи часто стоят отдельно от леса. В некоторых местах существуют легенды, согласно которым человек или несколько людей, которые отрезали от «обитаемого дерева» ветку, впоследствии обязательно заболевали. В Вестманланде существовала знаменитая сосна, называвшаяся высокой клинтой. Она была очень стара и почти засохла; путникам она казалась стоящей на голой скале; эта сосна только недавно упала от старости. Русалка, которую видели в узком заливе озера Милар, как утверждали, обитала в горе под этой сосной и была ее духом. Крестьяне часто видели белую как снег скотину, переходившую от озера к ближнему лугу. Ствол и ветки сосны до сих пор лежат на скале, и их никто не трогает. В одной древней рукописи рассказывается про человека, который собирался срубить куст можжевельника в лесу и вдруг услышал доносящийся из земли голос: «Друг, не срубай меня!» Но он ударил топором, и из корня полилась кровь. Перепуганный и чувствуя себя скверно, он поспешил домой[600].

В балладах и легендах упоминаются молодые девы, волшебным образом превращающиеся в деревья и кусты, однако о лёфьерскорах сохранилось немного легенд, причем трудно понять, откуда взялось само название. В рощах языческих божеств обитали также существа под названием хоргабрудар, к которым люди обращались за советом в случаях сомнений и трудностей. По-видимому, именно от них в более поздние времена идет обычай искать помощи у лёфьерскоров (или рас, которые жили в деревьях) в случае болезней и трудностей. Позднее христиане запретили этот обычай. Интересно отметить, что мать Локи носила имя Лёфья (Лауфей). Вполне возможно, что жены троллей и лёф-девы берут свое начало от нее. Во всех странах язычники поклонялись своим идолам в рощах и под деревьями. В «Житиях святых» рассказывается о св. Мартине, который жил среди язычников и разрушил языческий храм. Он не встретил при этом противодействия, но когда попытался срубить росшее неподалеку дерево, люди бросились к нему и не позволили ему это сделать.

7. Скогсра — сьёра[601]

К тому же роду эльфов, о котором мы уже говорили, похоже, относились и скогсра, лесные эльфы, известные, вне сомнения, с языческих времен. Точно так же, как для моряков угрозу представляла встреча с русалкой, так для охотников считалось несчастьем встретиться со скогсра. Согласно древним охотничьим легендам, скогсра обнаруживали сзое присутствие особенным, резким, сильным завихрением воздуха, которое было способно с такой силой качнуть ствол дерева, что оно могло повалиться. Если после этого охотник сплевывал и разжигал огонь, тогда он мог считать, что опасность его миновала, поскольку ветер терял силу и оставался только шум. Скогсра, как считалось в народе, были только женского пола; отсюда возник предрассудок, что если покинувший дом охотник встречает первой на дороге женщину, то ему удачи не будет. Он должен сплюнуть; считалось, что он сплевывает сопровождающие эльфов пылинки (которые называются карингмоте — пылинки колдуньи). В сагах эти лесные жительницы несут несчастье и воплощают в себе зло и распутство, однако в некоторых повествованиях охотники, встречавшие подобные существа, называли их дружелюбными; при расставании они даже желали им отличной охоты. После этого охотникам удавалось набить много дичи. Когда охотники отдыхали в полночь в лесу, лесные существа тоже согревались около костров, но так, чтобы была видна только их передняя часть. Те, кто встречался с этими существами, рассказывают примерно такое: «Как только она стала перед огнем, явно гордясь своей красотой, я достал из огня горящую ветку и ударил ее со словами: «Убирайся в лес, проклятый тролль!» После этого она, хныкая, поспешила прочь; поднялся сильный ветер, закружились сорванные с мест камни. Когда она повернулась спиной, оказалось, что она пустая внутри, как пустое дерево или корыто пекаря». Если какой-либо христианин переспит с лесной женщиной, то от этого союза родится вредоносное существо, на горе и несчастье других.

Скогсра описывается еще и как лесной дух женского рода. Она появляется также в виде молодой девушки в элегантном одеянии, дружелюбной и невысокой — однако с когтями вместо ногтей! Один свидетель рассказывал, что однажды, застрелив куропатку, он разжег огонь и расположился на отдых, и тут перед ним появилась скогсра и дружелюбно с ним поздоровалась. На его приглашение погреться она ответила дружеским кивком. Затем он хотел поделиться с ней своей добычей, осторожно протянув ей кусок мяса на лезвии топора. Однако при виде когтей скогсры ему стало несколько не по себе. Но гостья отказалась от угощения, улыбнулась и исчезла. После этого он застрелил пять шотландских куропаток. Если бы он не предложил часть своей добычи скогсре, то не сумел бы убить и маленькой птички.

Тот же самый человек в компании еще семи приятелей однажды сидел, выслеживая куропаток, когда мимо него стали пролетать скогсра. Никогда еще не приходилось ему видеть сразу столь многих птиц, но охотники не сумели попасть ни в одну из них. Две недели охоты оказались безрезультатными, однако, наконец, этому охотнику случилось увидеть еще одну «ра», которая с шуршанием спускалась с дерева. Охотник бросил над ней нож, после чего магические чары рассеялись. Скогсра доят коров и лишают лошадей силы, но если бросить через них что-нибудь стальное, их чары рассеиваются. Человек, рассказавший вышеприведенную историю[602], ограждал своих лошадей от лесных эльфов при помощи чеснока или асафетиды, которые следовало помещать где-нибудь рядом с головой.

Тот же самый человек утверждал, что когда он был с несколькими своими соседями на рыбалке, они начали шутить о сьора и подобных ей существах и высмеивать их — и вдруг внезапно перед ними появилась сьора, с громким всплеском исчезнувшая в воде. После этого они видели много рыбы, но не смогли поймать ни одной.

О водяных эльфах 1. Русалка

Один ученый, который занимался разными удивительными происшествиями, описал особую воду, обнаруженную в нескольких озерах и называющуюся водой призраков (spökvatten). У нее есть такое свойство, что под солнечными лучами над ней поднимается густой белоснежный туман, иногда принимающий облик человека, временами животного, и меняющийся под дуновением ветра. Знакомые с подобными явлениями простые люди, живущие возле таких мест, рассказывали, что бесчисленное число раз видели у воды русалку-, расчесывающую длинные волосы золотым гребнем, или стоящую на одном из мелких островков, расстилающую белоснежные полотняные одежды на кустах, или гонящую перед собой белых как снег коров. Считается, что русалки лживы и любят обманывать людей. Рыбаки рассказывают о русалках примерно такие же истории, как охотники о скогсре. Едва ли не каждый моряк может рассказать что-либо о русалке. Ее появление предвещает плохой улов, шторм и бурю. Говорят, что когда моряк видит русалку, то он не должен говорить об этом своим товарищам, но ему следует взять в руки кремень и стальное кресало и разжечь огонь. Утверждают, что со времени, когда Тор разил молниями троллей, они утратили свою силу и храбрость. Поэтому когда в сельском доме появляется новорожденный, хозяева не позволяют очагу погаснуть, пока ребенка не окрестят. В противном случае какой-нибудь тролль может прийти и унести ребенка, оставив взамен одного из своих собственных. О русалках рассказывают, что они обитают на дне моря или озера, что у них есть собственные замки и дома, а также домашние животные и скот, который называется brandcattle у клейменый скот, однако происхождение этого названия неизвестно[603].

В Западном Готланде, в районе Биарке, есть озеро с красивыми поросшими лесом берегами, носящими название Антен. В прежние времена на острове посреди этого озера находился замок, руины которого можно видеть до сих пор. Этот замок назывался Лохольм, и в нем проживал господин Гуннар, прославленный рыцарь, отпрыск прославленного семейства Лейонхуфвудов (или Левенхауптов). Однажды во время морского плавания он попал в опасное положение, и его выручила русалка, обязавшая Гуннара в определенный день встретиться с ней снова в назначенном месте. Позже она дала знать, что ожидает его в четверг вечером. Но рыцарь забыл свое обещание. Тогда она приказала водам озера подняться к Лохольму, так что сэр Гуннар был вынужден искать убежище на самых высоких этажах замка. Однако вода поднялась и туда. После этого он попытался спастись на вершине разводного моста — но и здесь волны настигли его. Наконец, он вверил свою судьбу лодке, но она затонула около большого камня, который по сей день зовется камнем Гуннара. С этого времени господин Гуннар, как говорят, неразлучен со своей женой-русалкой. Когда рыбаки этого края проплывают мимо этого камня, они приподнимают свои шляпы, приветствуя господина Гуннара. Считается, что если они не сделают этого, их подстережет неудача. С той поры никто не живет в Лохольме, а камни, взятые из его развалин, пошли на сооружение рыцарского замка Графснас, выстроенного на полуострове в том же озере, с башнями, рвами и разводными мостами. Руины этого замка можно видеть по сей день. Потомком упомянутого господина Гуннара был Эрик Абрахамссон, тесть короля Густава Первого.

2. Девы источников

Мы уже упоминали о прислужницах языческих богов, хоргабрудар, которые следили за священными источниками. Они омывали члены жертв, а также давали — за определенные дары — советы при болезнях и других неприятностях. После того как страна стала христианской, монахи и священники взяли источники под свой присмотр. Около источников были размещены образы святых или кресты. Людям теперь приходилось делать подношения в надежде на исцеление святым, которые, как предполагалось, могли этому способствовать. Таким образом, христианские предрассудки сменили собой языческие, и это продолжается до наших дней. Но языческие хоргабрудар, которые умирали некрещеными и не причащенными, до сих пор остались в памяти народа; они стали эльфами, ждущими спасения и вынужденными обитать до Судного дня под серебристыми крышами своих источников. Песни и легенды прославляют красоту дев источников; смертным удается иногда видеть прекрасные тела их, иногда — в глубине источника, иногда — в томной позе на цветущей поляне возле источника. К человеку, который чистит источник или сажает вокруг него тенистые деревья, девы источников относятся благосклонно. Однако к тем, кто оскверняет или загрязняет целебные струи, они не испытывают снисхождения; такие люди обречены на болезни и неудачи.

3. Ник и стрёмкарл

Ник иногда появляется в виде взрослого мужчины, и особенно опасен для надменных и дерзких девиц. Иногда он предстает в виде приятного на вид юноши на лошадиных ногах, иногда выглядит долгобородым стариком. Совсем редко ника видят в образе красивого юноши с распущенными по плечам золотыми локонами под красной шапочкой, сидящего летним вечером на водной глади с золотой арфой в руке. Если кто-нибудь захочет услышать, как он играет музыку, ника легче всего склонить к игре, преподнеся ему черного ягненка, а также пожелав спасения, которое водяной очень желает. Однажды два мальчика сказали нику: «Зачем тебе сидеть здесь и играть? Ты никогда не получишь вечного блаженства». После этого ник стал горько плакать[604].

Если у кого-нибудь из простых людей появляется болезнь, причину которой он не может определить, он считает ее вызванной духом места, где предположительно заразился ей.

Отсюда взялось часто употребляемое выражение: «Он встретил нечто плохое в воздухе, в воде, в поле». В этом случае требуется умилостивить ника, что осуществляется следующим образом: в чашку наливается какой-нибудь напиток, в него соскребывается несколько крупиц металла — с обручального кольца, с серебряного, латунного или какого-либо другого металлического предмета, полученного по наследству, — но этих предметов должно быть обязательно нечетное число, чаще всего три. С этой смесью отправляются к тому месту, где, как предполагается, произошло заражение, и выливают ее через левое плечо. По дороге нельзя оборачиваться и издавать какие-либо звуки. Если в отношении места заражения существует неуверенность, смесь выливают на дверную раму или на муравейник[605].

Ник, обитавший в Богуусе, расположенном в западной части Готланда, превратился в лошадь и отправился на берег пощипать траву. Но один хитроумный человек, которому этот конь показался подозрительным, набросил на него такую петлю, от которой нельзя было освободиться. Этот человек продержал при себе ника всю весну и мучил его тем, что заставлял таскать плуг, вспахивая свои поля. Однако в конце концов петля случайно соскочила с ника, и он молнией метнулся в воду, утянув за собой борону[606].

Ника, живущего под мостом или в речке, обычно называют смрёмкарлом. Он всегда умеет играть на скрипке. Когда какой-нибудь музыкант показывает особое мастерство и уверенность, про такого говорят, что играет он как стрёмкарл. Около Хорнборгабро, в западной части Готланда, однажды слышали, как какой-то стрёмкарл напевал приятную мелодию, три раза повторив слова «Я знаю — я знаю — я знаю: жив мой Спаситель». Моряки описывают ника в виде старика, сидящего на скале и выжимающего воду из широкой зеленой бороды. Считают, что его появление предвещает шторм и ветер. В таком виде, возможно, правильнее будет называть его водяным. Иногда ника можно увидеть на берегу в виде красивой лошади, но с повернутыми в обратную сторону копытами.

Некий священник, однажды вечером ехавший по мосту, услышал восхитительную музыку и, обернувшись, увидел обнаженного по пояс молодого человека, сидящего на поверхности воды, в красной шапочке и с распущенными по плечам золотыми локонами, каким мы уже описывали ника. Священник понял, с кем имеет дело, и обратился к нику со следующими словами: «Отчего ты с такой радостью ударяешь по струнам арфы? Скорее эта сухая трость, которую я держу в руке, зазеленеет и расцветет, чем ты получишь спасение». После этого несчастный музыкант уронил свою арфу, и горькие слезы его закапали в воду. После этого священник продолжил свой путь. Но — о, чудо! — не успел он как следует отъехать от этого места, как на старом его посохе выросли зеленые побеги и листья, среди которых появились прекрасные цветы. Священник понял, что Бог посылает ему знамение и искупление распространяется не только на людей. Вернувшись к по-прежнему горевавшему нику, священник показал ему зеленый, покрытый цветами посох, и произнес: «Смотри! Как сейчас мой старый посох прорастает зеленью и цветами, подобно молодому розовому побегу в саду, точно так и надежда может расцветать в сердцах всех божьих творений, поскольку и для них живет Спаситель!» Успокоенный этими словами, ник снова взял свою арфу, и радостные мелодии полились над берегом, чтобы не смолкать долгую, как жизнь, ночь.

Музыка стрёмкарла (стрёмкарлслаг) имела одиннадцать разновидностей, под десять из них можно было танцевать, одиннадцатая же игралась для ночного духа и его воинства. Если по какой-то причине играли эту одиннадцатую мелодию, то начинали танцевать даже столы и скамейки, горшки и чашки, слепые и хромые старики и старухи — и даже малютки в колыбельках[607].

Те, кто желали научиться играть эти десять мелодий стрёмкарла, должны были три четверга кряду оставлять на ночь свои скрипки под мостом возле потока. На третью ночь ник (или стрёмкарл) придет и прикоснется к струнам своего инструмента. Тогда ученик должен настроить свою скрипку и следовать его игре. Если игралась одиннадцатая мелодия, все неодушевленные предметы, такие как деревья и камни, начинали танцевать.

Столь же удивительной мелодией была «мелодия короля эльфов», которую ни один музыкант не осмеливался играть, поскольку, начав исполнять ее, он уже не мог остановиться, иначе как проиграв ноты в обратном порядке — или же если кто-то рядом с ним разрезал струны[608].

То же самое, что и о никах, можно сказать о даойне скай шотландских горцев. Один из них поднялся из озера, чтобы спросить священника, ждет ли его спасение. Так же, как и ники, они славились своей мелодичной музыкой[609].

Иногда в тихих заливах и в реках среди пены прибоя можно заметить свободно катающиеся, белые пористые камни, напоминающие выщипанный хлеб. Эти камни называют никеброд. Большие кучи подобных камней носят название марлекор (марекор), поскольку маре (спокойная вода) делает этот камень твердым. Прекрасные белые и желтые цветы, которые растут на берегах озер и рек и часто именуются розами ника, названы так в память о никах. Ядовитый корень водного болиголова (cicuta virosa) в прежние времена называлась корнем ника.

В Беовульфе часто упоминается Никор (Nicor, мн. ч. — Niceras)[610]. С этим именем перекликается одно из имен Одина, Hnikarr, под которым он выступает как морской бог[611].

Следующий отрывок может служить для характеристики как шведского ника, так и датского нока. «Хусби очень хорошо расположен, и говорят, что его церковь — самая старая в Швеции. Здесь расположен колодец Св. Зигфрида, водой из которого святой, согласно легенде, крестил короля Олафа Скотконунга[612]. Этот колодец известен до сих пор, и утверждают, что ночью его часто используют крестьяне. Пятьдесят лет назад (автор путешествовал в 1803 году) многие церемонии и языческие обряды выполнялись у колодцев. Почти в каждой провинции был колодец, который посещали летом в определенную пору, чтобы бросить в него монету, железку или какой-нибудь другой металл в качестве подношения. Однако этот обычай к нашему времени почти исчез. Все же заслуживает исследования вопрос, что за силу приписывали металлу, и почему эта сила была способна противодействовать колдовству и злым духам, поскольку нет никакой другой причины для бросавших что-то металлическое в колодец, кроме как усмирить ника? С упомянутым суеверием было связано другое народное верование в то, что, купаясь в реке, человек должен опустить в воду рядом с собой стальной предмет — кресало, которым бьют по кремню, чтобы высечь огонь, нож и так далее, дабы какое-нибудь чудовище не нанесло ему вреда. После купания этот металлический предмет можно было забрать. В прежние времена до крещения новорожденного в его колыбель обязательно клали кресало или ножницы. Даже в наши дни существует обычай проливать расплавленное серебро или иной металл на место, где, как считалось, на человека подействовали злые силы. Расплав уничтожал и болезнь».

Уничтожив — или, по крайней мере, нейтрализовав вредоносное влияние ника, — часто во время купания к нему презрительно обращались со следующими словами: «Neck, Neck, Nåleputa, du är på lann, men jag är i vann» (Ник, ник, воришка иголок, ты на земле, но я в воде»). Выйдя из воды, этот человек вновь брал свой стальной предмет, приговаривая: «Ник, ник, воришка иголок, я на земле, а ты в воде»[613].

ДИКАЯ ОХОТА

В ноябре и декабре в воздухе над Скандией нередко можно слышать голоса, которые простые люди считают принадлежащими охотникам Одина[614]. Гримм тоже связывал Дикую охоту (Wütendes Heer) с Одином (или Вотаном). Легенда о Дикой охоте известна по всей Германии. После установления христианства языческое божество постепенно превратилось в дикого охотника.

ВОЛШЕБНЫЕ ЗВЕРИ

Согласно шведскому народному верованию, существуют определенные животные, которых нельзя называть своими именами, их упоминают, используя слова-заменители или намеки на их характер. Если кто-то говорит что-то кошке либо бьет ее, ее имя не следует произносить, поскольку она принадлежит к дьявольским существам и близка к горным троллям в горах, которые часто посещает. Разговаривая с кукушкой, совой и сорокой, необходимо соблюдать большую осторожность, иначе можно попасть в ловушку, поскольку эти птицы считаются связанными с колдунами. Таких птиц, как и змей, нельзя убивать без причины, поскольку за них могут отомстить. Особый грех ложится на того, кто раздавил жабу, поскольку та могла оказаться принцессой. Не один человек, не падая и не ломая костей, становился хромым на всю жизнь в качестве наказания за подобную жестокость. Разговаривая о троллях и ведьмах, следовало помянуть огонь и воду, а также название церкви, которую посещаешь, — в этом случае можно не ждать вреда от них. Ласку нужно было называть не этим словом, a aduine; лису именовать «синеногой» или «той, что ходит в лесу»; медведь был «стариком» (Gubbe, Gammeln), «дедом» (Storfar) или упоминался под именем Наскус; крысы были «длиннотелыми», мыши «серенькими»; тюлень — «братцем Ларсом»; волк — «золотоногим», «сероногим» и greytosse. Ни в коем случае нельзя было называть волка словом varg, поскольку в прежние времена, когда, согласно легендам, звери еще умели говорить, волк объявил:

Kallar du mig Varg, så blir jag dig arg, Назови меня «варг», и я прогневаюсь на тебя. Men kallar du mig of Guld, så blir jag dig huld. Назови меня золотом, и я буду к тебе добр.

Даже личные вещи не всегда называли их обычными именами: к примеру, огонь в некоторых случаях нельзя было называть словами eld или ell·, его следовало именовать hetta (теплотой). Вода, которую использовали для изготовления пива, должна была называться не vatn, a lag или 1ои, иначе пиво не получалось достаточно хорошим[615].

Сорока — как и другие птицы из семейства врановых — также являлась мистической птицей, ее всегда ассоциировали с ведьмами, дьяволами и тайными силами ночи. Переносясь в Вальпургиеву ночь на Блакуллу, ведьмы превращались в сорок. Если летом птицы линяли или лысели, крестьяне говорили, что они побывали на Блакулле, где помогали бесу возить сено, и хомуты повытерли перья у них на шее.

Упомянутые выше предрассудки относительно волка распространены широко и имеют очень древнее происхождение. Следы их можно видеть в англосаксонском и старонорвежском «gryre sceal for greggum» (страшитесь серого)[616].

ТРОЛЛИ 1. Горный тролль

Удивительные истории о горных троллях, о том, что они воруют детей, передаются достаточно авторитетными людьми и даже подтверждаются рядом свидетельств. Это заставляет предполагать, что в этих историях есть какая-то реальная причина и что первобытное население Швеции — дикие обитатели гор, — не вымерли окончательно и еще в недавние времена продолжали обитать в тайных местах огромных горных лесов. Есть легенды, в которых упоминается о враждебности горных жителей к христианству. Одним из примеров такой враждебности являются горы камней или обломков скал. Их можно видеть по всей Швеции. Утверждают, что горные жители бросали такие камни в некоторые церкви. Великаны, как утверждается в легендах, не могут выносить звона колоколов, доносящегося от святых зданий, и потому бросают камни в надежде их разрушить. Однако великаны не могут рассчитать своей силы, и пущенные ими камни перелетают через церкви. Другие рассказчики, правда, считают, что камни чересчур тяжелы, а церкви слишком далеко, так что камни не долетают до цели. В некоторых из этих камней, как в одном около Энкопинга, можно видеть ложбинки, оставленные как бы пятерней великана. Около известной церкви в Варнхеме лежит «химмельсберг», в котором, как утверждается, обитал великан, пока созывавшие на молитву колокола монастыря не вынудили его убраться из этих мест. Рассказывают, что, покинув горы, великан спросил у парня, который работал по соседству, в каком направлении находится Аллеберг, поскольку туда он направлялся. Когда парень показал направление, великан немедленно двинулся по дороге, но парень с ужасом увидел, что его палец, которым он показал дорогу, последовал за великаном. В «Описании Упиланда» есть история о горе около церкви в Лагге и о том, как великан вместе со своей семьей ушли из-за церковных колоколов, «звука которых он не выносил». «Когда ты вернешься?» — спросил его стоявший неподалеку крестьянин, ставший свидетелем ухода великана. «Когда фьорд Лагга станет полем, а озеро Ёсттюна — лугом». В наши дни этот фьорд и это озеро похожи на поле и луг — однако тролль едва ли вернется в эти края.

2. Горный тролль — Стен из Фогелькарра

В древнем «Описании Бохуслана» рассказывается следующее. Стен из Фогелькарра был отличным стрелком. Однажды на охоте в горах он встретил сидевшую на камне молодую красивую деву. Он немедленно решил взять ее в жены и для этого бросил между девушкой и горой металлическое кресало. Тут из горы донесся громкий смех. Это смеялся отец девушки. Открыв дверь, он спросил: «Ты хочешь заполучить мою дочь?» Стен ответил: «Да», и поскольку дева была совершенно нага, завернул ее в свой плащ и привел в родную деревню, где ее скоро окрестили. Однако перед тем как он покинул гору, отец девушки потребовал: «Во время свадьбы на моей дочери ты должен отправить сюда к моей горе двенадцать бочонков пива вместе с хлебом и мясом четырех быков. И когда я получу твой свадебный подарок, я сделаю свой». Горец честно сдержал свое обещание: когда гости сидели за брачным столом и их одаривали брачными подарками, крыша внезапно поднялась, и вниз полетел большой кошелек с монетами. Тут же прозвучали и донесшиеся с гор слова: «Вот мой свадебный подарок, и когда ты захочешь получить приданое, отправляйся в горы с четырьмя лошадьми и забери свою долю». Стен сделал это и получил медные чайники различных размеров, а также множество отличного скота. Позднее у того стада было много отличных потомков. Стен стал богатым и влиятельным человеком, у него было много красивых детей от его жены. Даже сейчас в этих местах живут люди, утверждающие, что они — потомки Стена из Фогелькарра и девушки с гор[617].

3. Горный тролль

Один крестьянин, живший в деревне, называвшейся Фирунда, подобным образом женился на дочери великана, от которого получил большое богатство. Однако жил он с женой нерадостно, бил ее и бранил, хотя она имела кроткий и послушный нрав. Когда великан узнал об этом, он забрал свои богатства у зятя, и тот стал беден. Однажды этот крестьянин собрался подковать лошадь, и за неимением другого помощника, попросил жену подержать ногу лошади. С удивлением он увидел, что она не только с легкостью подняла ногу лошади, но, когда подкова не подошла, с такой же легкостью ее разогнула, словно подкова были не из железа, а из воска. Стараясь не показать, как он испугался, этот человек сказал ей: «Если ты так сильна, то почему ты позволяла себя бить?» «Я помню, — сказала она, — что человек в черном, который соединял нас, повелел мне повиноваться тебе, и буду соблюдать свои обязательства, хотя ты часто нарушаешь свои. В противном случае я бы давно изрубила тебя, как капусту». С этого времени, благодаря здравому смыслу и сдержанности своей жены, крестьянин переменился и до конца своих дней обнаруживал к ней только привязанность. Узнав об этой перемене, великан снова одарил их своей милостью, так что они снова стали богатыми и преуспевающими.

4. Горный тролль

В районе Наса в Вармланде есть огромный камень, в котором имеется полость размером с комнату. В ней иногда сидят и играют дети, когда не присматривают за скотом. Некоторые называют этот камень именем Стигг, другие — комнатой Хальвара. В этой полости, как говорит легенда, обитал во времена язычества великан, который очень подружился с владельцем соседнего крестьянского хозяйства. Однажды фермер и еще один человек вышли из леса и увидели, что великан сидит возле своего камня. «Можно мне совершить с тобой обмен? — спросил великан. — Шесть коз и седьмого козла предлагаю тебе за корову». Крестьянин согласился на это. На следующее утро, когда жена крестьянина появилась в коровнике, она, к собственному удивлению, обнаружила, что коровы нет, а вместо нее стоят семь коз. Сделка оказалась удачной, поскольку козы оказались хорошими. Однажды фермер с женой сидели в поле и вдруг увидели большую брюхатую лягушку. Жене стало жаль лягушку, и она обвязала ее живот шерстяной лентой. Вечером к крестьянину явился великан, который велел жене крестьянина развязать то, что она завязала. Женщина последовала за ним к камню и обнаружила, что лягушка была женой великана, принявшей другой облик. Жена крестьянина развязала ленту и помогла лягушке родить. В награду за эту услугу ей подарили мешок, в который великан положил столько серебряных монет, сколько та сумела унести. Далее в легенде говорится, что однажды вечером, когда вся семья трудилась в поле, из обители великана вышло столько скота и коз, что людям пришлось уйти с поля. Однажды в канун Пасхи крестьянин проходил мимо камня, и великан, который сидел рядом с домом, сказал ему: «Не заглянешь ли ко мне и не поешь ли со мной овсянки с молоком?» «Нет, — ответил крестьянин. — Если у тебя каши больше, чем можешь съесть, оставь лучше до завтра». «Спасибо, — сказал великан, — если бы я знал это раньше, то был бы сейчас богатым». После этого дня великана больше никто не видел.

Когда христиане прогнали троллей и великанов, те нашли убежище в море, на необитаемых скалах и на отмелях, где, согласно ряду легенд, их впоследствии часто видели моряки. Однажды моряки из Бохуслана были выброшены на пустынный берег штормом. Они увидели великана, сидящего на камне у огня. Он был старым и слепым, но когда услышал речь жителей Севера, то обрадовался, поскольку сам был из их страны. Он попросил одного из них приблизиться и протянул ему руку. «Я хочу знать, — произнес он, — есть ли еще сила в руках северян». Старик был слеп и не видел, что ему протянули лодочный якорь, который моряки чуть нагрели в огне. Он сжал крюк, словно это был воск, покачал головой и произнес: «Вижу, что у северян сейчас мало силы по сравнению с тем, что было в прошлом».

5. Тролли празднуют Рождество

На всем Севере распространены легенды о том, как тролли празднуют канун Рождества. Считалось, что в это время христианину лучше из дома не выходить. На вересковые пустоши в это время съезжались ведьмы и тролли, — верхом на волках или на метлах или лопатах. Собравшись, ведьмы и тролли начинали танцевать и пить под своими поднятыми на столбах камнями. В это время слышно, как в горах танцуют и пьют, играет музыка и полным ходом идет веселье. Особенно опасно выходить утром в Рождество, в часы между первым криком петуха и рассветом. Однажды ночью под Рождество в 1490 г., когда фру Киссела Ульфтанд сидела в своем доме в Лиунгби, Скандия, она вдруг услышала сильный шум, который производила компания троллей, собравшихся у камня Магле. Один из самых храбрых слуг фру отправился верхохм посмотреть, что там происходит. Он обнаружил, что камень поднят, и тролли с шумом водят вокруг него хороводы. К слуге направилась красивая женщина, которая протянула гостю рог с напитком и трубку и попросила выпить за здоровье короля троллей, а потом затянуться из трубки. Слуга взял рог и трубку, но сразу после этого ударил лошадь шпорами и галопом направился напрямик, через ровные и неровные места, к особняку. Тролли двинулись за ним всей стаей с дикими криками, в которых слышались угрозы и мольбы, но слуга скакал быстро и скоро передал рог и трубку в руки своей хозяйки. Тролли пообещали богатство и процветание фру Кисселе и ее роду, если она вернет рог и трубку, однако она захотела сохранить эти вещи у себя, и они до их пор хранятся в Лиунгби в память об этом удивительном событии. Утверждают, что рог изготовлен из неизвестного по сей день сплава металлов, а его украшения сделаны из латуни. Трубка же сделана из кости лошадиной ноги. Человек, который украл у троллей эти вещи, скончался через три дня после этого случая, а лошадь — на второй день. Особняк в Лиунгби дважды сгорал, и семья Ульфтандов впоследствии пребывала в бедности. Эта легенда учит, что христианам следует вести себя честно даже по отношению к троллям.

Рассказывают также историю о священниках, которые перед рассветом в ночь на Рождество ехали мимо одной горы, где в это время праздновали тролли. Горные женщины вышли навстречу священникам и предложили им выпить из металлических чаш. Священники выплеснули эти чаши за спину, однако несколько капель попало на лошадей, оставив у тех на шкуре выжженные пятна. Чаши священники взяли с собой, и их до сих пор можно видеть в некоторых церквях, где, как утверждают, в прежние времена их использовали как потиры[618].

Считается, что этот напиток, который тролли столь охотно предлагают гостям, заставляет терять память о прошлом и о том, что происходило с человеком в горе.

6. Происхождение дворянской фамилии Тролле

На стене церкви в Воксторпе в Смаланде есть рисунок, изображающий рыцаря по имени Херве Ульф в тот момент, когда одной рукой он берет рог с напитком из рук троллихи, а другой отрубает ей голову мечом. Взяв рог, он отправился в церковь. В память об этом деянии король повелел ему называть себя фамилией Тролле, а на гербе изображать тролля без головы. Таким было происхождение дворянской фамилии Тролле. Этот удивительный рог был раскрашен в триста цветов, его поначалу хранили в соборе Вексио. Но когда датчане в 1570 г. сожгли Вексио, рог перевезли в Данию. Утверждают, что тролли очень плодовиты, но из потомства троллей многие умирают во время грозы. Отсюда идет поговорка: «Кабы не гром, тролли заполонили бы весь мир».

ДОРОГА ВЕЛИКАНА

В горе Биллинген на западе Готланда есть большая расселина, которую называют Яттестиг (Дорога великана). Утверждают, что здесь в прежние времена была дорога, которая вела высоко в горы. Однажды по этой дороге поднялся вверх один крестьянин, который обнаружил человека, спящего на большом камне. Как он попал туда, никто не может сказать. Известно только, что когда в церкви в Иглунде звонит колокол, он оборачивается и смотрит в сторону церкви. И так он будет делать, по видимому, до судного дня.

TOMTE, ИЛИ ШВЕДСКИЙ НИССЕ

Жили в одной деревне два крестьянина. У обоих была пахотная земля, поля, леса и пастбища — только один из них богател год от года, а другой год от года беднел. У одного был дом, покрытый красной краской и хорошо просмоленный, со стенами из досок и прочной крышей из дерна, жилье же другого поросло мхом, стены прогнили, а крыша протекла. Почему такая разница? Многие говорили: «У богатого в доме томте». Томте является хозяину, а если хозяйка к нему хорошо относится, то и хозяйке. Как выглядят эти приносящие достаток существа? По большей части они ростом с двенадцатимесячного ребенка, но у них проницательный и мудрый взгляд. Они носят маленькие красные шапочки, серые куртки из грубой шерсти, с короткими штанишками и ботинками, как у крестьянских детей. Томте обыкновенно появляется в полдень, летом и осенью, обычно с соломиной или колоском, которые неторопливо тащит на себе, тяжело пыхтя на каждом шагу, словно от тяжелейшего бремени. Однажды один крестьянин увидел такого томте и начал над ним смеяться: «Какая разница, принесешь ты мне это или нет?» Маленький усталый человечек рассердился и стал носить колосья в дом другого крестьянина, который в то время был совсем беден. С этого дня крестьянин, который насмехался над томте, стал беднеть, а другой, который по достоинству оценил трудолюбие маленького томте и заботился о каждом принесенном колоске и каждом клочке сена, стал богатым. В его доме стало чисто, появились порядок и изобилие.

Если конюх заботится о своих лошадях, по-доброму с ними разговаривает, кормит их в десять часов вечера, и еще раз в четыре часа утра, у него нет причин опасаться томте. Но тот, кто беспечен, плохо обращается со скотом, забывает кормить животных вечером и спит до полудня, должен остерегаться, поскольку, ступив в стойло, может получить удар в ухо от невидимого, но твердого кулака томте. Удар можно получить и в нос.

