adv_geo Евгений Венедиктович Вишневский Нас вызывает Таймыр? Записки бродячего повара. Книга вторая

Кто-то с улыбкой предвкушает путешествие на Гавайи, в Египет, Испанию — теплое море, синее небо, белый пароход...

А кого-то «вызывает» Центральный Таймыр, название горного массива Тулай-Киряка-Tac звучит для него дивной музыкой, и влекут его, манят далекие берега ледяного моря Лаптевых...

Евгений Вишневский — путешественник, охотник, драматург, математик, искусный повар — был в тех краях в составе многих экспедиций и каждый день вел записи... ибо любое странствие по России подбрасывает такие неожиданные сюжеты... А какие кулинарные шедевры готовятся на привалах!..

2001 ru
petrov888@km.ru FictionBook Editor Release 2.6 16 May 2014 petrov888@km.ru BC976DB2-0790-4D5B-99C3-C4182176FC49 1.0

1.0 — сканирование, OСR, вычитка, создание файла

Нас вызывает Таймыр? Записки бродячего повара. Книга вторая Армада-пресс Москва 2001 5-309-00267-7 В.Г.Алексеев

Евгений Вишневский

Нас вызывает Таймыр?

Записки бродячего повара. Книга вторая

Безалаберные и отрывочные, но абсолютно достоверные путевые заметки о путешествиях в различные экзотические уголки нашей страны, сделанные в промежутках между поимкой рыб, добычей зверей и птиц, а также варкой, жарением, печением, пассерованием, солением, вялением, копчением и последующим поеданием созданного.

Предисловие к книге второй

Вторая книга этих «Записок» (так же как и последующая, третья книга) посвящена описанию моих путешествий в самом любимом регионе — Крайнем Севере или, другими (научными) словами, Высокоширотной Арктике. Причем, если ее первая часть (третья по сквозной классификации) выполнена в обычной для меня «дневниковой» форме, когда я описывал день за днем жизнь нашего маленького отряда, каким бы серым и ординарным этот день мне тогда ни казался, то вторая часть (и четвертая по сквозной классификации) написана в виде отрывочных набросков. К сожалению, подробного дневника я тогда не вел, а делал лишь краткие записи (часто необходимые для нашей тогдашней работы).

Вообще эта, вторая часть данной книги стоит совершенно особняком во многих отношениях и даже вносит во все тома моих «Записок бродячего повара» некоторую эклектику.

Если во всех остальных моих путешествиях, описанных в трех томах этих «Записок» (в семи из восьми), я бывал в отряде (палеонтологическом, стратиграфическом, геологическом и т. д.) поваром, рыбаком, охотником, вообще ответственным за жизнеобеспечение отряда, то вторая часть этой книги посвящена моей поездке на Диксон, где тогда снимался по моему сценарию документальный телевизионный фильм «Обыкновенная Арктика».

Разумеется, ничего хорошего в этой эклектике нет, но тем не менее я решил включить в свою книгу эти, может быть, несколько неряшливые наброски.

Во-первых, потому, что быт маленькой съемочной киногруппы, как мне кажется, интересен сам по себе; во-вторых, мы снимали этот фильм в удивительное, переломное время года, когда полярная ночь уходила, уступая место полярному дню; в-третьих, время это было еще и переломным в социальном смысле: на смену уходящему тоталитаризму шла неуверенная пока еще демократия.

Что же касается формы, в которой выполнена эта часть моего повествования, то в свое оправдание могу рассказать следующее.

Когда, бывало, перед самым отлетом домой у нас в отряде заканчивались продукты и я, собрав остатки того, что осталось (сочетания, как правило, бывали просто невообразимыми), готовил из всего этого дикое, варварское варево, получалось оно обычно очень вкусным.

Вот и тут надежда на то же самое. Ну, а получилось из этого что-нибудь путное или нет, судить тебе, мой благосклонный читатель. Я же со смирением приму любую твою критику.

Итак, за мной! На Север! В Высокоширотную Арктику!

1972 год. Центральный Таймыр. Горный массив Тулай-Киряка-Тас

22 июня

И вот пришла очередь Таймыра.

Начиная с тысяча девятьсот семьдесят второго года очень многие мои путешествия (почти все) были связаны с этим замечательным полуостровом.

На Таймыр прилетают (или приплывают пароходом до Дудинки либо Диксона) из Красноярска. Я бывал в Красноярске много раз, живет там у меня теперь много хороших друзей, но тогда, в тысяча девятьсот семьдесят втором году, я прилетел в этот город впервые. И ни одной знакомой души у меня тогда там не было. В аэропорту меня встречали мои будущие коллеги по таймырскому отряду: Наталья Ивановна и Люся. Прежде они меня конечно же сроду не видели, но среди пассажиров узнали сразу, поскольку я единственный был с рюкзаком (кстати, довольно большим и тяжелым).

Красноярское отделение СНИИГГиМСа[1], где они работают и где во время своего отпуска буду работать я (лагерным рабочим), помещается на главной улице города, проспекте Мира (в прошлом, разумеется, проспекте Сталина), в бывшем, судя по всему, купеческом доме. Дом двухэтажный, каменный, очень солидный (чем-то похожий на комод), с широкими лестницами, просторными прохладными комнатами и двумя игривыми пузатыми балкончиками по бокам с чугунными литыми прихотливыми решеточками. Прежде на балкончики можно было выходить, наверное, из внутренних покоев; ныне же боковые двери, ведущие на балконы, замурованы, так что попасть на них невозможно ниоткуда. Зато очень удобно вывешивать всяческие флаги, лозунги и транспаранты к торжественным дням.

Очень мне понравилась старинная сторожевая башня, стоящая на Красном Яру (отсюда и название городу), поднимающемся круто вверх от небольшой речушки Качи, впадающей здесь же в Енисей. Говорят, башню эту построил какой-то знаменитый сибирский купец. И заказывал он ее, по слухам, архитектору, гуляя в местной ресторации.

— Хочу, чтобы была вот такая, — указал он якобы на водочный штоф.

Следует признать, что архитектор выполнил желание заказчика очень точно. Кстати, сегодня эту башню может увидеть каждый: ее изображение красуется на десятирублевой ассигнации.

Сегодня вечером в Хатангу, так сказать столицу Восточного Таймыра (впрочем, на Севере что ни населенный пункт, то столица чего-нибудь), улетают трое из нашего отряда: уже упоминавшаяся мною Люся, студент-практикант Томского политехнического института Валера и радистка Наташа. С ними надо отправить также около четырех центнеров багажа (экспедиционное снаряжение и кое-что из продовольствия). Кроме нас, ребят провожает еще множество всякого народа. Миловидную стройную Люсю, похожую на девочку-подростка (а между тем у нее сын старше моего Петьки), провожает муж Олег, здоровенный бородатый геолог, который сам почему-то в поля не ездит; радистку Наташу, крепкую, спортивного сложения деваху (а она и вправду оказалась спортсменкой, то ли кандидатом в мастера, то ли даже мастером спорта по скалолазанию), провожает какой-то длинный застенчивый парень в спортивном костюме; лишь Валеру не провожает никто — он, как уже говорилось, человек приезжий, и в Красноярске у него, как и у меня, нет ни одной близкой души. Зато вокруг вертится с полдюжины женщин-геологов из Красноярского отделения СНИИГГиМСа, которые норовят помогать всеми своими силами: бегают куда-то что-то узнавать, непрерывно принося разнообразные, исключающие друг друга сведения; хватаются за тюки, мешки и баулы и тотчас бросают их, потирая свои поясницы (почти у всех у них — радикулит), непрерывно дают нашим ребятам полезные советы и совершенно откровенно нам завидуют.

С трех сторон к Красноярску ползут грозовые тучи, освещаемые молниями и зарницами. Начинает накрапывать мелкий дождь, который постепенно переходит в ливень. Однако «Ан-24» на Хатангу вылетел по расписанию. Успеет он убежать от грозы или посадят его, родимца, где-нибудь неподалеку, бог знает!

Теперь из всего нашего отряда в Красноярске остались лишь мы вдвоем с Натальей Ивановной. Геофизик Эдик и начальник нашего отряда Лев Васильевич (муж Натальи Ивановны) присоединятся к нам в Норильске или, может быть, уже в Хатанге. У нас с Натальей Ивановной билеты на послезавтра (к сожалению, на Хатангу самолеты летают через день). Но конечно же никаких гарантий эти билеты здесь (как, впрочем, и везде, где летает Аэрофлот) не дают. Можем улететь, а можем и не улететь. Мы должны увезти с собой сто килограммов груза: большой мешок картошки, оружие (два карабина и пятизарядную мелкокалиберную винтовку), сети, аккумуляторы, сто пачек индийского чаю и два килограмма сухих дрожжей. Кроме того, послезавтра с утра мы собираемся сходить на базар (рейс наш отправляется вечером), чтобы купить нашим северянам побольше свежих овощей: огурцов, помидоров, редиски, зеленого лука. Конечно, можем мы просидеть в любом из промежуточных аэропортов и сутки и двое, тогда эту зелень (по мере ее загнивания) придется постепенно выбрасывать. Но в данном случае риск — благородное дело. Рискнем полусотней!

23 июня

В два часа дня из Хатанги позвонила Люся. Долетели они нормально, безо всяких приключений. В Хатанге есть в продаже, оказывается, свежий репчатый лук по восемьдесят копеек за кило, свежие огурцы по два с полтиной и даже апельсины по два сорок. Вот вам и Арктика!

А в Хатанге нынче весь день валит снег.

24 июня

Целый день сеет мелкий дождь. А как известно, дождь в дорогу — к удаче. Если помните, то и позавчера, когда улетали ребята, тоже лил дождь, и во вторник, когда улетали Эдик со Львом Васильевичем, дождь лил как из ведра. Что же, по всем приметам наше нынешнее поле должно быть удачным.

В аэропорт нас с Натальей Ивановной провожать никто не пришел. Так что пришлось мне самому тащить на плечах из камеры хранения, где покоился наш мешок с картошкой, этот тяжеленный груз. Камера хранения в Красноярске располагается довольно далеко (нужно пересекать привокзальную площадь), так что, когда я припер на регистрацию злополучный мешок, поджилки у меня ощутимо тряслись. Тем временем Наталья Ивановна повстречала какого-то Мишу, с которым она когда-то работала в Саянах. Вдвоем с ним дело у нас пошло бойчее, и вскоре все наши вещи уже лежали возле стойки регистрации.

К самому нашему отлету в порт пришла коллега Натальи Ивановны, Лиля. В этом году в поле она не едет, потому что местком выделил ей путевку в Болгарию, на Золотые Пески.

— Наталья Иванна, — кричит Лиля, — давай меняться! Я тебе в придачу еще и свитер дам. Тот, что тебе нравится, в синюю шашечку, а?