Полагают, души тех, кто в языческие времена был рабом, строил дома и работал на земле, поселяются в этих маленьких серых существах, которым приходится заниматься земледельческим трудом до самого судного дня. До сих пор множество христиан верят в томте и каждый год делают им какие-либо подношения — точнее, как это сейчас зовется, «дают им вознаграждение». Это делается в утро Рождества — то есть в день, который сделал возможным спасение всем людям, и даже томте. «Вознаграждение» представляет собой небольшие кусочки грубой и серой шерстяной одежды, немного табака и горсть земли.

Томте также называют ниссами. «Для хорошего нисса», — обыкновенно говорят крестьяне в Блекинге и других местах, когда, находясь на работах в поле, располагаются на отдых и выкладывают хлеб, сыр и т. д. под зеленый дерн. Таким образом, крестьяне стремятся заслужить благосклонность нисса.

Один крестьянин в Скании имел обычай каждый день класть на плиту пищу для томте или ниссе. Об этом узнал священник. Он обыскал весь дом, стремясь убедить крестьянина, что в доме нет ни одного ниссе. «Почему же тогда пища исчезает каждую ночь?» — спросил крестьянин. «Вот что я тебе скажу, — ответил священник. — Сатана берет все это себе, чтобы в аду сложить в котелок. В этом котелке он хочет кипятить твою душу всю вечность». С этого времени крестьянин больше не оставлял пищи для ниссе.

Говорят, что если проследить за работой строителей и плотников, то, когда рабочие отправляются на обед, можно увидеть, как томте ходят поблизости или работают маленькими топориками. Когда в лесу падает дерево, говорят: «Топор держит дровосек, но валит дерево томте». Когда за лошадьми в конюшне хорошо ухаживают и они в хорошем состоянии, говорят: «Конюх кладет сено в кормушку, но томте делают лошадь толстой».

Одна домохозяйка просеивала муку и заметила, что мешок удивительно тяжел. И хотя она часто берет из него муку, той в мешке словно прибывает. Однажды, отправившись в амбар, она случайно заглянула через замочную скважину или через щель в двери и увидела, как маленький томте в потертой серой одежде сидит там и деловито просеивает муку из мешка. Женщина тихо ушла, а потом сшила новый наряд для трудолюбивого маленького создания и положила его на край мешка, после чего решила тайком посмотреть, что он подумает о своем новом одеянии. Когда томте вошел, он немедленно облачился в новый наряд и принялся просеивать муку с еще большим усердием. Но, увидев, что мука пачкает и портит его новый наряд, он воскликнул, отбросив решето:

«Новый наряд очень хорош. Но он пачкается. Никогда больше в нем не буду просеивать». ВОРОНЫ-ПИСЛИНГИ И МИЛИНГИ-СКРАТЫ

Вороны каркают по ночам в лесных болотах и на диких вересковых пустошах. Считается, что они являются душами убитых людей, не погребенных по христианскому обряду, или тех, чьих убийц не сумели найти.

Рассказывают, что духи убитых детей бродят по лесам и пустошам в разрешенных им пределах столько времени, сколько должны были бы прожить, если бы их не убили. В страхе перед попирающими законы естества матерями, убивающими свое потомство, они печально кричат: «Мама! Мама!» Когда путешественники ночью проезжают мимо мест обитания этих существ, они повисают на их повозках, отчего лошади тянут с трудом, словно везут мельничные жернова. Лошади покрываются пеной, теряют силы и через какое-то время вообще не способны сделать ни шага. В подобных случаях крестьяне считают, что кони подверглись нападению призрака или пислинга. В таком случае идут по направлению к голове лошади, поднимают оголовье уздечки и смотрят сквозь него по направлению к экипажу. При этом можно либо увидеть маленькое жалкое существо, либо получить и умелый удар в ухо или заболеть. Такая болезнь называется вызванной призраком (gastkramad).

Милингов, точно так же как томпте и скогсра, преследуют волки. Некоторые охотники, которым случалось заночевать в лесу в какой-нибудь хижине, слышали поднявшийся глухой ночью вой волков и сильный шум. Выглянув в окно, они видели скогсру, бежавшую от стаи преследовавших ее волков. Добравшись до строения, скогсра вскакивала в открытое окно и после этого начинала насмехаться над волками, протягивая им то одну, то другую ногу и приговаривая: «Хватай-ка мою ногу! Хватай-ка другую! Хватай-ка обе, если сумеешь!» Одному охотнику сильно не понравилось ее присутствие, и он толкнул скогсру в спину так, что она упала среди волков, и произнес: «Хватайте-ка ее всю!» Волки немедленно сожрали скогсру. Похожие истории рассказывают о милингах и томте.

О милингах рассказывают также, что они могут принимать облик живых и мертвых людей, чем порою смущают поздних путников. Также считается, что они способны имитировать чужую речь, смеяться и петь, как люди. Скраты[619] представляют собой одну из разновидностей милингов, умеющих подражать лошадиному ржанию. Скраты любят посмеяться над людьми, оказавшимися ночью в лесу или в поле. Один крестьянин с западных земель, копаясь в земле, заметил сверкнувшее золотым блеском кольцо. Едва он протянул к кольцу руку, невесть откуда взявшийся скрат со смехом забрал колечко себе. Рассказывают, что подобные случаи часто происходят с искателями сокровищ. По ночам, главным образом в зимнее время, скраты выходят на большую дорогу и повисают на задней части санных повозок, в результате чего те внезапно становятся такими тяжелым, что лошади, сколь бы хорошими они ни были, начинают тяжело дышать, потеть и в конце концов останавливаются. Напакостив, скрат обыкновенно убегает с довольным смехом.

ВЕРВОЛЬФ

В одной деревушке среди лесов жил крестьянин по имени Лассе со своей женой. Однажды этот крестьянин отправился в лес, чтобы повалить дерево, однако забыл при этом перекреститься и произнести «Отче наш», так что им овладела какая-то троллиха или колдунья (Vargamor)[620], превратившая его в волка. Жена оплакивала мужа несколько лет, но однажды в канун Рождества к ней пришла очень бедная и оборванная нищенка. Добрая хозяйка дома приветливо встретила ее, как это принято среди христиан в такое праздничное время. Уходя, нищенка сказала хозяйке дома, что та, возможно, сможет снова увидеть своего мужа, поскольку он не мертв, а блуждает по лесам в облике волка. Ближе к вечеру хозяйка дома отправилась в кладовую, чтобы убрать туда припасы назавтра. Повернувшись к выходу, она увидела волка, положившего лапы на ступеньки кладовой и глядящего на женщину голодным и печальным взглядом. Женщина сказала: «Если бы я знала, что ты был моим милым, то дала бы тебе три кости с мясом». После этих слов волчья шкура немедленно свалилась, и пред ней оказался ее муж в той самой одежде, которая была на нем в давнее несчастливое утро.

Считаете я, что языческое колдовство у благодаря которому можно было превратиться в волкау по сей день практикуется некоторыми испорченными людьми. Особо плохую репутацию на сей счет имеют финны, лапландцы и русские; когда во время последней войны с Россией на Кальмар напало необычное количество волков, прошел слух, что это русские превратили шведских пленников в волков и послали домой, чтобы опустошить страну.

ДЖЕК О'ЛАНТЕРН

Когда свет пламени в очаге колышется то в одну, то в другую сторону, он похож на фонарь, который несут, кого-то разыскивая. Это пламя называют Джек О’Лантерн, Джек с фонарем. По старым легендам, Джек с фонарем при жизни занимался тем, что тайком переставлял указатели земельных владений, после чего его приговорили вечно странствовать с фонарем в руке. Согласно древнему народному верованию, всякий, кто совершал при жизни подобные преступления, обречен после смерти не покоиться в могиле, а подниматься после полуночи и с фонарем в руке отправляться на место, где стояли вехи, которые он воровским способом передвигал. Когда он доходил до нужного места, его охватывало прежнее желание, с которым он передвигал земельные отметки своих соседей, и он на ходу начинал отрывистым и хриплым голосом выкрикивать: «Вот так, вот так правильно! Вот так, вот так правильно! Вот так, вот так правильно!» Однако на обратном пути он успокаивался, подчинялся раскаянию и начинал восклицать: «Нет, неправильно! Нет, неправильно! Нет, неправильно!»

БАРАН ИЗ ГЕТАБЕРГА

Около Ингельстада, в районе Оксие в Скандии, была гора, которую называли Гетаберг. Перед разного рода несчастиями и народными бедствиями из нее появлялся ужасный на вид баран. Местные жители могли в свое время перечислить множество предсказанных таким образом бедствий, с указанием лет и дат. Однажды вечером по горе проходил мальчик, напевая песенку про этого самого барана, и по несчастью разбудил его; баран ударил его в голову и убил бы, если бы не появилась молодая девушка, которая спасла мальчика — поскольку с ее появлением баран стал смирным, как овца.

ДРАКОН И БЕЛЫЙ ЗМИЙ

Среди известных в прежние времена загадочных существ прежних времен следует особо выделить драконов, относительно которых сохранилось много легенд и преданий. В языческих сагах цвет дракона не упоминается; однако в писаниях более позднего времени дракона часто называют Белым Змием, которого отнюдь не стоит путать с белой «змеей томт» (томторм), считающейся в южных районах добрым домашним духом; ее охотно подкармливают обитатели дома, где она обитает под полом. Утверждают, что видеть белую змею сейчас удается очень нечасто — некоторые утверждают, что она появляется только раз в сто лет, причем в пустынных районах. Колдуны часто разыскивают белую змею, чтобы использовать ее при варке своих магических снадобий, поскольку таким образом можно обрести более глубокие познания тайн природы. Поскольку змея спускается в самые недра земли, обитает возле оснований скал и гор, корней деревьев и растений, считается, что она обладает тайными знаниями, которые может передать избранным ею людям. Когда человек находит белую змею, она сжимает его своими кольцами, после чего начинает сбрасывать кожу. Змеиную кожу следует лизнуть. Это придает человеку новые знания, и он без всякого обучения постигает полезные свойства растений, земли и камней, умение врачевать раны и лечить все разновидности болезней. Говорят, что «так приобретают хитроумие»[621].

Бедный маленький крестьянский паренек, сбившись с пути в лесу, набрел на небольшой домик, в котором жила одна из тех знахарок, которые варят змей. Когда мальчик вошел в дом, хозяйки не было дома, но на огне стоял котелок, в котором варилась белая змея. Мальчик был голоден и, увидев хлеб на столе и густую пену в котелке, в котором, как он считал, варилось мясо, обмакнул в котелок кусок хлеба и съел его. Старая знахарка, войдя в дом, сразу поняла, что произошло. Она решила, что мальчик превзойдет теперь знаниями всех своих знакомых, но не ее саму, так что ущерба ей не будет. Потому знахарка решила отпустить его с миром и проводила до нужной ему дороги, по пути подробно объяснив, как следует пользоваться полученным даром.

О Свене, жившем в Брагнуме на западе Готланда, который пользовался такой известностью, что к нему приезжал сам Линней, ходила история, что он стал знахарем (klok) после того, как встретил белую змею, кожу которой лизнул. Считали, что он знает все полезные свойства всех ползучих тварей и растений, которые собирал около Моссеберга и на полях Боулома, после чего лечил ими больных. Следует отметить, что он заранее знал, что потеряет свои знания после женитьбы. После свадьбы он больше не принял ни одного пациента.

В шведском народе целебные свойства некоторых водных источников приписываются белым змеям. В 1809 году тысячи жителей Халланда и Западного Готланда собрались у чудодейственного озера Хелсиё (небольшое озеро около Рампегарда). Говорят, что в этот год несколько детей, приглядывавших за скотом, часто видели молодую красивую женщину, сидящую на берегу и держащую в руке белую змею, которую она им показала. Эта водяная нимфа с белой змеей появляется только раз в сто лет. (Bexell, «Halland», цитируете я по Grimm, «Deutsche Mythologie», op. cit.,p. 554. См. раздел «Народные легенды Дании».) Согласно одной немецкой легенде съевший белую змею человек приобретает знания языка всех животных[622].

НЕЖДАННЫЕ СВАДЕБНЫЕ ГОСТИ

Один крестьянин из Бахууса праздновал свадьбу своей дочери, но едва стол был накрыт и блюда принесены, как вдруг все оказалось съедено, хотя гости не успели даже притронуться к еде. Когда хозяин вошел и увидел это, он произнес: «Сейчас здесь был Хюе, который съел все мясо», после чего приказал внести новые блюда, за которые немедленно принялась вся компания, но когда гости ели, то видели, что исчезает больше, чем было ими съедено. Около двери стоял старый солдат кавалерии, который знал больше других. Услышав, о чем говорят за столом, он сел на лошадь и отправился к близлежащей горе, где постучал в дверь. Когда ему открыли, солдат сказал жителю горы: «Одолжи мне свою шляпу, а тебе пока пусть послужит моя». Эта шляпа называлась uddebat и делала человека, который ее надевал, невидимым. Горный старик ответил ему: «Можешь взять ее, но обещай, что вернешь ее до заката». Не успел он произнести эти слоза, как старый солдат схватил шляпу и поспешил обратно на свадьбу. Там он увидел, что рядом с каждым гостем сидит по паре троллей, которые хватали с блюд угощения обеими руками и ели до отвала. Сжав в руке плеть, солдат стал хлестать троллей по пальцам с такой силой, что они тут же забыли об еде и бросились бежать из помещения. Сняв шляпу, которая до того делала его невидимым, солдат произнес: «До этого момента с вами угощались тролли, но теперь можно ставить на стол больше блюд, и я составлю вам компанию». Так и сделали, больше никто не мешал праздновать, а угощений было еще много. Когда наступил вечер, старый кавалерист снова сел на свою лошадь, и поскакал к горе, где бросил вниз взятую взаймы шляпу. После этого он во всю мочь поспешил прочь. Но едва он повернул коня, как вокруг появилось множество троллей, они побежали следом и даже уцепились за хвост лошади, когда она проезжала по мосту; но лошадь была сильной и энергичной, так что всадник смог оторваться, а троллям пришлось вернуться туда, откуда они пришли[623].

О СОБОРЕ В ЛУНДЕ[624]

Кафедральный собор Лунда считается чудом готической архитектуры как по своей величине, так и по красоте. Самая древняя часть собора сохранились до наших дней без больших изменений. Согласно легенде, собор построил великан Финн. Фигура Финна с его женой и ребенком до сих пор хранится в сводчатом подвале, относительно которого также существует легенда. Святой Лаврентий (или Ларе), гуляя по горам и лесам, раздумывал о том, как бы построить просторный храм, достойный Господа. Тут он встретил огромного горного великана, который взялся выполнить желание св. Лаврентия, но при условии, что получит за это во владение солнце, луну и оба его глаза. Лаврентий согласился, но назначил такой срок, за который построить здание было просто невозможно. Однако святой человек скоро увидел, что стройка подходит к концу и скоро наступит день, когда тролль придет за своим вознаграждением. Святой Лаврентий снова отправился странствовать в горы — и вдруг услышал, как какой-то ребенок плачет в горах, и мать-великанша поет, чтобы его успокоить:

«Спи, мой малыш, спи! Завтра вернется домой отец Финн; И ты будешь играть солнцем и луной, И глазами святого Ааре а».

Так св. Лаврентий узнал имя великана и потому получил над ним власть. Узнав об этом, тролль и его жена спустились в подвал, чтобы вынуть колонны и обрушить все здание, но св. Лаврентий перекрестил их и воскликнул: «Стойте здесь в виде каменных изваяний до судного дня!» Они немедленно превратились в камень, и так их можно видеть и по сей день: великан обнимает одну колонну, а его жена, с ребенком в руке — другую»[625].

ЦЕРКОВНЫЙ ПРИЗРАК И ЦЕРКОВНЫЙ АГНЕЦ

При сооружении церквей часто проявлялись языческие предрассудки. Когда закладывался фундамент для новой церкви, люди обычно прибегали к некоторым обрядам прежней веры и приносили жертвы своим старым богам, которых не могли забыть. В жертву приносили какое-нибудь животное, которое погребали живьем — либо под фундаментом, либо в стене. Считалось, что духи этих животных по ночам бродили по церковному двору. Их называли именем Kyrkogrim — церковными призраками.

Сохранилась также легенда о том, что под алтарями первых христианских церквей обыкновенно закапывали ягненка, полагая тем обеспечить прочность и долговечность. Эта жертва называлась церковным агнцем, поскольку она была символом Спасителя мира, священного «краеугольного камня» своей церкви и паствы. Иногда человек, вошедший в церковь не во время службы, видел маленького ягненка, который прыгал через порог и исчезал. Это был церковный агнец. Если он являлся на погосте — в особенности копателям могил, то считалось, что это предвещает смерть ребенка, который должен следующим лечь в эту землю.

КАЛЛА (КОЛОДЕЦ) ХЕЛИГЕ ТОРА

В Смаланде, в приходе Скателоф, с языческих времен имеет дурную славу один колодец, который связан с очень прискорбным событием. На том месте, где сейчас находится колодец, как рассказывают, молодая девушка встречалась со своим возлюбленным и убила его, заподозрив в неверности. Бог Тор превратил кровь убитого в источник. Из-за изменений, которым подверглись языческие предания при распространении христианства, имя бога Тора было изменено на Helt ge Thor, Святой Тор, а праздник Вознесения нашего Спасителя получил название Helig Thor’ s-dag, святой четверг, а Kalla, колодец, получил название Heltge Thor’s Kalle, колодец святого Тора. Из древних рукописей видно, что в прежние времена по соседству с этим колодцем местное население в каждый святой четверг распевало песни, собиралось для игр и подношений.

О ДЕВЕ МАРИИ

Люди всегда посвящали Деве Марии все самое красивое и прекрасное. Обычай этот сохранился по сей день. Один из самых ранних и красивейших весенних цветов [Primula veris, в просторечье — первоцвет) называли — а во многих местах называют и поныне — связкой ключей Девы Марии. Растение Galium verum luteum носит название соломы для тюфяка Владычицы нашей[626]. Ярко зеленая трава, чьи цветки красивей, чем у обыкновенного льна, называется льном Владычицы нашей. В низменных и диких местностях поднимает свои розовые соцветия цветок под названием рука Владычицы нашей. Два корня его похожи на ладони, один из них белый, а другой — черный. Если корни положить в воду, черный потонет. Его называют рукой Сатаны. Другой же корень будет плавать — его называют рукой Марии. Это растение крестьяне показывают своим детям, рассказывая о Пресвятой Деве и о Ее Сыне, победившем силы зла. Прелестные маленькие семенные коробочки пастушьей сумки (thlaspi bursa pastoris) называется игольником Владычицы нашей. Манжетка обыкновенная (Alchemilla vulgaris) c пестрыми листьями носит имя мантии Пресвятой девы.

Точно так лее, как жук торбагге во времена язычества посвящался Тору, так и божья коровка (Coccinella septempunetata) была посвящена Деве Марии, и до нашего времени именуется ключницей Владычицы нашей (nyckelpiga). Когда какая-нибудь молодая девушка видела весной в сельской местности божью коровку, это считалось счастливым знаком. Тогда она должна была пустить божью коровку по руке, приговаривая: «Она примеривает мне свадебные перчатки». И когда божья коровка раскрывала свои маленькие крылышки и улетала, девушка должна была заметить, в какую сторону, потому что именно оттуда должен был происходить и ее жених. Маленький жучок-посланник Девы Марии, как считалось, предсказывал крестьянам, будет ли следующий год щедрым. Если число пятен на божьей коровке оказывалось больше семи, значит, придется собирать хлебные крошки, если же их было меньше семи, будет обильный урожай и низкие цены.

СВЯТОЧНАЯ СОЛОМА

Во многих местах существует обычай выносить в поля святочную солому (Julhalm) в надежде на то, что это принесет обильный урохсай. Солома преподносилась Сыну Божьему, через которого приходят все милости и благодати. Солому использовали в память о Деве Марии, которая положила Спасителя мира на солому и сено. И поскольку Младенец Иисус проводил Святки на постели из соломы, всем маленьким детям позволялось играть и резвиться на святочной соломе.

Считалось, что часть святочной соломы (а также кусок «святочного борова», т. е. каравая) следует сохранить и дать по весне тягловым лошадям и другому скоту. Таким образом якобы можно было предотвратить болезни скота и прочие неприятности, а также не позволить животным разбежаться, когда их придется пасти на больших пастбищах или в лесах.

В некоторых местах есть обычай изготовлять так называемую братскую кровать (systersäng) и класть ее на пол. В Святки дети и домашние животные спят на братской кровати вместе. В эту ночь все ботинки должны быть поставлены рядом, для того чтобы все провели в согласии следующий год. У святочной соломы есть много достоинств. Если эту солому подложить в гнезда дичи и гусей, куница не подберется к их яйцам, а злое колдовство окажется бессильным. Если эту солому расстелить по земле, она будет способствовать росту фруктов и зерна. Если ее дать коровам перед тем, как они отправятся на летнее пастбище, они не будут норовистыми и не разбредутся.

БЬЯРААН ИЛИ БАРЕ Это подойник из девяти разновидностей ткацких узлов. В него следует капнуть три капли крови из мизинца, после чего произнести следующее заклинание: På jorden skal tu för mig springa, На земле должен ты передо мной вырасти, I Blå kulla skal jag för thig brinna! В Блакулле буду я за тебя гореть!

Блакулла (Голубые горы) — это шведский Блоксберг, скала между Смаландом и Оландом[627].

КАНУН СЕРЕДИНЫ ЛЕТА

В канун праздника Св. Иоанна крестьяне собирали и связывали в букеты различные виды растений и цветов. Такие связки назывались мидсоммарсквастар (летний букетик). Они висели в каждом доме, особенно часто их помещали в конюшнях. Считалось, что связки не позволяют наслать порчу на скот. Среди прочих обязательным было присутствие зверобоя (hypericum), или Ивановой травы, который обладает исключительными целебными свойствами. В канун Иванова дня может случиться многое и многое может открыться из того будущего, что суждено человеку. Некоторые затем поднимаются на крышу, ложатся там, прикрывшись белой простыней, и наблюдают; все, что они услышат и увидят таким образом, имеет свой смысл, который может быть истолкован. Те, кто не боится нападок духов и колдунов, могут заглянуть в будущее более непосредственным образом. Для этого следует выйти на перекресток, от которого расходятся три дороги, и ждать предсказания или предупреждения о том, что может произойти. Тот, кто томим любовью, может узнать, обретет ли он счастье. Он может отправиться за травами в девственный лес или в горы. Однако лишь одинокому поверяют божества ключи от будущего. Тот, кому предсказана несчастная любовь, может попытаться изменить пророчество. Чтобы изменить судьбу, безвинный страдалец — или страдалица — должен или должна сплести в лесу венок из девяти разных цветов и положить его под свою подушку. Сколько светлых мыслей и желаний рождает этот букет! Как медленно приходит неглубокий сон! Но потом наконец человек все же засыпает и видит желанные сны — и все, что происходит в снах, сбывается.

Однако в эту радостную пору можно увидеть злые силы и попытаться бороться с ними. Например, на зерновых и цветах можно заметить «ведьмино масло» или «медовую росу», — которую выделяют либо сами растения, либо производят какие-то виды насекомых. Молва утверждает, что «ведьмино масло» разносят повсюду лесные духи или старые ведьмы. Если сложить костер из девяти видов деревьев и разжечь его или же если просто ударить по огню связкой прутьев девяти различных деревьев, то люди, подозреваемые в занятиях ведовством, выйдут вперед и выдадут себя[628].

РОЖДЕСТВО

В прежние времена существовал обычай ставить на Рождество небольшие миски святочной овсяной каши (Julgröt) и других яств на пол амбара, вместе с курткой для томтегуббе, чтобы тот и в дальнейшем приносил в дом процветание[629].

Другой древний обычай — ныне забытый — состоял в том, что в рождественскую ночь, с наступлением рассвета, отправлялись в лес, не произнося ни слова, стараясь идти бесшумно, не оглядываясь, не утоляя голода и жажды, избегая костров и стараясь держаться подальше от каркающих ворон. Если кто-либо соблюдет все эти требования, ем году. Еще он увидит, насколько плодородными будут луга и пастбища и случатся ли в наступающем году пожары[630].

КУКУШКА

Когда в начале лета шведы впервые слышат голос кукушки, то они часто задают ей вопрос «Сколько лет мне осталось жить на свете?» или «Когда произойдет то-то или то-то?» Из такого рода вопросов составлены следующие стихи, которые следует произносить строка за строкой после каждого крика кукушки:

С ant at cucullus (лат. «поет кукушка») — Göker gra, Куку — Кукушка серая, Cantat cucullus — Saeg mig då, Куку — Скажи мне немедленно, Cantat cucullus — Uppå qvist, Куку — Сиди на суку, Cantat cucullus — Sant och vist, Куку — Правдиво и наверняка, Cantat cucullus — Hur många år, Куку — Сколько лет Куку, Cantat cucullus — Jag leva far? Куку — Сколько лет Куку — Мне осталось жить? или Быть незамужней? — Jag ogift går?

И сколько раз человек повторял последнюю фразу, столько лет ему оставалось жить или оставаться в одиночестве. Однако незамужним порой было трудно подсчитывать бесконечное кукование, и потому было установлено правило, что можно верить лишь десяти — не более — крикам кукушки. Если кукований раздавалось более десяти, про такую птицу говорили, что она сидит на заколдованном суку (på galen qvist) и ее предсказания не следует принимать во внимание.

Многое зависело и от того, с какой стороны света доносится первый крик кукушки. Если он доносился с севера, то сулил в будущем году горе, если с запада или востока, то обещал процветание. Если крик был с юга, год должен был принести хороший урожай — или, согласно другому поверью, этот год нес смерть[631].

ШВЕДСКИЕ НАРОДНЫЕ ВЕРОВАНИЯ[632]

1. Постарайся не заметать через порог, если хочешь выйти замуж в этот же год.

2. Если девица и юноша съедят кусочки одной и той же свеклы, они влюбятся друг в друга.

3. Если в Иванову ночь положить под голову девять разных цветов, юноше или девице приснится его возлюбленная или возлюбленный.

4. Юноша не должен давать девице нож или иголки, поскольку это вредит любви.

5. Девица не должна смотреть в зеркало после темноты, тем более при свече, если она не хочет потерять привлекательности для противоположного пола.

6. Невеста должна первой увидеть жениха, перед тем как он увидит ее. Тогда она будет хозяйкой в семье.

7. По той же причине она должна во время венчания стать ближе к алтарю.

8. По той же причине она должна первой опуститься на стул во время свадьбы.

9. По той же причине она должна, как бы случайно, сбросить с ноги туфельку — или уронить на пол свой платок или что-либо еще, чтобы жених из вежливости наклонился и поднял вещь. Это сделает его послушным (дословно — «согнет его шею») на все время брака.

10. Невеста должна стоять около жениха, не позволяя никому втиснуться между ними.

11. В церкви жених и невеста должны держать за два края ленту или полотенце, чтобы они во время брака жили только друг для друга.

12. Сидя рядом с женихом, невеста должна прикоснуться столькими пальцами к своему обнаженному телу, сколько детей хочет иметь.

13. Чтобы у невесты было достаточно молока для детей, ее мать по возвращении из церкви должна встретить молодую жену со стаканом молока.

14. Чтобы у нее всегда были удачные роды, невеста должна запастись на брачном ложе пирожками и сыром.

15. Новорожденному следует положить под голову книгу, чтобы он быстрее научился читать.

16. Когда ребенка моют в первый раз, в воду надо положить несколько монет, чтобы он стал богатым. Также следует повесить ему на шею кошелек с деньгами.

17. Девочку следует укрыть чем-нибудь из отцовской одежды, а мальчика нижней юбкой матери. Это приносит удачу с в общении с противоположным полом.

18. Мать должна в дверях провожать своего младенца на крещение; а когда его после крещения приносят домой, она должна встретить его в двери с караваем, чтобы ребенок никогда в будущем не испытывал нужду в хлебе.

19. Пока ребенок не получит имени, в доме нельзя гасить огонь.

20. Никто не должен проходить между огнем и грудным младенцем.

21. Если в доме есть грудной ребенок, в дом нельзя поздно вносить воду — если только не бросить в нее горящий уголек.

22. Никто из вошедших в дом не может взять ребенка на руки, не прикоснувшись сперва к огню.

23. Когда у ребенка рано вырастают зубы, это означает, что в семье скоро появятся другие дети.

24. Пустую колыбель нельзя качать, иначе ребенок будет производить много шума и часто плакать.

25. Если родившийся с зубками первенец укусит панариций[633], он пройдет.

26. Ребенку нельзя одновременно читать и есть — иначе у него будет плохая память.

27. Ребенок должен сначала дотронуться до собаки, а не до кота.

28. Если ребенок играет с огнем, он будет сухопарым.

29. Ребенку нельзя позволять забираться в окно; нельзя переступать через ребенка, обходить ребенка, который сидит на полу или находится в экипаже. Считается, что в таком случае он больше не вырастет.

30. Если больной получает незнакомую пищу, он выздоравливает.

31. Если поблагодарить за лечение или лекарство, оно не будет иметь эффекта.

32. Если перешагнуть через могилу с открытой язвой, она исцелится очень медленно или же никогда.

33. Тот, кто видел привидение, не должен говорить об этом до наступления утра, иначе его будут мучить[634], и он начнет плевать кровью.

34. После наступления темноты нельзя ходить за водой, чтобы не получить панариций.

35. По той же самой причине, а также для того, чтобы никто не мучил, следует трижды перекреститься, если переходишь воду после наступления тьмы.

36. Для излечения больного надо произнести молитвы в трех церквях, одна из которых должна быть offering church, если таковая имеется поблизости. После этого скоро станет ясно, умрет человек или выздоровеет.

37. Зубы большой рыбы следует сжечь, чтобы заручиться удачей в рыбной ловле.

38. Нельзя раскрывать другим, когда отправляешься на рыбалку; нельзя говорить и о том, сколько поймал — много или мало.

39. Посторонний не должен видеть, сколько поймано рыбы.

40. Отплывая от земли на рыбную ловлю, нельзя поворачивать лодку против солнца.

41. Рыба лучше всего ловится на крючок, согнутый из найденной в церкви иголки.

42. Если женщина переступит через удочку, рыба перестанет клевать.

43. Украденная рыболовная снасть приносит удачу, а лишившийся ее теряет удачу.

44. Нельзя ставить под столом светец, чтобы гости не перессорились.

45. Отправляясь по делу, нельзя возвращаться, иначе дело не сложится.

46. За булавки нельзя благодарить.

47. Нельзя прясть во вторник вечером или на Страстной неделе, иначе будешь прясть по ночам.

48. Если посторонний войдет в дом, где варят пудинг или колбасу, яство лопнет.

49. Если повернуть тапочки или ботинки носками к кровати, ночью придет мара.

50. Перед Пасхой на дверь помещения для скота следует нанести крест, чтобы ведьмы не могли причинить зла скоту.

51. Когда человек в первый раз засыпает в каком-либо доме, он должен сперва сосчитать балки; тогда то, что приснится ему, произойдет и наяву.

52. Если, отправляясь в путешествие, человек забывает что-либо дома, это обещает ему благополучное возвращение. Но когда человек оглядывается, это не к добру.

53. Когда кошка умывается или около дома стрекочет сорока, следует ждать незваных гостей. Если ленивая хозяйка или беззаботный слуга до сих пор не вымели пол, это следует сделать немедленно.

54. Человек, первым вернувшийся домой из церкви после празднования Рождества, первым и умрет.

55. Если какой-нибудь человек трижды обойдет вокруг грядки с посаженной им капустой, в ней не заведутся черви.

56. Пустой мешок нельзя нести не завязав его. Если за таким мешком пойдет беременная женщина, ее ребенку никогда не будет хватать еды.

57. Во время купания следует опустить в воду какой-нибудь стальной предмет и воскликнуть: «Ник, ник, сталь на мели, твой отец воровал сталь, твоя мать воровала иглы, так должен делать и ты после того, как услышишь этот крик». После этого всем следует крикнуть, что есть мочи: «Но hagla»[635].

58. В пасхальную субботу дуют в длинный рог (lur): насколько далеко разнесется звук, настолько далеко хищные звери будут держаться на протяжении года.

59. Если человек, разыскивающий в лесу потерявшийся скот, увидит справа от себя синицу, то найдет потерянное животное.

60. Если свиней выпускать в день Св. Люциуса, мясо их окажется червивым.

61. Если в канун Михайлова дня скот входит в коровник без шума, он будет спокойно вести себя в коровнике весь год.

62. После завершения любой работы следует перекрестить ее.

63. Если подметая утром после праздника Нового года хозяйка найдет под столом зерно пшеницы, то в новом году будет обильный урожай.

64. Если во двор вошла подозрительная женщина, то чтобы противодействовать возможному колдовству, следует либо до крови ударить ее, либо бросить ей вслед горящий факел.

65. Вернувшись из церкви, невеста должна сама расседлать и разнуздать лошади, чтобы роды у нее были легкими.

66. Если невеста танцует с монетой в башмаке, никакое колдовство не коснется ее.

67. В Швеции, как и в Норвегии и в Финляндии, распространено суеверие, что появление большого количества волков предвещает войну. Подобное верование относится и к большому числу белок[636].

НАРОДНЫЕ ЛЕГЕНДЫ ДАНИИ — ТРОЛЛИ, НАРОД КУРГАНОВ, ИЛИ ГОРНЫЙ НАРОД, НАРОДЫ ЭЛЬФОВ И ГНОМОВ

ПРОИСХОЖДЕНИЕ ТРОЛЛЕЙ

У народа Ютландии есть легенда о том, что, когда наш Господь сбросил павших ангелов с небес, некоторые из них упали на холмы и курганы и стали народом курганов — или, как их иногда еще называют, горным народом, народом холмов. Те, кто упал на вересковую пустошь, стали эльфами вересковых пустошей; потом от них пошел род эльфов. Некоторые попали в жилые дома, и от них пошли домашние духи ниссы.

Когда Ева как-то купала своих детей в ручье, наш Господь неожиданно появился перед ней. Она испугалась и спрятала тех детей, которые еще не были умыты. Наш Господь спросил ее — все ли дети здесь. Она ответила «да», в страхе, что он увидит, что не все дети помыты. Тогда наш Господь сказал, что те дети, которых она скрывает от него, должны в будущем быть скрыты и от человечества. После этих слов все непомытые дети исчезли и были скрыты в горах. Из потомков этих детей и пошли все подземные народцы.

Раввинистическая легенда утверждает, что после того, как Адам вкусил от древа познания, он был проклят на сто тридцать лет. В этот срок, как утверждает рабби Иеремия бен Элиазар, его детьми были только schedim, т. е. демоны и подобные им существа.[637]

НАРОД ЭЛЬФОВ

Народ эльфов населяет вересковые поля. Мужчины этого племени похожи на стариков в широкополой шляпе на голове, женщины-эльфы на взгляд свежи и соблазнительны, однако со спины пусты, как оболочка ореха. Молодым людям следует держаться с эльфами-женщинами настороже, поскольку их чарам трудно противостоять, кроме того, струнные музыкальные инструменты эльфиек способны растопить своими звуками любое сердце. Эльфов-мужчин часто можно увидеть на вересковых пустошах — греющимися на солнце. Если кто-нибудь подойдет к нему слишком близко, эльф складывает губы трубочкой и дует, после чего подошедшего поражают болячки и хвори[638]. Женщин-эльфов чаще всего можно увидеть при свете луны, когда они водят хороводы в высокой траве с такой легкостью и изяществом, что редко получают отказ, когда предлагают какому-нибудь молодому человеку свою руку. Не следует пасти скот в тех местах, поскольку если какое-нибудь животное окажется там, где эльф плевал или делал чего похуже, оно заболевает. Причем болезнь животного можно вылечить, только дав ему съесть пучок зверобоя, собранного в полночь в Иванову ночь. Может случиться и так, что животные пострадают от скота эльфов, синего и очень рослого. Таких животных можно увидеть и на поле слизывающими росу с травы, поскольку именно росой они и питаются. Впрочем, крестьянин может, однако, оградить себя от вышеупомянутых неприятностей, если перед тем, как выпускать животных на волю, подойдет к эльфову кургану и произнесет: «Эй, маленький тролль! Могу я попасти свой скот на твоем холме?» Если ответа не последует, то можно поступать, как хочется. Между Терслёзе и Собиергом находится Собиерг-Банке — самый богатый курган во всей Зеландии. Практически невозможно назвать такой драгоценности, которой нельзя было бы в нем найти. На этих холмах когда-то проживала супруга тролля, ради которой была устроена длинная процессия с полей Стинлилле, когда тролль из горы Галтебьерг взял ее в жены.

Часто случается, что в ясную погоду прохожий видит очень красивую медную утварь и самые изысканные постельные принадлежности, лежащие на холме для проветривания. Если прохожий подойдет ближе, то сможет увидеть молодую женщину-эльфа, которая усердно и быстро их собирает.

В поле Иллеруп около Каллундборга есть гора, называемая Фибиерг-Бакке. В ней обитает огромное количество троллей, которые хранят здесь большое количество дорогих вещей и золота. Заметно отверстие в склоне горы, через которое они утаскивают вниз тех, кого смогут захватить. В Святки нетрудно увидеть, как они вытаскивают свое серебро и золото на солнце, и подходить в это время к горе опасно. Но в Иванову ночь вся гора поднимается на красных колоннах, и в ней идет веселье и звучат песни. В это время всякий, кто подойдет к горе, может увидеть, как тролли перетаскивают взад и вперед огромные сундуки, полные денег.

В Лаанехёй на Аерё часто можно было слышать, как тролли хлопают крышками своих гробов. Однажды крестьяне, собиравшие урожай, отдыхали на этой горе; приложив ухо к земле, они услышали, что внутри мелют зерно.

В том, что горный народ в прежние времена обитал в Галлехёй на Аэро, едва ли молено сомневаться, поскольку люди не только слышали хлопанье крышек гробов, но также кузнец из Лилле-Ризе, который во время войны был здесь караульным, каждое утро слышал, как часы в горе били пять раз.

Около Ёстреля, между Аалборгом и Тистедом, стоит гора, в которой обитал эльф-кузнец. Ночью любой мог ясно расслышать, что здесь происходят кузнечные работы. На одной стороне горы располагалась дыра, около которой можно было найти утром шлак и частицы железа.

В окрестностях Санди, на острове Морс, есть гора, в которой жил эльф-тролль. По ночам можно было слышать, как он работает. Напротив этой горы располагался песчаный холм, где иногда работал тот же кузнец, поскольку оттуда, случалось, доносились мощные удары молота. В полночь кузнец часто пролетал гю воздуху от одного рабочего места к другому — на безголовой лошади и с молотом в руке. За ним следовали все его ученики и спутники.

В приходе Буур было три больших горы. В одной из них обитал тролль-кузнец, который держал в той же горе кузницу. Ночью на вершине горы часто можно было видеть огонь. Временами огонь как бы входил в гору с одной ее стороны — это эльф-кузнец поддерживал железо в раскаленном состоянии, открывая дверь за порцией угля. Если кто-то хотел, чтобы из его железа что-нибудь выковали, он клал свой кусок на гору, вместе с серебряным шиллингом, и называл предмет, который ему требуется выковать. На следующее утро шиллинг исчезал, а требуемое изделие лежало готовым и хорошо выполненным[639].

Однажды несколько жителей Буура решили докопаться до богатств этого тролля. Для этой цели они однажды ночью собрались с лопатами и кирками. Всех предупредили о том, что нельзя произносить ни слова, даже если искушение будет очень велико. Но как только они взялись за работу, на горе появились самые разнообразные чудища. Тем не менее люди продолжали работать в полном безмолвии, пока не добралась до просторных каменных покоев. Перед ними лежали богатства — большой медный котел, полный золотых монет. Рядом с ним спала огромная черная собака. Один из мужчин снял свою куртку, осторожно положил на нее собаку и начал оттаскивать куртку в сторону. В этот самый момент с внешней стороны горы подкатил фургон с сеном, который тянули два петуха. Фургон трижды объехал гору. Однако ни один из крестьян не произнес ни звука, пока один из петухов не дрыгнул ногой с такой силой, что толстый шест фургона сломался. Тогда один из крестьян воскликнул: «Что за сила у петуха!» Но как только он произнес эти слова, все они оказались на значительном удалении от горы, причем прорытый в ней ход немедленно закрылся. Крестьяне позже предприняли еще одну попытку — но на сей раз увидели, что весь Остер-Буур охвачен огнем. Побросав лопаты, они побежали к своим домам — но, добравшись до них, обнаружили, что все находится в сохранности и спокойствии.

В этих волшебных кузнецах нетрудно распознать потомков карликов или гномов, присутствующих в мифологии Эдд.

В Гамтофте, неподалеку от Ассенса, посреди поля стоит гора; говорят, что в ней обитает тролль. Об этом тролле рассказывают, что у него легко взять взаймы. Для этого следует только отправиться к горе и трижды постучать с северной стороны, назвав в это же время требуемую вещь — горшок, сковородку или другую домашнюю утварь. Всякий человек может немедленно получить нужную вещь, однако если он не вернет ее вовремя, то его могут найти мертвым.

На острове Мёен[640] есть гора, называющаяся Ёстед-Хёй. Когда однажды Маргарет Скаелвигз проходила мимо по пути в замок Элмелунд, ей на пути попалась старуха, спросившая: «Куда ты идешь, мое дитя?» Маргарет ответила, что направляется в замок Элмелунд, чтобы одолжить платье у жены Питера Мунка, чтобы венчаться в нем. Тогда старая женщина произнесла: «Если ты придешь сюда в субботу, я одолжу тебе свадебное платье». В следующую субботу Маргарет послушно пришла в Ёстед-Хёй, и старая женщина дала ей прекрасное платье с золотой вышивкой, но приказала вернуть платье через неделю. Но если, сказала женщина, она не выйдет встречать Маргарет, то она может считать платье своей собственностью. Таким образом, Маргарет Скаелвигз предстала на свадьбе в платье с золотым шитьем. В назначенное время она принесла платье к горе, но никто не встретил ее, так что она получила право забрать платье себе.

Над Тихолмом поднимается ряд больших гор, в которых, как говорят, раньше обитал горный народ. Однажды некий крестьянин проезжал мимо этих гор на рынок в Вестервиг. Поднимаясь в гору, он вслух пожаловался, что ему приходится ехать на такой кляче. На обратном пути он увидел, что точно на том самом месте, где он пожаловался на судьбу, лежат четыре подковы. Крестьянин взял подковы и подковал ими свою лошадь. С этого времени ни один соседский конь не мог тягаться с его лошадью в скорости.

В другой раз несколько крестьян, проезжая мимо горы, в качестве шутки мимоходом попросили, чтобы горный народец дал им хорошего пива. Тут же из горы вышел невысокий тролль с большим серебряным жбаном, который протянул крестьянам. Взяв посудину в руки, один из крестьян немедленно пришпорил коня и понесся прочь. Но маленький человечек из горы оказался быстрее. Он догнал крестьянина и отобрал у него жбан.

Со временем этому горному народцу надоело жить в Тиланде, и все обитатели гор отправились к переправе, чтобы их перевезли на другую сторону фьорда. Когда настало время платить паромщику, они бросили в шляпу нечто такое, что прожгло ее насквозь и ушло вниз. Скорее всего, это было золото, поскольку иначе не объяснить, почему в дальнейшем паромщик зажил богато.

Однажды девушка-эльфийка пришла к некоему мужчине, жившему на острове Аэрор, с ухватом, ручка у которого отвалилась, и попросила прикрепить ее. Однако тот отказался помочь ей. Дело взял на себя парень, оказавшийся рядом с ними. В обед он получил награду за свою помощь — кусок вкусного хлеба с маслом. Мужчина, который хорошо знал, от кого исходит этот подарок, посоветовал парню не есть хлеба, сказав, что так можно и умереть. Но парень бесстрашно съел подарок и проснулся на следующее утро здоровым и веселым, а тот, кто ему советовал, был мертв, как камень.

В окрестностях Линге, около Сорё, есть гора под названием Бодедис. Неподалеку от нее проживал старый крестьянин, у которого был один-единственный сын. Сын часто отправлялся в длительные путешествия. Однажды после его отъезда отец долго не получал о нем никаких вестей и, решив, что сын погиб, стал оплакивать его смерть. Однажды вечером, когда он проезжал мимо Бодедис с полной ношей, гора отворилась, и оттуда вышел тролль, попросивший крестьянина последовать за ним в гору. Крестьянин смутился, но понимая, что отказ может кончиться плачевно для него, повернул лошадей и въехал в гору. Там тролль начал торговаться, предлагая за товары очень щедрую цену. Когда крестьянин выгрузил все из своего возка и собрался уезжать, тролль сказал: «Если сумеешь помалкивать относительно того, что произошло между нами, увидишь от меня немало добра, а если придешь ко мне завтра, увидишь здесь своего сына». Поначалу крестьянин не знал, что ответить, но, решив, что тролль сдержит свое обещание, он безумно обрадовался. В назначенное время он вернулся к горе и сел на землю. Ему пришлось прождать много времени, и он внезапно заснул. Когда крестьянин проснулся, рядом с ним оказался его сын. Тот рассказал, что находился в тюрьме, где испытывал большие страдания. Но однажды ночью он увидел сон, в котором к нему подошел какой-то человек и сказал: «Ты до сих пор хочешь вернуться к отцу?» — и когда он ответил «Да», все цепи с него спали, а стены исчезли. Рассказывая, сын случайно поднял руку к шее и обнаружил, что железный обруч, охватывавший его горло, все еще остается на шее. Оба они застыли в изумлении. А потом направились в Линге, где повесили обруч с куском цепи на церковную стену, где он висит по сю пору в память об удивительном событии.

Неподалеку от Сорё расположена деревня Педерсборг. Рядом с ней расположена совсем маленькая деревушка, которую называют Линге. Между двумя деревнями находится гора Брондхои, в которой, как передают, обитал горный народ. В горе жил один старый завистливый тролль, которого остальные звали Кнурремурре, поскольку из-за него на горе часто происходили раздоры и ссоры. Однажды Кнурремурре узнал, что его молодая жена слишком близко знакома с одним молодым троллем. Старый тролль так рассердился, что молодому стало просто опасно оставаться на горе. Потому молодой тролль сделался невидимым, бежал из горы и, превратившись в желтого кота, отправился в деревню Линге. Под видом кота он прибился к дому бедного крестьянина Платта. Там он прожил долгое время, получая от крестьянина каждый день молоко и овсяную кашу, а в дневное время лежал на легком стульчике около плиты. Однажды вечером Платт пришел домой именно в то время, как его кот ел овсяную кашу и лакал молоко. «Ну, мать, — сказал крестьянин, — я сейчас расскажу, что случилось со мной по дороге сюда. Когда я проходил мимо Брондхои, из нее вышел тролль, который подошел ко мне и произнес: «Привет, Платт! Скажи своему коту, что Кнурремурре мертв!!» После этих слов кот поднялся на задние лапы, катнул горшок по полу и, направившись к двери, произнес: «Что? Кнурремурре мертв? Тогда я должен поспешить домой».

КОРОЛЬ КЛИНТ С ОСТРОВА МЁЭН

Жил когда-то король Клинт, который правил клинтами (скалами) острова Мёэн, Стевн[641] и Рюген. У него была удивительная повозка, которую тянули четыре черные лошади. На этой повозке король ехал от одной скалы к другой — даже по морю, которое при этом начинало волноваться.

Около Стула Королевы на одной из скал острова Мёэн высоко от земли можно видеть несколько пещер. В прежние времена там обитал Йоде[642] из Упсалы. Рассказывают, что однажды один безрассудный человек решил навестить его в его жилище. С большим трудом он спустился со скалы к пещере на веревке — и больше его никто не видел.

Иногда упомянутого Йоде из Упсалы видели на море — правящим четырьмя лошадьми. В последней войне, которую вела Швеция, он пронесся вместе со своими зелеными гончими по скалам, с целью защитить свою страну, как обещал когда-то. Говорят, что сейчас он перебрался в скалу на Стевне.

Неподалеку от Стула Королевы есть водопад, который называется Садовым. Здесь у Йоде был прекрасный сад. Этому Йоде — или великану — из Упсалы крестьяне Мёэна приносили последний сноп, чтобы он помогал вырастить новый урожай.

Говорят, что на скале Мёэна есть две пещеры, в одной из которых обитает сам «Йон Опсал», а в другой — его собака и белая лошадь.

Йоде уже дважды выезжал на «королевскую скачку», спасая страну от угрозы. Скоро он совершит ее в третий раз. Тогда он превратит все камни на пляже во всадников, и с ними одолеет врагов страны. Иногда он скачет к скале Стевн и посещает живущего там короля.

Не так давно он скакал через Буссеруп и остановился перед домом старой женщины, у которой попросил воды для себя и своей лошади. Но у старой женщины не было ведра, а нашлось только сито. «Не беда, — сказал он, — лей в него воду». И сито удержало воду, так что и всадник, и конь сумели напиться.

ПОДЗЕМНЫЙ НАРОД БОРНХОЛЬМА[643]

На вересковых пустошах Борнхольма, особенно в туманную погоду, можно иногда увидеть подземных жителей, упражняющихся в боевом искусстве. У них есть командир, которого зовут Эллестингер. Точно так же как и другие предводители его армии, он скачет на трехногой лошади. Солдаты, насколько можно их различить, облачены в светло-синие или серые, как сталь, мундиры. На голове у них красные шляпы; иногда эти шляпы треугольные. Часто можно слышать бой их барабанов, а временами находят небольшие круглые камни, которые, как считается, используются в качестве пуль. Когда Борнхольму угрожает какой-нибудь враг, эти подземные жители всегда появляются на поверхности, готовые защитить страну. Увидев столь внушительное зрелище, противник часто убегает так быстро, как только может.

Именно так случилось 6 февраля 1645 года, когда два шведских военных корабля появились у берегов «Молота», намереваясь приступить к высадке десанта. Они увидели, что вся гора покрыта войсками, прибывающими со всех сторон. И хотя на острове на самом деле было всего два подразделения, противник решил, что это место сильно защищено, так что попытка высадиться окажется тщетной. После этого шведы сочли за лучшее убраться восвояси.

В приходе Ульвсборг есть высокая гора, в которой обитал тролль. Его видели многие жители, когда он ночью вытаскивал свои блестящие медные предметы домашнего обихода при свете луны. Этот тролль однажды подошел к женщине и попросил ее одолжить ему каравай хлеба. Тролль тогда сказал: «Ты не должна мне ничего давать бесплатно, с этого дня с тобой все будет хорошо. И твой род будет пользоваться благодеяниями до четвертого поколения». Так и оказалось.

ГОРНЫЙ НАРОД ОДАЛЖИВАЕТ ПИВО

В Холмби около Аархууса, когда одна женщина стояла рядом со своей дверью, к ней пришел маленький тролль с острым горбом. Тролль сказал: «Сегодня Сторе-Биерг должен жениться на Лилле-Биерг. Если вы, матушка, любезно одолжите нам на несколько дней бочонок с пивом, мы вернем вам пиво столь же крепкое и хорошее». После этого женщина проводила тролля на пивоварню и предложила ему бочонок на выбор. Но поскольку на всех бочонках был крест, тролль не мог взять ни один. Он только показал на один бочонок и произнес: «Сними с него крест!» Женщина поняла, что она сначала должна снять крест. Когда она сделала это, маленький тролль поднял самый большой бочонок на спину и побрел с ним прочь. На третий день он вернулся, принеся с собой бочонок с пивом — столь же хорошим, как и то, которое брал в долг. С этого времени у нее в доме появился достаток.

НАРОД ЭЛЬФОВ ПОД ОЧАГОМ

В особняке Лилле-Ризе, на острове Аерё, под камнем обитал горный народ. Однажды к хозяйке дома пришла маленькая девочка-эльф с просьбой одолжить ножницы, чтобы подкоротить ими свадебное платье. Когда женщина услышала, что предстоит свадьба, она захотела на ней присутствовать и пообещала одолжить свои ножницы при условии, что увидит, что будет происходить во время свадьбы. Девушка показала женщине, как надо протиснуться сквозь щель в очаге, но предупредила, что во время свадьбы нельзя смеяться — поскольку если она засмеется, то зрелище исчезнет.

Когда наступил вечер свадьбы, женщина протиснулась в щель и увидела весь праздник. Весь народ эльфов сидел за столом в своих лучших одеждах, пил пиво и угощался. Внезапно между двумя гостями вспыхнула ссора, которая разрослась до того, что два тролля вскочили на стол, вцепились друг другу в волосы и наконец упали в супницу, из которой выбрались в довольно плачевном виде. Все собравшиеся принялись смеялись над двумя «героями» из супницы, и женщина не сумела сдержаться. В это же мгновение все собравшиеся исчезли.

Тот же самый народец эльфов однажды был столь сильно оскорблен двумя девушками, прислуживавшими в доме, что вытащили их из кроватей и отнесли в отдаленный уголок. Их нашли лишь после долгих поисков, глубоко спящими, хотя был полдень.

ФРУ METTE[644]

На острове Морс в Ютландии есть особняк, называемый Овергаард, в котором некогда Жила дама, которую звали фру Метте. Однажды к этой даме пришел тролль, который сказал: «Фру Метте из Овергаарда! Не одолжишь ли ты свою шелковую юбку фру Метте из Ундергаарда на ее свадьбу?» Женщина одолжила юбку. Поскольку долгое время ей ничего не возвращали, она отправилась к горе и крикнула: «Верните мне мою юбку». Тролль вышел и подал ей юбку, порядком закапанную воском, и произнес: «Раз ты требуешь юбку, бери ее. Но если бы ты подождала еще несколько дней, на месте каждой капли воска оказалось бы по бриллианту».

ПОДЗЕМНЫЙ НАРОД ОБРАЩАЕТСЯ К ПОВИТУХЕ

Однажды в канун Рождества некая женщина готовила для своей семьи мясо. К ней пришел эльф и принялся умолять ее пойти с ним, поскольку у его жены начались родовые схватки. Когда женщина согласилась помочь ему, он взял ее на спину и спустил в недра земли через источник. Здесь женщина узнала, что жена эльфа не может родить без помощи какой-нибудь христианской женщины. Она и сама была христианкой перед тем, но как ее унес эльф.

Когда ребенок благополучно родился, эльф взял его в руки и выбежал с ним. Женщина объяснила, что он собирался найти только что повенчанную пару, и если они не успели произнести в постели молитву «Отче наш», положить между ними ребенка, поскольку в этом случае на него перейдет вся удача, которая предназначалась для новой семьи. После этого женщина сообщила своей помощнице, что она должна делать, когда эльф ввернется. «Во-первых, — произнесла она, — ты не должна ничего есть, если он тебя попросит, поскольку я поела и после этого не смогла вернуться. Во-вторых, если он сделает тебе подарок и велит выбрать между тем, что похоже на серебро и тем, что похоже на черепки, выбери последнее. А когда он понесет тебя обратно, схватись за куст крыжовника и произнеси: «Теперь, именем Бога, я сама по себе!»

Через час эльф вернулся, с ребенком, весьма недовольный тем, что он не нашел того, чего искал. После этого он предложил гостье кое-какое угощение, а когда она от этого отказалась, произнес: «Ты сама так захотела». После этого он предложил разные подарки, но женщина выбрала только несколько черных черепков. Когда она снова оказалась у себя на земле, то поступила так, как ее учили. С черепками в переднике она отправилась в свое жилище, и как только вошла, бросила черепки в золу. Она не стала рассказывать своему мужу о том, где побывала. Но тут в комнату вошла служанка и сказала, что что-то блестит, как серебро, в отверстии для золы. Увидев чистое серебро, женщина рассказала мужу о том, где была. После этого Рождества у них были достаточные основания не жаловаться на судьбу.

Однажды вечером к повитухе из Бингсберга явился тролль и попросил ее пойти вместе с ним, чтобы помочь его жене. Женщина последовала за ним в отверстие в земле без каких-либо приключений. Но как только она рассказала о том, что видела там, то потеряла зрение.

Некая жена эльфа, чувствуя приближение родов, отправила послание одной повитухе с просьбой о помощи. Когда ребенок родился, эльфы дали ей масло, чтобы протереть глаза младенца. Протирая глаза, женщина случайно коснулась замасленными пальцами и своих глаз. Возвращаясь домой она поняла, что с ее глазами что-то случилось, потому что, проходя полем ржи, она заметила, что оно буквально кишит маленькими эльфами, которые обрезали колосья. «Что вы здесь делаете?» — крикнула женщина, увидев, что эльфы воруют урожай. Они ответили ей: «Раз ты нас видишь, то должна ослепнуть». Эльфы набросились на женщину и выкололи ей глаза.

ТРОЛЛИ В УГЛЕРУПЕ

В Углерупе некогда жил состоятельный человек по имени Нильс Хансен. Поговаривали, что свое богатство он получил от троллей. Однажды, когда его жена в поле сгребала сено в копну, между зубьями грабель ее застряла большая жирная жаба. Женщина осторожно освободила жабу, воскликнув: «Бедное существо! Я вижу, что тебе нужна помощь: я помогу тебе». Через какое-то время ночью к ней пришел тролль, желая, чтобы она вместе с ним пошла в гору, где он обитал. Следуя желанию тролля, она вошла в гору, где нашла лежащей в кровати жену тролля. Сверху над самой головой той с потолка свисала ужасная змея. Жена тролля сказала женщине: «Точно так же, как ты испугалась змеи, что свисает над твоей головой, так испугалась и я, когда застряла в твоих граблях. Но поскольку ты была добра со мной, дам тебе хороший совет. Когда ты покинешь это место, мой муж предложит тебе много золота — но если ты не бросишь этот нож за спину, когда выйдешь отсюда, то, когда ты дойдешь до дома, золото превратится в уголь. А если он заставит тебя сесть на лошадь и поехать с ним, незаметно соскользни по дороге, когда вы переедете через болото — иначе ты никогда больше не увидишь своего дома».

Жена Нильса Хансена отправилась на кухню и увидела там своих служанку и слугу, которые, стоя, растирали солод. Они не узнали хозяйку, и она подошла к ним и незаметно отрезала по куску ткани от одежды каждого. Через некоторое время тролль дал ей много золота, но женщина поступила именно так, как посоветовала ей жена тролля. А когда тот повез ее домой, она соскользнула с лошади согласно полученному совету. Еще не наступило утро, как она добралась до дома со всеми своими сокровищами.

На следующий день, когда перед ней появились слуга и служанка, они оба жаловались на боль в руках, словно от тяжелой работы. Тогда женщина сказала им, что они должны повторять молитвы и креститься перед тем, как отправиться в кровать. Рассказала она и о том, что они были, не ведая об этом, в горе у тролля, где мололи для него солод. Слушая это, слуги начали смеяться, думая, что она шутит. Но когда она показала им куски ткани, они поверили, увидев, что эти куски точно соответствуют дырам на их одежде. После этого женщина рассказала, что произошло с ней ночью.

ПОВИТУХА ИЗ ФУУРА

Много лет назад на острове Фуур жила повитуха, которую однажды ночью разбудил сильный стук в дверь. Открыв дверь, она увидела небольшое существа, которое умоляло ее пойти с ним, чтобы помочь некоей эльфийке. Женщина уступила его мольбам, и после этого ее долго не видели среди людей. По прошествии какого-то времени и мужу довелось проходить ночью мимо горы эльфов. Он увидел, что гора ярко освещена, что в ней совершается большой праздник и царит веселье. Приглядевшись внимательней, он заметил среди самых веселых гуляк собственную жену. Он направился к ней, и они переговорили. Затем, несмотря на предупреждение, он позвал жену по имени, и ей пришлось последовать за ним. Но с этого времени муж более не видел от нее ничего хорошего: она постоянно сидела за столом на кухне и стала совсем немой.

СКОТТЕ

В Гудмандструпе есть гора, которая называется Хиулехёй. В деревнях, расположенных по соседству с этой горой, хорошо знают, что в ней живут тролли. Если какой-нибудь крестьянин забудет перекрестить свою кружку с пивом, немедленно вылезшие из Хиулехёй тролли украдут его пиво. Раз поздно вечером проходивший мимо горы крестьянин увидел, что гора поднялась и стоит на красных колоннах, а под ней играет музыка, танцуют и празднуют. Некоторое время он стоял, глядя на веселое представление, но внезапно музыка и танцы стихли, начались причитания, и какой-то тролль воскликнул: «Скотте упал в огонь! Идите и помогите ему!» После этого гора опустилась, и все веселье подошло к концу.

Жена крестьянина находилась в это время в доме одна, ткала лен и не заметила, что какой-то тролль прокрался в дом через окно соседней комнаты, встал у бочонка и стал наливать пиво в медный чайник. В этот момент в дом вошел крестьянин, весьма удивленный тем, что он увидел и услышал. «Слушай, мать, — произнес он. — Я расскажу тебе то, что со мной произошло». Тролль тут же превратился в слух. «Когда я проходил мимо Хиулехёя, там шел большой праздник. Но когда веселье совсем разгулялось, в горе раздался крик, что Скотте упал в огонь». Услышав это, стоявший у бочонка с пивом тролль буквально остолбенел, пиво полилось на пол, чайник выпал из его рук, а сам тролль стремительно, как только мог, выскочил из дома через окно. Из-за этого шума хозяин дома быстро обнаружил, что произошло с бочонком пива. Найденный медный чайник оставили как плату за разлитое пиво.

КОРОЛЬ ПИППЕ МЕРТВ!

Между Нордборгом и Сондерборгом, на острове Альс, есть гора под названием Стаккельхёй, которая в прежние времена была населена множеством подземных жителей, особо известных частыми набегами на погреба крестьян. Однажды, когда один крестьянин поздно вечером переходил через Стаккельхёй, направляясь в Хагенберг, он услышал, что кто-то в горе воскликнул: «Король Пиппе умер!» Эти слова остались в его памяти. В это же время один тролль из Стаккельхёя нанес визит в дом другого крестьянина в Хагенберге, чтобы нацедить пива в серебряную кружку, которую принес с собой. Тролль как раз сидел, приложившись щекой к бочонку, когда первый крестьянин вошел в дом и сказал его хозяину, что, проходя через Стаккельхёй, он услышал, как какой-то голос в горе воскликнул: «Король Пиппе умер!» Тут тролль в страхе воскликнул: «Неужели король Пиппе скончался?» и бросился вон из дома с такой поспешностью, что забыл свою серебряную кружку.

ТРОЛЛЬ В МАЕХРЕДЕ

В Маехреде около Праестё местный кузнец однажды работал в кузнице. Внезапно он услышал за стеной громкие стоны и сильные рыдания. Выглянув из двери, он увидел тролля, который гнал перед собой беременную женщину и без перерыва кричал: «Еще немного! Еще немного!» Увидев это, кузнец шагнул вперед, не выпуская из рук раскаленного докрасна железа, и преградил им путь троллю, так что тому пришлось оставить свою жертву и бежать. Кузнец взял женщину под свою защиту, и она вскоре родила двух сыновей. После этого он отправился к ее мужу, думая, что тот оплакивает ее исчезновение. Но, войдя в свой дом, он увидел в кровати какую-то женщину, в точности похожую на роженицу. Кузнец сразу понял, как обстоят дела, схватил топор и зарубил ведьму, не дав ей подняться. Пока муж оплакивал свою мнимую утрату, кузнец привел к нему настоящую жену вместе с двумя только что родившимися детьми.

ЧЕЛОВЕК ИЗ ЁКСНЕБИЕРГА

В Ролфстеде есть гора, называемая Ёкснебиерг, мимо которой протекает речка. Между горой и речкой можно видеть дорожку, протоптанную среди колосьев. Согласно свидетельству трех крестьян, которым довелось провести ночь на горе, эту дорожку проложил «человек из Ёкснебиерга», который выезжает каждую ночь на пятнистой серой лошади, чтобы выкупать ее в реке.

С горы дорожка идет к колодцу, что находится в саду в Баекструпе. Дорожка проходит через проломанную изгородь. Эта изгородь, сколько бы ее ни латали, всегда снова оказывается на следующий день проломанной. Хозяйка дома, что стоял у колодца, постоянно болела. Тогда, следуя совету, хозяин дома забросал колодец землей и вырыл новый в другом месте. С этого времени хозяйка восстановила свое здоровье, а дыру в заборе больше никто не проделывал.

НЕПРОШЕНЫЕ ГОСТИ

В одном доме по соседству с Ёстрелом, что находится между Аальборгом и Тистедом, хозяева дома заметили, что приготовленное на обед мясо всегда исчезает удивительно быстро, сколько бы его ни нажарили. Они посоветовались со своим слугой — который был знающим парнем, — о том, что им делать. Парень знал, что соседняя гора населена множеством маленьких троллей, и решил, что, возможно, они имеют к этому отношение. Слуга решил проверить свою догадку. На следующий день, когда обед был почти готов, он отправился к горе и, приложив к ней ухо, услышал в глубине сильную суматоху. Наконец, он услышал, как один тролль говорит другому: «Дай мне мою шляпу, обед готов». Услышав это, слуга тоже крикнул: «Дай мне мою шляпу», на что получил ответ: «Здесь нет шляп, кроме старой отцовской». «Она подойдет», — сказал слуга, и из горы немедленно вылетела шляпа. Надев ее на голову, слуга заметил, как тролли большой толпой выходят из горы и бегут к дому его хозяина. Он поспешил за ними и, когда вошел в дом, увидел, что тролли расселись за столом и начали угощаться блинами, которые поставила на стол хозяйка. Хозяин дома тоже сидел за столом и ел блины; однако они исчезли буквально за несколько секунд. Недовольный тем, что ничего больше не осталось, один из маленьких троллей залез на стол и показал пальцем на пустое блюдо. Увидев это, слуга схватил нож и нанес бесстыдному маленькому созданию удар ножом, от которого тот громко вскрикнул, и все тролли разбежались. После этого слуга снял с головы шляпу, позвал свою хозяйку и всех слуг в доме и спросил их, видели ли они кого-нибудь. Они ответили, что слышали, как хлопнула дверь, а еще крик, но ничего не видели.

Вечером, когда слуга отправлялся ко сну, он услышал, как ведро в колодце опустилось, а потом поднялось. После того он надел шляпу, отправился во двор и увидел, как тролли поят своих маленьких лошадей. Он спросил их, хотят ли они повторения того, что они получили в обед? Тролли начали умолять, чтобы он разрешил им напоить своих лошадей из колодца, поскольку на горе воды нет. Слуга позволил им это сделать, при условии, что они никогда больше не будут воровать еду.

На следующее утро слуга нашел у колодца два слитка золота. И с этого дня хозяйка больше не боялась, что ее обед съедят незваные гости.

ЭЛЛЕВИЛЬДЕ ИЛИ ОДЕРЖИМЫЕ ЭЛЬФАМИ

Неподалеку от Эбелтофта, когда один молодой пастух присматривал за скотом, к нему подошла прекрасная девица, которая спросила его, не хочет ли он поесть или попить. Однако он заметил, что дева старается не повернуться к нему спиной, и решил, что она — эльфийка, потому что эльфы позади пустые. И потому он не стал с ней разговаривать и попытался от нее избавиться. Когда она заметила это, то открыла перед ним свою грудь, чтобы пососал ее. Пастух не имел сил отказаться от такого предложения. После этого он потерял власть над собой и позволил ей уговорить себя. Парень отсутствовал три дня. Родители уже начали оплакивать свою потерю, поскольку были уверены в том, что его кто-то приманил. Но на четвертый день отец увидел, как его сын идет вдалеке, и приказал жене как можно быстрее поставить на огонь сковородку. Вскоре после этого сын вошел в дом и сел на лавку, не произнося ни звука. Ничего не стал говорить и старик, делая вид, что ничего не произошло. После этого мать поставила перед сыном мясо, и отец предложил сыну поесть. Но тот даже не притронулся к пище, сказав, что знает, где может найти угощение повкуснее. Хозяин дома рассердился, взял тяжелую палку и снова приказал ему есть мясо. После этого парень принялся за мясо — и как только попробовал его, то тут же начал с жадностью поедать, после чего погрузился в глубокий сон. Он проспал столько дней, сколько длилось колдовство, и когда проснулся, то не помнил, что с ним произошло.

БРУДЕХЁЙ, ИЛИ ГОРА НЕВЕСТЫ

Около Борбиерга, в епархии Рибе, была гора, называвшаяся Брудехёй, или Горой невесты. Утверждают, что это название гора получила после следующего события.

Когда король Кнут Великий занимался возведением церкви в Борбиерге, в вышеупомянутой горе жил вредоносный тролль, который каждую ночь сносил то, что было построено днем, так что работа никак не могла быть завершена. В связи с этим король заключил соглашение с троллем, пообещав ему первую девушку, которая придет в церковь, в качестве невесты. После этого строительство пошло быстро и скоро было завершено. При первой возможности тролль схватил невесту и утащил ее в гору. С этого времени этого места все так боялись, что все свадебные пары по пути к церкви Борбиерг объезжали гору за милю.

В составленном Рейерсеном описании церкви Св. Бента в Рингстеде об этом сооружении рассказывается следующее: «Есть два входа в церковь: большие ворота в северной капелле, через которые люди обычно проходят в церковь, — и маленькие, на той же стороне, у конгщ здания, через которые проносят мертвецов и только что окрещенных детей. Там же проходят все повенчанные в церкви пары. Они никогда не выходят через большие ворота, по причине, которую никогда не упоминают». В Скандии есть также Невестина гора, в которую однажды тролль по имени Гиллеберт утащил невесту; посему ни одна невеста не проезжает мимо этой горы.