— Ишь ты какая хитрая, — прищурившись, говорит Наталья Ивановна и закуривает «Беломор», — стану я какие-то паршивые Золотые Пески на Хатангу менять, на Челюскин да на Косистый! И зачем мне твой свитер в шашечку на Золотых Песках? Он бы мне на Таймыре пригодился, это верно. Надевай свой свитер и лети в Болгарию! Вернешься коричневая, мужики ахнут!

И вот уже игрушечные аэропортовские автомобильчики везут нас к самолету. Лиля и Миша машут нам рукой, и я успеваю заметить, что в глазах у Лили стоят слезы.

Первую посадку наш «Ан-24» совершил в Енисейске. Город этот по сибирским масштабам довольно большой и старинный, ему более трехсот лет от роду. Моросит все тот же мелкий противный дождичек. Пока самолет заправляют, пассажиры жмутся поблизости, не решаясь далеко отходить от своего крылатого дома: холодно, мокро, много комаров. Вокруг непроглядная тьма: освещены лишь наш самолет, взлетно-посадочная полоса да где-то вдалеке, в полукилометре, а может, и дальше скудно светится утлое здание аэропорта. Только заправили наш самолет, только собрались мы в него садиться, как вдруг из темноты вынырнула грузовая бортовая машина; из ее кабины выпорхнула девица в форменном зимнем пальто и шапке, заперла наш самолет на большой висячий замок, на ходу крикнула нам, что наш рейс задерживается, поскольку Подкаменная Тунгуска (пункт следующей посадки) отказывается принимать, после чего грузовик нырнул в темноту и вскоре исчез в ней.

Мы остались одни. Холодно, мокро, страшно. Неистовствуют комары, хнычут дети.

— Интересно, сколько нам тут торчать? — робко озираясь по сторонам, спрашивает неизвестно у кого девица в легком плащике.

— Давайте хоть костер запалим, — предложил парень в джинсах и тельняшке, — там вон вроде кустарника полно.

— С ума сошел? — в ужасе замахал руками мужик в шляпе пирожком. — Здесь же самолет заправленный. Взрыв устроить хочешь?

— А что же делать? — хлюпнув носом, спросила девчонка в фиолетовых сапогах. — Страшно...

— Сейчас я им устрою веселую жизнь, — энергично сказала Наталья Ивановна и, поправив на плече ремень полевой сумки, закурила свой неизменный «Беломор». — Жень, пошли! — Она махнула рукой в сторону тускло светившегося аэропорта.

— Что вы делаете?! — простонал мужик в шляпе пирожком. — Здесь же нельзя курить. И открытым огнем пользоваться.

— Иди ты, дядя, знаешь куда, — весело сказала Наталья Ивановна.

— Куда? — поинтересовался парень в джинсах и тельняшке.

— Он знает, — ответила Наталья Ивановна и скомандовала мне: — Пошли.

Не успели мы отойти от самолета и десяти метров, как заметили, что к нам стремительно приближаются два огня.

— Сдрейфили, сволочи! — засмеялась Наталья Ивановна, и мы повернули обратно к самолету.

Вместе с нами к пассажирам подкатил старенький облупленный автобус, который и отвез нас всех в аэропорт.

В аэропорту все заперто на замки, нигде ни одного служителя, и даже шофер, который привез нас в автобусе, исчез, едва только мы вошли в помещение. В порту душно, грязновато, малолюдно. На лавках вольготно расположилась компания из пяти мужчин, двух женщин и наглого ребенка лет двенадцати. Причем ребенок полулежал на большом аккордеоне в футляре. Возле стены было свалено несметное количество багажа, едва ли не половину которого составляло пиво. Не меньше десяти просторных авосек было туго набито бутылками с популярным напитком; тут же лежало несколько полиэтиленовых бочонков и канистр — тоже, видимо, с ним. Кроме этой странной компании, ни одного пассажира в порту более не было.

— Мимо Енисейска проскочить хотели? — криво усмехнулся ребенок с аккордеона. — Пролететь, как фанера над Парижем?

— Какая фанера? — захлопала глазами девчонка в фиолетовых сапогах, но ребенок не удостоил ее ответом.

— Располагайтесь, — щедрым жестом предложил нам места на лавках длинный худой мужик с испитым лицом. — Будьте, как дома. Добро пожаловать в местные Палестины. Позвольте угоститься папиросочкой, — обратился он к Наталье Ивановне.

— Угощайтесь, — достала та пачку.

Мужик угостился, и мы с Натальей Ивановной присели рядом.

— Вы местные? — спросил я. — Из Енисейска?

— Мы?! — страшно обиделся толстомордый фиксатый мужик, сидевший неподалеку. — Мы артисты. И наш дом — подмостки. А также весь свет.

Только здесь мы заметили, что вся компания нетрезва.

— Извините, — смешался я. — А здесь-то вы давно сидите? И ответьте скромным путешественникам, что за Палестины такие город Енисейск?

— Недели три, однако, — ответил тот, что угощался папироской.

— Четыре, — поправила его дама низким голосом.

— А город, что же, — продолжал облагодетельствованный мужик, — город как город. Комара, правда, многовато. Зато с пивом очень хорошо. Тут, знаете ли, собственный пивзавод. С прежних еще времен.

— А еще какие-нибудь заводы есть? — продолжал я светский разговор.

— Мехзавод есть... Мы у них в клубе работали.

— Мехзавод? Меха выделывает?

— Какие меха? — засмеялась дама. — Откуда здесь меха?! Механический завод. Варят там что-то... Электросваркой...

— Ну, еще порт речной. И лесокомбинат, — говорил мужик, пыхтя дареной папироской. — Экспортный лес в Игарку отсюда везут иностранцу. Там, в Игарке, говорят, полным-полно иностранцев. К осени, может, и мы там работать будем.

— Тоже, значит, на экспорт, — уточнил я.

— Угу, — согласился мужик. — Только нам программу тогда изменить, наверное, придется. Слегка...

— И что удивительно, — встрял в разговор толстомордый, — пропасть церквей в этом Енисейске. Только уж больно часто они тут горят почему-то. Вот обыкновенные дома — ничего, а как церковь — обязательно с ней чего-нибудь выходит. Говорят, каждый год по штуке сгорает.

— Тут ведь резиденция сибирского митрополита размещалась, — почему-то шепотом сообщила дама.

— Насколько мне известно, — усмехнувшись, сказала Наталья Ивановна, — резиденция сибирского митрополита от веку была и есть в городе Тобольске.

— Ну, не знаю, — поджала губы артистка, — за что купила, за то продаю.

Тут наш разговор сам собой закончился, потому что один из артистов, который вернулся со двора, что-то сказал своим коллегам, и они начали таскать свой необъятный багаж куда-то на улицу. Минут через пять явилась все та же заспанная служительница в зимнем форменном пальто и пригласила нас в автобус. Так что в Енисейске просидели мы сущую безделицу, каких-нибудь полчаса.

Вся задняя часть автобуса была уже забита багажом артистов, и сами они восседали среди своих авосек с пивом, причем фиксатый толстомордый мужик пил его прямо из бочонка.

— Бог, мой бог! — весело запричитал он, отерев пивную пену с губ. — Зачем я сюда завербовался?! Жену бросил, детей бросил, корову бросил! Рекордистку! Во — с какими сиськами!

Опустившись в свое кресло, я почти сразу же уснул и, поскольку в Подкаменной Тунгуске при заправке самолета пассажиров на улицу не выгоняли, проснулся только в аэропорту Норильска — Алыкели. Может, не проснулся бы я и тут, но всех нас разбудил пограничный наряд, который пришел проверять документы.

— Здравия желаю, граждане пассажиры! — козырнул в дверях молоденький сержантик. — Пограничный наряд. Прошу предъявить документы.

Пассажиры проснулись, зашелестели документами. Я оглядел салон самолета: служителей искусства среди нас уже не было. Видимо, вышли они в Подкаменной Тунгуске и отправились куда-нибудь в центр Енисейского кряжа радовать своим творчеством местное население, неизбалованное такого рода посещениями. Рядом со мной сидела теперь какая-то трясущаяся от страха старуха. Она летела в Хатангу устраиваться на работу, и, кроме направления на эту работу и паспорта, никаких документов у нее не было. С пограничным нарядом она встречалась впервые, и ей почему-то все время казалось, что документов этих явно недостаточно и ее непременно заберут. Однако бабкины документы пограничников устроили совершенно (как и документы всех других пассажиров) — они козырнули и ушли.

В Алыкели при заправке нас тоже не принуждали покидать самолет, так что все это время мы с Натальей Ивановной провели в беседе. Аэропорт Алыкель расположен километрах в тридцати от Норильска, где-то посередине между Норильском и Дудинкой. Ходит между этими пунктами электричка, которая в те поры была единственным средством связи, поскольку даже грунтовой дороги между Дудинкой и Норильском (а значит, и между Алыкелью и Норильском) не было. Сейчас, правда, говорят, построили там и автомобильную дорогу. За пятнадцать лет своих путешествий я бывал в Алыкели не менее десяти раз, в Норильске же — ни разу. Как-то не получалось.

— Интересно, — спросил я у Натальи Ивановны, — для чего здесь пограничный наряд документы проверяет? Какие шпионы могут тут взяться? И какой псих решится отсюда в Канаду бежать? До побережья-то, поди, километров шестьсот, все по тундре, да по бездорожью, да от побережья через Ледовитый океан... Амундсену и тому небось не под силу было бы...

— Ну, во-первых, — задумчиво отвечала мне Наталья Ивановна, — Норильск город закрытый, и праздным зевакам здесь делать нечего. Это раз. А во-вторых, нетрудно представить, сколько всяческих небылиц сложено алкашами, да и не только ими, об огромных, фантастических, не поддающихся описанию и воображению заработках в Норильске! И всякая рвань и голь попредприимчивее лезла сюда прежде, как мухи на мед. Прилетит он, голубчик: «Здрасте, пожалуйста, вот он я, собственной персоной, где тут деньги получать?» Специальности у него при этом никакой, да к тому же алкаш беспробудный. Кому он здесь нужен? А тут хоть каждая пара рук на вес золота и условия работы адские — жизнеобеспечение каждого человека в приличную копейку обходится. Вот ему и говорят: «На фига ты нам тут такой красивый нужен, поворачивай назад». А он в ответ: «У меня денег тридцать копеек осталось, все на билет к вам сюда истратил». Чего с ним делать прикажешь? На улицу его, мазурика, не выгонишь, тут ведь не Крым, под магнолией не переночуешь, замерзнет, к чертовой матери, через полчаса. А сейчас, когда пограничный режим ввели, во-первых, без направления на работу ему никто билет не продаст, а во-вторых, если он все-таки прилетит сюда каким-нибудь макаром, его под свое крыло КГБ возьмет, погранцы то есть. Теперь уже он их человек. Будет у них сидеть да на обратный билет себе деньги зарабатывать...