ГАНС ПУНТАЭДЕР

На поле возле Буббельгаарда в Фиене было три холма, которые получили название «Дандзехёйе» из-за следующего события. В Буббельгаарде жил молодой слуга по имени Ганс, который однажды вечером проходил через упомянутое поле. Вдруг он увидел, что один из холмов поднялся на красных колоннах[645] и что под ним танцуют и поют. Пораженный красотой представления, он стал подходить все ближе и ближе, и наконец, самая красивая из девушек встала рядом с ним и оделила поцелуем. С этого момента Ганс утратил власть над собой и стал столь безумным, что разорвал свою одежду в клочья. Впоследствии ему сшили одежду из одной лишь кожи (puntlaeder), которую он был не способен разорвать. По этой причине после этого его стали звать Ганс Пунтлэдер.

ОПОЗДАВШАЯ НЕВЕСТА

Некогда во время свадьбы в Норре-Броби, около Оденсе, невеста во время танцев покинула дом и, не помня себя, направилась к холму на соседнем поле, где в это время танцевали и пели эльфы. Дойдя до холма, она увидела, что тот поднялся и стоит на красных колоннах. В это же мгновение из холма вышел эльф, который протянул ей чашу с вином. Она взяла чашу и опорожнила ее, после чего ей захотелось танцевать. Когда танец закончился, она вспомнила о молодом муже и поспешила домой. Явившись туда, она обнаружила, что все вокруг изменилось. Войдя в деревню, она не узнала ни своего дома, ни хозяйства. Не было и никаких признаков шумной свадьбы. В конце концов она остановилась перед домом своего мужа, но когда вошла в дом, то никого не узнала — и никто не узнал ее. Лишь одна пожилая женщина, услышав причитания невесты, воскликнула: «Так это ты сто лет назад исчезла со свадьбы брата моего деда?» После этих слов опоздавшая вернуться невеста упала и тотчас скончалась.

БОНДЕВЕТТЕ

На Борнхольме некогда жил крестьянин по имени Бондеветте, который, как рассказывают, был сыном русалки. Говорили, что его отец однажды встретил на берегу моря русалку и переспал с ней. При расставании она сказала ему: «Через год ты должен вернуться, и тогда ты найдешь здесь своего сына, который выгонит троллей и горных духов». Все оказалось точно так, как она сказала, и когда этот человек вернулся на берег через год, то увидел там ребенка. Отец взял его с собой, вырастил и назвал Бондеветте, поскольку его отец был bonde[646], а его мать — vette[647]. Когда ребенок вырос, он стал большим и сильным, мало того — он стал synsk, то есть видеть невидимое другим. Когда крестьянин умер, Бондеветте унаследовал его хозяйство и женился.

Неподалеку от его дома была гора под названием Коршёй. Когда он однажды проходил мимо нее, то услышал, как тролли в горе, занимаясь резьбой по дереву, говорят: «Вырезай это, Снеф! Уже совсем похоже на жену Бондеветте». Его жена в это время как раз лежала в доме. И тролли хотели подложить вместо нее деревянную фигуру, а саму украсть. Так они и сделали: когда она лежала в кровати и вокруг нее сидели женщины, тролли принесли в комнату свою деревянную фигуру, забрали женщину из кровати и положили на ее место деревяшку. После этого им нужно было передать ее через окно другим троллям, которые стояли снаружи. Однако Бондеветте, умевший видеть невидимое, забрался на окно, взял свою жену и спрятал ее в доме, оставшись незамеченным другими женщинами. После этого он посильнее разжег печь, взял из постели деревянную фигуру и сунул ее в печь, где она немедленно вспыхнула и быстро сгорела. Остававшиеся в доме женщины, которые сидели в доме, закричали от страха, решив, что Бондеветте сжег собственную жену. Но он их немедленно успокоил, показав, где она находится.

В другой раз, когда он проходил мимо Коршёя, он услышал, как тролли в холме говорили: «Завтра жена Бондеветте варит пиво, выйдем и украдем его». Вернувшись домой, Бондеветте приказал наполнить пивной котел водой и нагреть ее до кипения. После этого он сказал своим людям: «Куда я буду лить воду, там бейте дубинами». Когда тролли пришли с ведерком, подвешенном на железном пруте, чтобы взять пиво, Бондеветте пролил на них кипящую воду и ошпарил их; в то же время его люди стали бить троллей своими дубинками, хотя и не видели, куда бьют. От такого обхождения тролли бросились врассыпную, а заодно бросили ведерко и железный прут. Этот прут Бондеветте передал в церковь; на нем как раз и висит церковная дверь.

Однажды, проходя мимо того же холма ночью, он увидел, как вокруг горки танцуют тролли. Увидев Бондеветте, они налили ему чашу и предложили выпить. Однако Бондеветте выплеснул содержимое через плечо, и часть жидкости попала на лошадь, опалив ее шкуру. Бондеветте поспешил прочь с чашей, которую он потом передал церкви. Впоследствии из этой чаши изготовлены потир и дискос. Рассказывают, что он продолжал досаждать троллям, пока в конце концов они не устали от этого и не ушли из Коршёя.

ДОЧЬ ВЕЛИКАНА И ЗЕМЛЕПАШЕЦ

В Трёструп-Марке есть курган, в котором погребен великан. Об этом великане рассказывают, что у него была дочь гигантского роста и огромной силы. Проходя однажды по полю, она увидела человека, который пахал землю. Решив, что ей попалась забавная игрушка, она взяла пахаря с лошадьми и плугом и положила в свой фартук. Она принесла его к своему отцу и сказала: «Смотри, что я нашла в поле, когда разравнивала землю». Но ее отец ответил: «Отпусти их; со временем они нас прогонят»[648].

СВЕНД ФАЕЛЛИНГ

Свенд Фаеллинг был отважным бойцом. Родился он в Фаеллинге, в Ютландии. Долгое время он работал на ферме Аакиаер около Аархууса. В то время дороги были небезопасны из-за троллей и прочих подземных существ, которые испытывали враждебность ко всем христианам. Свенд взял на себя работу доставщика писем. Когда он однажды шел по дороге, к нему подошел тролль из Иелсхёя и попросил помощи в сражении с троллем из Борум-Эсхёя. Свенд Фаеллинг выразил свое согласие, думая, что он для этого достаточно смел и силен. Чтобы испытать его силу, тролль протянул ему толстый железный прут. Но сколь ни был силен Свенд, он оказался не в состоянии поднять его. Тогда тролль подал ему рог, предложив выпить из него. Отпив немного, Свенд смог поднять прут. Когда он отпил еще раз, прут оказался еще легче — а когда выпил весь рог, смог согнуть прут. Тролль сказал ему, что у него теперь сила двенадцати человек. После этого Свенд был готов выступить против тролля из Борум-Эсхёя. Тролль сказал, что на пути ему встретятся черный и красный бык, и что он должен напасть на черного и тянуть его изо всех сил от красного. Это Свенд и сделал, а впоследствии узнал, что черным быком был тролль из Борум-Эсхёя, а красным — тролль из Иелсхёя, от которого, в качестве награды, Свенд навсегда получил силу двенадцати человек — при условии, что никогда не будет рассказывать, как обрел такую силу. Но если Свенд все-таки проговорится, предупредил тролль, то его ждет наказание — он будет есть за двенадцать человек.

Скоро по всей стране разнеслась слава о силе Свенда Фаеллинга, тем более что он эту силу постоянно демонстрировал. О нем говорили, что, поругавшись с молочницей, он забросил ее на конек крыши дома. Когда о его подвигах сообщили владельцу Аакиаера, он приказал привести к себе Свенда Фаеллинга и потребовал от него рассказать о TOxM, каким образом он сумел приобрести столь большую силу. Но Свен хорошо помнил предупреждение тролля и поначалу отказывался — однако согласился, когда ему пообещали, что он будет есть и пить, сколько пожелает. С этого дня он ел и пил, сколько едят двенадцать человек. В Аакиаере до сих пор показывают горшок для варки мяса, который он ежедневно опустошал. Этот горшок называют мясным горшком Свенда Фаеллинга. В этом же месте, как утверждают, хранится большой двуручный меч в три с половиной метра длины, который когда-то ему принадлежал. Есть там также древний бук с большим кольцом, к которому он часто привязывал свою лошадь.

Согласно другим свидетельствам, Свенд Фаеллинг служил мальчиком на крестьянском дворе Сиеллевсков. Однажды он отвозил письмо в Риструп и подъезжал к дому уже вечером. Оказавшись возле горы Борум-Эсхёй, он увидел девушек-эльфиек, которые начали беспрерывно танцевать вокруг его лошади. Одна из девушек подошла к нему, подала драгоценный рог для питья и предложила ему отпить. Свенд взял рог, но поскольку у него были сомнения в содержимом, выплеснул его за спину. Несколько капель попали лошади на спину, и на ней появились пятна от ожога. После этого Свенд торопливо спрятал рог за пазуху, ударил лошадь в бока и поскакал прочь со всей возможной скоростью. Девушки бросились за ним. Доскакав до мельницы Тригебранда, Свенд переправился через быстрый поток, чего эльфийки не могли сделать. Тогда девушки стали умолять отдать рог, обещая подарить взамен за это силу двенадцати человек. Поверив им, Свенд вернул рог и получил то, что ему обещали. Но вскоре он обнаружил большую неприятность — у него открылся аппетит двенадцати человек. Когда он вернулся домой вечером того же дня, люди только-только принялись пить рождественское пиво. Решив угоститься за его счет, они послали Свенда принести пива, сказав: «Свенд! Не сходишь ли ты и не принесешь нам пивка? Тогда нам можно будет не пить больше в это Рождество». Свенд ничего не сказал и отправился за пивом, но вернулся обратно, держа по бочонку в каждой руке и по бочонку подмышкой.

Около деревни Стеенструп была гора под названием Хавбиерг, на которой доблестный Свенд Фаеллинг захотел сесть, чтобы вымыть руки и ноги в реке Сондерстранд, располагавшейся на расстоянии примерно восьмой части мили. В Хольмструпе крестьяне сварили для него мясо, которое принесли ему в огромных сосудах для пивоварения. Когда он умер, его похоронили в Далхёе, между Ломсом и Хольмструпом.

В древней датской балладе Svend Faelling’s Kamp med Risen Свенд совершил паломничество в Рим и по возвращении посетил город под названием Хёвдингсё. Принцесса этого города сообщила ему, что земли вокруг опустошил великан, который питается только женщинами и детьми. Свенд вызвался выйти на бой с этим чудовищем, и к нему подвели несколько лошадей, чтобы он выбрал одну, способную его нести в предстоящем бою. Но лошади оказались слишком слабы или пугливы. Тогда он сказал, чтобы ему подвели ютландского коня, поскольку проходящий мельник сообщил, то у него есть ютландская лошадь, способная нести сразу пятнадцать нош зерна (skippund). Эта лошадь оказалась настолько могучей и дикой, что сбрасывала с себя любого, кто пытался на нее сесть, пока пятнадцать дев не связали для него подпругу из шелка и золота в семь эллей длиной, четверть элля толщиной и пять пядей шириной, после чего конь был укрощен. Свенд в конце концов убил великана[649].

В церкви Борберга, в епархии Рыбе, хранится удивительный алтарь, украшенный фигурами из алебастра, относящимися к истории Свенда Фаеллинга, победившего, согласно датским хроникам, гиганта, пожиравшего женщин и девиц. Среди фигурок есть датская лошадь, несшая на себе пятнадгщть мешков зерна, которую мельник дал Свенду Фаеллингу. Среди фигурок изображены также отрезанная голова великана, девы, связавшие прочную подпругу, и священник, отпустивший грехи Свенду Фаеллингу перед тем, как он выехал на бой[650].

АЛТАРНЫЕ ЧАШИ

В Холбекском амте (округе), в Зеландии, между Марупом и Аагерупом когда-то стоял большой замок, развалины которого можно и сейчас видеть на берегу. Легенды с читают, что в замке этом хранятся великие богатства, и спящий под землей дракон стережет сокровища трех королей. Здесь нередко видели подзехмных жителей, и особенно часто — в праздничные дни: они часто танцевали и веселились на берегу.

Однажды в канун Рождества один человек из Аагерупа попросил своего хозяина разрешить ему сходить посмотреть на праздник троллей. Хозяин разрешил ему взять лучшую лошадь в конюшне. Доехав до нужного места, слуга, сидя на лошади, стал наблюдать за весельем — и пока он смотрел на танцы троллей, к нему подошел маленький тролль, который предложил спуститься с лошади и принять участие в празднике. Другой тролль взял лошадь под уздцы и держал их, пока слуга не спустился. Слуга танцевал всю ночь, а когда наступило утро, поблагодарил за гостеприимство и поднялся на свою лошадь. Тролли пригласили его посетить их снова на следующий год, когда будет новый праздник. После этого девы поднесли ему большую чашу с просьбой отведать из нее. Но слуга почувствовал недоброе и, сделав вид, что поднимает чашу к губам, выплеснул жидкость за плечо, так что капли попали на спину лошади, где тут же появилось пятно от ожога. Ударив лошадь в бока, он поскакал прочь с чашей в руке по пашне. За ним бросились все тролли. Но им было трудно бежать по бороздам, и они все время кричали: «Беги по ровной земле, а не по неровной!» Но он скакал по пашне, пока не добрался до деревни. Только после этого он выбрался на ровную дорогу. Однако тут же тролли начали его догонять. Чувствуя, что развязка близка, слуга обратился с молитвой к небесам и пообещал в случае спасения подарить чашу церкви. Добравшись, наконец, до церковного двора, он бросил чашу через стену, чтобы она в любом случае оказалась в безопасности. После этого его лошадь ускорила шаг и влетела в деревню. Когда тролли почти его догнали, он проскочил в ворота своего дома, и другой слуга захлопнул за ним ворота. Теперь он был в безопасности, но тролли были так разъярены, что притащили огромный камень и швырнули его в ворота с такой силой, что четыре доски отлетели. От этого дома с тех пор не осталось и следа, но камень продолжает лежать в деревне Аагеруп. Чашу отдали церкви, а слуга получил в награду лучшее крестьянское хозяйство в поместье Эриксхолм.

Следует заметить, что Уильям из Ньюбриджа, который жил в двенадцатом веке, рассказывает историю о слуге из Йоркшира, который однажды ночью вернулся домой и увидел открытый холм, в котором веселились множество фейри. Один из них предложил ему чашу, содержимое которой слуга вылил, уехав с чашей. Эта чаша была подарена Генриху I, который, в свою очередь, подарил ее Давиду, королю Шотландии. В конечном счете Вильгельм Лев подарил ее королю Генриху II. Следует вспомнить, что провинция Деири, где проходило действие легенды, было в основном населено выходцами из Северной Скандинавии[651].

В Шотландии до настоящего времени верят, что тот, кому хватит отваги, чтобы присутствовать на празднике фейри, а потом бежать от них с чашей, непременно обретет удачу в жизни, если ему удастся благополучно перенести чашу через бегущий поток. В Эденхалле, Камберданд, до сих пор бережно сохраняется кубок, который, как полагают, был унесен после праздника у эльфов человеком из древней фамилии Мусгрейв. Другие говорят, что кубок был унесен кем-то из их слуг — способом, который был описан выше. Преследующие тролли отстали, громко крича:

«Если эта чаша разобьется или упадет, Прощай, удача Еденхала![652]»

Между Северным и Южным Конгерслевом есть две горы, одна из которых зовется Орнехёй, а вторая — Киаерлингхёй. Обе эти горы населяют тролли, которые враждуют между собой.

Однажды в канун Рождества один крестьянин из Южного Конгерслева сидел за столом, разговаривая со своим слугой. «Христиан, — спросил он, — как выглядит горный народец из Киаерлингбиерга?» «Как они выглядят? — переспросил слуга. — А почему ты хочешь это узнать?» Крестьянин сказал, что ему было бы интересно увидеть, как холм поднимается на четырех колоннах, а под ним начинается веселье. На это слуга ответил, что если ему позволят взять одноцветную лошадь, что стоит в конюшне, он отправится к троллям и узнает все, что следует — а также привезет знак, что он и в самом деле побывал у троллей. Крестьянин разрешил ему взять лошадь, и когда слуга доехал до нужного места, то увидел холм, стоящий на четырех колоннах — и большое празднество. Некоторое время он сидел тихо и только наблюдал — но когда настало время вернуться, он начал кричать: «Хоу! Вилдт! Хоу! Вилдт!», как обычно кричат заблудившиеся люди. Как только тролли заметили его, из горы вышел маленький мальчик с красной шапочкой на голове и предложил ему испить из золотой чаши. Слуга взял чашу, но выплеснул из нее жидкость и поспешил прочь во весь опор. Когда он проезжал мимо Орнебиерга, тролли его почти нагнали. Но те тролли, которые наблюдали за ним с горы Киаерлингбиерг, крикнули: «Скачи с твердой земли на пашню, и ты от них убежишь!» Слуга так и сделал — он покинул дорогу и поскакал по пашне и таким образом спасся, поскольку маленькие тролли были не в силах угнаться за ним по бороздам. Добравшись до дома крестьянина, слуга перекрестил ворота, лошадь, дверь и чашу, которую он все еще держал в своих руках.

Теперь он должен был рассказать своему хозяину все, что слышал и видел. Он рассказал, что всех троллей на Киаерлингхёй зовут либо Видрик, либо Дидрик, так что во время праздника можно было слышать со всех сторон: «Твое здоровье, Видрик!», «Спасибо, Дидрик!», «Твое здоровье, жена Видрика!» «Спасибо, невеста Дидрика!» и тому подобное. В доказательство правдивости своей истории он вытащил дорогую чашу, которую взял у троллей. Эту чашу высоко ценили в доме и доставали только по особым случаям.

На следующий канун Рождества какой-то маленький человек в отрепьях пришел к дому и попросил у хозяйки разрешения переночевать. «Да, конечно, — ответила женщина, — иди в комнату и возьми что-нибудь, на чем будешь спать». После этого она приготовила ему отличный обед из белого хлеба с маслом и прочими угощениями, но нищий до всего этого даже не дотронулся. Вечером был приготовлен ужин, и хозяйка пригласила гостя к ним присоединиться, но нищий снова ничего не съел. «А что, если я предложу ему хорошего пива из красивой чаши?» — подумала про себя женщина. Она так и сделала, но как только нищий получил чашу, он тут же исчез вместе с ней, хотя дверь и была закрыта.

ТРОЛЛЬ ИЗ КРАСНОГО КАМНЯ

Однажды вечером один крестьянин, взяв собаку, поехал верхом мимо Красного камня — длинного утеса на острове Фуур в Лиимфиорде. В свете луны он увидел, как тролли выносят проветривать золотые и серебряные драгоценности на расположенные рядом пригорки. У крестьянина было с собой ружье, и он слыхал, что если выстрелить три раза поверх вереницы троллей, они вернутся в холм, побросав свои вещи. Выстрелив три раза, он не стал дожидаться утра, а по жадности своей поторопился побросать драгоценности троллей в мешок и поспешил отъехать. Переезжая через реку, он услышал, что что-то тяжело пыхтит за его спиной. Обернувшись, он увидел маленького человечка с длинной бородой верхом на лошади, ростом не больше кота, но без головы — и миниатюрную собачку позади всадника. Крестьянин тут же смекнул, что это был тролль из Красного камня. «Не хочешь ли ты, чтобы твоя лошадь потягалась с моей?» — спросил человечек. «Нет, помилуй Бог!», — ответил крестьянин. «А твоя собака с моей?» — «Нет, помилуй Бог» — ответил крестьянин. «А хочешь ли ты сам помериться силами с таким малышом, как я?» — «Нет, помилуй Бог!» Крестьянин ударил свою лошадь хлыстом, чтобы она скакала так быстро, как только могла. Когда он прискакал к дому и остановился в дверях, что-то зашипело и забушевало снаружи, а дом словно запылал. Поняв, что он имеет дело с колдовством, крестьянин взял мешок с сокровищами и выбросил его за дверь. Тут чары с дома спали, и какой-то голос за стеной произнес: «С тебя достаточно!» На следующее утро он нашел тяжелую серебряную чашу, которая упала за полку шкафа.

ПЕРЧАТКА ТРОЛЛЯ «Vante, Ven! Перчатку, друг! Giv mig min Vante igien; Отдай мне перчатку. Ellers ligge to af dine Heste, В противном случае лягут твои лошади, De störste og de bedste, Самые большие и лучшие, Döde imorgen paa Mosen!» Умрут завтра на вересковой пустоши.

Около Хвидовре, в Зеландии, стоит большая гора, в которой обитали тролли. Каждую ночь они выходили из горы и шли к реке через соседнее крестьянское хозяйство набрать воды. Их следы всегда можно было легко найти в траве. Однажды утром, когда крестьянин отправился на свое торфяное поле, он нашел на дорожке перчатку, столь большую, что в ее большой палец мог поместиться бочонок ржи. Когда он принес перчатку домой, все были удивлены этому, и было решено, что эта перчатка принадлежала троллю. На следующее утро, когда крестьянин еще спал, его разбудил сильный стук в окно, за чем последовали слова:

После этого крестьянин взял перчатку, вышел из дома и положил ее снаружи на подоконник. После этого он перекрестил дверь и снова вошел. Утром перчатка исчезла, а подоконник оказался оторванным. С этого времени об эльфах в этих краях больше не слышали. Дорожка начала зарастать и заново ее никто не протаптывал.

Представление о гигантской перчатке, по всей видимости, восходит к Скримиру из легенды о Торе и Удгарда-Аоки.

ОБМАНУТЫЙ ТРОЛЛЬ

Крестьянин, у которого был на поле небольшой холм, решил распахать его. Тогда обитавший в горе тролль вышел и спросил — кто это, мол, смеет пахать у него на крыше. Крестьянин ответил, что он не знал, что это крыша, и объяснил, что нельзя столь большой участок земли оставлять невозделанным и что он хочет вспахать эти земли, после чего сеять и жать на них каждый год. Крестьянин предложил троллю, что в один год он заберет себе вершки, а троллю оставит корешки, а в другой год поступит наоборот. Тролль согласился на это. Крестьянин в первый год посеял морковь, а на следующий год зерно. Так что троллю досталась в первый год ботва моркови, а во второй — корни зерновых. С этого времени между ними всегда были хорошие отношения.

РЕГИНАЛ

Один крестьянин обеднел, потому что не мог держать коров, которые в его доме постоянно погибали. У них оказывались переломанными шеи. Тогда крестьянин решил продать свой дом и уехать. Когда новый владелец как-то вечером вошел в коровник и убедился, что все выглядит нормально, он воскликнул: «Добрый вечер, Регинал!» Ему ответил голос: «Что такое? Ты знаешь меня?» — «Да, я знаю тебя много лет». «Если, — сказал тогда тролль, который обитал под коровником, — ты передвинешь свой коровник на другое место, то станешь богатым человеком. Мой дом находится под коровником, и навоз каждый день падает на мой стол, так что мне приходится ломать шеи коровам». После этого крестьянин убрал коровник, и через некоторое время сильно разбогател.

Аналогичную легенду можно услышать в Шотландии. «Шотландские фейри также иногда живут под землей, прямо под домами людей — как принято говорить, «под порогом». По этой причине они иногда входят в контакт с людьми, одалживая у них какие-либо вещи или давая взаймы, а также совершая подобного рода услуги. В таком случае их часто называют добрыми друзьями, и они тайно помогают людям во всех делах. В легенде о сэре Годфри Маккуллохе есть интересный пример такой помощи.

Когда этот джентльмен, проживавший в Галлоуэе, выехал на коне подышать воздухом, около его же собственного дома ему внезапно встретился маленький старичок в зеленой одежде, сидевший на белой лошади. После взаимных приветствий старик сообщил сэру Годфри, что живет под его домом и имеет к нему много претензий, поскольку уборная находится прямо над его спальной. Сэра Годфри удивила странная жалоба, однако, вспомнив, с кем имеет дело, он с большой любезностью уверил С7пари-ка, что перенесет уборную в другое место. По возвращении он отдал соответствующее распоряжение. Несколько лет спустя сэр Годфри имел несчастье убить в драке джентльмена из соседней деревни. Его арестовали, допросили, а потом приговорили к смерти. Эшафот, на котором предстояло скатиться с плеч его голове, был поставлен на Замковом холме в Эдинбурге. Однако едва Годфри оказался на месте казни, сквозь толпу протиснулся старик на белой логиади. Следуя его приказу, сэр Годфри вскочил на лошадь, после чего «добрый сосед» ударил лошадь пятками в бока и направил ее по крутому берегу — и больше ни его, ни преступника никто не видел»[653].

Одна женгцина возвращалась однажды поздно ночью с посиделок. Тут к ней подбежал хорошенький маленький мальчик и произнес: «Возьми таз с грязной водой гс выплесни за порог; это погасит наш пожар»[654].

ГИЛЛИКОП

Один ютландец, получив власть над маленьким троллем, не знал, как поступить с ним и решил сделать из него христианина. Замыслив это, крестьянин посадил тролля в телегу, намереваясь отвезти его в церковь и крестить. Сидя на телеге и вглядываясь вперед, крестьянин услышал, как голос на дороге громко произнес: «Куда собрался, Гилликоп?», на что тролль с телеги ответил: «В долгий путь, Слангероп! Чтобы окунуться в небольшой водоем и стать лучшим человеком».

ТРОЛЛИ ХОТЯТ СПАСЕНИЯ

Однажды ночью ехавший из Хиорлунде в Ролскильде священник оказался возле холма, из которого доносились музыка и звуки веселья. В это мгновение несколько карликов выскочили из своей горки, остановили телегу священника и спросили: «Куда едешь?» «В Ландемоде», — ответил священник. Тогда они спросили его мнения о том, спасутся ли они? На это священник ответил, что не может этого знать в данный момент. Тогда они назначили ему новую встречу через год. Тем временем неладно получилось с кучером священника: он проезжал мимо холма, телега перевернулась, и он погиб. Когда священник снова оказался возле холма через год, тролли задали тот же вопрос, и он ответил: «Нет! Все вы прокляты!» Не успел он произнести эти слова, как вся гора вспыхнула огнем.

Аналогичную историю рассказывают о ноке. В ирландской легенде, которая называется «Ужин священника», один рыбак по просьбе фейри спросил у остановившегося в его доме священника, спасутся они в день Страшного суда. Священник сказал рыбакуу что ответит фейри лично — но они отказались прийти, и вопрос остается без ответа[655].

ТРОЛЛЬ БОИТСЯ КРЕСТА

Около Аархууса когда-то жил кузнец, который однажды, по дороге в церковь, увидел тролля, который пытался убрать с дороги кучу углей и кучу соломы, но безуспешно. Тролль обратился к кузнецу с просьбой ему помочь и унести солому. Но кузнец хорошо знал троллей, он перекрестил обе кучи и после этого забрал все с собой, несмотря на крики тролля. Позднее, когда он пришел домой, обнаружилось, что то, что выглядело как солома, на самом деле было богатством, над которым тролль больше был не властен.

ТРОЛЛЬ БОИТСЯ ГРОЗЫ

Подземный народец чрезвычайно боится грозы; когда тролли видят, что собирается гроза, они немедленно прячутся в свои холмы. Как следствие этого страха, они не выносят грохота барабанов, которые, по их мнению, являются разновидностью грозы. Таким образом, чтобы избавиться от них, можно каждый день бить в барабан около их холма, тогда они в конце концов соберут свои пожитки и отправятся искать более тихое место.

Один крестьянин как-то жил в хорошем соседстве с одним троллем, чей холм располагался на поле крестьянина. Когда его жена родила, крестьянин был несколько озадачен тем, что не может пригласить тролля на празднование этого случая — этим он испортил бы свою репутацию у священника и сограждан. Не зная, что предпринять, он попросил совета у своего свинопаса, который был ловким парнем и не раз помогал в трудных ситуациях. Свинопас сказал, что он уладит дело с троллем, чтобы тот не только не почувствовал себя обиженным, но и сделал подарок. Выполняя свой план, он взял мешок, пошел к холму и постучал по нему, после чего его впустили. Затем от имени своего хозяина он пригласил тролля оказать ему честь присутствием на празднике в честь рождения ребенка. Тролль поблагодарил и сказал: «Тогда я должен принести подарок». Он открыл свой шкаф и попросил свинопаса подержать мешок, после чего начал наполнять мешок деньгами. «Этого достаточно?» — спросил он. «Многие дают больше, кое-кто дает и поменьше», — ответил свинопас. Тогда тролль добавил денег в мешок, а потом снова спросил: «Этого достаточно?» Свинопас приподнял мешок, пробуя, сумеет ли донести его, и ответил: «Большинство дает столько же». После этого тролль вывалил из ящика все остальные деньги и спросил: «А сейчас достаточно?» Свинопас решил, что больше он не унесет, и ответил: «Никто не давал больше, большинство дали меньше». «Хорошо, — произнес тролль, — а теперь скажи, кто еще приглашен». «Так, — сказал свинопас, — у нас важные персоны: во-первых, три священника и епископ». «Ух! — буркнул тролль. — Такие важные господа только и думают, как бы поесть и попить; они, похоже, меня и не заметят. А еще кто будет?» — «Будет Дева Мария». «Ух! Ух! Но я спрячусь где-нибудь за печкой. Так, кто будет еще?» — «Кроме того, наш Господь будет там». «Ух! Ух! Ух! Такие высокие гости приходят поздно и задерживаются недолго. А что за музыка у вас будет?» — «Барабаны», — ответил свинопас. «Барабаны, — вздрогнув, повторил тролль. — Нет, спасибо, я останусь дома. Поприветствуй от моего имени своего хозяина и поблагодари за приглашение, но я не приду, потому что однажды, когда я решил немного прогуляться, люди забили в барабаны, и когда я поспешил прочь и добрался до своих дверей, они бросили в меня барабанную палочку и сломали мне ногу. С этого времени я хромаю и ненавижу такую музыку!» С этими словами он помог слуге поднять мешок на плечи и снова попросил его поздравить своего хозяина.

Страх, который испытывает тролль перед грозой, относится ко времени язычества. Тор, бог грозы у был смертельным врагом троллей.

ТРОЛЛИ НЕНАВИДЯТ КОЛОКОЛА

В Егенс-Марке однажды появилось множество карликов. Все они были одеты в серые безрукавки, а на голове у них были красные шапочки. Кроме того, они были горбаты и обладали длинными крючковатыми носами. И повсюду, где бы ни появлялись эти карлики, они производили опустошение в кладовых. Избавиться от гостей оказалось непросто — пока один набожный и опытный человек не посоветовал повесить колокол на башне церкви Эбельтофт. Когда это было сделано, люди больше не видели троллей.

Британские корриганы также не выносят колоколов.

Некий тролль много лет привольно прожил в Дисхёе, поскольку в то время по соседству не было церквей. Но когда, наконец, церковь была построена, и ее колокол на башне прозвонил в первый раз, тролль вскочил на лошадь с золотыми подковами и поспешил к своему соседу-крестьянину. Вручив ему ключ от своих сокровищ, он сказал, что должен уезжать. На следующий день крестьянин отправился к холму, чтобы забрать сокровища. Он нашел дверь и от радости воскликнул: «Вот что у меня теперь есть!» В это же мгновение дверь исчезла вместе с ключом.

Один крестьянин увидел тролля, в глубокой грусти сидевшего на камне между Муллерупом и Далби. Поначалу крестьянин решил, что перед ним христианин, и спросил, куда он идет. «Я ухожу из этой страны, — ответил тролль, — поскольку теперь никто из нашего народа не может оставаться здесь из-за звона колоколов».

ТРОЛЛИ ПОКИДАЮТ ВЕНДСИССЕЛЬ

Однажды вечером незнакомец подошел к переправе Сундби и договорился со всеми перевозчиками о том, что те всю ночь будут перевозить с одного берега на другой некий груз, о котором не будут спрашивать. Незнакомец сказал, что груз находится в половине мили восточней Сундби. В назначенное время незнакомец был уже на месте. Перевозчики взялись за дело, но при погрузке стали замечать, что их лодки постепенно погружаются в воду, из чего заключили, что взяли на борт очень тяжелые вещи. Всю ночь лодки доставляли эти тяжести на другой берег, и всякий раз незнакомец оказывался на месте и отдавал свои распоряжения. Утром перевозчики получили оговоренное вознаграждение и попытались узнать, что все-таки они переправляли, — но ответа не получили. Однако среди перевозчиков был один ловкий парень, который знал побольше остальных. Спрыгнув на берег, он взял ком земли из-под своей правой ноги и положил в свою шапку. Снова надев шапку, он увидел, что все песчаные холмы к востоку от Аалборга полностью покрыты маленькими троллями, у которых на головах красные остроконечные шапочки. С этого времени в Вендсисселе больше не видели ни одного карлика.

НАРОД ЭЛЬФОВ ПОКИДАЕТ АЕРЁ

После того как мельник из Дункиаера несколько раз побеспокоил подземных жителей Эллесхёя и несколько раз перепахал их холм во всех направлениях, они решили оставить эти края и перебраться в Норвегию.

Однажды к бедному шкиперу пришел маленький человечек и спросил — раз у шкипера нет работы, то не взял бы он на себя командование кораблем? Шкипер ответил, что охотно возьмет, — но когда человечек провел его по берегу Гравендаля и показал ему старое, выброшенное на берег судно, шкипер отказался, сказав, что на такой развалине нельзя выходить в море. Человечек ответил, что дает шкиперу право нанять моряков, а сам приведет в порядок судно — и предложил встретиться на том же месте через три дня. Шкипер никак не мог набрать моряков, поскольку все лишь смеялись над ним, едва узнавали о том, что им придется плыть на развалине из Гравендаля. В конце концов он встретил нищего парня, который в надежде хотя бы поесть согласился поступить на этот корабль.

На третий день шкипер и его помощник пришли в Гравендаль, где нашли корабль стоящим на якоре; только вместо парусов у него были тряпки. Поскольку ветер был сильным, они немедленно отплыли. Во время плавания шкиперу захотелось узнать, что за груз они несут на борту. Заглянув в люк, он заметил, что в трюме полно крыс и мышей. Однако человечек снял со своей головы шляпу и надел ее на голову шкипера, который после этого обрел другое зрение и увидел множество маленьких эльфов в дорожных одеждах — а также большое количество золота и серебра, которое они взяли с собой.