В Алыкели к нам присоединился еще один участник нашего отряда, Эдик. А Лев Васильевич, оказывается, уже в Хатанге.

25 июня

А вот и Хатанга. На аэродроме нас уже встречает весь отряд, включая веселого беспородного щенка с замечательным именем Фрам[2].

После проверки документов (здесь пограничный наряд уже был вооружен — на ремнях у солдат висели кинжалы) нас выпустили на летное поле. Как и во всех провинциальных аэропортах, здесь никакого сервиса не полагается: багаж нужно выгружать самим. Впрочем, нас это нисколько не затруднило. В два счета расхватали мы все наши вещички и отнесли их в холодный склад, крытый гофрированным алюминием, где уже лежало и все остальное наше имущество.

Резиденция нашего отряда располагалась в бывшей пошивочной мастерской, которую недавно аннулировали за ненадобностью. Правда, первым успело захватить замечательное помещение Красноярское краевое геологическое управление для своих отрядов, но, поскольку все его отряды уже отправились в поле, нас пустили сюда на постой до отлета в Косистый. В мастерской чисто, уютно, тепло. В консервных банках стоят букетики пушицы (полярных одуванчиков). На стене висит лозунг, написанный тушью на куске обоев: «Оставь свою печаль до будущей весны».

В Хатангской столовой кормят ужасно: дорого и невкусно. Это тем более удивительно, что сырье для приготовления пищи тут превосходное: оленина, куропатки, роскошная рыба (омуль, чир, муксун, сиг, голец). Требуется большой кулинарный талант, чтобы из таких продуктов готовить почти совершенно несъедобные блюда. Единогласно решаем больше в эту удивительную столовую не ходить, а готовить дома. Благо для этого есть все условия: печь, дрова, всякая посуда. А мяса и рыбы полно в магазинах.

После обеда Лев Васильевич устроил нам экскурсию по Хатанге. Он провел на Таймыре уже более десяти полевых сезонов, знает здесь все и вся. Причем не менее десяти лет он проработал в НИИГАА[3], сотрудничал и с полярной авиацией, и с Управлением Северного морского пути, знавал многих знаменитых радистов, летчиков, полярников. Знает он множество удивительных и занимательных историй, рассказчик Лев превосходный; правда, в его рассказах (как оказалось впоследствии) вымысел так искусно перемешан с истиной, что отделить одно от другого совершенно невозможно (да, наверное, и не надо этого делать). Но мы отвлекаемся, итак, вот она перед нами — Хатанга.

Это типичный полярный поселок тысячи на полторы жителей. Его деревянные тротуары подняты над землей, причем во многих местах они покоятся на толстенных трубах, обмотанных войлоком и какими-то тряпками (теплотрасса, водопровод, канализация). Если сойти с тротуара, нога тотчас ощутит под собою зыбкую почву (вечная мерзлота), но тем не менее через поселок проложено несколько дорог: из порта речного в порт авиационный и из районной больницы — во владения пограничников, на местную погранзаставу. Дома в основном щитовые, одно- и двухэтажные, каменных всего два или три, и через каждые сто—двести метров живописные помойки.

Ах, полярные помойки, где мне найти слова, чтобы описать их! Чего только не встретишь тут! Обрывки оленьих, волчьих, собачьих и песцовых шкур; скелеты рыб, птиц и животных; полуразобранные вездеходы, детали самых немыслимых машин и механизмов; ящики, вьючные сумы, коробки; бухты троса, проволоки, веревок; изорванные конторские книги, вымазанные в солярке ватные и меховые штаны; стреляные гильзы и совершенно целые мелкокалиберные патроны; разорванные морозом стеклянные банки с чем-то красным (краска? томатная паста?) и несметное количество пустых бутылок из-под разных крепких и горячительных напитков. Все, что может пригодиться человеку, или даже все то, без чего невозможно обойтись в тундре, можно отыскать на полярной помойке. И еще непременной принадлежностью ее являются собаки. Огромные длинношерстые ездовые псы с мощными лапами и широкой, как совковая лопата, грудью, копаются на помойках, как свиньи где-нибудь на Рязанщине. Летом собак на Севере кормить не принято: во-первых, летом они не работают, а во-вторых, летом псов отлично кормят полярные помойки. На людей собаки никакого внимания не обращают: человек для них летом существо безразличное. Собак здесь два раза в год чешут гребнями, и из вычесанной шерсти вяжут очень теплые свитера, платки и варежки. Когда в поселковом совете приходят к выводу, что собак расплодилось слишком много, два штатных хатангских милиционера берут карабин, выходят на улицу и отстреливают десяток-другой первых попавшихся под руку псов (делают чаще всего это по весне), а затем выбрасывают собачьи трупы на лед Хатанги. В половодье льдины уносят их в море Лаптевых на разживу песцам, совам и полярным медведям. Так здесь регулируют численность собачьего стада. Все это рассказывал нам Лев Васильевич, когда мы шли высокими тротуарами Хатанги.

— А на этом вот месте, — ткнул пальцем Лев Васильевич в какие-то невзрачные руины, громоздящиеся в самом центре поселка, — стояла в прежние годы огромная деревянная развалюха под названием «Индия». Была здесь база всех геологических отрядов, что колесили по Таймыру, — самое веселое место в поселке, особенно осенью и весной; полдома — сени, под самую крышу забитые снаряжением, другие полдома — нары в два этажа, здоровенный колченогий стол посредине и рядом раскаленная чуть не докрасна печка-буржуйка. Сколько было всего рассказано в этой «Индии», сколько выпито, сколько съедено!.. И был тут свой свод законов (неписаных, разумеется) и свой кодекс чести полярного геолога. А последнее, главное слово, которое никакому обжалованию подлежать не могло, тут оставалось всегда за самим великим Урванцевым...

— Да? — ехидно заметила Наталья Ивановна, — Что-то не припоминаю я, чтобы Николай Николаич хотя бы раз был в «Индии». — Но Лев оставил этот ехидный комментарий без ответа, как делал впоследствии всегда.

— А это вот пилотская гостиница, — он указал на ряд одноэтажных щитовых домиков, распахнутые ставни которых были обиты оленьими шкурами, — прежде тут всего один домик был, а теперь вон целых четыре. В прежние времена полярная авиация в Москве базировалась в Шереметьеве. Сюда пилоты прилетали с двух-трехнедельным заданием и жили в гостинице. Начальником полярной авиации был в те годы знаменитый ас Марк Иваныч Шевелев. Теперь-то полярную авиацию упразднили и передали местным авиаподразделениям на Таймыре, например Красноярскому. А по-моему, зря. У полярной авиации своя специфика, единая на всю Арктику. А теперь что же, с точки зрения краевого авиапредприятия, что Хакасия, что Таймыр — все едино. Не-е-ет, полярный летчик, это, доложу я вам, совсем особая статья. Ах, какие пилоты тут прежде работали! Ляхов, Голованов, Женя Пытченко... В прежние времена вертолетов ведь не было. Трудяга «Ан-2» тут тянул свою лямку, архаический, можно сказать, биплан, стрекоза на колесиках. Ах, в какой немыслимый курумник сажали свои машины полярные асы, на какие немыслимые косы! В какие незначительные лужи плюхались тогда гидрачи (гидросамолеты, то есть самолеты на поплавках)! Но зато и отношение к летчикам было соответственное. Песню «Кожаные куртки, брошенные в угол...» знаете? Это же Саша Городницкий (он тогда у нас, в НИИГАА, работал) здесь написал и посвятил Ляхову. Только в первоисточнике было: «Юбкой занавешено низкое окно», — юбкой, а не тряпкой...

— Всегда ты, Лев, желаемое за действительное принимаешь, — усмехнулась Наталья Ивановна, — никакой юбки там не было... — Но наш рассказчик и в этот раз никакого внимания на это не обратил.

— А здесь прежде радиостанция стояла. И Великий Таймырский Радист Саня Малышев отсюда связь с геологическими отрядами по всему Таймыру держал. Ах, что это за радист был!.. Сейчас, говорят, где-то то ли в Дудинке, то ли в Игарке работает...

А это районный дом культуры. Сколько сюда езжу, он все тот же. В прежние времена считался он чуть ли не фешенебельным, а на нынешний взгляд — развалюха развалюхой. Но всегда этот дом был известен тем, что можно было в нем увидеть такие кинофильмы, о которых все забыли еще в сороковые годы либо никогда и не знали. А бывает, и такие, которые сняты повсеместно с экранов окончательно и бесповоротно. Отовсюду, но не из хатангского дома культуры. К примеру, в позапрошлом году я здесь две серии «Тарзана» видел...

Наконец мы подошли к довольно уродливому бетонному кубу с окнами из толстого мутного стекла, и Лев Васильевич попросил особенного внимания.

— Относительно этого замечательного здания могу рассказать весьма занимательную историю, — значительно сказал он. — Это первый каменный дом в Хатанге, построен он был лет пять-шесть тому назад и замышлялся как прекрасная районная баня. К бане на Севере отношение особенное, почти благоговейное. Поэтому ни у кого не вызвал удивления тот факт, что первым каменным зданием в поселке решено было сделать именно баню. Баню решили строить по самым современным меркам и возле нее — котельную на четыре трубы. То есть взялись за дело со всей серьезностью. Строить ее начали в самом центре поселка, чтобы, с одной стороны, жителям отовсюду было близко до нее идти (что при здешних морозах и пургах аргумент отнюдь не последний), а с другой стороны, чтобы возвышалась она в центре поселка эдаким символом растущего благоустройства быта. Хорошо, построили, значит, баню в лучшие сроки и из лучших материалов, все согласно утвержденному проекту. Открывали баню с большой помпой, и даже спецрейсом полный самолет березовых веников по такому случаю с материка привезли. Первым, конечно, начальство мыться пошло, известные люди, передовики производства. А на другой день баню пришлось закрыть, причем закрыть навсегда. Потому как выяснился в ее работе один недочет. Даже и не недочет, а так, пустяк, мелочь, незначительный штрих. При строительстве все, кажется, продумали до мелочей, забыли только одну малость: куда девать воду после мытья? Мыльную, грязную и, к сожалению, горячую. Прежняя деревянная баня (ее избушкой на курьих ножках звали) стояла прямо на крутом обрыве реки Хатанги. Так что там этой проблемы не возникало. А тут возникла: за несколько часов работы выливаемая на улицу вода растопила вечную мерзлоту, на которой стоял бетонный куб дворца чистоты. В те поры ни водопровода, ни канализации в Хатанге не было и в помине, а строить специальный водопровод для теплой грязной воды, когда и питьевую-то воду возили бочками либо пилили брусы льда или слежавшегося снега, было настолько дико, что баню эту попросту решили прикрыть. (Ведь этот абсурдный водопровод надо было бы не только построить, но и утеплить: пока драгоценные помои дойдут до реки, они же замерзнут и трубы порвут.) Поскольку избушку на курьих ножках снесли сразу же, как выстроили этот замечательный дворец, Хатанга на несколько лет вообще осталась без какой бы то ни было бани. А чтобы не пропадало попусту теплое помещение (как-никак котельная в четыре трубы!), сделали в предполагаемой бане гостиницу для пассажиров аэропорта. Все бы ничего, да спать на мраморных моечных столиках было очень неудобно: жестко и ноги свешивались. Ну, столики эти убрали, однако краны из стен торчали еще долго. Потом в поселке построили двухэтажную красавицу гостиницу для пассажиров (в ней, правда, почти сразу же и навсегда поселились семейные с детьми, поскольку в поселке было худо с жильем), а в бывшей бане сделали пилотскую столовую: в предбаннике смонтировали кухню, а из моечного зала сделали обеденный. Прошло несколько лет, в Хатанге провели водопровод, канализацию, центральное отопление. Выстроили один дом со всеми удобствами, включая и ванные. Квартиры в этом доме получило, конечно, начальство, а потому «банный» вопрос как-то сразу утерял остроту. Говорят, на районном активе кто-то было заикнулся о том, что, дескать, неплохо бы теперь, когда есть водопровод и канализация, восстановить статус-кво и сделать баню баней. Но, во-первых, где в таком случае обедать пилотам, а во-вторых, не выбрасывать же на улицу смонтированное и исправно работающее кухонное оборудование, в-третьих же, мраморные моечные столики исчезли за эти шесть лет, словно сквозь землю провалились, а с ними и все краны.

— И что же, — спросил Валера, — до сих пор в Хатанге нету бани?

— Нету, — развел руками Лев.

— А где же люди моются?

— Ну, кто где... В командировках, в отпусках... Души есть в гаражах, в котельной, в аэропорту... Топографы щитовой домик привезли и в нем себе баньку изладили. Прекрасная, надо сказать, банька у них вышла — я знаю, пару раз там парился...

Тут Лев Васильевич свою экскурсию с рассказами о достопримечательностях Хатанги вынужден был прервать, поскольку мы вышли на центральную площадь поселка, где начинался праздник, посвященный, как вскоре выяснилось, Дню советской молодежи. Перед зданием райсовета поставили вплотную два военных грузовика с опущенными бортами. На одном из грузовиков установили микрофон, так что вышла замечательная трибуна. Тотчас как мы пришли, начался митинг.

— Нас ждали, — засмеялась Люся.

— Почему нас? — спросила Наташа. — Вон сколько народу собралось.

— Нас, нас, — подыграл я Люсе, — кого же им еще ждать?

Перед началом выступлений в воздух выпустили два метеорологических зонда, к которым был привязан лозунг «Слава советской молодежи!». Потом была прочитана небольшая лекция о международном положении, а следом за нею нам рассказали о достижениях района и о той роли, которую сыграла в этих достижениях молодежь. Но поскольку микрофон все время то включался, то выключался, ничего понять было не возможно. Затем состоялось коллективное возложение венка к памятнику борцам за установление Советской власти на Таймыре. Памятник представляет собою железную пику, воткнутую в берег реки Хатанги. Он обнесен аккуратным деревянным заборчиком. Возле памятника врыты две скамеечки, посажены цветы. Словом, все сделано просто, чисто и культурно.

Лев Васильевич тут же рассказал нам массу интересных историй, связанных с установлением Советской власти в этих местах и с ее борцами, похороненными под пикой:

— Прошу обратить внимание на дату: тысяча девятьсот тридцать пятый год! Долгане, нганасане, ненцы, да и вообще все северные народности ко всякой власти относились (да и сейчас относятся) абсолютно равнодушно. Поэтому ни революция, ни Гражданская война не интересовали их совершенно. Но вот когда началась коллективизация и на Таймыре стали организовывать оленеводческие колхозы, тут-то заварушка и поднялась. Война шла долгая и кровопролитная: тундра безбрежна, северяне — народ кочевой — пойди попробуй повоюй с ними. Это ведь все равно что комара в чистом поле ловить.

Но доконала их авиация. Против авиации они слабы оказались. Кстати, можете мне поверить, по всему Северу, от Коми до Чукотки, памятники борцам за Советскую власть датированы этими же самыми, тридцатыми годами.

Вечером в районном доме культуры по случаю праздника состоялись танцы. В низком темноватом и тесном фойе полно солдат, летчиков, пьяных рыбаков. Женщин значительно меньше, чем мужчин (как и везде на Севере). На сцене мелкие музыкальные чудеса творил ансамбль: две электрогитары, ударник и электроорган. Пел старший лейтенант пограничных войск. Врал невыносимо. В публике выделялись две женщины в длинных, почти до пят платьях, сильно декольтированные. Одна (в черном с блестками платье) в очках, очень серьезная, по виду учительница; другая (в розовом платье) — востроносенькая, смешливая и несерьезная. Несмотря на то, что женщин было мало, этих танцевать никто не приглашал — все боялись.

26 июня

Сегодня у нас ответственная задача: закупить продукты на весь полевой сезон, поскольку завтра нас обещали забросить в Косистый, откуда вертолетом «Ми-4» будем мы добираться до горного массива Тулай-Киряка-Тас.

В магазине «Мясо — рыба» и «Овощи — фрукты» (это один магазин, условно разделенный на две половины легкомысленной перегородочкой) получали по чеку репчатый лук, свежие огурцы и апельсины. (Пока мы были в Красноярске, Лев Васильевич сумел договориться в местном рыбкоопе, что продукты нам отпустят по чековой книжке, то есть по безналичному расчету, — гигант!) Под моим наблюдением Наташа, Валера и Люся из двух больших ящиков долго выбирали лук (ни одной проросшей луковицы нам брать нельзя!), а тем временем одна продавщица рассказывала другой:

— Уж так вчера гуляли мужики, так гуляли — страсть! И с ножами друг за дружкой бегали, и с ружьями. Я на крыльцо вышла, а из окна ктой-то как даст прямо у меня над головой очередь, думала, помру от страху...

— А из чего очередь-то? — встрял в разговор я.

— Да из ружья!

— Как же можно из ружья очередь дать?

— Обыкновенно: сперва, видать, из одного ствола, потом из другого.

А вообще-то Хатанга — поселок тихий. Безобразия тут случаются редко. Лагерей нет и, говорят, никогда не было. Вообще в Арктике зэков старались не держать — дорого. Правда, до недавнего времени ссылали в Хатангу на исправление тунеядок. Было их тут душ сто пятьдесят. Работали они — кто где, но в основном на местном рыбзаводе. Причем были это самые отпетые, самые неисправимые личности, сосланные сюда из Норильска, куда их вначале выслали из Ленинграда. Коренные дамы из поселка этим соседством были крайне недовольны и писали письма во все инстанции с просьбами и требованиями, и вот года три или четыре назад всех тунеядок вдруг собрали и отправили восвояси. То ли решили прислушаться к просьбам и требованиям коренного населения, то ли изменилось что-то в политике и трактовке законов, бог ведает. А может, сам закон о тунеядстве упразднили.

В полдень отправились мы с Эдиком на местный рыбзавод. Эдик для того, чтобы узнать, где на озере Таймыр и впадающих в него реках стоят рыбаки и как с ними поддерживается связь. Я — за тем, чтобы разжиться к нашему столу какой-нибудь приличной рыбиной. В магазинах, есть, правда, чир, сиг и омуль, но все соленые, а мне нужна свежая, а еще лучше — живая. Сперва мы решили действовать официальным порядком и пошли в контору завода. Там мне сразу сказали, что какие-либо приобретения можно делать тут лишь с санкции главного инженера, который, кстати, сейчас вообще замещает директора, находящегося в длительном северном отпуске. Однако, на наше несчастье, в аккурат перед самым обедом к главному инженеру зашел майор пограничной службы, после чего они сразу же закрылись на замок.

— Секретные пограничные вопросы решали? — спросил я секретаршу.

— Да чего там!.. — махнула она рукой. — Знаем мы ихние секреты! Стаканами оттуда гремели так, что на крыльце было слышно. Сейчас на обед ушли, сегодня уж, видать, на работу не вернутся.

Расстроенный Эдик пошел в пошивочную мастерскую, а я решил попробовать реализовать идею с другого конца — снизу. Сперва я пошел на пирс. (Удивительно, но по всей территории рыбзавода я ходил совершенно беспрепятственно, и никто ни разу не поинтересовался, кто я такой и что тут делаю.)

— Эх, парень, — огорченно сказал мне капитан самоходной баржонки, — да где же ты раньше-то был? Я полчаса назад всю рыбу уже на завод сдал. Себе вон пару хвостов на уху оставили — и все. — Он кивнул в сторону кормы, где под лавкой хлопали жабрами полупудовые рыбины: нельма и муксун.

— А может, вы мне все-таки одного уступите, — стал клянчить я, — на уху и одного такого крокодила за глаза хватит, — а с меня бутылка или, если хотите, заплачу.

— Да ты что, мужик, — обиделся капитан, — что уж я, обнищал, что ли, вовсе, чтобы за рыбу деньги брать. Я бы тебе ее так отдал, да вон уже баба мальчонку прислала, я ведь сказал ей, — в стороне и вправду стоял белобрысый пацан лет двенадцати с крапивным мешком в руках и виновато улыбался, — да ты к кладовщице сходи или к бабам в разделку, поди, не пожалеют они тебе одного-то хвоста.

— Не, не, не, — замахала руками на меня толстенная кладовщица, — и не думай, ни с какими деньгами связываться я не стану. Чтобы мне из-за твоего паршивого червонца потом дело шили!.. Да иди ты!.. За так я бы тебе пару хвостов еще бы и дала, если бы ты мне показался... Байку какую смешную рассказал или что... У нас тут свежие люди редко бывают...

Я тотчас рассказал кладовщице пару солдатских анекдотов, чем совершенно расположил ее к себе. Сперва она долго хохотала, вытирая слезы рукавом, потом схватила меня за руку и потащила куда-то.

Я совсем было решил, что меня ведут в кладовую, но привели меня в какой-то темный сарай, где сидели четыре тетки разного возраста и чинили мешки.

— Вот, — показала теткам меня кладовщица, — малый тут мне рассказал... — она залилась смехомь — ой, умора... как мужика на части разбирать хотели... — Тут она совершенно потеряла самообладание и зашлась в хохоте, ее огромные груди прыгали в такт взвизгиваниям.

Тетки отложили свои мешки и с недоумением уставились на нас.

— Ты расскажи, расскажи им... — Она села на пол и стала икать.

Чтобы прекратить этот спектакль, я рассказал теткам три других солдатских анекдота, которые тоже были встречены дружным хохотом.