По прибытии в Норвегию человечек произнес: «Отправляйся на берег, я разгружу корабль». Шкипер так и сделал, и когда он вернулся, корабль оказался пустым. Чело- вечек предложил шкиперу прийти через три дня, чтобы перевезти еще один груз. Когда шкипер выполнил и это поручение, старик велел ему следовать за ним и взять два мешка. «Теперь тебе следует заплатить за труд, — произнес он и стал наполнять один мешок опилками, а второй углем. «Дай своему помощнику его долю», — сказал старик и исчез. Шкипер совсем не обрадовался такой плате. «Да, — пробормотал он, — теперь мы разбогатели». Когда шкипер и его помощник подняли паруса и вышли в море, шкипер произнес: «Эй, парень, завари нам немного чая». «Да, хозяин», — ответил парень, — но у меня нет топлива. «Возьми немного опилок из мешка». — «Хозяин, там что-то блестит!» — воскликнул парень. «Что блестит? — спросил шкипер. — Возьми из другого мешка». «Хозяин, и там что-то блестит!» — снова воскликнул парень. Тогда шкипер заглянул в мешки и обнаружил, что один полон золотых монет, а другой — серебра. По возвращении они разделили между собой сокровища и стали состоятельными людьми.

Легенды Северной Германии об отъезде «маленького народца» схожи с уже приведенными в основных деталях, за исключением того, что в них переправа осуществлялась через реки Эйдер, Везер и Аллер[656].

ТРОЛЛИ БРОСАЮТ КАМНИ В ЦЕРКВИ

Перед тем как покинуть страну из-за постоянного звона церковных колоколов, тролли пытались разрушать возводимые церкви. Существует много преданий о том, как за ночь они разрушали всю сделанную за день работу, особенно если церковь строилась поблизости от их жилища. Кроме того, по всей стране рассказывают многочисленные легенды, повествующие о том, как тролли бросали огромные камни в уже построенные церкви; этими легендами тогда объясняли наличие большого числа камней в местах, куда человек не был в состоянии их доставить.

НИССЕ ИЛИ НИСС

В одном доме в Ютландии долгое время обитал ниссе. После того как служанка отправлялась спать, ниссе брал на кухне свою овсяную кашу, которую для него всегда оставляли в маленькой деревянной миске. Но однажды вечером, когда он взял овсяную кашу, то увидел, что служанка забыла положить в миску масло. Разгневавшись на это упущение, ниссе отправился в коровник и свернул шею лучшей корове. Но, почувствовав голод, он вернулся обратно и решил все же немного поесть. Взявшись за кашу, он обнаружил, что масло в миске есть, просто оно оказалось на дне. Ниссе обуяло раскаяние за то, что он сделал, и он снова направился к коровнику, чтобы положить рядом с мертвой коровой ящик, полный денег.

Похожую историю рассказывают в Голштинии, с той лишь разницей, что вместо ящика, полного денег, ниссе приводит корову, похожую на убитую им[657].

На одном крестьянском дворе в Зеландии жил ниссе, который охотно брался за любую работу, при условии, что ему на ночь оставят масло. Никакой другой платы он не требовал. Однажды утром, когда слуги отправились пахать, он пришел к крестьянину и попросил разрешения встать за плуг. Крестьянин решил, что ниссе слишком невелик для того, чтобы идти за плугом, запряженным четырьмя лошадями, однако тот ответил: «Я могу сесть на ухо одной лошади[658] и править всей четверкой. Я уже делал это». Тогда крестьянин согласился и впоследствии признал, что никогда не видел, чтобы лошадьми правили столь ловко. Со стороны зрелище это оказалось забавным, поскольку прохожие не видели, кто правит лошадьми, а только слышали доносящиеся до них крики: «Хип! Хоп! Быстрее, старые клячи! Вот я вас! Ну-ка, шевелитесь! Ну-ка, живее!» Когда крестьянин умер, ниссе не стал оставаться на ферме, а перебрался в поместье, где постарался жить так, чтобы его никто не замечал. По прошествии некоторого времени владелец поместья нанял работника, чтобы тот отмолотил сжатое зерно. Придя в амбар на первый день, тот ничего не сделал, но только сидел и смотрел на груду зерна; не больше он сделал и на второй день, и уже под вечер ниссе сказал ему: «Слушай, давай я помогу тебе». Кто станет отказываться от помощи, и работник договорился с ниссе, что каждый вечер будет давать ему миску овсянки с маслом. На следующее утро, когда работник пришел в амбар, ниссе уже намолотил кучу зерна. «Тебе нужно только до полдня порезать солому», — сказал ниссе и помог ему резать солому, так что работа скоро была закончена.

Тут работник сказал: «Но как нам отделить солому от ячменя?» «Сейчас покажу, — сказал ниссе. — Выйди наружу, заберись на крышу амбара и проделай в крыше большое отверстие. После этого мы легко отделим солому». Когда работник так и сделал, ниссе открыл все двери в амбаре, поднялся к отверстию, лег на живот, сунул голову в отверстие и громко крикнул — так, что солома разлетелась по всему двору. Выбежавший из дома хозяин рассердился: «Ты спятил, приятель! — сказал он. — Зачем ты так раскидал всю солому, которая нам потребуется зимой?» «Всего-то и делов? — сказал работник. — Раз ты хочешь, чтобы солома вернулась на место, все будет исполнено». После этого ниссе помог работнику собрать солому и занести ее внутрь амбара — все было сделано за какие-то полчаса. «Теперь иди к хозяину, — сказал ниссе работнику, — и скажи ему, что зерно обмолочено, а солома собрана. И пусть придет и измерит, сколько здесь бушелей. Но скажи ему, что он должен заплатить за каждый бушель зерна и соломы. А если он откажется, мы развалим его амбар». Когда работник изложил свое требование, хозяин расхохотался: «Хорошо, померяю, но я не настолько глуп, чтобы платить за солому столько же, сколько за зерно». Услышав этот ответ, ниссе сказал: «Не хочет платить — его дело! Но он останется без амбара». Выйдя наружу, они навалились на стену и амбар пошатнулся. Увидев это, владелец поместья выбежал во двор и сказал, что согласен на все условия. Так работник получил хорошую плату за труд и не забыл отдать ниссе принадлежавшую ему долю.

От ниссе трудно избавиться. Один крестьянин жил в доме, где часто проказничал ниссе, и шутки его настолько надоели крестьянину, что он решил покинуть дом. Погрузив в последнюю телегу оставшийся скарб — в основном пустые тазы, ящики и так далее, он решил проститься с домом — и, как он надеялся, и с ниссе. Но подойдя сзади к своей телеге, он с изумлением и огорчением увидел, что в одном из тазов ниссе, готовый его сопровождать. Естественно, крестьянин был крайне рассержен тем, что его старания оказались тщетными, но ниссе сердечно рассмеялся и, высунувшись из таза, произнес: «Итак, мы сегодня переезжаем».

Во многом напоминает ниссе йоркширский боггарт, проделки которого заставили честного крестьянина перебраться на другое место. Когда пожитки уже были погружены в телеги, из вещей раздался низкий полный добродетели голос: «Эй, эй, Джорджи, значит, бежим из прихода».

Таков и ирландский клурикон. Чтобы избавиться от него, некий домовладелец решил переехать в другое место и погрузил в последнюю телегу пустые бочки и подобные им вещи. Он уже тронулся с местау когда из отверстия в бочке послышался голос одного из поганцев: «Мы здесь, хозяин! Мы здесь, все до единого!» «Что такое? — возмутился хозяин. — И вы тоже здесь?» — «Да, и не сомневайся, хозяин, все до единого!»[659]

В приходе Альструп некогда жил человек, у которого была красивая белая кобыла, которая много лет переходила от отца к сыну и была причиной того, что к дому привязался ниссе, а с ним и удача. Этот ниссе был настолько привязан к кобыле, что терпеть не мог, когда ее брали на работу, и каждую ночь кормил ее досыта. Поскольку обычно он приносил из соседнего амбара много зерна — дробленого и не дробленого, — то подкреплялся и остальной скот. Однако через некоторое время хозяйство перешло к новому владельцу, который не поверил тому, что ему рассказывали о кобыле, и продал ее бедному соседу. Уже по прошествии пяти дней купивший кобылу бедный крестьянин ощутил, что дела его пошли в гору, в то время как новый владелец фермы столкнулся с трудностями, а позднее стал едва сводить концы с концами. Если бы крестьянин, купивший кобылу, знал, чем объясняется его благополучие, то оставил бы своим детям большое богатство — но, увидев большое количество появлявшегося во всякую ночь зерна, захотел увидеть самого ниссе, и для этого спрятался в конюшне. В полночь он увидел, что ниссе идет из амбара соседа и несет с собой полный зерна мешок. Но когда ниссе понял, что за ним следят, он был глубоко оскорблен и, покормив кобылу в последний раз, повернулся туда, где спрятался крестьянин, и распрощался с ним навсегда. С этого времени дела в обоих хозяйствах пошли одинаково, поскольку каждый из крестьян пользовался результатами только своей работы.

О пристрастии ниссе к лошадям в Швеции рассказывают много легенд.

Ютландия некогда буквально кишела ниссе. В Восборге к ним относились с такой большой симпатией, что они проявляли большое прилежание и заботу о владельце дома, у которого поселились. Каждый вечер они получали сладкую овсяную кашу с большим куском масла, за что ниссе благодарили с большим рвением. В одну очень суровую зиму отдаленный коровник с шестью телятами завалило снегом настолько, что на протяжении двух недель к нему никто не мог подойти. Когда снег растаял, все посчитали, что телята умерли от голода — но оказалось, что все они полны сил и бодры. В стойлах было прибрано, а кормушки полны отличным зерном. Нетрудно было понять, кто позаботился о телятах.

Однако ниссе известны еще и тем, что мстят за оскорбление. Однажды, когда один из ниссе забрался на чердак коровника, доска под ним подломилась, и одна нога ниссе застряла. Сын крестьянина, находившийся в этот момент в коровнике, увидев ногу ниссе, схватил вилы и нанес по ноге сильный удар. В обед, когда все сидели за столом, мальчик радостно засмеялся. Когда его спросили, чему он радуется, он ответил: «Я здорово подшутил над ниссе сегодня утром. Я как следует треснул его своими вилами, когда он просунул ногу сквозь пол чердака». «Ну, нет, — воскликнул ниссе из-за окна, — ты нанес мне не один удар, а три, поскольку у вил три зубца. Но я скоро тебе отомщу». На следующую ночь, когда мальчик уснул, пришел ниссе, схватил его и перебросил через дом, но при этом перебежал на другой конец дома так быстро, что поймал мальчика, после чего снова бросил его через дом. Эта игра продолжалась, пока мальчик не перелетел через дом восемь раз. В девятый раз ниссе позволил ему упасть в большую лужу воды. После этого раздался лошадиный смех, от которого проснулись все, кто был в доме.

В доме крестьянина в Ютландии жил ниссе, который каждый вечер в надлежащее время получал свою овсяную кашу, а днем помогал хозяину дома и его служанке, а также служил интересам хозяина в самых разных отношениях. Но однажды на службу крестьянину поступил проказливый парень, который не упускал удобного случая, чтобы как-то подшутить над ниссе. Однажды вечером, когда все отправились на отдых и ниссе взял свое маленькое деревянное блюдо, чтобы насладиться своей вечерней трапезой, он обнаружил, что парень спрятал масло на самом дне, чтобы ниссе съел овсяную кашу без масла, а потом лишь увидел масло. Тогда ниссе решил парню отомстить. Отправившись на чердак, где парень и еще один работник спали в одной кровати, он стянул одеяло и, увидев невысокого парня рядом с длинным работником, произнес: «Короткий и длинный не равны». Сказав это, он потянул парня за ноги вниз, чтобы они стали вровень с ногами работника. После этого он направился к изголовью кровати и потянул парня снова, произнеся те же слова. Но этот процесс не сделал парня столь же длинным, как работник. И потому ниссе продолжал работу по вытягиванию до рассвета. Когда он почувствовал, что утомился, то спрятался в подоконник. Увидев его, все собаки во дворе — собаки хорошо чуют ниссе — начали лаять, на что ниссе, который был вне их досягаемости, решил позабавиться, протягивая собакам то одну ногу, то другую. Дразня их, он произносил: «Посмотри на эту маленькую ногу! Посмотри на эту маленькую ногу!» Тем временем парень проснулся и прокрался позади ниссе, который продолжал дразнить: «Посмотри на эту и ту маленькую ногу!» Парень сбросил ниссе к собакам с криком: «А сейчас посмотрите на него с макушки до большого пальца ноги!»

В Северной Германии рассказывают аналогичную историю[660].

Скандинавский нисс идентичен шотландскому брауни, которого описывают как «несколько гротесковую фигуру, карлика по внешнему виду, но наделенного огромной физической силой… У хозяек дома принято оставлять им работу… Но если предложить брауни за это деньги или даже попытаться оказать им услугу, то это вызовет у них гнев и даже может привести к тому, что брауни навсегда покинут дом. В приходе Глендевон один добросердечный крестьянин однажды вечером оставил брауни одежду, после чего услышал, как ночью брауни пел нахальную песенку:

«Дай брауни костюм, дай брауни шляпу, И он не станет работать!»[661]

На этот счет можно привести много других легенд.

Наш собственный Добрый Робин также весьма чувствителен по этой части. См. отрывок из «Сумасшедшие проделки и веселые шутки Доброго Робина»[662].

Хилтон Халл, в долине Уэар, в стародавние времена был местом жительства брауни или домашнего духа по имени Каулд Лад. Чтобы от него избавиться, слуги положили для него зеленые плащ и колпак возле кухонного очага, после чего спрятались, чтобы понаблюдать. Они увидели, что Каулд Лад вошел на кухню, поглядел на новые одежды, примерил их и, по всей видимости, довольный, начал прыгать и скакать по кухне. При первом крике петуха он исчез, выкрикнув:

Раз есть плащ и есть колпак, Работать будет только дурак!

После этого он никогда больше не появлялся на кухне[663].

Аналогичную историю рассказывает миссис Брей (в «Письмах к Саути») о девонширских пикси, один из которых, получив новую одежку, восклицает:

Пикси весел и красив, На работу не ретив.

Похожи на брауни финнодери, обитавшие на острове Мэн.

КИРКЕГРИМ (ЦЕРКОВНЫЙ ГРИМ)

Ниссы водятся также и в церквях. Те ниссе, которых называют киркегримами, обитают либо в колокольнях, либо в другом месте церкви, где могут найти убежище. Киркегримы поддерживают порядок в церкви и наказывают за любой учиненный в ней скандал.

В церкви Соро есть большое круглое отверстие в крыше, в котором обитает ниссе этой церкви. Об этом отверстии рассказывают также, что в прежние времена через него вылетел нечистый, когда священник произносил при крещении: «Изыди, сатана!»

КИРКЕГРИМ И БЕРЕГОВЫЕ ВАРСЕЛЫ (СТРЭНДВАРСЕЛЫ)

Во времена, когда «берега моря не были еще освящены», проходить возле воды ночами по берегу моря было очень опасно из-за прибрежных варселов, которых тогда было очень много. Варселы являлись душами мертвецов, вынесенных волнами на берег и не погребенных. Однажды ночью один крестьянин шел по берегу к Таарбеку, когда внезапно ему на спину вскочил варсел и, вцепившись, крикнул: «Неси меня к церкви!» У крестьянина не было выбора, и он отнес варсела по самой короткой дороге к Гиентофту. Около деревни, у самой церковной стены, варсел спрыгнул с плеч крестьянина. Тут же навстречу ему выскочил киркегрим, и они принялись драться. Утомившись, они сели отдохнуть. Варсел спросил у крестьянина: «Я хорошо дрался?» Крестьянин ответил: «Нет». После этого сражение началось заново, и когда оба противника снова сели отдыхать, варсел спросил у крестьянина: «А теперь я хорошо дрался?» На что получил тот же ответ: «Нет». Сражение возобновилось, и варсел в третий раз спросил: «А теперь я хорошо дрался?» Крестьянин ответил: «Да». «Хорошо для тебя, что ты ответил так, — сказал варсел, — поскольку если бы ты ответил иначе, я бы сломал тебе шею».

В Ниверёде, когда одна женщина отправилась доить своих коров, она увидела выброшенный на песок труп, на котором оказался внушительный мешок с деньгами.

Поскольку никого рядом не было видно, она поддалась искушению взять деньги, на которые имела столько же прав, как и всякий другой человек. Но на следующую ночь в деревню пришел стрэндварсел и поднял под ее окнами большой шум, желая, чтобы она вышла и последовала за ним. Решив, что выбора у нее нет, женщина простилась с детьми и отправилась следом за варселом. Когда они вышли из деревни, варсел сказал ей: «Возьми меня за ногу и тащи к церкви». Ближайшая церковь находилась в трех четвертях мили. Когда церковь стало видно, варсел сказал: «Теперь я пойду сам. Ты иди в дом около церковных ворот. Ты поможешь мне перебраться через церковную стену, после чего беги прочь и побыстрее, чтобы киркегримы не схватили тебя». Женщина так и поступила, однако едва она помогла варселу перебраться через стену, как выскочил киркегрим и схватил ее за нижнюю юбку. Старая юбка порвалась, и женщина убежала домой без всякого для себя ущерба. С этого времени с ней все было хорошо, и она в довольстве жила на деньги, которые нашла на берегу.

ХИЛЬДЕМОЕР-ЭЛЬДЕР

В бузине обитают существа, которые называются хильдемоер (бузинными матушками) или хильдеквинде (бузинные жены). Они мстят за все повреждения, нанесенные бузине. О бузине, растущей в маленьком дворе в Нибодере[664], рассказывают, что в сумерки это дерево часто меняло свое расположение во дворе и иногда подходило к окнам детской комнаты, когда дети были одни. Из бузины нельзя ничего делать. Если из ее древесины сделана колыбель, то хильдемоер может прийти и потащить ребенка за ноги; причем успокоится она только тогда, когда вытянет ребенка из колыбели. Один крестьянин однажды ночью услышал, как плачут его дети. Выйдя узнать, в чем дело, он обнаружил, что дети его обсосаны, и тела их распухли. Причиной тому посчитали доски из бузины, которыми была обита комната.

Считается, что свое название это удивительное и целительное дерево получило от богини-знахарки по имени Хильди, которая вместе с подчиненными ей духами более мелкого ранга живет под корнями. С давних времен даны любили и почитали бузину и сажали ее у стен и изгородей.

Бузину нельзя срезать, предварительно не обратившись к ней с такими словами: «Хильдемоер, хильдемоер, позволь мне срезать твои ветви». Срубая такое деревце, крестьянин трижды сплевывал, чтобы отогнать ваеттов и прочих злых существ.

ОБОРОТЕНЬ

Человек, который с детства был оборотнем, однажды вечером возвращался со своей женой с праздника и вдруг понял, что настал тот час, когда им овладевает зло. Тогда он передал поводья жене и, сойдя с телеги, сказал ей: «Если к тебе кто-нибудь подойдет, ударь его своим передником». После этого он ушел, но на женщину, все еще сидевшую на телеге, тут же напал вервольф. Она поступила так, как говорил ей муж, и ударила его передником. Вервольф схватил зубами кусок передника и убежал с ним. Через какое-то время ее муж вернулся, держа во рту оторванный кусок передника своей жены. Увидев это, она воскликнула в ужасе: «Боже милосердный! Муж мой! Ты оказался вервольфом!» «Спасибо тебе, матушка, — ответил он, — но я теперь свободен!» И с этого времени он больше никогда не превращался в вервольфа.

Если женщина в полночь растянет на четырех кольях оболочку, в которой рождается жеребенок, и голой проползет под ней, то без боли родит четверых детей, но при этом все мальчики станут вервольфами, а все девочки — марами. Вервольфы будут выглядеть совсем как люди, но их легко будет узнать по сросшимся на переносье бровям. В определенное время ночи они превращаются в трехногих волков. И только когда кто-то говорит такому человеку, что он является вервольфом, и осуждает его за это, он может избавиться от своего недуга.

Не только вера в верволъфов, но и само название их перешло в Нормандию, где их называют вароу или варвоу.

МАРА

У одного крестьянина была невеста, которая, не осознавая этого, была марой и приходила каждую ночь к этому человеку, так что он скоро догадался, в чем дело. После этого он стал наблюдать и узнал, что она пробирается к нему через маленькое отверстие в двери. Крестьянин сделал клин, и когда мара на следующую ночь пришла к нему, закрыл отверстие, так что маре пришлось остаться у него. После этого она приняла человеческий облик, и крестьянин взял ее в жены. У них впоследствии было много детей. Много лет они прожили в полном счастье и довольстве, но однажды крестьянин заметил клин и в шутку спросил жену о том, знает ли она, как попала в дом. Она ответила, что не знает, он рассказал ей все, посмеялся над этой историей и даже вынул клин, чтобы жена могла видеть, как она вошла в дом. После этого женщина проникла в отверстие, став очень маленькой — и с тех пор ее больше никто не видел.

На полуострове Ютландия некогда жила королева, которая без памяти любила лошадей. К одной лошади она была привязана особо, и думала о ней во сне и наяву. Конюх, заходя в конюшню ночью, нередко видел лошадь усталой, из чего заключил, что на лошади ездила мара. Поэтому, взяв однажды с собой ведерко с холодной водой, он окатил лошадь — ив тот же момент заметил, что на лошади сидит королева.

РУСАЛКИ И ВОДЯНЫЕ

Неподалеку от Ассенса в Фиене однажды на морском берегу появилось огромное количество русалок и водяных. Старые рыбаки рассказывали, что очень часто видели русалок, сидевших на больших камнях в воде, с детьми на руках. Когда люди пытались к ним приблизиться, русалки сажали детей к себе на спину и быстро скрывались в волнах. Кроме того, рассказывали, что в этих местах также видели морских коров и морских быков, которые выходили на берег, чтобы совокупиться с земным скотом.

В 1619 году король Христиан IV послал двух своих советников, Старого Розенспара и Христиана Холка, в Норвегию. На обратном пути они поймали водяного. Внешне водяной напоминал человека. На протяжении долгого времени он катался по палубе, но в конце концов затих, словно мертвый. Один из моряков сказал ему: «Удивительное чудо вижу я в том, что Бог поместил подобных людям существ и в воду». На это водяной произнес: «Да! Если ты говоришь это, потому что понимаешь так, как я сам, и не иначе, то знаешь, что говоришь. Но если вы немедленно не отпустите меня в воду, ни твой корабль, ни ты никогда не достигнут земли». После этого он больше не произнес ни слова. Его подтащили к борту, и он сам спрыгнул в воду.

Неподалеку от Нордстранда жила русалка, которая однажды пригнала свое стадо на берег моря в Тибирке-Марке и пасла его там целый день. Это не понравилась местным крестьянам из округи, которые были известны своей завистливостью. Они решили сделать так, чтобы она больше не приводила свой скот в их края. Они решили загнать русалку вместе с ее стадом в загон и освободить только после того, как она внесет плату за пользование их землями. Русалка стала уверять их в том, что у нее нет денег. Тогда крестьяне стали требовать опояску, которую та носила на теле. Она блестела драгоценными камнями и казалась очень дорогой. Поскольку выбора у нее не было, русалка освободила себя и стадо, отдав пояс. Но когда она гнала свой скот обратно по берегу, она приказала своему большому быку: «Поройся!» Тут бык стал рыть землю рогами и подбрасывать ее в воздух. Дул северо-западный ветер, и песок понесло по направлению к деревне Тибирке, так что даже церковь оказалась едва не засыпанной песком. А заполучившие пояс крестьяне недолго радовались прибытку, потому что, вернувшись дохмой и приглядевшись, увидели перед собой лишь бесполезные камышинки.

В епархии Аархуус когда-то жили бедные муж с женой, у которых была единственная дочь по имени Маргарет или Грета. Однажды когда ее послали на берег моря набрать песка в фартук, из воды перед ней поднялся водяной. Его борода была зеленее, чем соленое море, он выглядел красивым и говорил с девушкой дружелюбно. Водяной произнес: «Пойдем за мной, Грета! Я даАм тебе столько серебра, сколько пожелает твое сердце». «Это будет неплохо, — ответила девушка, — поскольку серебра у нас дома не водится». Водяной взял ее за руку и отвел на дно океана, где она стала матерью его пятерых детей.

По прошествии долгого времени, когда Грета почти забыла свою христианскую веру, она сидела однажды в святой день, качая самого младшего своего ребенка на коленях, и вдруг услышала, как над ее головой звучат церковные колокола. Ее вдруг охватили глубокая печаль и желание побывать в церкви. Увидев ее грусть, водяной спросил о причине. Она честно все ему рассказала и, уверяя в своей к нему привязанности, попросила разрешения побывать в церкви. Водяной не смог устоять перед ее мольбами и доставил ее на землю, попросив как можно быстрее вернуться к детям. В середине проповеди водяной вышел к церкви и выкрикнул: «Грета! Грета!» Она хорошо его расслышала, но решила дослушать проповедь до конца. Когда проповедь кончилась, водяной снова подошел к церкви и снова крикнул: «Грета! Грета! Ты скоро придешь?» Но и на сей раз она ничего не ответила ему. Наконец, он пришел в третий раз с такими словами: «Грета! Грета! Скоро ли ты придешь? Твои дети заждались тебя». Видя, что она не выходит, водяной начал горько рыдать и снова опустился на дно моря. Однако с того времени Грета оставалась со своими родителями, предоставив водяному право самому заботиться о бедных детях. Потом она часто слышала его плач и стоны, доносившиеся из глубины.

Рассказанная история стала основой для старой датской баллады «Agnete og Havmanden» (Danske Viser, I, p,313), а также двух прекрасных поэм Баггесена и Эленшлегера.

На Фарерских островах распространено поверье, что тюлень сбрасывает свою кожу каждую девятую ночь, принимает человеческий вид, танцует и развлекается, а потом отыскивает свою шкуру и снова становится тюленем. Однажды во время таких превращений мимо проходил крестьянин. Увидев кожу, он взял ее себе. Когда тюлениха — а это была особа женского пола — не нашла свою шкуру, она была вынуждена остаться в человеческом облике. Женщина, в которую превратился тюлень, оказалась привлекательной, и крестьянин женился на ней и имел от нее несколько детей. Они счастливо прожили вместе несколько лет, но потом она случайно нашла свою спрятанную шкуру, надела ее на себя и снова превратилась в тюленя.

Согласно одной датской балладе, некая русалка предсказала смерть королевы Дагмары, супруги Вольдемара II, которого называли Величайшим или Победоносным. В «Хронике Фридриха II Датского» можно прочитать следующую историю: «В 1576 году, поздно осенью, пришел из Самсо ко двору обыкновенный пожилой крестьянин. Он рассказал, что когда жил в Каллундборге, то несколько раз видел красивую особу, которая приходила к нему на поле, расположенное у самого берега. Ее фигура, начиная от талии, напоминала очертания рыбы. Русалка строго наказала крестьянину отправиться к королю и сообщить ему, что Бог послал благословение его королеве, так что у нее скоро родится сын (впоследствии Христиан IV), которому предстоит стать одним из самых великих принцев Севера. Поскольку в королевстве много грехов, король в благодарность Богу за такое благословение должен с решительностью и усердием изжить их — иначе Бог снова посетит королевство, но на сей раз в гневе и для наказания».

Самые подробные описания русалок известны на Шетландских островах. Здесь про них говорят: «Русалки живут среди рыб, в глубинах океана, среди жемчугов и кораллов. Они способны принимать вид человека, но намного превосходят его красотой. Когда они хотят посетить верхний мир, то натягивают на себя одеяние какой-нибудь рыбы— и горе будет тем из них, кто потеряет это одеяние, поскольку после этого вернуться назад русалки не могут, и им приходится оставаться на земле навсегда. Любимым местом этих красивых детей моря являются Ve-Skeries (священные скалы). Здесь русалок не беспокоят люди, и освободившись от своих одежд, они вдыхают земной воздух в ясные лунные ночи. Поскольку океанские зеленоволосые красавицы смертны, во время своих экскурсий они часто подвергаются опасности. Нередко их ловят и даже убивают рыбаки. Случалось также, что на русалках женились обыкновенные люди, захватившие их одеяние и таким образом лишившие их волшебной силы»[665]. Этот отрывок несколько напоминает легенду о Вёлунде, его братьях и трех валькириях.

ПОДМЕНЫШИ

Некий крестьянин и его жена горько оплакивали то, что их прекрасный ребенок, которого не успели, окрестить вовремя, был похищен подземными жителями, оставившими вместо него своего подкидыша. Этот подкидыш вел себя совершенно необычно. Когда никого вокруг не было, он был беспокойным, бегал вдоль стен, сидел на чердаке, кричал и визжал. Но если кто-то находился с ним в комнате, он смирно сидел за краем стола. Обыкновенно он ел за четверых, мало обращая внимания на то, что перед ним ставят, но голоден был всегда. Крестьянин и его жена долго думали, как избавиться от подкидыша, и хитрая жена придумала такой способ. Однажды, когда крестьянин был в поле, она зарезала свинью и сделала пудинг (колбасу), набив его не только мясом свиньи, но и всем остальным. Этот пудинг, вместе с головой свиньи и кожей, она поставила перед подкидышем. Как всегда, он с жадностью накинулся на еду, но постепенно стал задумываться и в конце концов остановился, глядя на пудинг и сидя за краем стола и с ножом в руке, а потом воскликнул: «Сосиска со шкурой, с волосами, глазами и костями. Я всего три раза видел весну над озером Типе — но никогда еще не видел таких сосисок! Этот бес больше здесь не останется!» Сказав это, он выбежал из дома и более не возвращался.

В Христиансё жили муж с женой, которые вовремя не окрестили своего ребенка, и по причине этой небрежности подземная женщина подложила им вместо него собственное дитя, настолько жалкое и слабое, что не было в состоянии есть и пить. Подменыш неизбежно умер бы, однако жена крестьянина каждую ночь кормила его грудью. Поскольку подкидыш доставлял ей много беспокойства, она придумала, как избавиться от него. Рассказав служанке, какие вопросы та должна спрашивать и как отвечать, она раскалила печь, служанка же громким голосом — так, чтобы слышали тролли, — произнесла: «Почему ты сделала печь такой горячей, хозяйка?» На это женщина ответила: «Я собираюсь сжечь моего ребенка». Служанка задала этот вопрос три раза, и три раза получала один и тот лее ответ, после чего хозяйка положила подкидыша на лопату, словно собираясь бросить его в огонь. В этот момент в дом вбежала подземная жительница, схватила ребенка с лопаты и вернула женщине ее собственного, со словами: «Вот твой ребенок! Я обращалась с ним лучше, чем ты с моим». Так и оказалось — ребенок был цветущим и сильным.

КАК ОТЛИЧИТЬ ПОДМЕНЫША

Когда рождается ребенок, в доме должно быть светло, иначе ребенка могут подменить подземные ясители. В одном месте Северной Ютландии много лет назад произошел случай, когда роженица долго не могла уснуть, потому что ей мешал свет. Поэтому муж решил погасить огни, однако взял ребенка на руки, чтобы дерясать его под присмотром. Но, к несчастью, он уснул и, когда проснулся от толчка, увидел у кровати высокую женщину и обнаружил, что держит в обеих руках по ребенку. Женщина немедленно исчезла, так что крестьянин не знал, в какой руке находится его собственный. Он отправился со своей проблемой к священнику, и тот посоветовал взять необъезженного жеребца и с его помощью определить природу ребенка. Крестьянин поймал жеребца, который был столь норовист, что лишь три человека были способны его удержать. Детей положили на землю, после чего дали жеребцу их обнюхать. Было видно, что каждый раз, когда жеребец обнюхивал одного ребенка, он лизал его и был спокоен — когда же он обнюхивал другого ребенка, то начинал беспокоиться и стремился ударить ребенка копытом. Это испытание дало возможность определить, какой ребенок — человеческий. Однако во время испытания внезапно появилась высокая женщина, которая схватила своего ребенка и исчезла.

Шотландцы также рассказывают легенды о подменышах, хотя их сказания имеют более выраженный социальный характер, чем легенды Скандинавских стран. По крайней мере, такой вывод можно сделать из легенды о веселом маленьком человечке, приведенной Чемберсом (Pop. Rh. р. 55). Однажды женщина по имени Тибби Диксон, отправившись по делам в город Дунсе, оставила своего ребенка (подменыша) под опекой своего соседа, Вулли Гриве, портного. «Итак, Вулли сел у огня и принялся ждать свою женщину; но как только она закрыла дверь, ребенок вскочил в кровати и обратился к Вулли: «Вулли-портной, когда мать вернется назад, не говори ей, что я играл на волынке»… Портной повернулся к нему: «Играй, малыш, я никому не скажу». И тогда ребенок достал волынку, какую Вулли никогда не видел в своей жизни — из золота и серебра, драгоценных камней, слоновой кости… Вилли не понравилась игра, он сидел и думал про себя: «Этот малыш — не человек, мне нужно быть с ним поосторожней, не то сам Старый Вогорн может прийти к колыбели своего сына и сделать со мной что-нибудь страшное». После этого Вулли схватил ребенка за шею и бросил в огонь, а следом бросил и волынку!» Определенно, этот малыш не заслужил такой суровой судьбы[666].

О другом подменыше передают, что однажды он увидел большой огонь, на котором кипятили яичную скорлупку, в которую при этом был вставлен длинный измерительный прут. Подменыш выбрался на руках из своей колыбели, держась за нее ногами. Растягиваясь все больше и больше, он, наконец, добрался по полу до камина и воскликнул: «Ну и ну! Семь раз я видел, как падали деревья в лесу Лессё, но до сих пор никогда не видел такую большую поварешку в таком маленьком котелке!»[667]

Методы, используемые для того, чтобы избавиться от подменышей, при некотором разнообразии удивительно сходны но всей Европе. В ирландской легенде подкидыш, увидев яичные скорлупки, восклицает: «Пятнадцать лет я живу на свете, но никогда не видел такого раньше». Вальтер Скотт (Minstrelsy, ii. Р. 173), цитируя «Трактат о крестьянском колдовстве», рассказывает о женщине, которая, чтобы определить, является ли ее ребенок подброшенным, получила совет разбить двенадцать яиц и поставить двадцать четыре половинки скорлупок перед младенцем, после чего следовало выйти за дверь и прислушаться — поскольку, если ребенок после этого начнет говорить, это значило, что он — подменыш. Она так и поступила и услышала, как он говорит: «Семь было мне, когда пришел я к этой няньке, и за четыре года, что прожил у нее с тех пор, никогда не видел я столько чашек для молока». См. также Waldron’s Isle of Man, и Grimm, Deutsche Mythologie, p. 438, где приводятся и другие истории. Аналогичные истории рассказывают о подменышах во Франции и высокогорной Шотландии.