— Нет, ты валяй тот, первый самый им расскажи, — не унималась кладовщица.

— Не хотелось бы повторяться, — скромно сказал я. — Уж лучше чего-нибудь свеженького.

— Нет, давай тот, про разборного солдата, — закричали тетки.

— А потом можно и свеженьких, — добавила кладовщица.

Я повторил анекдот. Тетки побросали свои мешки и буквально покатились со смеху. Потом одна из них, видимо старшая по чину, строго сказала:

— Ладно, хватит, а то мы от смеху в трусы напрудим, — и затем добавила, обращаясь к кладовщице: — Дай ему хвоста пожирнее... Там таймешка хорошего привезли нынче. Куда нам один таймень: ни то ни се, хлопот больше его актировать.

Мы шли довольно долго, огибая какие-то склады, бараки и сараи, и наконец подошли к высоченным, метра в три-четыре высотой, воротам, которые закрывали вход в подземелье, пробитый прямо в горе. Кладовщица отперла огромный ржавый замок, и мы вошли под своды тоннеля, прорубленного в мерзлом грунте. Потом отворили еще одни двери, а за ними — еще одни. Туннель спускался круто вниз, и стены его были разукрашены длинными иглами инея, сверкавшего в свете электрических ламп.

Вскоре нам открылись огромные ледяные пещеры со сводчатым потолком, лабиринты, коридорчики, тупички, в которых, наверное, можно заплутать и замерзнуть. Каждая пещера, каждый тупичок были предназначены для определенного вида рыб: были пещеры «Щучья», «Окуневая», «Сиговая», «Омулевая», «Чирочья» и т. п. После непродолжительного блуждания нашли мы и «Таймений» тупичок, в котором действительно лежала одна-единственная рыбина, правда здоровенная, не менее пуда весом, пожалуй. Я взвалил ее на плечо, и мы пошли назад. Странно, но во время нашего путешествия по ледяному царству мы не проронили ни слова.

— Так как ты говорил-то, — спросила кладовщица, запирая огромный ржавый замок на воротах, — заместо ноги руку привинтил, заместо головы — задницу, заместо носа — еще кой-чего!.. — Она хлопнула себя руками по бедрам и вновь зашлась в визгливом хохоте.

— Спасибо! До свидания! Не поминайте лихом! — не оборачиваясь (со здоровенной мороженой рыбиной на плече это было трудно сделать), сказал я и заспешил к себе в пошивочную мастерскую.

Я очень боялся, что меня с этой рыбой остановят и заподозрят в краже, ведь никаких документов на нее у меня не было, но никто не обратил на меня никакого внимания.

Мой рассказ о том, как я добыл рыбину, очень обрадовал всех наших ребят. А еще более обрадовал их сам таймень, которого я изжарил в кляре (не всего, разумеется, а небольшую часть — этим тайменем весь наш отряд питался еще дня три или четыре).

В Хатанге стоит полный полярный день: круглые сутки над головой висит солнце. Погода отменная: тепло, тихо, но зато буйствуют комары. Река Хатанга, огибающая поселок дугой, кажется стеклянной. Всю зиму здесь на приколе стоят речные суда, и, поскольку никакого мола тут нет (ни каменного, ни деревянного), приходится поздней осенью намораживать ледяной. Он и защищает суда в ледоход, который, кстати, прошел совсем недавно. Огромная, километра четыре шириной река ото льда уже чиста, и только полурастаявший мол напоминает о том, что река-то эта все-таки заполярная.

27 июня

На сегодня мы поставлены в план, то есть нам обещан самолет до Косистого. Но поскольку на Севере все — погода, обстановка, настроение начальства — меняется быстро и непредсказуемо, о вылете между собой мы не говорим — плохая примета, можно сглазить удачу. Рейс наш (если он все-таки состоится) запланирован нынче к вечеру. Наш самолет (это «Ли-2») уже ушел с грузом на Косистый. Там он должен разгрузиться, заправиться, взять на борт топографов с их вещичками и привезти в Хатангу, а уже потом после короткого отдыха и обеда пилоты должны увезти нас со всем нашим багажом.

Обед я полностью приготовил из дареного тайменя: на закуску был салат из тайменьей печенки, на первое — уха из тайменьей головы, на второе — филе тайменя с молодой картошкой, запеченные в сметане (сметана и картошка привезены нами из Красноярска), на третье — компот из сухофруктов. Компот, правда, я сварил еще вчера вечером — большое эмалированное ведро.

Не успели мы с Наташей вымыть после обеда посуду (Наташа сегодня дежурная), как прибежал из аэропорта Лев и с порога закричал:

— Через час вылет. Эдик, Валера, Наталья Иванна — со мной. Женя, Люся, Наташа остаются дома. Минут через десять будет машина — чтобы все было собрано! А это что такое?! — ткнул он пальцем в распахнутый настежь спальный мешок, возле которого валялся полусобранный рюкзак. — Чье это?! Я же объявил с утра полную готовность!

— Это все мое, — виновато ответил я, — я обед готовил, мне собраться некогда было.

— Кончай мытье посуды! — скомандовал Лев. — В Косистом вымоем! Собирать вещи, живо!

— А ты зря на него кричишь, Лев, — смеясь, сказала Наталья Ивановна, — ты его благодарить должен. Если бы не он — ни за что бы мы сегодня не вылетели. Когда все вещи собраны, упакованы, приготовлены к отправке, полет всегда срывается — верная примета.

Провожать нас пришел к самолету сам инженер по спецприменению местного авиаотряда.

— Ну, слава богу, улетаете. Надоели вы мне хуже тещи. Теперь хоть глаза мои вас видеть не будут.

— Зато будут слышать уши, — смеется Лев Васильевич, — в эфир будем выходить аккуратно, два раза в день. И все по вашу душу, можете не сомневаться.

И вот уже мы летим над таймырской тундрой, летим строго на север. Впрочем, если рассуждать скрупулезно, все это еще не есть Таймырский полуостров; мы как раз и летим к его юго-восточной оконечности. И хотя Таймыром у нас называют не только район Норильска, но даже и северный край плато Путорана, с географической точки зрения Таймыр, с самой северной оконечностью материка, мысом Челюскин, огромный массив суши, глубоко вдающийся в Ледовитый океан, начинается с Диксона на западе и с устья реки Хатанги (возле которого как раз и лежит поселок Косистый, куда мы летим) на востоке.

Ах, сколько раз летал я над тундрой, а все так же, как в первый раз, неведомая сила притягивает меня к иллюминатору, и всю дорогу не отрываясь любуюсь я плывущей подо мной магической картиной: белыми, голубыми, серо-зелеными пятнами озер, болот, извивающихся речушек, прихотливо изукрашенных льдом, сверкающим на солнце. Вообще в полете я, как правило, сплю, но только не в полете над тундрой. Где-то возле Новорыбного на Хатанге (а летим мы, как я уже говорил, строго на север, вниз по реке) появляется лед: возле Новорыбного пропадают последние деревья — корявые чахлые лиственницы с небольшой прутик ростом, и начинается настоящая полярная тундра. А еще через полчаса видим мы вдалеке огромное, насколько хватает глаз, ледяное поле моря Лаптевых. И вскоре посреди этого обилия снега и льда — горстку домиков, среди которых даже один двухэтажный. Это и есть цель нашего полета, поселок Косистый, запасной аэропорт Хатанги, на случай пурги или тумана, а также база ледовой разведки и самолетов аэрофотосъемки.

Наш «Ли-2» закладывает крутой вираж и вскоре плюхается на аккуратно укатанную галечную косу, что тянется вдоль Хатангской губы. В Косистом пока еще настоящая зима: кругом лежит снег и лед, люди ходят в шубах и унтах.

Поселок Косистый довольно велик: живет здесь восемьдесят шесть жителей, а домов и балков, пригодных для житья, должно быть, втрое-вчетверо больше, так что можно селиться где угодно. Причем чем меньше дом, тем большим спросом он пользуется: его проще натопить. Главным местом в поселке, вокруг которого концентрируется вся жизнь, является, конечно, аэропорт (тот самый единственный двухэтажный дом — нижний этаж каменный, верхний — из дерева и стекла). В аэропорту, кроме авиационных служб, есть гостиница на двенадцать мест, гидрометеорологический центр, узел связи с междугородним телефоном (можно позвонить хоть в Париж), столовая (преотвратнейшая, как выяснилось вскорости), а также пункт по охране общественного порядка с собственным милиционером и «холодной» (как выяснилось впоследствии).

Селиться в гостинице до отлета на Тулай-Киряку-Тас мы наотрез отказались: во-первых, это довольно дорого, а сколько мы здесь проторчим — неизвестно; во-вторых, единожды сходив в местную столовую, единогласно решили более туда не заглядывать — продуктов и посуды у нас полно, а чтобы готовить, нам нужна печка; в-третьих, в гостинице тесно и полно тараканов. Сначала нам предложили пустующую школу-интернат, но это помещение нас не устроило: там очень неудобная для нас печка — топить ее пришлось бы почти непрерывно, а готовить на ней невозможно. Мы попросились на постой в пустующее общежитие: там три небольших, но очень симпатичных комнатки, сени, большая холодная кладовая и, главное, огромная кухня с настоящей русской печью. Женщины вымыли полы; добыли где-то бесхитростные игривые занавесочки; на кроватях с панцырными сетками расстелили спальные мешки; Валера своим огромным охотничьим ножом добела отскоблил стол; я разложил и расставил кастрюли, сковороды, миски, плошки, поварешки. Словом, устроились мы хоть куда. В одной комнате поместились женщины, в другой — мужики, в третьей комнате мы устроили склад и установили рацию.

К нашему крыльцу подошли ездовые собаки, из которых выделялся огромными размерами и надменным выражением морды вожак упряжки Мизер. Кроме того, в этой упряжке есть также псы с кличками Ремиз и Ренонс. Как видно, это упряжка заядлого преферансиста. Я бросил собакам объедки все того же тайменя. Они сожрали их и величественно удалились прочь.

Глубокой ночью (по часам, разумеется, на улице полярный день), когда все мы спали, к нашему общежитию подкатил нганасанин на упряжке оленей. Он стал колотить к нам в дверь палкой и что-то орать на своем языке. Не успели мы выскочить на улицу, как на крыльцо вышел начальник гаража Валера в одних трусах (он живет в другой половине дома, по соседству с нами), трехэтажно обматерил «хозяина тундры», тот прыгнул в санки и умчался прочь.

Чего этот нганасанин хотел от нас, так и осталось загадкой.

28 июня

Несмотря на то, что деньги за вертолет мы уже уплатили и бухгалтерия Хатангского авиаотряда провела их июнем месяцем (а в июле час вертолетного времени стоит дороже, чем в июне, и, следовательно, отряду выгоднее, чтобы нас забросили в июне), уже сейчас ясно, что в июне на Тулай-Киряку-Тас мы, скорее всего, не попадем. Но чтобы подразнить судьбу, я поспорил со Львом Васильевичем на бутылку коньяку, что улетим мы в июне.

Утром у гидрометеорологов наши ребята познакомились с нашими конкурентами. Это гидрографы; они сидят здесь уже давно — более двух недель — и ждут вертолет. Их должны забросить первыми: они и ждут дольше, и работа у них поважнее нашей — им нужно установить и отладить автоматические радиомаяки, с помощью которых суда на Северном морском пути будут брать радиопеленг, а работы у них никак не меньше чем на два дня.

Вечером всем отрядом смотрели в клубе фильм «Пятеро с неба». Перед фильмом Лев Васильевич (по поводу торжественного случая он подстриг бороду и надел галстук) для жителей Косистого прочитал лекцию «Перспективы геологического освоения Таймыра». Слушали лекцию с большим вниманием, но вопросов не задавали: стеснялись. Лишь начальник аэропорта, сидевший рядом со мной, наклонился и спросил у меня шепотом:

— А золото здесь найдут?

— Найдут, — успокоил я начальника.

— А алмазы?

— И алмазы найдут, — солидно заверил его я. — Наши все найдут, не беспокойтесь.

Он кивнул мне в ответ и, довольный, стал смотреть кинофильм.

29 июня

Сегодня с утра зарядил снег, да такой густой, что не видно за его пеленой ни зги. Наши дамы затеяли постирушку (даже снегопад их не остановил). Этому занятию они отдавались с такой страстью, что все мы (мужчины) сразу почувствовали себя в доме ненужными. Эдик с Валерой, взяв по мелкокалиберной винтовке, ушли в тундру в надежде на свежее мясо. Мы со Львом Васильевичем весь день устанавливали антенну, измучились и в конце концов вынуждены были запросить помощь Наташи. Как я уже говорил, она классная скалолазка, а нам как раз и нужна была такая квалифицированная помощь. Наташа моментально вскарабкалась на крышу по совершенно отвесной стене (как ни удивительно, безо всяких приспособлений) и, вися вниз головой, закрепила там одну растяжку, после чего дело у нас пошло на лад, и вскоре антенна уже прочно стояла на земле, правда в непосредственной близости от электрических проводов. (Как бы не пошли у нас от этого наводки.) Потом Наташа убежала вывешивать плоды своих трудов (вместе с остальными дамами) на противоположной стороне косы, той, что глядит в море Лаптевых. Мы же со Львом Васильевичем отправились в ту комнату, что служит нам складом, радиобудкой и камералкой, развертывать радиостанцию.

Под вечер вернулись грустные охотники. Принесли они всего одну куропатку. Оленей поблизости нет, не видно даже и следов их. А вот диких гусей довольно много, но на выстрел они никого не подпускают. Снять же из винтовки гуся влет очень трудно, для этого требуется большое мастерство или фантастическая удача.

Весь день питались все тем же тайменем, пока ни мяса, ни рыбы не предвидится. Правда, у нас есть сети, места тут рыбные, и лед в Хатангской губе оттаял уже метров на десять — пятнадцать. Конечно, возле припая плавает множество битого льда, и, если пара таких льдин залетит к нам в сеть, с нею можно навсегда распроститься, но дело даже и не только в этом: как сказали нам метеорологи, стаял пока только верховой лед, донный же стает не раньше чем через три-четыре недели. Так что рыбы никакой мы наверняка не поймаем, а сети угробим (и тоже наверняка).

Перед вечерним киносеансом отправились прогуляться на той галечной косе, что служит посадочной полосой. По льду залива совсем неподалеку от берега ползают две нерпы.

— Ну что, Вильгельмы Телли, — подначивает Эдика с Валерой Лев Васильевич, — вот оно, мясо-то, добудете? Стрельба по неподвижной мишени, как в тире. Нерпичья печеночка, изжаренная на нерпичьем же сале, — деликатесная вещь!

Валера совсем было кинулся в дом за карабинами, да удержала его Наталья Ивановна:

— Ну, уложите вы их, а потом что? Как их достать? На резиновой лодке не подойти: вы ее в момент об молодой лед изрежете. Он же сейчас как бритва. Ну, допустим, даже как-то и доберетесь вы до ледяного поля, как вы на него из лодки выберетесь? Он же ведь весь солнцем сейчас иссечен... А ежели вам удастся нерп в воде шлепнуть, еще хуже: убитая нерпа не больше двух минут на плаву держится, потом тонет. И тебе, Лев, — повернулась она к нашему начальнику, — как старому полярному волку это прекрасно известно, чего же зря парней подзадоривать?!

— И потом, убивать таких красоток из-за одной печенки... — вздохнула Люся. — На завтра нам еще Жениного тайменя хватит, а послезавтра нас, поди, уже и в поле забросят... Вон как они на нас глазенки-то вылупили!

Нерпы, словно желая услышать наш разговор, подползли к самому краю ледяного поля и уставились на нас в упор. Они и вправду были очень красивы, палево-серые с ярко-золотыми пятнами по всему их веретенообразному телу, причем пятна эти были оттенены серебристым ободком.

— А шкуры какие! — вздохнула Наташа. — Интересно, из двух таких шубка выйдет?

— Эти шкуры, — заметила Наталья Ивановна, — надо еще суметь выделать. А это гигантский труд и мастерство, доложу я вам. И где, позвольте вас спросить, мы станем это делать, в общежитии? Да мы там жиром и кровью так все уделаем, что нас больше никогда никуда по всему Северу не пустят...

— И потом, — добавил Эдик, — эти шкуры хоть и красивы, но совсем не греют, и очень жесткие на ощупь. В Арктике вообще зверье (кроме разве песцов) не мехом греется, а подкожным салом...

Поздно вечером всем отрядом ходили в кино смотреть итальянский фильм «Операция Святой Януарий».

30 июня

Пока все наши еще спали, а я возился с завтраком, Лев Васильевич отправился в радиорубку: ему не терпелось опробовать радиостанцию. Он возился там, чертыхаясь, до самого завтрака, но рация упорно не желала работать.

— Ну, делать нечего, — сказал Лев Васильевич, вставая после завтрака из-за стола, — придется валить антенну и заново ставить. Видать, мы ее неверно установили. Так что мужское население отряда прошу никуда не отлучаться.

(Много раз убеждался я впоследствии: все радисты, от новичков до самых опытных, в неполадках прежде всего обычно винят антенну.)

— А может, там внутри чего-нибудь не в порядке? — предположил Валера. — Давайте снимем крышку и посмотрим.

— А ты в радиостанциях понимаешь чего-нибудь? — подозрительно спросила Наташа (наша радистка). — Рация-то ведь под пломбой. Не могли же нас с неисправной рацией в поле отправить... И притом неисправную опломбировать?

— Нас все-таки в Арктику в поле отправили, а не в Крым, — застенчиво сказал Валера, — оно, конечно... И без рации нам никак... Но ведь не работает же она... — Он сорвал пломбу и стал отвинчивать винты, чтобы снять крышку. — А в рациях я ничего не понимаю и эту разбираю — первую. — Он снял крышку и смело заглянул внутрь. — Ну так и есть, вот проводок отсюда оторвался...

Тем временем в радиорубку пришел Эдик (он задержался за завтраком) и, увидев, что Валера копается в рации, ахнул:

— Да что же вы меня-то не позвали?! Я как-никак инженерное образование имею и в радиотехнике неплохо ориентируюсь. А это рация — связь.

— А уже все, — сказал Валера, который к тому времени приладил отлетевший проводок. — Включайте.

Лев Васильевич включил рацию, и она заработала. Но время для связи у нас будет только завтра, и в эфир сейчас мы выйти не сможем.

Через час к нам пришла неизвестная дама в форме Аэрофлота. Лев Васильевич принял ее в своем кабинете: между рацией и мешками с мукой и крупой. Аудиенция была непродолжительной: дама, оказавшаяся секретарем начальника аэропорта (того самого, помните, что так живо интересовался у меня геологическим прошлым Таймыра), принесла Льву на подпись какие-то бумаги. Начальник аэропорта поселка Косистый оказался дипломником Академии гражданской авиации (заочным), темой его дипломной работы была «Перспектива использования гражданской авиации на Таймыре при геологических работах» (не ради праздного любопытства интересовался он, оказывается, золотом и алмазами!), а Лев Васильевич (старший научный сотрудник и кандидат геолого-минералогических наук) подготовил для него, оказывается, геологическую справку. Каковую справку, отпечатанную в трех экземплярах на фирменных бланках, и приносила ему на подпись секретарша.

Потом к нам пришел местный плотник Петр Дмитриевич и, категорически отказавшись пройти в комнаты, в дверях сказал:

— Это... у меня суббота и воскресенье выходные... так что, ежели вам жердины на каркас рубить надо, пошли сейчас.

Часа через два Эдик с Валерой принесли четырехметровые жерди, причем едва не обрушили с таким трудом натянутую антенну. Поставив жерди в тамбур, Эдик сказал:

— Петр Дмитрич прибудут на парадный обед к шести часам. Жарьте картошку. Ну и напитки охлаждать ставьте, конечно. Дома ему баба пить не дозволяет, а тут вроде бы как некуда деваться — не может же он хороших людей обидеть.

Ровно в шесть, минута в минуту, как и было обещано, пришел Петр Дмитриевич. На стол была моментально подана огненная сковорода с жареной картошкой и миска с салатом из последнего зеленого огурца. Раздеться Петр Дмитриевич категорически отказался, мотивируя это тем, что забежал якобы только на минуточку.

— А то баба моя сейчас же прибежит, — виновато добавил он.

— Да откуда она узнает, что вы здесь? — спросил Эдик. — Мы никому ничего не говорили.

— Узнает, — горько усмехнулся Петр Дмитриевич. — Чего бы доброго, а это узнает...

Разлили. Выпили по первой (за знакомство). Закусили. Начали интеллигентный разговор.

— Вот вы на лекции про разные руды говорили, — обратился Петр Дмитриевич ко Льву Васильевичу, — это все правильно, конечно. А вот про соль ничего не сказали. А зря: у нас здесь соли пласты по пятьсот метров бывают. В прежние времена нам сроду соль сюда и не завозили. Как к концу она подошла — трактор заводим, поехали, нарубили, ешь — не хочу. Уголь здесь, конечно, тоже есть. Прямо с земли, бывает, собираем и топим. Вот об этих здешних углях я тоже рассказать кой-чего могу. Есть у нас одна шахта, Таймылырская называется, недалеко здесь. Там уголь добывали и в тундру выбрасывали. А увозили один только богет[4].

Далеко кругом угля набросали, и густо. Зачем он, раз богет есть?! Видали когда-нибудь, как он горит, богет-то? Глаз не оторвать! Как граната, в печке взрывается и сгорает весь подчистую. Даже и золы не остается. А уж что жару от него!..