Для того чтобы вернуть украденного ребенка, в Шотландии прибегали к ужасным заклинаниям и мерам. Самым эффективным способом считалось поджаривание подменыша на тлеющих угольках. Считается, что подменыш в результате этого исчезнет, а в место него появится настоящий ребенок[668]в том именно месте, где находился в момент похищения.

ДЬЯВОЛ 1. Монах Руус

Рассказывают, что, видя, какую набожную и благочестивую жизнь ведут монахи в монастыре Эсром[669], дьявол принял человеческий облик и постучал в ворота монастыря с просьбой впустить его. Он назвался поваром по имени Руус, и аббат принял его на работу. Однажды Руус повздорил с главным поваром, за что получил наказание. Это очень разозлило Рууса, и однажды, когда вода в котле закипела, он схватил главного повара его хозяином произошел несчастный случай. Поскольку своим притворством нечистый заслужил хорошую репутацию, братья назначили его главным поваром. Именно этого Руусу и было нужно, чтобы прибрать к рукам братьев в монастыре. Он стал готовить блюда столь изысканные и вкусные, что монахи забыли свои молитвы и предались обжорству и излишествам. Говорят, что он даже привел в монастырь женщин, за что удостоился особой благосклонности аббата, который в конечном счете принял Рууса в число братий, так как желал, чтобы столь ценный повар всегда был под рукой. С этого времени в монастыре начались склоки и раздоры, что сделало бы неизбежным падение обители, если бы только братья вовремя не спохватились. Однажды брат Руус, гуляя в лесу, увидел красивую толстую корову. Он ее заколол и четвертую часть доставил в монастырь, остальное же повесил на дереве. Когда владелец коровы начал ее разыскивать и обнаружил три четверти на дереве, он решил затаиться на другом дереве, чтобы поймать вора, когда тот придет за остальным мясом. Благодаря этому он увидел, как бесы занимаются в лесу своими проделками. Он уже многое слышал о «брате Руусе», которого пригласил аббат, — и что монахи своим обжорством заслужили дорогу в ад. Естественно, крестьянина все это ужаснуло. На следующий день он отправился к аббату, которому рассказал обо всем, что слышал и видел в лесу. Услышав это, аббат собрал всех монахов в церкви, и они начали читать молитвы и петь. Поскольку Руус не мог этого вынести, ему пришлось убраться восвояси. Однако аббат успел схватить нечистого за рясу и превратил в рыжего коня, предав его власти ада. Спустя многие годы после этого события посетители монастыря Эсром могли видеть железный горшок «брата Рууса» и его каминную решетку.

Перед тем, как церковь монастыря была преобразована в жилье, в ней можно было видеть изображение «брата Рууса» и посвященную ему эпитафию, наполовину на латинском, наполовину на датском. Эпитафия выглядела так:

Hic jacet John Praest, Здесь лежит священник Иоанн, Qui dedit suum graa Hest, Давший свою серую лошадь, Nec non de siligine tue Laest, А также пшеницы два ласта[670] Semper comedebat det Baest, Всегда евший лучшее Requiescit in pulvere sud west. Покоится в прахе на юго-западе.

Мольбех (Molbech) в своей «Ungdomsvandringer» добавляет к сказанному выше, что «аббат вынудил беса слетать в Англию и без промедления вернуться, принеся с собой по воздуху 320 000 фунтов свинца для монастырской кровли».

2. Дьявол за картами

Однажды в канун Рождества несколько простофиль-игроков сидели в Лемвиге за игрой в карты на большие деньги и богохульствуя — и по мере того, как игра становилась более крупной, проклятия делались все более весомыми. Когда наступила ночь, в дверь постучали. Вошел хорошо одетый человек, который попросил разрешения присоединиться к игре. Усевшись за стол, он взял карты и начал игру с того, что проиграл значительную сумму. Пока игроки сидели и играли, один из них уронил карты на пол. Взяв свечу, он полез под стол и увидел, что из сапог незнакомца торчат когти. Стало ясно, что к ним явился враг рода человеческого, способный скрыть все, что угодно, кроме своих когтей. Немедленно послали за священником, который, придя, обнаружил, что незнакомец по-прежнему сидит за столом, считая свои деньги. Священник был проницательным человеком и немедленно узнал дьявола. Он приказал нечистому удалиться, но тот ответил, что это игроки своими ругательствами и проклятиями вызвали его, и он не уйдет, пока не отведает горячей крови. Тогда священник взял бегавшую по комнате маленькую собачку и бросил ее дьяволу. Тот немедленно разорвал собачку и пожрал ее, за исключением трех волосков, которые ему пришлось оставить. Удовлетворив просьбу дьявола, священник проткнул шилом отверстие в свинцовой раме окна и приказал дьяволу стать маленьким и выйти через это отверстие — ибо если бы дьявол вышел из двери, то мог бы снова войти в нее. Это стоило священнику немало труда; но он столь усердно молился и читал экзорцизмы, что нечистому в конце концов пришлось повиноваться, хотя он при этом выл так, что его слышали во всем городе.

3. Школяр продает душу дьяволу

Некогда один из школяров, учившихся в школе Херлуфсхольма[671], соблазнившись на посулы дьявола, предался его власти и воле. Школяр составил контракт с дьяволом на листе бумаги и расписался в нем собственной кровью, после чего вложил документ в трещину церковной стены. Однако эта грешная душа была спасена тем, что другой школяр обнаружил текст договора в щели и отнес его настоятелю. Чтобы контракт не вступил в силу, оставалось только молиться, и усердная молитва помогла преодолеть дьявольские козни. После этого случая трещину много раз пытались заделать, однако она постоянно вскрывалась. Окончательно заделать ее удалось лишь по прошествии многого времени.

4. Следы дьявола

В поле около Соннерёда находится рядок камней, на одном из которых виден след ноги. Об этом следе рассказывают, что дьявол однажды поставил ногу на этот след, когда решил увести невесту у жениха. Бесу пришлось много и долго странствовать в поисках человека, который за большие деньги снял бы с невесты ее венец, поскольку пока венец находился на её голову, он не мог получить власти над ней, ибо венец был возложен на ее голове с именем Иисуса Христа.

5. Йенс Пловгаард

В Сёндре-Ниссуме, около Рингкёбинга[672], жил человек по имени Йенс Провгаард, который заключил союз с дьяволом. Он мог вызывать мертвых и совершать множество подобных чудес, на чем заработал много денег. Однако после определенного срока он должен был отдать за это душу дьяволу. Однажды, когда его не было дома, рыбак из Тхи (Ти?) пришел спросить Йенса о пропавшей свинье, однако, не застав его дома, забрался в амбар, чтобы поспать там и решить свое дело утром. Йенс вернулся домой посреди ночи. Узнав, что какой-то человек спрашивал о свинье, он решил немедленно обратиться к «Эрику»[673] и для этой цели отправился в амбар, чтобы разбудить его. Крестьянин еще не уснул и слышал, как Йенс вызвал дьявола. Он спросил его о пропавшей свинье, однако Эрик не произнес ни звука, так как знал, что они не одни; Йенс решил, что молчание объясняется упрямством и начал колотить дьявола железным прутом, пока тот не сказал, что свинья лежит под оползнем, и точно описал место. Когда рыбак услышал это, он не стал далее беспокоить Йенса Провгаарда, а вернулся домой и отрыл свинью из-под земли.

Наконец наступило время, когда дьявол, согласно контракту, должен был забрать Йенса Пловгаарда. Йенсу пришлось забраться в большой бочонок, вместе с большим запасом провизии из мяса и напитков. Этот бочонок зарыли в землю, которую вспахали и засеяли. Когда дьявол пришел в означенный срок, он не имел власти над Йенсом. На протяжении трех недель он каждую ночь бегал по полю и выл так ужасно, что его можно было слышать на противоположной стороне фьорда, в церкви Ульфборга. По истечении трех недель Йенс Провгаард стал свободным и приказал себя вырыть. С этого времени ни один человек в приходе не показывал себя таким набожным, как Йенс. Однако своих удивительных способностей он лишился.

6. Как дьявол позволил себя перехитрить

В Ютландии когда-то жил священник, который умел не только читать молитвы. Однажды из одной усадьбы к нему приехал посланец, попросивший немедленно отправиться с ним, поскольку требовалась срочная помощь. Оказалось, что владелец именця продал душу дьяволу, чтобы получить большие богатства, и теперь дьявол явился за ним, поскольку время договора истекло. Священник прибыл в дом как раз в тот момент, когда дьявол собирался утащить хозяина особняка. Священник принялся просить отсрочить срок контракта на год, затем на месяц, потом на неделю или хотя бы час — но дьявол не уступал. Тогда священник показал на горящую свечу и спросил: «Ты оставишь его на земле, пока не догорит эта свеча?» На это дьявол согласился, но священник после этого тут же погасил свечку и сунул ее в карман. После этого дьявол был вынужден оставить владельца замка в покое, и тот настолько сильно изменил свою жизнь, что у дьявола больше не было причин его забрать.

Похожий прием с восковой свечей встречается в Саге о Норме Гест, причем этот прием позволяет Норме прожить многие сотни лет. Упоминание о нем можно найти в «Народных легендах и Сказаниях Польши». См. также далее «Обманутый дьявол» в разделе «Народные легенды Нидерландов».

7. Дама из Киёлбигаарда

На дороге из Аалборга[674] в Тистед, через Острел, в левой части долины находится особняк, называемый Киёлбигаард, в котором когда-то жила очень богатая дама. И насколько она была богатой, настолько же была и злой. Кроме того, она умела колдовать. Одной из ее самых больших радостей было слышать, как играют в карты и пьянствуют в гостинице по воскресениям. Один из слуг в ее доме пользовался особой милостью хозяйки: она часто показывала ему большой сундук с серебряными деньгами. Хозяйка говорила слуге, что он может забрать из сундука столько денег, сколько пожелает, — но тот не мог взять из сундука ни единой монетки. Когда он иногда говорил, что хотел бы иметь столько же денег, поскольку они позволяют вести жизнь радостную и приятную, она со вздохом отвечала: «Да, это правда! Если бы только не ужасная смерть!»

Однажды один из ее крестьян пришел в особняк, чтобы заплатить аренду за ферму, но увидел, что дом погружен в тьму, и все спят. Некоторое время он бродил по комнатам и, наконец, увидел в одной из них свет. Посреди нее стояла мерная емкость в половину бушеля. В комнату вошла собака ужасающего вида, подошла к емкости и стала в нее лаять. При каждом звуке из ее пасти вываливалось несколько серебряных монет. Собака ушла лишь после того, как емкость заполнилась деньгами. Крестьянину захотелось взять себе немного денег. Взяв тридцать монет, он положил их в кошелек. Утром он снова пришел к хозяйке особняка, чтобы заплатить аренду. Но когда она увидела новые деньги, то заявила, что он взял их у нее. Тогда этот человек рассказал ей о том, что видел ночью. Своими словами он настолько смутил хозяйку особняка, что она подарила ему ферму, которую он арендовал, для того лишь, чтобы он молчал и никому не рассказывал об увиденном.

По прошествии столь многих лет неправедной жизни хозяйка дома однажды вечером приказала своему кучеру запрячь лошадей, поскольку она решила прокатиться. Кучер возразил, что уже темно и он не сможет увидеть дорогу, — но она ответила, что знает, что делает. После этого экипаж отправился в путь, незнакомой дорогой, по рытвинам и камням — пока лошади не остановились перед освещенным особняком, которого кучер никогда раньше не видел. Они подъехали к особняку, дама сошла с коляски и направилась в освещенную гостиную. Кучер же остался ждать с экипажем. По прошествии некоторого времени он украдкой заглянул во окно. Он увидел, что его хозяйка раздетой сидит на полу. С одной стороны от нее горел костер, а с другой стоял человек, расчесывавший ей волосы. Вскоре после этого кучер получил приказание ехать домой, и с этого часа хозяйку особняка никто больше не видел. Кучер пришел к выводу, что в ту ночь его хозяйка прямиком отправилась в ад. Ее семья, однако, утверждала, что она вернулась домой, но сразу после этого сразу заболела и умерла; однако многие считают, что во время пышных похорон в гробу находилась только связка соломы.

8. Праздник с дьяволом

В Ёстреле когда-то жил крестьянин, который подозревал, что его жена была ведьмой. В канун Иванова дня он решил разрешить свои сомнения, понаблюдав, не отправится ли она на шабаш. Всю ночь он тщательно следил за каждым ее движением и увидел, что она достала из шкафа фиал с какой-то мазью, натерла этой мазью пекарскую лопату, села на нее и произнесла: «Ступай во имя дьявола!» После этого она немедленно вылетела из дома через трубу. Муж сделал в точности то же, что и его жена, и вылетел следом за ней на другой пекарской лопате. В конце своего путешествия он опустился в каком-то особняке, полном народа и ярко освещенном. Войдя в особняк, он увидел расхаживавшего там дьявола и сидящих за столом ведьм. Во главе стола находилась его собственная жена. После этого к крестьянину подошел дьявол и спросил, что тот тут делает, на что крестьянин ответил, что он последовал за своей женой. Тогда Старый Эрик подал ему книгу, чтобы он вписал в нее свое имя, что крестьянин и сделал, но прибавив «именем Бога». Когда враг рода человеческого увидел это, он издал вой, и весь особняк рассыпался в прах. На следующее утро крестьянин обнаружил, что лежит в яме за дальними полями, в куче человеческих костей. Но свою жену он больше не видел.

Некая девушка однажды случайно увидела, как ее хозяйка достала из шкафа горшок с мазью. Этой мазью она натерла метлу, потом села на нее верхом и вылетела в трубу. Пораженная увиденным девушка достала из шкафа тот же самый горшок, чтобы посмотреть, что в нем находится, и помазала мазью кадку для варки пива, после чего кадка вместе с ней немедленно вылетела в дымоход и направилась в Блоксберг, где уже собралось целое скопище пожилых женщин с виолончелями и скрипками. Сам дьявол, которого они звали Старый Эрик, танцевал полонез. Закончив танец, он расплатился с музыкантами, а потом подошел к девушке с книгой, в которой попросил ее написать свое имя. Но вместо того, чтобы написать его, девица написала несколько слов, которыми всегда опробовала новое перо: «Den, som mir föder» и т. д. Дьявол после этого уже не мог забрать обратно свою книгу — и даже танцевать — хотя до этого не покидал танцевальной площадки. Утром следующего дня — а это был Иванов день, — все пожилые дамы оседлали свои метлы, а девушка забралась в бочонок, и отправились в обратный путь. На пути им встретился ручей, через который старухи на метлах перепрыгнули без всякого труда, девушка же испугалась, решив, что бочка через ручей не перескочит. Однако она сказала себе: «В любом случае я должна попытаться». И она пнула бочонок так, что он перелетел через ручей так легко, словно был метлой. Девушка, радостно рассмеявшись, воскликнула: «Черт, экий ловкий прыжок для пивного бочонка!» Но едва она произнесла имя дьявола, как бочонок замер на месте, книга выпала из ее рук, и ей пришлось пешком добираться до Тхистеда.

КНИГА КИПРИАНУСА

Киприанус был студентом. По натуре это был вежливый и аккуратный молодой человек, однако он учился в «Черной школе» в Норвегии, и дьявол подбил его поставить своею ученость и недюжинные способности на службу злу. Позднее Киприанус раскаялся и обратился с молитвами к Богу. Киприанус написал целую книгу о том, как сотворить зло и как можно его исправить. Книга начиналась с объяснения сути колдовства и предупреждения против занятия им. В ней было три главы, которые носили названия «Киприанус», «Д-р Фаустус» и «Якоб Рамель». Рассказывают, что последние две главы были написаны персидским или арабским алфавитом — а также обычными буквами. Эта книга учила тому, как изгонять, вызывать и усмирять духов — всему, что запрещает Пятая книга Моисея (18: 10–12). Была ли эта книга напечатана, неизвестно, однако рукописные экземпляры объявлялись у отдельных людей, которые хранили их как зеницу ока. Обладатели книги Киприануса не нуждались в деньгах, поскольку могли с ее помощью вызвать дьявола и попросить у него денег. Никто не мог причинить вреда этим людям, в том числе и сам дьявол. Но те, у кого была эта книга, не могли избавиться от нее, и даже если они продавали ее, сжигали или зарывали в землю, она все равно возвращались назад. И если человек не мог от нее избавиться перед своей смертью, с ним случалось самое плохое. Единственной возможностью было написать кровью свое имя и положить книгу в потайном месте в церкви вместе с четырьмя шиллингами.

Ниже пересказывается немецкая легенда о Киприанусе.

В стародавние времена на одном из датских островов жил человек по имени Киприанус, который был хуже самого дьявола. После того как он умер и отправился в ад, дьявол решил снова послать его на землю. Этот Киприанус написал на старинном датском языке девять книг, содержавших магические заговоры и пособия по колдовству. Всякий, кто прочитывал все девять томов, становился собственностью дьявола. Говорят, что монахи сделали с первоначальной рукописи три (или девять) копий, после чего в мире разошлось множество неточных копий с этих экземпляров. Говорят, что граф, обитавший в замке Плоен[675], располагал полной копией, которую приказал приковать цепями и зарыть под замком, поскольку, прочитав восемь томов, так ужаснулся, что решил навсегда спрятать ее от мира.

Одна из этих книг до сих пор сохранилась в Фленсборге[676]. Люди пожилого возраста до сих пор знают некоторые заговоры из этих девяти томов. Всякий, кто хочет ознакомиться с этими книгами, должен сначала отказаться от христианства.

В двух милях от Хорсенса[677] жил мельник, который был адептом черной магии и владел книгой Киприануса. Один крестьянин как-то украл у него топор — однако был вынужден доставить его обратно, поскольку его подняло в воздух и понесло прямо по вершинам деревьев леса Биерре. Этот мельник сделал очень много удивительных вещей, изумляя тем самым своих соседей. Побуждаемый любопытством слуга мельника однажды пробрался в комнату своего хозяина, где обнаружил гигантский старый том. Он начал читать книгу вслух, и вдруг перед ним появился сам сатана и спросил, какие будут распоряжения. Слуга упал на пол, лишившись дара речи. К счастью для слуги, в этот миг в комнату вошел мельник, который сразу понял, в чем дело. Взяв книгу, он немедленно стал читать другой отрывок, изгонявший сатану, — однако дело зашло слишком далеко, так что ему пришлось дать сатане какое-нибудь поручение. Взяв сито, он приказал принести ему воды из мельничного пруда. Поскольку сатана был не в силах этого сделать, он исчез, оставив после себя очень неприятный запах.

Книга Киприана известна также в Нормандии, где рассказывают аналогичную историю, которая называется Le Grimoire du Curé. Кальдерон сделал Киприана героем одной из своих драм, в которой тот выступает как уроженец Антиохии.

О ВЕДЬМАХ

В канун Иванова дня ведьмы, как это общеизвестно, встречаются со Старым Эриком — хотя редко бывает, чтобы кто-то становился свидетелем этого представления.

В Гьёрдинге около Рибе[678] некогда жил слуга, который в канун Иванова дня положил на голову кусок зеленого дерна, чтобы стать невидимым для ведьм. После этого он незаметно проскользнул в церковный двор. Оставаясь незамеченным для всех, он смотрел на удивительный танец, который ведьмы вели вокруг Старого Эрика, сидевшего в середине. Но случилось так, что одна из женщин оказалась слишком близко от него, и дернувшись, он сбросил дерн со своей головы. Слуга сразу стал видимым для всех ведьм, которые бросились за ним в погоню — и если бы, по счастью, в воротах не оказался священник, то едва ли сумел бы спастись.

В одном доме творились непонятные чудеса, и по этой причине жители дома послали за известной знахаркой. Явившись, она стала исследовать дом изнутри и снаружи. Наконец, она остановилась перед большим камнем, который лежал как раз перед домом. «Этот камень, — сказала она, — нужно откатить в сторону». Однако все оказалось бесполезным: ни рычагами, ни другими способами камень нельзя было сдвинуть с места. В конце концов за камень взялась сама знахарка — и как только она дотронулась до него, он сразу же откатился в сторону. Под камнем оказался шелковый кошелек, наполненный когтями петухов и орлов, человеческими волосами и обрезками ногтей. «Бросьте его в огонь вместе с большой охапкой гороховой соломы, чтобы сразу занялось», — сказала знахарка. Но едва вспыхнул огонь, тут же начались свист и вой, задрожал и сам дом. Находившиеся в поле люди увидели, как из печной трубы вылетела ведьма на помеле. В тот же день умерла одна старуха. Люди решили, что это она была ведьмой и заколдовала дом. Больше в доме никаких странностей не происходило.

Неподалеку от Ёстрела на ферме работал слуга, не знавший, что хозяйка дома является ведьмой. Хотя она давала ему хорошую и здоровую пищу и слуга никогда не был голоден, он с каждым днем становился все более худым. Не зная, что предпринять, слуга отправился к знахарю, которому рассказал свои тревоги. От знахаря слуга узнал, что его хозяйка является ведьмой, и по ночам, когда он спит, превращает его в коня и ездит на нем в Норвегию — в церковь Тромсё, — поэтому неудивительно, что он теряет свои силы. Знахарь дал слуге мазь, чтобы тот на ночь помазал ею глаза. Когда слуга заснул, то в голове началась сильная боль; он проснулся и увидел, что стоит около церкви в Тромсё, держа в руке уздечку. На его голове была упряжь, которую он немедленно сорвал. За собой он увидел множество лошадей, связанных друг с другом хвостами. Пока он стоял так у двери церкви, вышла его хозяйка и дружески посмотрела на него. Он кивнул, чтобы она подошла ближе, и когда она подошла, набросил на ее голову упряжь. Хозяйка немедленно превратилась в красивую кобылу. Слуга сел на кобылу и поехал домой. По дороге он встретил кузнеца и попросил его подковать кобылу. Приехав домой, он сказал хозяину, что ездил на рынок купить хорошую кобылу, которая подошла бы к той, которая уже имелась в хозяйстве. Хозяин купил у него эту кобылу за довольно круглую сумму — но как только он снял упряжь, перед ним предстала его жена с подковами на руках и ногах. После этого слуга рассказал, что произошло. Впоследствии хозяйке дома так и не удалось избавиться от подков.

В Северной Германии рассказывают историю о ведьме с уздечкой, весьма похожую на вышеприведенную, Müllenhoff, op, cit., No, 310,

В Ёстреле одно время было очень много ведьм. Один охотник, который часто проходил мимо фермы Баллер, всегда видел в окрестностях Ёстреле либо зайца, либо дикую утку. Но, несмотря на то что он в них стрелял (и был уверен, что попадал), никак не мог подстрелить ни утку, ни зайца. Однажды он увидел утку, плывущую по воде совсем рядом с фермой. В эту утку он выстрелил много раз, но утке ничего не было и, казалось, она даже не заметила стрелявшего. Поскольку ни выстрел, ни камень не могли ее сразить, охотник срезал со своей одежды серебряную пуговицу, три раза прочитал над ней молитву Аве Мария и зарядил пуговицей ружье. Тут ему наконец удалось попасть в утку, которая, однако, перелетела с воды на ферму и спряталась в курятнике. Охотник зашел на ферму и рассказал о своем выстреле сидевшим за ужином людям, а потом попросил, чтобы ему отдали подраненную птицу. Хозяин отослал его на кухню, к служанке, которая должна была достать ему утку. Но когда он оказался на кухне, то увидел там старую и уродливую каргу в туфле на одной ноге; по второй ноге текла кровь. Служанка сказала, что упала и порезала ногу — однако охотник сразу понял, что подстрелил ведьму, и поспешил с этого места как можно быстрее.

В Брёндстед-Марке, в епархии Рибе, около леса есть место, где, как говорили, в прежние времена стоял замок. В этом замке жила дама, которая была ведьмой. Когда однажды все мужчины Брёндстеда выехали на охоту, она принялась их дразнить, прикинувшись зайцем, пока, наконец, один старый крестьянин, который был мудрее остальных, не взял серебряную пуговицу, чтобы зарядить свое ружье. Выстрелив ей, он попал зайцу в ногу. На следующий день прошли слухи, что дама заболела. Больше она никогда не появлялась.

Два жителя Свендструпа, что находится около Аалборга, однажды вечером отправились стрелять зайцев на церковном дворе. Для этой цели они спрятались в церковной башне, ожидая, когда появится дичь. Однако ожидание оказалось тщетным. Лишь в полночь из всех могил буквально хлынули зайцы. Оба охотника открыли стрельбу, но им не удалось поразить ни одного зайца, которых стало так много, что они буквально заполнили собой весь церковный двор. Охотников охватил ужас, и они с трудом выбрались невредимыми.

На Борнхольме рассказывают, что ведьмы делают из старых чулок некое подобие зайца, у которого вместо ног три зубца бороны. Ведьмы посылают этих зайцев, которых называют smörbarrer, красть молоко у соседских коров. Зайцы, используемые ведьмами для доения молока, известны также в Швеции.

В приходе Виссенберг, в Фиене, когда-то жила женщина, которую считали ведьмой. Оказавшись при смерти, она долго мучилась, но никак не могла умереть. Присутствовавшая при этом знахарка посоветовала подстелить солому под кресло, на котором сидела умирающая, поскольку если та является ведьмой, то должна после этого немедленно умереть. Это средство якобы никогда не подводило. Когда последовали этому совету, женщина тут же умерла.

ШКИПЕР ИЗ AAPXYYCA[679] И ЛАПЛАНДЕЦ

Один шкипер из Аархууса однажды работал в Дронтхейме, где познакомился с лапландцем, который часто приходил к нему на корабль. Этот лапландец, который умел творить разные чудеса, среди прочего предложил шкиперу научить его делать попутный ветер. Полезное умение, решил шкипер. На следующий день лапландец принес с собой на корабль мешок. Этот мешок он поставил рядом с каютой, сказав, что достаточно только иметь при себе мешок, чтобы получить любой ветер. Однако, поразмыслив, шкипер не согласился оставить мешок, подозревая, что тот связан с дьяволом. После этого лапландец спросил, хочет ли шкипер знать, как живут сейчас его жена и дети. Когда шкипер ответил утвердительно, лапландец немедленно упал как мертвый на палубу. Через некоторое время он поднялся и сказал: «Я был в Аархуусе. Твоя жена сидит и пьет кофе, другие тоже в добром здравии, хотя один ребенок и болеет. Поверь мне на слово — тебе ведь известна эта вещь?» — и он протянул шкиперу серебряную ложку. «Ты взял ее из моего дома в Аархуусе», — сказал шкипер и взял ложку себе.

После этого они некоторое время стояли в Дронтхейме, и однажды утром лапландец сказал: «Завтра мы поднимем парус и оба получим попутный ветер, хотя ты направишься на юг, а я — на север. Еще я скажу тебе, что ты не отправишься за грузом, как намеревался, в фьорд Христиания; ты получишь лучший груз, чем ожидаешь». На следующее утро оба корабля были под парусами, и ветер изменился так, что двенадцать часов дул в сторону, нужную шкиперу, а двенадцать — в сторону, нужную лапландцу. У островов Ёстер-Риис попутный для шкипера ветер сменился на противоположный, так что, поборовшись с ветром всю ночь и весь день, он вынужден был искать там какую-нибудь гавань. Здесь купцы начали предлагать большую цену за фрахт, — но поскольку корабль направлялся за грузом на восток, шкипер отказался. Однако один купец предложил в конце концов груз, цена за перевозку которого была почти так же высока, как цена груза, за которым направлялся шкипер. Перед этим предложением он не мог устоять и написал владельцам своего судна, что в результате сложившихся обстоятельств не может выполнить их распоряжение. В Аархуусе после этого послания все решили, что он рехнулся. Когда шкипер прибыл домой после своего путешествия и сошел на землю, его спросили о его грузе и он ответил: «Груз находится на корабле». Все удовлетворились этим ответом. Явившись к жене, он спросил: «Ну, как дела?» «Хорошо», — ответила она. «Кто-нибудь заболел?» — «Да, самый младший». — «Ты что-нибудь потеряла?» — «Нет… да… нет». — «Подумай еще раз». — «Да, серебряную ложку». — «Вот она», — сказал шкипер и положил ложку на стол.

ОФРИТСКУДА

Приобрести Фрит Скуда — это всегда попадать в цель. Некоторые добиваются этого, произнося определенные молитвы или тайные заговоры над патронником ружья, другие достигают этого, подставляя в четверг утром дуло ружья ветру. Так или иначе, но умелые стрелки заключают союз либо с дьяволом, либо с кем-то из «Дикой охоты». Независимо от того, стреляют ли они на запад или на восток, они всегда попадают в дичь.

В особняке в Тиеле, в Ютландии, однажды жил старый смотритель, который нередко — особенно когда бывал пьян, — направлял ружье за спину и стрелял — и он никогда не приходил домой без дичи.

ЛЕГЕНДЫ О ПРИЗРАКАХ 1. Летучий охотник

Этот страшный призрак известен всей стране. Любой, кто видел или слышал его, содрогнется при упоминании о нем. Людям нередко случалось слышали в воздухе скачку и ропот, крики и вопли, треск и гром, словно бы от охотничьей кавалькады, а также лай собак, звуки рогов и выкрики, разносящиеся по полям и лесам. Крестьяне говорят: «Это летучий охотник!»; бросаются на землю или прячутся за деревом, пока дьявольский призрак не исчезнет из виду.

2. Грён-Етте

На западной стороне Мёена есть лес, называемый Грёнваельд, в котором каждую ночь охотится Грён-Етте (Зеленый великан[680]). Он скачет на лошади, держа свою голову под левой рукой, с пикой наперевес, окруженный множеством гончих. Во время урожая крестьяне оставляют снопы овса для его лошади, чтобы она не потоптала ночью их урожай. В честь этого великана назван Грёнсунд, точно так же, как Панефьорд назван в честь Пане, которая помолвлена с Грён-Етте, Около Френдрупа можно видеть большой камень, который, как утверждают, был местом, где спал Грён-Етте. В приходе Ааструп на Фальстере[681] есть несколько холмов, в которых погребены те, которых поразил копьем Грён-Етте. Сами Грён-Етте и Пане погребены в Харболл-Марке, в приходе Стеге, где до сих пор можно видеть огромную могилу в двести метров длиной.

Однажды ночью, когда Грён-Етте охотился в Борре-Сков, он остановил свою лошадь перед дверью Хенрика Фиенбое, постучал в нее и попросил хозяина дома постеречь его собак. Когда он уехал, Хенрик Фиенбое стоял в дверях, держа собак, на протяжении двух часов. Наконец Грён-Етте вернулся с подстреленной им русалкой, которая лежала поперек лошади, — и сказал крестьянину: «Я охотился на нее семь лет, но сегодня подстерег ее у Фальстера». После этого он попросил чего-нибудь выпить. Выпив, он подал Хенрику Фиенбое золотую монету. Однако эта монета прожгла дыру в руке крестьянина и исчезла в земле. Охотник рассмеялся и произнес: «Теперь ты можешь сказать, что Грён-Етте протянул тебе руку. Но чтобы ты не мог сказать, что я пил за твой счет, возьми себе поводок, на котором ты держал собак». После этого он поскакал дальше, а Хенрик взял поводок, который долго хранил в запертом сундуке. После этого он стал богатеть. Но поскольку он относился к деньгам беззаботно, то через какое-то время стал еще беднее, чем был, и в конце концов умер в нищете.

В прежние времена на Мёене существовал обычай оставлять последний сноп в поле, но в более позднее время последний сноп сжатого овса бросали в поле со следующими словами: «Это для Йоде из Упсалы; это для его лошади в канун Рождества». Крестьяне считали, что если они этого не сделают, то скот погибнет. В Норвегии этот обычай принял другую форму — сноп в канун Рождества выставляли на длинной жерди для птиц.

3. Палне-яегер или Палне-Охотник

Точно так же, как король Вальдемар охотится по ночам на Зеландии, так и Палне-Охотник[682] охотится в Фиене. Рассказывают, что некий крестьянин, который сто лет назад жил около Оденсе, однажды присоединился к нему. Когда вечером он отправился со своими людьми обвязывать снопы ячменя, к нему подошла высокая и пригожая женщина, которая спросила: «Ты не видел сейчас Палне-Яегера?» Тот ответил, что не видел, и она исчезла в лесу. Не прошло и часа, как появился обутый в сандалии Палне-Яегер, в шлеме с развевающимся плюмажем, с луком на левом плече и колчаном на правом. Он спросил: «Ты не видел сейчас Лангпатте?» Когда ему показали, куда направилась женщина, он поспешил за ней следом. Однако Палне-Яегер не смог поймать ее в ту ночь, поскольку на следующую ночь и женщина, и охотник снова появлялись друг за другом.

Каждую ночь под Новый год Палне-Яегер берет три подковы из той или другой кузницы в Фиене — и кузнецы не забывают выложить эти подковы на наковальню, поскольку за одну забранную он всегда оставляет три золотые подковы. Но если он является в кузницу и не находит подков, то забирает наковальню — как это однажды произошло с кузницей в Корупе, в которой Палне-Яегер взял огромную наковальню, чтобы забросить ее на колокольню церкви Седена. Потом кузнецу стоило большого труда стащить эту наковальню вниз.

4. Хорне Яегер

Хорне Яегер охотится по ночам в окрестностях Аархууса, желая истребить всех эльфиек. Однажды утром один человек из Лингена, который вел с пастбища свою лошадь, услышал за спиной опасный шум и увидел человека, который на лошади направлялся прямо к нему. Это был Хорне Яегер; за ним на шелковом поводке бежали три собаки. «Подержи моих собак», — крикнул он испуганному крестьянину, после чего проскакал мимо. Вернулся он довольно скоро, с двумя эльфийками, переброшенными через шею лошади. Их волосы были связаны вместе. «Теперь отдай мне моих собак, — крикнул он крестьянину, — и давай руку, я дам тебе на выпивку». Крестьянин протянул руку, но охотник лишь прикоснулся к ней тремя пальцами — оставив одни ожоги — и поскакал дальше, под жалобные стенания женщин.

5. ЙонсЯегер

В окрестностях Аалборга Ионе Яегер часто скачет по воздуху, а за ним по земле несется свора гончих. Любой, кто встретит его на дороге, должен немедленно лечь на землю, чтобы не заболеть. Иногда можно слышать ужасающий крик, которым охотник созывает собак. Если ему случается скакать мимо дома, в котором открыты противостоящие друг другу двери, его собаки проскакивают через дом. Если в это время в доме варят пиво, оно будет испорчено — как и пироги, если их пекут.