Ну вот, выбрасывали, значит, уголь в тундру, выбрасывали, а он возьми да и загорись в один прекрасный день. Сам собой. Такой пожар был — тундра метра на три вглубь оттаяла. Месяца два его тушили самолетами. И от этого большое озеро произошло.

Выпили еще по одной (за успехи геологии). Закусили. Петр Дмитриевич переменил тему:

— Вот картошечка — это тут самый драгоценный фрукт. А я сам-то на картошке ведь в аккурат и вырос. И что удивительно, никогда ее за вкус не считал. Я ведь из Белоруссии, из-под Могилева, слыхали? На Север после войны попал. У нас в Белоруссии жрать тогда нечего было, а по радио зовут: давайте, дескать, все на Север — Родина зовет! Ну, я и собрался. А меня не пускают. У нас ведь после войны каждый мужик на счету был. Ну, вот мне и не дают ничего: ни карточек, ни паспорта. Как хошь, так и езжай. Но я мужик ушлый был — иду к северному вербовщику: так, дескать, и так — не пускают. Он трубку снимает и кричит кому-то: «Ты что, так твою разэдак, приказа триста тридцать три не знаешь?! Да я тебя за саботаж северных работ знаешь куда упеку?!» А потом мне: «Ну и хрен с ними. Мы тебе сами все дадим: и карточки, и деньги, и паспорт». И ведь вправду все дали. Поехал я сперва на Колыму, оттуда на Чукотку, а с Чукотки сюда, в Косистый. И вот уже лет пятнадцать здесь...

Тут Петр Дмитриевич прервал свой рассказ, потому что из кухни-прихожей раздался пронзительный женский вопль, и через мгновение в комнату, где мы принимали уважительного гостя, влетела здоровенная баба с полным ртом железных зубов и заорала:

— Пьешь, паскуда?! А дома утки нещипаные гниют! Я стирку завела, воду таскать да помои выливать мне самой?! А ты тут запиваться будешь?! Ну, погоди, придешь домой, я тебе твою харю-то поганую разобью!.. — С этими словами она хлопнула дверью и исчезла.

В продолжение этого страстного монолога Петр Дмитриевич сидел смирно и молчал. Как человек опытный, он понимал, что молчание в таких ситуациях — единственное спасение.

— Это хорошо еще, — виновато вздохнув, сказал Петр Дмитриевич, — что с нами за столом женщин нету, а то бы тут она пыль до потолка подняла... И опять же, одевши я тут сижу, вроде, значит, на минутку забежал...

Позволю себе прервать рассказ огорченного плотника, чтобы в который раз удивиться женскому чутью. Каким манером наши женщины почувствовали, что их присутствие за столом нежелательно?! А ведь почувствовали, от парадного обеда отказались и, более того, закрылись в своей комнате. Но продолжу рассказ Петра Дмитрича.

— Вообще-то она баба неплохая, — жалко улыбаясь, продолжал Петр Дмитриевич. — Вторая она у меня. Первая-то от меня сбежала, все деньги с собой забрала, а мне только пятилетнего пацана оставила. Ну, приехал я с ним в Могилев. На книжке тысяча рублей — и все. Покрутился я, покрутился, да опять сюда подался — в Арктику, в Косистый. И тут в Косистом с ней и сошелся... Ну, давайте по последней — за все хорошее!

Мы выпили по последней, причем Петр Дмитриевич последнюю эту даже и не стал закусывать, схватил шапку и торопливо вышел.

Сегодня вечером нас обещали пустить в баню гаража. Но в последний момент, когда уже мы собрали вещички (первыми, разумеется, должны были пойти дамы), в бане нам было отказано без объяснения причин. При этом начальник гаража Валера, живущий по соседству, сказал, что, возможно, пустит нас в баню завтра. Мы долго думали, с чем же это связано: такое резкое изменение отношения к нам, и пришли к выводу, что дело в том визите, который нанесла нам секретарша начальника аэропорта (жена Валеры); супруг, по-видимому, связал ее приход к нам с чем-то аморальным и рассердился. Впоследствии мы убедились, что жена Валеры давала множество оснований мужу для ревности, так что его вполне можно было понять. Но тогда, тридцатого июня, ничего этого мы не знали и очень обиделись.

А в половине первого ночи пришел наконец долгожданный вертолет.

1 июля

С утра отличилась Наташа. С первого раза (а это был вообще ее первый выход в эфир, профессиональный, разумеется) она связалась с полярной станцией мыса Челюскин. Радист, принимавший ее радиограммы, оценил прохождение волн на «хорошо», относительно же Натальиной работы заметил:

— Ваши РД нечитаемы. Очень плохая работа радиста.

— Ничего, — сказал Эдик, — для первого раза сойдет. Первый блин комом.

— Не такой уж это и ком, — сказал Лев Васильевич, — информацию, нужную нам, мы ведь получили.

— Надо бы посмотреть на его первую РД, — заметила Наталья Ивановна. — И сравнить с Натальиной.

— Вообще это дело надо бы отметить, — резюмировал я, поставив на стол бутылку коньяку (проигранную в споре).

— Вот и замечательно, — сказал Лев Васильевич и спрятал бутылку в шкапчик возле рации, — вечером и отметим.

Вертолет, прилетевший вчера ночью, сейчас, к сожалению, отправляется назад, в Хатангу. Он выполнял рейс для рыбзавода: забирал у рыбаков рыбу. Ни штурмана, ни спасательных средств на случай аварии у него нет, так что лететь он имеет право лишь по пеленгу стандартной трассой Хатанга — Косистый и обратно.

Вечером геологи выбирали по карте место для нашего будущего лагеря. Сидел рядом с ними и я, но, поскольку голоса в этих вопросах не имел, молча рассматривал карту. Нганасанские, долганские и ненецкие имена у географических объектов севернее гор Бырранга практически не встречаются. За исключением разве Нижней Таймыры, названной, впрочем, скорее по аналогии с Верхней Таймырой, текущей в озеро Таймыр с юга. Это значит, что местные туземцы никогда севернее гор Бырранга не заходили — было незачем. Там ведь, говорят, даже уже и мхов почти нет — одни лишайники. Впервые прошли, описали эти места и дали им названия «царевой службы лейтенанты» (прекрасное название для книги из серии ЖЗЛ — написать бы когда-нибудь!) Дмитрий и Харитон Лаптевы, Василий Прончищев с женой Марией (лейтенантом она, разумеется, не была, но была настоящим мужественным полярником — первооткрывателем, и имя ее, как и имя мужа, тоже стоит на карте), штурман Челюскин со товарищи. Благословил их в эти прекрасные и смертельно опасные путешествия сам Петр Алексеевич. По его воле и была организована эта первая экспедиция по исследованию Северного морского пути. Выходили лейтенанты на кочах из Якутска. Кочи рубили им местные мастера из сплавного вилюйского леса. Дошли они до нынешнего мыса Челюскин и тут разделились: Дмитрий Лаптев пошел на восток, остальные — на запад. Причем затерло во льдах и раздавило посудины лишь у Харитона Лаптева. Василий Прончищев описал берег Восточного Таймыра; Харитон Лаптев же добрался до Хатанги, царевым именем достал там собак и на упряжках пересек весь Таймыр — от Хатанги до Диксона. И оттуда начал работать по западному побережью. Поэтому-то на картах берег Западного Таймыра от острова Диксон до мыса Челюскин назван берегом Харитона Лаптева, а берег Восточного Таймыра от устья Хатанги до мыса Челюскин — берегом Василия Прончищева. И было-то это в начале восемнадцатого века, когда не существовало не только никакого полярного снаряжения, хорошего огнестрельного оружия — и того не было. Витамины к тому времени наукой открыты еще не были, и царевы лейтенанты сильно страдали от цинги (при этом они не понимали, от чего страдают). В те времена цинга считалась почему-то неприличной болезнью. Страдать от нее считалось недостойным мужчины, признаком слабости, а потому полярники сколько могли скрывали ее от товарищей. Но, несмотря на все это, дело свое «царевой службы лейтенанты» сделали блистательно: карты, начерченные ими, в основном служат людям и теперь, уточнены они лишь в незначительной степени. Кроме того, лейтенанты еще в восемнадцатом веке показали, что при сноровке да удачной ледовой обстановке даже на примитивных кочах Таймыр обогнуть можно. Василий и Мария Прончищевы погибли от цинги на своем берегу Таймыра. Мария умирала последней в отряде, которым командовал ее муж. До сих пор сохранились, говорят, долганские легенды и сказки о великой бледнолицей женщине, которая плела из своих волос сети и силки, чтобы ловить в них рыбу и птицу на провиант больному мужу и его товарищам. Возле самой северной точки евразийского материка погиб великий штурман Челюскин. Но братья Лаптевы остались живы, вернулись в Петербург и были встречены там как российские герои (и было за что!). Но после смерти Петра, когда начались гонения на его любимцев и приближенных, были братья Лаптевы сосланы туда, откуда принесли славу себе и России, — на Север. Где и умерли оба в безвестности.

Далее мимо Таймыра прошел в самом конце девятнадцатого века Фритьоф Нансен на своем «Фраме». Была у великого путешественника замечательная идея (реализовать которую, к сожалению, не удалось), как добраться до Северного полюса. За несколько лет до того аналогичную попытку предпринял барон Норденшельд. Его судно затерло во льдах возле Чукотки и затем дрейфом унесло аж до самой Гренландии и пронесло, как барону показалось, не так уж и далеко от цели, Северного полюса. Так вот, Фритьоф Нансен решил пройти на своем «Фраме» как можно дальше на северо-восток, специально вморозить там судно в движущийся лед и вместе с ним (со льдом и с судном) додрейфовать если не до самого полюса, то пройти от него поблизости. И когда до цели будет уже рукой подать, оставить корабль и на лыжах дойти до Северного полюса. Идея, надо признать, смелая, блестящая и романтическая. К сожалению, пронесло «Фрам» от полюса далековато, от ближайшей точки было несколько сот километров через торосы. Фритьоф Нансен вместе с матросом «Фрама» Иогансеном попытались-таки пробиться на лыжах к полюсу, но быстро поняли, что лед движется много быстрее, чем они, так что с каждым днем они не приближаются, а удаляются от цели. Тогда у Нансена хватило ума и мужества махнуть на Северный полюс рукой и двинуться на юг, к Северной Земле. Здесь, на острове, они обнаружили домик, в котором и зазимовали, а через некоторое время их обнаружила английская экспедиция. Потому-то на Северной Земле и Западном Таймыре много географических названий, связанных с этой экспедицией Нансена: остров Нансена, пролив «Фрама», мыс Иогансена. «Фрам» же, оставленный капитаном, великолепно перенес гигантский дрейф, и эта экспедиция была едва ли не единственной полярной экспедицией крупного масштаба, где никто не погиб. Напротив, экипаж «Фрама» даже увеличился: в пути ощенилась ездовая сука.