6. Охота короля Абеля

В Шлезвиге Дикую охоту возглавляет датский король Абель, братоубийца, который во время своего похода против фрисландцев (в 1252 г.) из-за большого веса своих доспехов увяз в трясине при переправе через Эйдер и был убит. Его тело было погребено в соборе, но дух не успокоился. Каноники выкопали труп и перехоронили его в трясине возле Готторпа, однако «в месте, где он был погребен и по соседству — даже на нашей памяти, — можно было слышать ужасные крики и звуки, которые ночами пугали случайных прохожих едва ли не до смерти. Многие заслуживающие доверия люди рассказывали, что слышали звуки горна. Все в этих краях убеждены, что эти звуки издаются Дикой охотой, и ночная стража в Готторпе часто слышит их. Ходят слухи, что Абель в наши времена являлся многим — с черным лицом, на маленькой лошадке, в сопровождении трех гончих, которые казались горящими огнем»[683].

Король Абель был погребен в церкви Св. Петра в Шлезвиге, но из-за совершенного им жестокого братоубийства не мог покоиться в могиле. По ночам он бродил по церкви и беспокоил молящихся монахов, так что в конце концов они решили вырыть его тело и утопить его в трясине около Готторпа. Чтобы он оставался в могиле, его проткнули острым колом. Это место и по сей день называют королевской могилой. Тем не менее дух короля продолжает каждую ночь разъезжать верхом на черной лошади, в сопровождении множества собак. Когда люди слышат, как хлопают ворота, заливаются лаем собаки и кричат люди, они приходят в ужас.

Однажды несколько изготовителей веревок из Сёндерборга решили его остановить, протянув веревки через улицу, но когда он проезжал мимо, ничто не смогло остановить его.

Когда в Швеции ночью слышат шум лошадей и повозок, люди говорят: «Один проезжает мимо »[684].

7. Охота короля Вальдемара

Над Зеландией по ночам проезжает дух короля Вальдемара[685]. О нем рассказывают историю, относящуюся к временам Карла Великого. Король Вальдемар любил женщину с Рюгена по имени Товелилле[686], но она умерла, и он так горевал, что никак не мог оставить ее труп и возил его за собой везде, куда бы ни отправлялся. Всем, кто сопровождал короля, это было неудобно, и один из придворных задался целью выяснить — почему король так привязан к мертвому телу. Он нашел на пальце покойной прекрасное кольцо, которое ей подарила мать для того, чтобы король Вальдемар даже после смерти не переставал ее любить. Придворный снял кольцо с руки женщины, после чего в короле немедленно погасла любовь к усопшей, но вспыхнула любовь к тому, кто завладел кольцом. После этого придворные, желавшие чего-то добиться от короля, обращались к его любимому слуге. Слугу это стало тяготить, тем более что он знал, что привязанность короля объясняется чарами кольца, и потому он однажды выбросил кольцо в болото, когда ехал через лес Гурре. С этого времени король стал проводить больше времени в этом лесу, чем в остальных местах. Он приказал построить там замок и стал охотиться постоянно возле него. К этому времени и принадлежат его слова, впоследствии ставшие для него проклятием: что если бы Бог пустил его на небо, то он предпочел бы небесам охоту в Гурре.

И сейчас король каждую ночь проезжает верхом от Бурре к Гурре и известен во всей стране как летающий охотник. В некоторых местах его называют летающим Маркольфусом. Когда он приближается, в воздухе слышны громкие крики, вопли и щелканье хлыстов. От этих звуков люди поспешно сходят с дороги и прячутся за деревьями. Первыми бегут черные, как уголь, гончие короля, которые носятся в разных направлениях, обнюхивая землю. Красные языки свисают из их пасти. Затем появляется сам «Вольмар» на белом коне, иногда держащий собственную голову под левой рукой. Когда он встречает какого-то человека, то просит его подержать пару его собак и оставляет стоять несколько часов (чаще всего он обращается с этой просьбой к старикам). Иногда он стреляет, после чего собаки срываются с поводков. Когда Вольмар скачет мимо деревни, за ним хлопают ворота. Во многих местах для него делают проход через ферму, чтобы он прошел в одни ворота и вышел через другие. Не существует настолько прочных засовов и запоров, чтобы они не открылись при его появлении. Иногда он скачет даже по крышам. Неподалеку от Херлуфсхольма, как говорят, был дом, крыша которого постоянно провисала посередине, потому что он часто по ней скакал. На севере Зеландии у него был еще один Гурре, где находятся руины, которые по сей день носят название замка Вальдемара. У старых женщин есть обычай при приближении Иванова дня выходить вечером на дорогу и открывать для него ворота. Примерно в двух милях от Гурре расположена окруженная водой гора Вальдемара. Согласно легендам, здесь каждую ночь проходят шесть священников в черном, бормоча свои молитвы. Между Сёллерёдом и Наерумом Вольмар охотится с черными собаками и лошадьми, на дороге, называемой путем Вольмара.

Охотясь по всей стране, он останавливается во многих местах. Чаще всего говорят об его остановках в замке Валлё, где у него есть спальная, в которой имеется две готовых кровати. Здесь он проводит ночь в виде черной собаки. В этой же комнате стоят два больших сундука; когда их однажды открыли, в них оказались небольшие круглые кусочки кожи, «поскольку во времена короля Вольмара лучших денег не было». Говорят, что замок Валлё связывается подземным переходом с Толлосегаардом в районе Хольбека. Утверждают, что у него и здесь имеется помещение. И в прежние времена его здесь даже ждала служанка. Иногда он останавливается в Вордингборге, в «башне Вальдемара» —· или среди развалин «замка Вальдемара», где часто видят, как молодые женщины и люди в одеждах его времени ходят и стелят кровати. Один крестьянин не верил, что в замке по ночам появляется король, и осмелился однажды провести там ночь. Но в полночь к нему вошел король Вальдемар, дружески его поприветствовал и произнес: «Благодарю за заботу о моем замке» — после чего протянул золотую монету. Крестьянин взял монету, но она тут же прожгла в его руке дыру и упала угольком на землю. Из того, что случилось с монетой, можно представить, какие страдания испытал крестьянин. Часто, когда какой-нибудь старик или женщина много часов терпеливо держат собак короля Вальдемара, он бросает им нечто похожее на уголек — но при внимательном рассмотрении оказывающееся чистым золотом.

НАКАЗАНИЕ ЗА ПЕРЕДВИЖЕНИЕ МЕЖЕВЫХ СТОЛБОВ

До того как границы земель стали постоянными, во время сева участки часто перераспределялись. Порой крестьяне самовольно передвигали границы. Однако считалось, что всякий, кто передвигал межевые столбы, даже если он сумел избежать наказания при жизни, не сможет найти покоя в могиле и в качестве наказания будет каждую ночь пахать на том месте, где совершил свой грех. Говорят, что когда кто-нибудь подойдет ближе к такому пахарю, тот уговорит его взять поводья коней, чтобы освободиться от пахоты, нужно заметить, с какого места случайный путник повел борозду и, вернувшись к нему, отбросить поводья. Только тогда может он невозбранно продолжить путь.

Около Скиве находится особняк Краббесхольм. Некогда в нем жила знатная дама, которая хотела присоединить к себе соседнее поле и для этого приказала своему управляющему взять земли из сада в Краббесхольме и насыпать в деревянные туфли и так отправиться на земельный спор, чтобы иметь возможность, стоя на соседнем поле, поклясться, что стоит на земле, принадлежащей Краббесхольму. Поле присудили хозяйке, однако впоследствии этот управляющий мучился на смертном одре и никак не мог испустить дух, пока она не вернула его прежним хозяевам, но тем не менее он каждую ночь обходит поля в полных земли деревянных башмаках.

Три человека из Спандета, в Северном Шлезвиге, присвоили прекрасный луг Элкьяер, который принадлежал жителям деревни Фьерстед; вместо него жители получили плохой луг около Сепкьяера. Эти трое тоже насыпали землю в свои башмаки. После смерти этих людей их часто видели бродящими по лугу, ломающими руки и кричащими:

Med Ret og Skjel, По закону и по праву, Det ved vi vel, которые мы знаем хорошо, Elkjaer ligger til Fjersted By, Элкьяер принадлежал к городу Фьерстед, Sepkjaer ligger til Spandet. Сепкьяер принадлежит к Спандет.

Около Эбельтофта жил крестьянин, у которого было в избытке земли и скота. Он платил налоги церкви и государству, вовремя приносил положенное, давал деньги нищим и каждое воскресенье посещал церковь. Однако в округе никто ему не доверял. Когда он скончался, его похоронили — но после того, как он лег в землю, до самого урожая по ночам можно было слышать жалобные крики над полем: «Здесь межа! Здесь межа!» Только после этого люди поняли, каким путем он получил свое богатство.

ДИТЯ ВОСКРЕСЕНЬЯ

В Фиене была женщина, которая родилась в воскресенье и, как и другие люди, рожденные в воскресенье, имела способность видеть то, что скрыто от других. Но поскольку, проходя мимо церкви, она постоянно видела призраков и катафалки, этот дар стал для нее настоящим бременем. Один искушенный в этих делах человек дал ей совет — когда она видит призрак, надо сказать ему: «Иди на небо», а когда видит катафалк, «Повисни!» Но когда эта девушка увидела катафалк, она перепутала слова и крикнула: «Иди на небо!» Сразу после этого катафалк поднялся в небо и исчез. Потом она увидела призрак и сказала ему: «Повисни!» — и зайдя со спины призрак повис у нее на шее и утянул в могилу. Крики ее были слышны три дня, пока наконец призрак не положил конец ее горестной жизни.

ДУХИ В ЦЕРКВИ СВ. КНУДА В ОДЕНСЕ[687]

Один горожанин из Оденсе однажды решил узнать, что происходит в церкви ночью. Для этого он отправился в церковь Св. Кнуда и остался в ней на ночь. В полночь он увидел, как из одной из могил выходит призрак с длинной восковой свечой в руках. Он обошел церковь и зажег все свечи. После этого из своих могил стали выходить один за другим духи и садиться на стулья, и среди этих призраков горожанин узнал много своих старинных друзей. Наконец появился дух в священническом облачении и, поднявшись на кафедру, начал служить на неизвестном языке, пока не начался рассвет.

ГАНС НАЕВ

В деревне Кваерндруп в Фиене некогда обитало страшное приведение, сеявшее страх по всему приходу. Всякий, кто видел его, очень скоро после этого умирал. Этот дух был похож на Покойника, которого звали Гансом Наебом, и являлся всегда с криком: «Посмотрите на Ганса Наеба!» Погубив всех мужчин и женщин, он взялся за молодежь. Очутившись перед такой опасностью, один из молодых парней решил попробовать изгнать привидение. Для этой цели он запасся различными железками, и в полночь вышел на кладбищенскую тропку, по которой часто проходило привидение. Увидев перед собой привидение, бесстрашный юноша начал бросать ему под ноги железки, отчего дух немедленно повернул назад, чтобы никогда больше не появляться. Однако молодой человек, уверенный, что действительно видел Ганса Наеба, решил вскрыть его могилу, чтобы убедиться, есть ли там тело. Оказалось, что покойник лежал лицом вниз. Тогда стало ясно, что крик «Посмотрите на Ганса Наеба!» объяснялся тем, что умерший хотел, чтобы его перевернули на спину, поскольку в могиле может упокоиться с миром лишь тот, кто лежит на спине.

ПРОЗОРЛИВАЯ ЖЕНЩИНА

Около Лилле-Ваерлёзе, в Зеландии, когда-то жил крестьянин, который был связан с ворами и разбойниками, никогда не ходил в церковь и имел плохую репутацию за то, что не был набожным. Когда он скончался и был похоронен, участники похорон направились к нему в дом, чтобы выпить «могильного пива». Как только процессия подошла к дому умершего, все увидели этого крестьянина сидящим на коньке крыше и глядящим на идущих к дому. Члены процессии постарались немедленно разойтись по домам. Через какое-то время пришел священник, который начал читать молитвы, чтобы изгнать дьявола. Священник прогнал этот дух на каменный берег в Калсмосе около озера Фарум — там он, должно быть, и будет пребывать до скончания дней. Чтобы он никуда не ушел с этого места, в землю вбили кол, так чтобы он пришелся в голову упыря. Тем временем рядом оказалась старуха, разбиравшаяся в подобных вещах получше священника. Взяв штопальную иглу без ушка, она воткнула ее в кол. Тут призрак завопил из-под земли: «Ты не должна была делать этого, старая ведьма! Если бы не ты, я оказался бы дома раньше тебя!» Но после ему пришлось оставаться в земле. Лишь по ночам он вороном летает над землей до петухов.

МАСТЕР МАДС И ГЕРР АНДЕРС

Мастер Мадс, священник из Ламби, был человеком очень хитрым и проницательным. Однажды он сказал, что покойники хотят пить, и приказал ставить в церкви после похорон по бочонку пива. Впоследствии всякий раз такой бочонок оказывался выпитым. Люди рассказывали о магистре разное, — и мнения их стали разниться еще больше, после того как Мадс скончался и стал являться в виде привидения. Его преемник, герр Андерс, человек не менее хитроумный, чем Мадс, решил изгнать его дух. Для этой цели он однажды ночью отправился в поле, которое в наши дни зовется Пилеликке, взяв с собой три больших книги. Здесь он встретил Мадса, с которым вступил в тяжелый поединок, так как ему пришлось отвечать на вопросы весьма ученого духа. В конце концов герр Андерс был вынужден достать одну из своих книг, но мастер Мадс выбил эту книгу из его рук. Герр Андерс поспешно вытащил вторую — но призрак выбил и ее, со словами: «Мальчишкой ты однажды украл пшеничный каравай из Эльсинора». Но герр Андерс швырнул в него два шиллинга, сказав при этом, что этими монетами платит за каравай. После этого он вытащил третью книгу, которую начал читать так выразительно, что Мадсу пришлось опуститься в землю прямо на том месте, где он стоял. В это место вбили острый дубовый кол, чтобы он никуда не ушел оттуда. Старики говорят, что видели этот кол, — и добавляют, что он дергается взад и вперед и из-под земли часто доносится голос: «Вытащите его! Вытащите его!»

О ДРАКОНАХ

Примерно в миле с четвертью от Сорё[688] стоит церковь Альстеда, в которой и в наши дни можно видеть картину, изображающую бой между быком и драконом, запечатлевшую, как говорят люди, событие, происшедшее прямо на церковном дворе. Согласно легенде около церковных ворот поселился дракон, приносивший людям немало вреда, так как никто не мог войти в церковь. Наконец, один мудрый старик посоветовал кормить теленка сладким чистым молоком, пока он не станет могучим быком, способным сразиться со змеем. В конце первого года молодой бык обрел такую силу, что все решили, что он может выдержать сражение. Однако, увидев дракона, бык так испугался, что пришлось его кормить тем же способом еще год. Тогда он стал не столь трусливым — но в бой он вступил только в конце третьего года, когда набрал столько сил, что сразу убил дракона. Тем не менее бык оказался столь опасен, что его пришлось убить и похоронить вместе с драконом.

Аналогичную легенду рассказывают о драконе, который жил на церковном дворе в Аингби — деревне, находящейся неподалеку Копенганена.

В двух милях от Аалборга есть два холма, которые носят название Ёстбиерг-Баккер. Много лет назад здесь жил дракон, который наносил большой ущерб окрестным полям. Наконец, там появился человек, который хорошо знал повадки змей. Он взялся убить дракона и приказал собрать кучу дров и поджечь ее. После этого он сел на отважного коня и поскакал к чудовищу. Увидев дракона, он повернул назад, к куче дров. Дракон бросился следом. Всадник перескочил через огонь, и змея тоже смогла проползти через огонь. Всадник перескочил через огонь во второй раз — и змея проползла во второй раз. Таким образом, всадник семь раз перепрыгивал через огонь, и дракон семь раз проползал по огню, пока, наконец, не сгорел.

МАТЬ-ЛОШАДЬ

Однажды, когда несколько крестьянских детей из Хиршхольма[689] играли около Агерсо, из воды внезапно появилась большая белая «мать-лошадь» и поскакала по полям. Мальчики побежали поглядеть на нее, и один из них осмелился даже забраться ей на спину однако лошадь сразу после этого понесла, собираясь унести паренька в озеро. По счастью, он тут же произнес такие слова:

Крест Господень, спаси меня, От этого огромного коня!

После этого лошадь немедленно исчезла из-под него.

К северу от Тистеда[690] лежит деревня Брюнд. Когда три пьяных крестьянина направлялись из этой деревни домой и проходили по полю под названием Кроненс-Марк, один из них выразил желание, чтобы их доставила домой какая-нибудь лошадь. Внезапно они увидели перед собой огромную черную лошадь, на крупе которой они все могли бы легко поместиться. Но когда двое уже уселись на лошади, третий в изумлении произнес:

Кресте Господа Христа, Эта лошадь нечиста

В то же мгновение лошадь исчезла, а все трое оказались лежащими на земле.

Во Франции мать-лошадь известна под именем Аутин, и на Шетландских островах ее называют шупилти. И там и там она является в виде маленькой лошади, а когда кто-либо сядет на нее верхом, уносит в воду.

ХЕЛЬ-ЛОШАДЬ

В прежние времена в каждом церковном дворе перед погребением первого человека закапывали живую лошадь. Появлявшийся потом дух этой лошади называют хель-лошадью. У нее три ноги, и встреча с ней предвещает смерть. Отсюда о пережившем опасную болезнь говорят: «Откупился от смерти горстью овса» (как подношением).

Во дворе собора в Аархуусе иногда появлялась хель-лошадь. Один человек, чьи окна выходили на двор собора, вечером, сидя в своем доме, воскликнул: «Что это за лошадь во дворе?» «Возможно, это хель-лошадь», — ответил сидящий с ним. «Тогда мне надо посмотреть на нее!» — сказал человек. Выглянув из окна, он стал белым, как мел — однако так и не рассказал о том, что увидел. Вскоре после этого он заболел и умер.

Хель отождествляется со смертью, и во времена мора она скачет на трехногой лошади, пугая людей. Потому, когда начинается мор, говорят: «Хель ходит поблизости», а когда ночью собаки лают и забывают, говорят: «Хель среди собак». Когда кто-то заболевает, говорят: «Хель пришла», а когда выздоравливает: «Хель выгнана». Хель можно прогнать из одного места в другое. Известны города и деревни, из которых изгоняли Хель, — и люди, которые это делали. Когда кто-либо находится при смерти, говорят: «Он получил свою хельсот» (смертельную болезнь); если человек поправляется, говорят: «Он уладил дела с Хель». Даже в наши дни, когда кто-то, отправляясь по поручению, никак не возвращается, о нем говорят: «Его только за Хель посылать»[691].

ЦЕРКОВНЫЙ АГНЕЦ

Если войти в одиночестве в церковь, когда в ней нет службы, можно увидеть церковного агнца, бегающего по церкви. Согласно поверью, церковь, построенная над ягненком, никогда не обрушится. Когда в прежние времена строили церкви, живого ягненка нередко закапывали под алтарем, чтобы здание простояло на своем месте долгие годы. Призрак такого ягненка и называется церковным агнцем. Если маленькому ребенку предстоит умереть, церковный агнец выплясывает на пороге его дома.

На всем Фиене существует только одна церковь, у которой есть свой церковный ягненок, — в других же есть только церковные совы. Обычай погребать живое существо ради того, чтобы церковные стены стояли прочней, распространяется не только на ягнят, но и на других животных, среди которых чаще всего упоминаются свиньи и домашняя птица[692].

МОГИЛЬНАЯ СВИНЬЯ

На улицах Аерёскьобинга[693] часто можно видеть «могильную свинью» — или, как ее еще называют, серую свинью. Утверждают, что это призрак свиньи, которую зарыли в землю живой, и появление ее предвещает смерть или несчастье.

НОЧНОЙ ВОРОН

Каждый подвергнутый экзорцизму дух становится, согласно легенде, ночным вороном. На том месте, куда его изгоняют, в землю вбивают острый кол, оставляющий дыру в левом крыле такого ворона. Ночные вороны обретаются в самых неприветливых местностях, топях и болотах. Вороны появляются с криками «Рок! Рок!», приближаясь кричат — «Рок оп! Рок оп!» — а потом отлетают с криками «Хей! Хей! Хей! — и». Когда они взлетают вверх, то очертаниями напоминают крест; а когда прыгают по земле, похожи на сорок и кричат: «Бав! Бав! Бав!» Потом они летят на восток, к святому гробу, потому что если долетят до него, то сумеют отдохнуть. Когда ночные вороны летают над головой, нельзя смотреть вверх — ибо человек, заглянувший в дыру в левом крыле, сам становится ночным вороном. В остальном же ночные вороны безвредны, они только стремятся подальше улететь на восток.

ДЖЕК О'ЛАНТЕРН ИЛИ ДЖЕК С ФОНАРЕМ

Джек О’Лантерн, или болотный огонек, является духом неправедного человека[694], который ложным светом стремится запутать ночного путника и заманить его в трясину и болото. В качестве лучшего средства избавиться от н$го рекомендуется повернуть шляпу задом наперед. Если кто-то заметит Джека с фонарем, он не должен показывать на него, поскольку в этом случае тот подойдет ближе. Говорят также, что, если кто-либо позовет его, он придет и подожжет зовущего.

Около Сковби, на острове Фальстер[695] обитает множество Джеков О’Лантернов. Люди считают, что это души землемеров, которые при своей жизни неправедным образом отмеряли землю. Теперь они в полночь бегают по берегу Сковби, измеряя землю раскаленными докрасна прутьями и выкрикивая: «Вот четкая и ясная межа! Отсюда до того места!»

ВАСИЛИСК

Когда петуху исполняется семь лет, он откладывает яйцо, из которого вылупляется уродливое чудовище, убивающее людей своим взглядом. Утверждают, что его самого можно убить лишь единственным образом — выставив перед ним зеркало, — ибо василиск настолько уродлив, что не в состоянии вынести своего собственного вида.

ИЕРУСАЛИМСКИЙ БАШМАЧНИК ИЛИ ВЕЧНЫЙ ЖИД В ЮТЛАНДИИ

Когда-то очень давно в Ютландии видели человека, ничем не приметного и незначительного. Он ездил верхом на маленькой лошади, причем стремена ее были сделаны из дерева. Когда его однажды спросили о том, откуда он пришел, он ответил: «Из Вендсисселя, к югу от Химмельсисселя». Он мог предсказывать будущее и как-то сказал о камне в Мае: «Колючки будут расти через трещину в камне, и в этих колючках сорока совьет свое гнездо, выведет птенцов и после этого улетит с ними». Так и случилось. Потом он предсказал, что, когда начнут летать сороки, будет большое сражение около Вендсисселя, и большая часть солдат погибнет. Потому женщины должны набраться мужской отваги, чтобы одолеть врага. Но когда его спросили, что произойдет после этого, он ответил: «Пусть последует конец».

В Аалборге он предрек кое-что городскому магистрату, но особенно ему не поверили и приказали его высечь. После этого он предсказал, что точно так же, как кровь стекала по его спине, так и кровь членов магистрата потечет по улицам Аалборга. Случилось именно так, как он сказал: во время местной усобицы горожане убили членов магистрата.

В то время Насериисаа не текла через Аалборг, но он предсказал, что наступит время, когда эта река будет течь по городу — и случилось именно так. Однажды он прибыл в Болструп и согласно своему обычаю поселился в старой печи. На следующий день он отправился на публичное собрание (тинг), где местный судья спросил его: «Что произойдет со мной?», на что получил ответ: «Ты умрешь в печи». Но он сам кончил свою жизнь не лучше, поскольку обнищал и не имел никакого жилья. Однажды, когда какие-то мальчишки стали насмехаться над ним и один из них начал бросать в него клепки от бочек, он сказал, что клепки эти станут причиной его смерти. Так и случилось — мальчик упал с дерева прямо на клепку. Милостыни он брал ровно столько, сколько ему требовалось в данное время. Так, собирая милостыню, он и путешествовал с места на место.

Общеизвестна история башмачника из Иерусалима. Когда Иисус проходил мимо дома башмачника, сгибаясь под весом креста, он задержался у двери, чтобы немного отдохнуть; но башмачник вышел из дома и грубо толкнул Спасителя, чтобы заручиться одобрением Его врагов. После этого башмачник, которого звали Агасфер, был проклят и вынужден был вечно скитаться, не находя отдыха до судного дня[696].

ОБ ОЗЕРАХ, БЕЗДОННЫХ ВОДОЕМАХ И Т.П. 1. Озеро Тиис

В Кундби, неподалеку от Нолбека[697], некий тролль обитал в высокой горе, на которой стоит церковь. Поскольку люди в округе были набожны и в церкви часто служили, тролль постоянно страдал от звона колоколов. Наконец он решил оставить свой дом, поскольку ничто так не склоняет троллей к переселению, как возрастающая набожность людей и усиливающийся звон колоколов. Он перебрался в Фиен, и некоторое время прожил там. Однажды один крестьянин, который недавно поселился в Кундби, пришел в Фиен и встретил этого тролля на дороге. «Где твой дом?» — спросил тролль. Тролль выглядел как обычный человек, и потому крестьянин откровенно ответил: «Я т— из Кундби». «Из Кундби? — повторил тролль. — Я тебя не знаю, хотя думал, что знаю всех в Кундби. Не отнесешь ли ты мое письмо в Кундби?» Крестьянин согласился, и тролль положил в карман крестьянина свое письмо с просьбой не вынимать его, пока тот не доберется до церкви Кундби, где ему надо просто бросить письмо на церковный двор, после чего тот, кому оно предназначается, найдет это письмо. Они расстались, и крестьянин после этого совсем не думал про письмо — но когда он отошел достаточно далеко и сел в том месте, где сейчас находится озеро Тиис, он внезапно вспомнил про него. Достав из кармана послание тролля, крестьянин некоторое время сидел с ним в руке — и вдруг печать вспенилась, словно вода, письмо раскрылось — и крестьянин спас свою жизнь с большим трудом, поскольку тролль спрятал в письме целое озеро, намереваясь уничтожить церковь в Кундби. Но Бог отвратил зло, и вода вылилась в большую долину, где сейчас и находится озеро.

2. Потонувший особняк

По соседству с Линденборгом, около Аархууса, есть озеро, глубины которого никто не может измерить. Об этом озере рассказывают следующую историю. Много лет тому назад на месте озера стоял гордый древний замок или поместье, от которого остался единственный след — дорога, которая вела к воротам (сами ворота исчезли под водами озера). В канун одного из священных праздников, когда хозяев замка не было дома, слуги замка затеяли большое веселье, которое зашло так далеко, что пьяные слуги завернули свинью в полотняные одежды, натянули на ее голову шапку и уложили в кровать хозяина. После этого они послали священнику сообщение о том, что хозяин находится при смерти и ему немедленно требуется священник. Священник быстро прибыл на место и, не подозревая обмана, прочитал свинье все молитвы, которые полагаются в подобных случаях. Но когда он собирался осуществить таинство, все присутствующие покатились со смеху, а свинья схватила причастие из рук священника. Он в ужасе поспешил прочь от этого места, и даже забыл взять с собой свою книгу. Как раз когда он проходил внешние ворота, часы в замке пробили двенадцать, и во всех уголках замка начались треск и грохот. Когда священник обернулся, он увидел, как замок погрузился в озеро, воды которого хлынули из земных недр. Пока он в изумлении смотрел на то, что происходит, к нему медленно подплыл табурет, на котором лежала книга, которую он забыл в особняке.

ЛЕГЕНДЫ О КОЛОДЦАХ 1. Колодец Хелен

В Тисвильд-Марке в Зееланде, рядом с берегом, есть источник, который славится своими волшебными свойствами. В Иванов день больные и калеки приходят к нему отовсюду, даже с самой южной части острова. И поныне многим людям этот источник помогает вернуть здоровье. Этот источник называется Колодцем Хелен, и относительно него существует множество легенд.

В Швеции жила святая женщина, которую звали Хелен. Она жила в лесу, далеко от людей, и вела чистую набожную жизнь. Однако на одинокую женщину напал какой-то негодяй, который убил ее и бросил тело в море. И тогда большой камень принял на себя ее тело и поплыл с ним к Зеландии, где труп был найден под крутым обрывом в приходе Тибирке. Из-за крутизны обрыва ее тело нельзя было перенести — но благодаря святости Хелен случилось чудо: обрыв обрушился, и тело легко перенесли на равнину. Обрушившийся обрыв можно видеть до сих пор. На том месте, где тело оказалось в первый раз, забил источник, до сих пор носящий имя этой святой женщины. Когда ее тело положили в гроб и понесли в церковь Тисвильде, один из несших его мужчин прибег к недостойным выражениям, отчего гроб внезапно стал очень тяжелым, так что его нельзя было сдвинуть с места. Место, в котором он погрузился в землю, до сих пор называют могилой Хелен. Камень, на котором ее тело доплыло до Зеландии, до сих пор остается у самого берега, и на нем видны четкие отпечатки ее тела.

Скандинавская принцесса Хелен славилась своей красотой. Некий король влюбился в нее и, не добившись взаимной склонности, решил взять Хелен силой. Преследуемая королем Хелен в ужасе перебегала с места на место. Когда девушка оказалась на берегу и король мог вот-вот схватить ее, она прыгнула в воду, но не погибла. Со дна моря поднялся большой камень, принял ее на себя и поплыл к Зеландии. На том месте, где Хелен впервые ступила на берег, забил источник, который до сих пор носит ее имя. Она долго жила по соседству с ним, и ее почитали и посещали как святую.

Три благочестивых сестры вместе отправились в путешествие и погибли в пути. Волны разнесли их тела в трех разных направлениях. Первую девушку звали Хелен, ее тело приплыло в Тисвильде, где из ее могилы забил источник. Имя второй было Карин, ее тело выбросило на берег возле Одда, где до сих пор можно видеть источник св. Карины. Тело третьей сестры также оказалось на берегу, и из ее могилы также забил источник.

На утесе в районе Одда существует источник, который называется «колодцем Торе» — возможно, он назван в честь третьей сестры.

2. Колодец св. Кнуда

Около Харрестеда в Зеландии, на месте, где герцог Кнуд Лавард был предательски убит сыном короля Магнусом (в 1129 г.), забил источник, который стали посещать люди, страдающие от телесных болезней. Этот источник носит имя св. Кнуда; вокруг него земля покрыта зеленью и летом, и зимой.

3. Сногскильде (колодец змеи)

Тот, кому повезет поймать змею с короной на голове, или, как ее называют, королевскую змею, и съесть кусок ее мяса, становится фремсинетом (т. е. способным видеть тайные вещи), понимает жизнь животных и читает любую книгу.

Благодаря подобному событию получил свое имя Сногскильде на Фиене. Когда некий человек шел вниз по холму в приход Гулдбиерг, он увидел королевскую змею, высунувшую голову из земли. Крестьянин быстро схватил ее и побежал прочь, преследуемый множеством змей, бросившихся на спасение своего короля. Но крестьянин сбросил свои деревянные башмаки и благополучно добрался до своей маленькой хижины, после чего немедленно съел часть змеи, таким образом получив глубинное видение мировых тайн. В том месте, где королевская змея выползла из земли, впоследствии появился источник. Его часто посещали паломники благодаря удивительным свойствам воды, исцелявшей любые болезни. Спустя много лет источник обнесли оградой, однако в настоящее время это место заброшено.

На острове Морс[698], как говорят, жили белые гадюки, хотя их цаходили очень редко. Тот, кто съедал такую гадюку, приобретал особые знания, а также мог видеть то, что было невидимо для остальных.

ПЕСЧАНЫЕ ХОЛМЫ В НЕСТВЕДЕ

В Фладсё жил тролль, который весьма не жаловал жителей Нестведа[699]. Однажды он взял кожаный мешок, пошел на берег и набил мешок песком, чтобы засыпать им жителей Нестведа. Однако, когда он возвращался домой с мешком на плечах, песок сыпался из дыры, образовав ряд песчаных холмов, расположенных между Фладсё и Нестведом. Только когда тролль дошел до места, где в прежние времена стоял замок Хусвольд, он понял, что растерял большую часть песка. Тролль так рассердился, что бросил оставшееся в Нествед, где этот песок можно видеть по сей день в виде одинокого песчаного холма.

О ДЕРЕВЬЯХ

В лесу Ругаард стояло дерево, у которого не было листьев. Про дерево говорили, что хоть оно и похоже на другие деревья, но на самом деле это эльф, который ночами бродит по лесу. Этому дереву нельзя было наносить вред, поскольку за это следовала месть.

ОДИНОКИЙ КОЛЮЧИЙ КУСТАРНИК

Иногда в поле можно увидеть одинокий терновый куст, который никак не растет. Такой куст всегда заколдован, и к нему не следует приближаться в ночное время, так как тогда из куста выскочит огненное колесо, которое, если человек не бросится бежать, убьет его на месте.

О ЧЕРНОЙ СМЕРТИ В ЮТЛАНДИИ

На восточной стороне церковного двора Фуур никого не хоронят, потому что, когда в стране бушевала Черная Смерть, там закопали живого ребенка, чтобы остановить эпидемию.

Существуют и другие примеры использования такого метода прекращения чумы.

ОХОТНИК ЗА КРЫСАМИ

Жителям Альхеда сильно досаждали крысы, мыши и другие грызуны, когда в этих местах появился странствующий охотник за крысами, который взялся изгнать их всех. Однако первым делом он спросил — не живет ли где-нибудь по соседству дракон, и когда ему ответили отрицательно, распорядился сложить груду дров в середине очага. Эту кучу дров он зажег, после чего уселся на стул, взял книгу и начал ее читать. Читал он долго, и все это время крысы и мыши, змеи и различные рептилии шли мимо него прямо в огонь. Однако последним оказался дракон. Увидев его, охотник за крысами заявил, что его обманули и теперь его ждет смерть. Дракон обхватил хвостом стул вместе с охотником и вошел в огонь, где они и погибли вместе.

ИСТОРИЧЕСКИЕ ПРЕДАНИЯ 1. Хабор и Сигнелил

Около Рингстеда[700] лежит Сигерстед, названный так в честь короля Сигара, обитавшего здесь. Его дочь, Сигнелил, любила благородного рыцаря Хабора — и по сей день показывают место около Алстеда, где они обычно встречались. Это место до сих пор называется дорожкой Сигнелил.

Однажды Сигнелил преследовала оленя, и ее лошадь внезапно упала на броде через реку, так что Сигнелил могла утонуть. В это мгновение появился Хабор, который спрыгнул в воду и спас девушку. Их любовь стала настолько сильной, что Хабор в платье служанки тайно проник к Сигнелил. Нянька принцессы Гунваре сообщила об этом королю Сигару. После этого люди короля схватили Хабора. Тогда влюбленные решили умереть вместе. Хабора перевели в Стангхёй, где его должны были повесить — но, желая убедиться в верности Сигнелил, он попросил сперва повесить его плащ, якобы для того, чтобы посмотреть со стороны, каким он будет выглядеть на виселице. В это время Сигнелил бросила все свои драгоценности в глубокую яму, которая до сих пор зовется колодцем Сигнелил. Отсюда пошла пословица, утверждающая, что в Сигерстеде больше золота и серебра, чем это известно. После этого она закрылась в своем покое, внимательно глядя на виселицу, на которой должны были повесить Хабора. Увидев плащ, она решила, что Хабор уже мертв, и зажгла свою комнату. Увидев поднявшееся пламя и дым, Хабор убедился в ее любви и предал себя в руки судьбы, после чего был погребен в Хагехёе. Злодейка-нянька не получила награды за свое предательство — ее бросили в колодец, который с тех пор называют колодцем няньки.

Таково одно из самых древних и знаменитых скандинавских преданий. У Саксона Грамматика легенда приводится в более подробном виде. См. также W. Grimm, Altdänische Heldenlieder, p. 509, а также Udvalgte Danske Viser, iii. pp. 403, sqq., где упоминаются несколько городов Дании, Швеции и Норвегии, жители которых утверждают, что данная трагедия произошла именно у них.

2. Феггеклит

В незапамятные времена в Морсе жил король по имени Фегге или Фенго. Его замок располагался на холме, который в честь него до сих пор называют Феггеклит. Именно отсюда он отправлял свои корабли в океан. Он и его брат Хорвендил попеременно по три года правили на земле и в море. При этом один вел дела в море, а второй руководил дома. Однако Фегге позавидовал удаче Хорвендила и возраставшему авторитету, убил брата и женился на его вдове. За это убийство ему впоследствии отомстил сын Хорвендила, Амлет[701]. Он убил Фегге, чью могилу до сих пор можно видеть в Феггеклите.

3. Курганы Еллинге

Примерно в двух милях к северо-западу от Вейле, возле кладбища деревни Еллинге, по обе стороны от него находятся два кургана. В них покоятся король Горм Старый и его королева Тира. В кургане Тиры, как говорят, в прежние времена бил источник, вода которого, по мнению некоторых, шла по медным трубам под землей от холма около деревни Ругбалле; другие утверждали, что трубы были проведены от источника, находившегося на поле Финнет: третьи придерживались мнения, что муж Тиры заподозрил ее в неверности, однако через три дня после погребения Тиры из земли забил источник в знак ее невинности. Однако, когда один крестьянин осквернил источник, омыв в нем свою лошадь, чтобы избавить ее от струпа, вода перестала течь.

Около этих курганов, прямо перед дверями церкви, находятся два древних монумента — а именно два очень больших камня с руническими надписями, повествующими о короле Горме и его королеве Тире. Однако в наши дни никто не может прочесть эти надписи, если только не окончит Черную школу. Один знающий священник некогда прочитал эти надписи и узнал из них о существовании сокровища, лежащего в поле под большим камнем — однако осталось неизвестным, где следует искать этот камень.

4. Хольгер Датчанин под Кронборгом[702]

Из-под замка Кронборг часто доносится звон оружия. Причина до сих пор остается неизвестной, так как во всей стране не нашлось отважного человека, готового спуститься в самые нижние подземелья. Одному проштрафившемуся рабу были обещаны прощение и свобода, если тот спустится вниз настолько, насколько это позволят подземные ходы, а потом сообщит обо всем, что увидел. Слуга спустился вниз и обнаружил большую железную дверь, которая, после того как он постучал, открылась сама. Он оказался в большом зале. С середины потолка свисала горящая лампа, на полу стоял огромный каменный стол, вокруг которого разместились рыцари в стальных доспехах. Головы рыцарей покоились на скрещенных руках. Сидевший во главе стола поднялся; это был Хольгер Датчанин. Однако, когда он поднял голову, каменный стол лопнул, так как в него вросла борода Хольгера. «Протяни мне свою руку», — сказал он рабу. Тот не осмелился это сделать и протянул вместо руки железный прут. Хольгер с такой силой сжал железку, что на ней остался отпечаток. Отпустив прут, он воскликнул: «Сдается мне, что в Дании есть еще мужчины!»

5. След епископа Вильяма

Возле двери на южной стороне собора Роескильде[703] до сих пор можно видеть след, оставленный епископом Вильямом, в гневе выставившем ногу, не позволяя войти в церковь королю Свенду Эстритсену. Епископ отлучил короля от церкви за то, что тот осквернил священное здание несправедливым кровопролитием.

6. Смерть и похороны епископа Вильяма

Когда епископ Роескильдский Вильям узнал, что его повелитель король Свенд по прозванию Эстритсен скончался в преклонном возрасте в Ютландии, он подготовился к тому, чтобы встретить тело короля. Перед тем как отправиться в путь, епископ посетил церковь Святой Троицы, позвал с собой могильщиков и приказал им сначала вырыть могилу для короля, а потом и для себя, поскольку чувствовал, что не намного переживет своего дорогого повелителя. После этого он сел в повозку и отправился встречать тело короля. Оказавшись в лесу Топсхоге, он заметил два особенно высоких дерева. Епископ приказал своим спутникам свалить эти деревья, чтобы сделать из них гроб. Полагая, что они делают гроб для короля, помощники выполнили его приказ и погрузили гроб на экипаж, чтобы везти с собой. Выехав из леса, епископ Вильям увидел приближавшуюся процессию с телом короля и приказал кучеру остановиться. После этого он вышел из экипажа, расстелил на земле свой плащ, опустился на колени и начал молиться Богу о мире и счастливом упокоении. Когда его помощники удивились тому, что епископ не поднимается с земли, они подняли его голову и увидели, что он мертв. После этого они положили его тело в гроб и вернулись с ним в Роескильде. Труп его понесли за телом короля и погребли рядом с ним, в месте, которое епископ себе сам выбрал.

Впоследствии, когда епископ Свенд Норбагге[704] перестраивал церковь, используя тесаный камень, оказалось, что могила епископа Вильяма занимает слишком много места, и Свенд Норбагге решил ее перенести. Но ночью во сне регенту хора явился человек в одежде священника и приказал поклониться епископу Свенду, сказав, что тому следует удовлетвориться перестройкой церкви, но не отделять его могилу от королевской. Еще этот священник сказал, что если бы епископ Свенд не вел такой благочестивый образ жизни, то он покарал бы его, но теперь выместит свой гнев на его постройке. С этими словами он ударил в стену посохом с такой силой, что колонны разлетелись на мелкие части. Пробудившись от своего сна, регент увидел, что колонна разбита, а он лежит среди битого камня, но без единой раны на теле. Узнав о том, что случилось с регентом, епископ Свенд сказал, что не удивляется посмертному поведению епископа Вильяма, если судить по твердому и несгибаемому характеру, проявленному им при жизни.

На протяжении долгого времени могила епископа оставалась неприкосновенной, пока не скончался епископ Аскер. Было решено, что самым почетным местом для него является место рядом с епископом Вильямом. На этом мнении сошлись регент хора Херман, школьный учитель Арнфаст и провост Исаак. Они открыли могилу и, исследовав ее, нашли, что останки епископа Вильяма благоухают, что явно свидетельствует об обретенной им благосклонности небес. Запах был настолько силен, что прикасавшиеся к останкам епископа три дня не могли отмыть свои пальцы. Однако потом они отодвинули кости без особого почтения, за что были строго наказаны. Регента хора Хермана поразил «антонов огонь»[705], от которого он через три дня скончался. Школьный учитель вдруг ощутил слабость в конечностях и, чтобы избавиться от нее, начал пить спиртное, но допился до того, что едва не выблевал всю печень. Когда к нему явился епископ Абсалон, он объяснил свои страдания совершенным грехом. Учитель поступил в монастырь и скончался через три месяца. Провост Исаак, увидев, какое наказание за грехи получили регент хора и школьный учитель, продал все, что имел, и основал монастырь Св. Марии в Роескильде — но впоследствии скончался от изнурительной хвори.

7. Наказание за бесчеловечность

Когда погоня загнала короля Кнута Святого в церковь Св. Альбана в Оденсе, он преклонил колена перед главным алтарем, помолился Богу о прощении своих грехов и приготовился к смерти. Стоя на коленях, он сильно страдал от жажды. Один из ютландцев, заглянувший в окно, пожалел короля и побежал к ручью за водой с кувшином, однако оказавшийся поблизости другой ютландец ударил кувшин копьем, так что вся вода пролилась на церковный пол. Тогда король сказал тому, кто разбил кувшин: «Тебе жалко для меня даже воды?» Сказав это, он был сражен брошенным в него камнем (это случилось в 1086 году). Но и безжалостный ютландец получил по заслугам. Он сошел с ума и стал страдать от сильной жажды. Однажды, спускаясь к источнику, чтобы набрать немного воды, он поскользнулся и полетел вниз, но зацепился ногами и так повис, едва не доставая ртом до воды. Он умер, так и не сумев до нее дотянуться.

8. Походный сундук Свенда Грате

В Ютландии, около деревни Крагелунд, находится большая трясина под названием Граа-Мозе. В прежние времена ее называли Грате-Мозе, поскольку именно здесь Свенд Грате был убит королем Вальдемаром (1157 г. по Р.Х.). С этим местом связана следующая легенда. Когда Свенд Грате увидел, что сражение проиграно, он приказал бросить в самую топь (в то время она там существовала) свой большой походный сундук. Сокровища тщетно искали, пользуясь той приметой, что над тем местом, где находятся сокровища, по ночам парят огоньки. Поиски оказались тщетными, а школьный учитель, втыкавший колышки на тех местах, над которыми замечал огоньки, на следующее утро не смог отыскать их.

9. Две колокольни

Герр Ассер Риг решил построить в Фиеннеслёвлилле церковь — но прежде, чем она оказалась достроенной, ему пришлось отправиться на войну вместе со всей родней. Перед отъездом сказал жене, в то время находившейся в тягости, что если у нее родится сын, то церковь пусть будет с колокольней, если же будет дочь, то без колокольни. Когда он вернулся домой, церковь оказалась с двумя колокольнями! Жена родила ему двух сыновей, Абсалона и Эсберна Снаре.

Саксон Грамматик (см. Dahlmann, Gesch. v. Dännem.,p. 279, примечание) считает это предание сомнительным, потому что тогда «quanquam (Hesbemus) natu praest et (ону Эсбери, родился до собственного рождения)[706]». Абсалон был прославленным архиепископом Лунда и еще более прославленным государственным деятелем и полководцем при Вальдемаре /, прозванном Великим. Его брат, Эсберн (Asbiöm) также был видным государственным деятелем и полководцем.

10. Смерть архиепископа Лбсалона

Архиепископ Абсалон причинил зло крестьянину. Умирая, тот обратился к Богу с просьбой, чтобы Господь призвал архиепископа на свой суд. И в тот же момент, как крестьянин умер, Бог забрал к себе и Абсалона. В это время в монастыре Сорё братия, еще не получившие известия о смерти архиепископа, вечером того же дня внезапно услышали около алтаря скорбный голос, произносивший: «Sora! Sora! Pro me supplex ora![707]»

11. Даннеброг

Когда король Вальдемар Победоносный воевал против язычников-ливонцев, желая обратить их в христианскую веру, архиепископ Андрей Лундский, подобно Моисею, стоял на высоком холме, вознося молитвы Богу за успех датской армии. Утверждают, что, пока он стоял, подняв руки, датские солдаты были победоносны. Но как только он опустил их по причине преклонного возраста, язычники начали одолевать. Поэтому находившийся с ним рядом священник поддерживал его руки во все время сражения. Именно во время этой битвы случилось чудо: когда главный датский стяг был потерян в пылу боя, с небес упало знамя с белым крестом на красном поле, благодаря которому даны одержали победу. Драгоценное знамя после этого случая долго хранили, поскольку существовало убеждение, что, пока оно существует, победа останется за датчанами. Это знамя называли даннеброг. На том месте, где разгорелось сражение, впоследствии был построен город Вольмар, получивший свое имя в честь короля Вальдемара.

12. Корабли Даннеброга

В Гиеннер-Марке, расположенном примерно в миле от Апенраде[708], до сих пор можно видеть развалины древнего монумента, который называют кораблями Даннеброга. Утверждают, что поначалу этот монумент состоял из похожих на корабли двадцати камней большего и меньшего размера, поставленных на ровном месте в виде овала, в котором лежащие камни разделялись стоящими.

Об этих камнях рассказывают, что когда король Вальдемар II победил язычников-ливонцев, после чудесного явления Даннеброга, по возвращении в Данию он приказал поставить эти камни около залива Балтийского моря, расположенного к востоку от деревни Гиеннер. Камни стали памятником его победы, в честь которой получили название кораблей Даннеброга.

Со временем некоторые из этих камней были разбиты и использованы крестьянами для строительства оград; тем не менее кое-что сохранилось, и старики, которые видели камни в прежние времена, утверждают, что камни имели форму кораблей.

13. Св. Нильс (Николас), покровитель Аархууса

Когда король Кнут Шестой, направляясь с севера на юг Ютландии, оказался в Хадерслеве[709], где он намеревался провести ночь, к нему пришел предсказатель, который хорошо знал звезды. Он объявил, что в предстоящую ночь будет зачат ребенок, которому надлежит в свое время прославиться и пользоваться почетом у Бога и у людей. Услышав это, король немедленно захотел стать отцом столь удивительного ребенка и отдал распоряжение, чтобы к нему немедленно и тайно провели благородную молодую даму, чтобы он мог разделить с ней ложе. Его распоряжение было исполнено, и молодая дама через девять месяцев родила мальчика, скончавшись при родах. При крещении юный принц получил имя Нильс. Его отдали сестре короля, которая растила его до времени, пока его не представили ко двору, после чего принц занялся упражнениями в ратном деле и изучением дворянского этикета. Оказавшись при дворе, принц Нильс узнал о том, что появился на свет ценой жизни собственной матери. Это так подействовало на молодого человека, что он совершенно преобразился. Никто не слышал с тех пор, чтобы он смеялся. Распущенность двора стала столь ненавистна ему, что он начал искать уединения, предался молитвам и лишениям, отказался от полотняной одежды и облачился в шкуры, в пятницу питался лишь водой и хлебом и проводил ночи в истовых коленопреклоненных молитвах. В конце концов он решил оставить тяготы мира сего и отправился в Аархуус, где провел остаток своей жизни. В этом городе он основал монастырь, который впоследствии был назван его именем. Он поселился в этом монастыре, с ним жил только монах Хуго; больше принц ни с кем не общался.

Незадолго до смерти, посетившей его в 1180 году, произошло откровение. Вышеупомянутый Хуго, который спал в том же помещении, что и принц, ночью увидел процессию из молодых священников, которая входила в их келью. Священники в торжественных облачениях и красных шапках держали в руках зажженные восковые свечи. Яркий свет разбудил Хуго, встав с постели, он упал на колени перед принцем и рассказал о видении, спросив, что оно означает. Принц ответил, что это был посланный небом знак, который предвещает его смерть следующей ночью. На следующий день принц созвал к себе своих друзей из города и всех монахов монастыря, дал им добрые напутствия и попрощался. Затем он наделил милостыней нищих и на следующую ночь, как и было предсказано, скончался, предварительно распорядившись, чтобы его похоронили в церкви св. Олафа около моря. Во время его жизни эта церковь получала от него щедрые пожертвования. Когда он умер, епископу Аархууса Свенду показалось, что место, выбранное для погребения, слишком скромно для столь высокородной особы. Поэтому он распорядился перенести тело в церковь монастыря Св. Николаса. Однако случилось чудо: с неба с восточной стороны церкви Св. Олафа упала звезда. Это было воспринято как знак того, что принц вновь повторяет свою волю. Епископу пришлось подчиниться. После того как принца похоронили у церкви Св. Олафа, время от времени там начали совершаться различные чудеса. Около могилы поставили деревянный крест, который с течением времени обветшал и упал. После его разрушения люди трижды услышали такие слова: «Сделайте новый крест из дуба, взятого из леса Скейби, и поставьте на холме, где погребен св. Нильс!» Точно по этому приказу все было сделано; и ствол, который привезли из леса, оказался столь тяжелым и большим, что лишь пять упряжек волов смогли доставить его в Аархууе.

Около могилы стоит большая яблоня. Один крестьянин попытался забраться на яблоню, чтобы украсть яблоки, но у него парализовало шею и ноги, так что он не мог ни спуститься, ни даже двинуться — пока не начал молиться о прощении и поклялся, что никогда больше не попытается украсть яблоки.

Около могилы стоял открытый ящик, в который паломники опускали дары, чтобы получить излечение от слепоты, глухоты и других болезней. Однажды какой-то вор попытался украсть из этого ящика пару искусно отлитых из серебра глаз, которые положил в ящик человек, обретший зрение.'Этот вор прибыл из Хорсенса. Желая быстрее вернуться домой, он бежал всю дорогу в свой город — но утром он встретил священника, от которого узнал, что до сих пор находится на дворе церкви Св. Олафа и что, несмотря на быстрый бег, так и не сумел сойти с первоначального места. Вор признался в своем грехе и без труда нашел дорогу в Хорсенс, после того как отдал серебряные глаза.

Когда умерла корова, принадлежавшая одной бедной женщине, св. Нильс вернул ее к жизни. Аналогичным образом он поступил со стадом овец в Рандлеве. И сокол, который умер на руке короля Вальдемара, аналогичным образом ожил по призыву св. Нильса.

Однажды он стоял около группы рабочих, которые рубили строевой лес в лесу Виби для будущей церкви. Услышав, что они испытывают жажду, он приказал появиться источнику, чтобы рабочие могли напиться. Этот источник до сих пор носит имя Нильса, и его посещают больные.

После того как св. Нильс произвел множество подобных чудес и его рака была богато украшена, при короле Эрике Менведе от его мощей стал исходить сильный и сладостный запах. Могила святого привела в искушение Марека Стига и его банды грабителей с острова Хиельм, расположенного неподалеку от Аархууса. Из-за страха перед этой бандой мощи св. Нильса вместе с ракой были перевезены в церковь Св. Клемента в Аархуусе. Но с этого времени новых чудес уже не случалось, приятный запах от костей Нильса исчез и больше не возвращался — даже когда его провозгласил святым сам папа.

14. Могила маленькой Кирстен (Кристины)

Сразу за северной дверью церкви в Вестерлиге[710] находится примечательный могильный камень с выгравированным на нем крестом и неразборчивой надписью. Под этим камнем лежит маленькая Кирстен, сестра короля Вальдемара Первого. Во время отсутствия этого короля она вступила в незаконную связь с Бурисом, принцем вендов и братом королевы, от которого стала беременной. Когда король по возвращении узнал, что произошло, он, как говорят, пригласил, маленькую Кирстен на танец и затанцевал ее до смерти. Принца Буриса он приказал ослепить и бросить в тюрьму. Через какое-то время гнев короля несколько утих и он разрешил несчастному принцу выбрать другую тюрьму. Тот выбрал монастырь Вестервиг, в башне которого провел последние дни своей жизни. Теперь на месте этой башни находится церковный двор. Рассказывают, что принц был прикован такой длинной цепью, что мог пройти от своей башни к могиле Кирстен, которую посещал каждый день. Королева, его сестра, всегда ненавидевшая маленькую Кирстен, поступила иначе — однажды она проехала по ее могиле на лошади, показывая тем самым свое презрение. Однако камень оказался мягче, чем ее сердце, — и на нем отпечатался след лошадиных подков.

15. Марек Стиг

После смерти Марека Стига в Хиельме[711] его сторонники ночью доставили в церковь Хинтцехольма и похоронили его, намереваясь сохранить в тайне место погребения, чтобы враги не подвергли тело Стига надругательству. Но когда они несли тело в церковь, случилось так, что служанка увидела свет в церкви и людей, несших гроб. Она сообщила об этом священнику, который вскоре после этого вскрыл могилу. Однако священник не знал, кем был погребенный, и не стал рассказывать о странном происшествии. Он лишь взял себе бархат, которым был покрыт гроб, и часть ткани отдал этой девушке. По прошествии известного времени после этого события упомянутая девица стала женой одного из сторонников Марека Стига, который однажды увидел знакомый бархат на подушке и спросил жену — откуда она его взяла? Она рассказала, что произошло. Опасаясь, что жена может выдать место погребения его господина, он убил ее, хотя и сильно любил.

16. Король Вальдемар и королева Хельвига

Однажды, садясь на коня, король Вальдемар вложил ногу в стремя и задумался, продолжая стоять таким образом, к большому удивлению всех присутствовавших. Наконец, один из его слуг спросил, почему он продолжает так стоять? На это король ответил, что слуга должен ему ответить — случится ли с ним, королем, то, о чем он думает, и если ответа не будет, слуга может не появляться королю на глаза. Услышав это, слуга в горе пошел прочь. Он долго бродил по лесу и никак не мог придумать, как ему поступить. В конце концов он увидел в лесу сидящую у огня женщину, которая спросила, почему он печалится. Когда он ей все рассказал, она рассмеялась и произнесла: «Поклонись своему господину и скажи ему, что шведы могут без помех напасть на Данию, если он заполучит королеву Хельвигу в союзники!» Королева Хельвига была в немилости, и король ее отвергал. По этой причине, услышав ответ слуги, король рассердился и сказал, что тот не угадал.

Однако случилось так, словно бы чудесным образом, что, когда король однажды охотился в лесу около замка Сёборг, где в то время находилась королева Хельвига, он увидел девушку, красотой которой он был так поражен, что приказал слугам привести ее к себе в полночь. Но когда слуги прибыли объявить королевскую волю, королева Хельвига, узнавшая обо всей истории, решила надеть на себя платье той молодой девицы и сама отправилась к своему супругу-королю. Она забеременела и родила дочь, ставшую впоследствии прославленной королевой Маргарет, объединившей Швецию с Данией и Норвегией.

Эта и три следующие легенды относятся к королю Вальдемару IV, прозванному Аттердагом (от atter, снова, и dag, день) — как полагают, от выражения «Morgen er atter en Dag» (Завтра будет новый день[712]). Его королева Хельвига была заключена в замок Сёборг до самой смерти из-за связи с Фолк ером Аовманд сеном.

Однажды, когда король Вольмар собирался сесть в седло, он поставил ногу в стремя и внезапно замер, глубоко задумавшись. В это время мимо него провели человека, который был осужден на смерть. Тот упал на колени и стал молить о пощаде. Вздрогнув, король произнес: «Если ты угадаешь, что за мысль посетила сейчас мою голову, и если дашь на нее ответ, получишь свободу». После этого приговоренному предоставили возможность ездить по всей стране к обладателям тайных знаний, но никто не смог ему помочь. Однажды вечером он пришел к Борбиергу — крутому утесу, далеко выдававшемуся в море. Там он трижды ударил по земле белым посохом, который был у него в руке, после чего из утеса вышел обитавший в нем гном. Однако и он не сумел ничего посоветовать этому человеку. «Но, — сказал далее карлик, — мой старый и мудрый прадед живет в Дагбиерг-Даасе, попробуй обратиться к нему». Тогда приговоренный взял посох и направился в Дагбиерг, но и там не нашел ответа. Гном только посоветовал ему обратиться к его пра-прадеду, обитавшему в Родстеене (Красном камне) на Фууре, сказав, что если он не сможет помочь, то больше обратиться уже будет не к кому. Тот человек отправился тогда на остров Фуур. Когда он подошел в пещере и постучал три раза, наступила полночь. Из пещеры вышел очень древний старичок. «Да, конечно, я могу тебе помочь, но сначала ты должен сказать мне три вещи, которые являются непреложными истинами». Приговоренный некоторое время раздумывал, а потом сказал: «Я много путешествовал и бывал в дальних краях[713], но никогда не видел столь крепкого дома, как твой». — «Да, я могу в это поверить, поскольку моя пещера выдолблена в цельном куске камня. Что ты скажешь еще?». — «Я много путешествовал и бывал в дальних краях, но нигде не видел столько серебра и золота в одном месте». — «Да, это вполне возможно. Что скажешь еще?» — «Я много путешествовал и бывал в дальних краях, но никогда не видел столь маленького человека с такой длинной бородой». Действительно, гном едва не наступал на нее. «Хорошо, — сказал карлик. — А теперь я расскажу тебе, о чем думает король: не объединить ли ему Данию, Норвегию и Швецию. Но это может произойти только при его дочери». Приговоренный был очень обрадован. С этим ответом он прибыл к королю и согласно обещанию получил свободу.

17. Королева Хельвига и Фальк Лохман

Когда король Вальдмар Аттердаг обнаружил, что королева Хельвиг ему не верна и вступила в преступную связь с Фальком Лохманом, он приказал повесить Фалька на внешней стороне ворот Странд в Ниборге[714], причем заставил королеву смотреть на исполнение приговора. Тюрьма, в которую был брошен Фальк, находилась в замке, и на протяжении нескольких лет ее показывали всем как темницу Фалька Лохмана. Королева часто приходила на стены замка и, как говорят, иногда разговаривала с часовыми. Один из них удостоился ее расположения, и она пообещала ему, что он всегда сможет найти талер под некоторым камнем в определенном месте. Солдат какое-то время регулярно получал свой талер, но когда однажды он заболел и послал за талером своего товарища, монеты на месте не оказалось, и впоследствии деньги больше никогда не появлялись.

18. Когда королева Маргарет была ребенком

Королева Хельвиг потеряла благорасположение своего мужа-короля и несколько лет провела в заключении в замке Гурре потому, что она приказала убить в ванне любовницу короля Товелилле. Случилось так, что когда король ехал по «Медному мосту», он увидел прелестную молодую девчушку в крестьянском платье, стоявшую у ворот замка. Ему очень понравился этот ребенок, и король посадил малышку на свою лошадь. «Теперь, — сказала она, — мы поедем ко двору». «Зачем?» — спросил король. «Я хочу попросить у короля прощения для моей матери, королевы Хельвиги», — ответил ребенок. Это смягчило гнев короля, и он вернул свою милость королеве. Девочку эту звали Маргарет; когда она выросла, то стала королевой трех северных королевств.

19. Предсказание перед первым восшествием на трон короля Фредерика

В 1515 году, когда король Христиан II праздновал свою свадьбу во дворце Копенгагена, а собравшиеся дворяне веселились и праздновали, в зал вошел дядя короля по отцу. Среди собравшихся находился Дитлеф Ревентлоу, который, как говорили, был сведущ в астрономии и черной магии. Увидев вошедшего герцога, он поспешно поднялся и сказал сидящим рядом с ним: «Встаньте, о, датские дворяне! И шагните вперед, чтобы поприветствовать будущего короля!» Это пророчество сбылось через восемь лет, а Дитлеф Ревентлоу после восшествия на престол Фредерика I стал его канцлером и тайным советником.

20. Дукаты с очками

В правление короля Христиана IV в Норвегии было обнаружено месторождение золота, из которого король постановил отчеканить монеты в полдуката. Однако некоторые торговцы не верили тому, что в Норвегии может найтись золото, поскольку раньше об этом никто не слышал. Прознав о сомневающихся, король вознегодовал. И когда были найдены новые россыпи, приказал отчеканить монеты в половину и четверть дуката, причем на этих монетах были изображены очки для тех, кто сомневается, чтобы те могли надеть собственные очки и все тщательно разглядеть.

ОБ ИСТОРИЧЕСКИХ ПЕРСОНАЖАХ, СЕМЕЙНЫХ ТРАДИЦИЯХ И Т.Д. 1. Герб семьи Билле

На дворянском гербе семьи Билле изображен карлик или какой-то маленький дикарь, относительно которого рассказывают следующее предание.

Много столетий назад в стране была большая засуха — такая, что остановились все водяные мельницы, и у людей не стало муки. Во время этого бедствия один принадлежавший к упомянутой семье землевладелец ходил по собственному двору, погрузившись в тяжкие раздумья. Внезапно к нему подошел покрытый шерстью маленький карлик, который держал в руке вырванное с корнем деревцо. Встав перед землевладельцем, он спросил о причинах его печали. На это землевладелец ответил: «Что толку рассказывать тебе, если ты все равно не сможешь помочь?» Карлик ответил: «Ты печален потому, что не можешь смолоть свое зерно, а у тебя много детей и работников, которым нужен хлеб. Но я покажу тебе такое место на твоей собственной земле, где ты сможешь поставить семь мельниц, которым всегда будет хватать воды». Увидев это место, Билле построил там семь мельниц, которые до сих пор можно увидеть в Эллебро-Дам. Эти мельницы никогда не испытывали недостатка в воде — ни летом ни зимой.

Рассказывают, что этот же карлик дал Билле небольшой белый рог, который, пока он хранился в семье, давал семье процветание. Рассказывают, что впоследствии этот рог долго хранился в Сёхольме в Зеландии.

2. Господин Эске Брок

Господин Эске Брок, проживавший в Веммелтофте, однажды шел по полю, развлекаясь тем, что размахивал в воздухе палкой. Внезапно к его ногам упала шляпа. Брок приказал своему слуге поднять ее и надеть ему на голову. И как только он это сделал, то сразу же стал невидимым. После этого он попробовал проделать это уже со слугой — и получил тот же результат. Кому бы на голову Брок ни надевал шляпу, тот сразу становился невидимым. Вскоре после этого к воротам пришел мальчик с непокрытой головой с просьбой поговорить с господином Эске Броком. Когда тот вышел, мальчик попросил вернуть ему шляпу, которую господин Эске Брок сшиб с его головы палкой. Мальчик предложил за шляпу сто дукатов, а потом еще, если ему вернут шляпу. Но слова мальчика остались без ответа, поскольку шляпа весьма полюбилась господину Эске. В конце концов мальчик пообещал ему сделать так, чтобы его потомство никогда не знало нужды, — и только таким способом получил назад свою шляпу. Однако, оказавшись у дверей, мальчик обернулся и произнес: «У тебя не будет сыновей, только дочери!» И так впоследствии и оказалось, поскольку жена господина Эске родила нескольких мертвых мальчиков, и на нем род прекратился.

3. Наполовину полная бутылка

Когда шведы примерно сто лет назад вторглись в Голштинию, после битвы, в которой победили датчане, оставленный на посту посреди поля солдат с большим трудом нашел бутылку пива, чтобы утолить жажду. Едва он собрался выпить ее, лишившийся обеих ног швед позвал его слабым голосом и попросил глоток воды. Солдат подошел к нему и, видя его жалкое состояние, наклонился, чтобы протянуть бутылку, — но в то же мгновение коварный враг выстрелил в него из пистолета, надеясь убить — и тем самым отомстить. Но пуля прошла мимо, поскольку Бог отвел руку смерти от сострадательного солдата. После этого датчанин выпил половину и протянул остальное обманщику, говоря: «Негодяй! Теперь тебе достанется только половина бутылки».

Когда эта история дошла до короля, он приказал привести к себе солдата и наградил его дворянским гербом, на котором была изображена наполовину полная бутылка. Этот герб по-прежнему пребывает в его семье, которая до сих пор живет в Фленсборге.

4. Господин Эрланд Лимбек

Некогда семья Аимбеков была известным в Дании родом, но к нашему времени этот род прекратился, и причина сего, как рассказывают, заключается в следующем.

Когда господин Эрланд Лимбек, живший в Гравенгаарде в Ютландии, шел однажды по собственному полю, к нему подошел гном и сказал, что с ним соперничает другой карлик, и если господин Эрланд не придет к нему на помощь в определенный день, то противник одолеет. Гном пообещал за помощь процветание и власть семье Лимбеков на все время, пока будет существовать мир. Рыцарь Эрланд пообещал помочь карлику и назначил время и место встречи. Однако после этого он не мог уснуть и долго ворочался в постели. Жена спросила его о том, почему он так взволнован. Лимбек рассказал о своем обещании гному, на что она ответила: «Бог тебя не простит, мой дорогой муж, за помощь такому демону!» После этого она уговорила его нарушить свое слово. По прошествии некоторого времени, когда в канун Рождества рыцарь Эрланд веселился со своей семьей и друзьями, дверь зала распахнулась и в него вошел гном в расшитой золотом одежде. Он сказал рыцарю: «Если бы ты сдержал свое слово, то я сдержал бы свое, но теперь твой род из года в год будет клониться к упадку, и его начнут презирать, а потом твой род прервется, и последний в твоем роду станет сумасшедшим!» На это рыцарь Эрланд рассердился и произнес: «Ты мне угрожаешь?» Он попытался ударить карлика, то тот вернулся к двери. Тогда рыцарь приказал своим слугам схватить его, но гном увернулся, но споткнувшись в двери, потерял свой башмак, который оказался сделанным из чистого золота. С этого времени рыцарь приобрел имя господина Эрланда Гульдско.

5. Семейство Монрад

Семья Монрад, как утверждают, ведет свое происхождение от венгерского мельника, который во время войны с турками собрал отряд и уничтожил большой отряд врага. В награду за столь важную победу император сделал его генералом и возвел в ранг дворянина, даровал ему щит и шлем и повелел, чтобы на этом щите были изображены полумесяц — в память о турках, — и мельничное колесо, которое говорило о прежнем занятии; потому он и его потомство получили имя Монрад[715].

6. Имя и герб Розенкрандсов

Первым из семейства Розенкрандсов был господин Эрик. Вместе со Стие Хвиде он совершил путешествие в Рим, где папа даровал ему венок (krands) из роз, который, в ознаменование этого события, Эрик поместил на своем шлеме. От этого события и пошла фамилия Розенкрандсов. Сам Эрик Розенкрандс похоронен в Хиоррингхольмс-Марке.

В 663 году молодой господин Стиге, сын короля Дании, совершил путешествие в Англию, к королю Экуину, чтобы помочь ему в войне. Благодаря своей отваге он стал всеобщим любимцем, особенно у придворных дам. Но больше остальных его любила дочь наследного принца Редувала — и Стиге в свою очередь любил ее. Он провел при дворе всю зиму, и к лету принцесса забеременела. После его отъезда из Англии она родила сына, которого положила в золотой сундук вместе с освященной свечой и с солью, поскольку он не был крещен, — и пустила сундук в море. Через какое-то время принц Редувал, проезжая по берегу, нашел мальчика и, увидев золотой сундук, понял, что ребенок имеет высокое происхождение. Принц назвал мальчика и дал ему имя Карл. После смерти короля принц Редувал взошел на трон Англии и стал первым христианским королем этой страны. Тем временем Карл подрос и прославился своей отвагой, так что король решил женить его на своей дочери. Когда уже шли свадебные приготовления, принцесса сказала жениху, что он — ее собственный сын от принца Стиге Датского. Эта весть столь поразила короля, что он решил казнить свою дочь — но молодой Карл вступился за мать и устр