И уже в самом начале двадцатого века на шхуне «Заря» отправился искать призрачную Землю Санникова остзейский барон Толль. Следует заметить, что у остзейских баронов это хобби — полярные исследования — было довольно распространено. Достаточно вспомнить, кроме Толля и упоминавшегося выше Норденшельда, еще и баронов Мидендорфа и Врангеля. Это самые крупные фигуры, личностей помельче было, видимо, еще больше. Экспедиция Толля была снаряжена как следует. Во-первых, построил «Зарю» сам Колин Арчер, знаменитый корабел, хозяин верфей и автор многих знаменитых полярных судов, в том числе самого «Фрама». На «Заре» были в достатке все необходимые припасы, все вплоть до ананасов (правда, мороженых), запасы свежей клюквы, картошки, лука и многих других овощей. В ту пору была уже известна людям причина цинги — недостаток витаминов, да и сами витамины тоже. Однако этой экспедиции не повезло с самого начала. Желая сократить путь (ах, никогда не надо этого делать в незнакомых местах!), «Заря» вошла в так называемый пролив Мидендорфа, который на самом деле оказался заливом, и попала там в ледяной мешок. Залив Мидендорфа (названный так впоследствии) был одной из немногих крупных ошибок Харитона Лаптева. Он наносил его на карту глубокой осенью, когда уже лег лед, а на лед порядочно намело снегу, и принял узкий перешеек суши за пролив. Эта ошибка великого землепроходца дорого обошлась Эдуарду Толлю. С огромным риском для корабля вырвался барон из ледяного мешка, прошел совсем немного и вынужден был зазимовать, попав в еще один ледяной мешок. Причем в этом втором мешке «Заре» пришлось сидеть довольно долго — до середины августа следующего года. Поэтому в следующую навигацию дошел барон только до мыса Челюскин и там зазимовал вторично. К третьему году плавания достигла «Заря» наконец района предполагаемой Земли Санникова. Там барон Эдуард Толль оставил судно и с двумя матросами пошел на собаках к Северу, предполагая, что его цель близка. Дальнейшая судьба барона и его спутников неизвестна. Скорее всего, погибли они в Великой Сибирской Полынье. Есть в Арктике такое веселенькое местечко — огромная, километров пятьсот на пятьсот полынья, не замерзающая даже зимой. Откуда она взялась и почему не замерзает — неизвестно до сих пор. Командование шхуной в отсутствие капитана Толля принял на себя гидрограф Колчак. Да-да, тот самый Александр Васильевич Колчак, впоследствии адмирал и «верховный правитель России». Шхуна искала своего капитана более месяца, но тут началась русско-японская война, и Колчак, а вместе с ним и другие офицеры отбыли на театр военных действий.

А от этого путешествия остались на карте Таймыра многие названия. Залив Толля, полуостров «Зари», залив и плато Вальтера. Вальтер был врачом экспедиции и любимцем всей команды. У него было больное сердце, но до самого своего последнего часа он работал: вел в ледяной хижине магнитную съемку. Там его и нашли, мертвого. Был в экспедиции Толля также и довольно известный художник Бялыницкий-Бируля. Он занимался там мензульной съемкой. Полагаю, есть смысл объяснить читателю, что это за штука. Значит, так: на ориентированный лист бумаги с помощью астрономических приборов наносятся точки привязки местности, все же остальное художник просто рисует на этом листе с натуры. Мензульная съемка была предшественницей нынешней аэрофотосъемки. Так вот, есть на карте Таймыра и залив Бирули. (На берегу этого залива был едва ли не единственный лагерь Арктикразведки НКВД.) Был на карте также и остров Колчака. Судя по дневникам Эдуарда Толля, подготовленным к печати баронессой, Колчака капитан не любил. И чем дальше, тем больше. В конце плавания он уже называл его не по имени-отчеству, как всех прочих офицеров, и даже не по фамилии, а просто: наш гидрограф. Но остров его именем все-таки назвал. В советские времена этот остров конечно же переименовали. Называется он сейчас островом Расторгуева — был такой каюр в экспедиции Толля.

Отдельно стоит рассказать о боцмане экспедиции капитана Толля. Был им некто Никифор Бегичев, впоследствии ставший знаменитым полярным исследователем, которому ныне стоит на Диксоне каменный памятник. В русско-японскую войну служил Бегичев вестовым у Колчака, который по старой памяти взял его под свое крыло. А сам Колчак в ту войну пользовался благосклонностью адмирала Макарова, считавшего молодого (в те поры) и крайне честолюбивого полярного исследователя весьма талантливым морским офицером (и, говорят, было за что). Где был Никифор Бегичев в Гражданскую войну, неизвестно. Одни считают, что был он с Колчаком, другие утверждают, что поселился он в те годы в Дудинке и до самого двадцатого года оттуда не выезжал. В двадцатом году объявился он в Северо-Енисейске, набрал там товару и отправился на Крайний Север торговать с местным туземным населением. Вскоре заслужил он огромный авторитет и уважение по всему Таймыру, поскольку торговал сравнительно честно. Разумеется, не в убыток себе, но он-то хоть торговал, все же прочие купцы местных долган, нганасан и ненцев попросту спаивали. Поэтому имя и слово Никифора Бегичева (прозвали его Улахан Ничипор — Большой Никифор) вскоре стали котироваться на Таймыре очень высоко. И поэтому когда шведский король обратился к нищей и совершенно не способной к каким-либо полярным изысканиям Советской России (а было это в конце двадцатых годов) с просьбой найти почту Амундсена, утерянную на Таймырском полуострове, у кого-то из местного начальства хватило ума привлечь к этому делу Никифора Бегичева. Тот кликнул клич, и долгане с нганасанами выставили пять сотен оленьих и собачьих упряжек. И ведь нашел-таки почту Амундсена Бегичев совсем неподалеку от Диксона, не в тот раз, правда, а несколько позже. Нашел вместе с молодым геологом Николаем Николаевичем Урванцевым (Бегичев был у него проводником), первооткрывателем Норильского месторождения полиметаллических руд, ставшим впоследствии главным геологом Норильского горно-металлургического комбината и зэком по совместительству (но это рассказ особый, не будем его касаться, он уведет нас далеко в сторону от географической карты Таймыра). Скажу лишь, что шведский король наградил Бегичева и Урванцева золотыми часами, а шведская Академия — золотыми медалями. Впоследствии, в благословенном тридцать седьмом году, обменял Николай Николаевич в одном из лагерей, где сидел, эти замечательные шведские часы на килограммовую банку свиной тушенки, о чем долго вспоминал потом, как об одной из самых удачных сделок в своей жизни, но это опять же особый рассказ. Именем Никифора Бегичева назван большой остров в Хатангской губе, то есть совсем неподалеку отсюда, от Косистого. Бегичев этот остров сам открыл, описал, устроил на нем из плавника несколько охотничьих избушек (остров в те времена кишел песцами и дикими гусями). И ведь огромный остров, километров в шестьсот квадратных, и открыл его Никифор Бегичев совсем недавно, каких-нибудь сорок лет назад[5].

Может, и сейчас в Арктике еще что-то открыть можно и назвать своим именем, а?

Особую роль в исследовании Таймыра сыграл уже упоминавшийся мною Николай Николаевич Урванцев. Послан он был на Таймыр лично Александром Васильевичем Колчаком, тот даже подписал ему карт-бланш («Исполнять все приказы предъявителя сего как мои собственные. Верховный Правитель России адмирал Колчак»). Понимал «верховный правитель», что всю Россию ему не удержать, и рассчитывал, в общем, только на ее азиатскую часть. Понимал он также, что без помощи Антанты ему и эту часть в руках не удержать. Дальний Восток был оккупирован японцами, но не хотел адмирал делать на них ставку: во-первых, еще свежа была старая неприязнь к недавнему врагу; во-вторых, боязно было связывать свою судьбу с коварным азиатом; в-третьих же, попросту не получались у Колчака отношения с японцем, и все тут. Так что рассчитывал «верховный правитель всея России» только на помощь с Севера. Очень он надеялся, что через Арктику, а оттуда через устья великих сибирских рек — Оби, Енисея и Лены (прежде всего Енисея) — придут к нему английские, американские и французские корабли с пушками и солдатами. Но для того, чтобы они пришли, эти корабли, их где-нибудь в районе Таймыра следовало дозагрузить углем. Вот на разведку этих самых северных углей, столь необходимых адмиралу, и был послан молодой геолог, недавний выпускник горного факультета Томского политехнического института.

Прошло пять лет. К тому времени закончилась Гражданская война, неудачливого «правителя» (зачем нечистый понес его, талантливого офицера и полярника, в политику?!) шлепнули на льду Ангары в Иркутске, начала строиться новая жизнь. Ничего этого, разумеется, Николай Николаевич Урванцев не знал. Он блестяще выполнил задачу адмирала: разведал богатейшие и удобнейшие залежи прекрасного угля. С этой радостной вестью поспешил он на юг, к Омску, и в каком-то городишке, кажется в Енисейске, предъявил Колчаков мандат. И тут же, разумеется, был взят местной ВЧК. К счастью, его не поставили к стенке, а как особо важную птицу под неусыпной охраной отправили в Москву, лично к Дзержинскому. Тот сам допрашивал Урванцева несколько часов и результатом этого допроса явился в точности такой же мандат, но теперь уже за подписью Дзержинского. После чего Николай Николаевич Урванцев опять отправился на Таймыр.

Много географических объектов названо Урванцевым на Таймыре: мыс Ударников (западный край залива Бирули), полуостров Индустриализации, пролив Сталинца (так до сих пор и называется, не переименован, ибо назван он не в честь «вождя и учителя», а в честь гидрографического судна), остров Большевик, Пионер, Комсомолец, пролив Красной Армии (все это на архипелаге Северная Земля). Кстати, все это не открытые заново земли, а просто переименованные старые. Прежде Северная Земля называлась Землей Императора Николая Второго, а все ее острова и проливы между ними названы были именами членов августейшей семьи. Но на карту были в те времена нанесены лишь контуры островов, проливов и все. Николай Николаевич, который со своей небольшой экспедицией провел на архипелаге несколько лет, полностью исследовал и описал все географические объекты его, однако впоследствии, после того как великий полярник стал «зэком», его имя из числа исследователей Северной Земли было исключено.

Любопытная деталь: экспедиция капитана Толля, зимовавшая на Челюскине, за всю зиму так ни разу и не увидела Северной Земли. Это очень удивительно, потому что горы Северной Земли хорошо видны через пролив Вилькицкого. Правда, для этого надо немного углубиться в тундру полуострова и подняться там на гору, совсем невысокую, не более ста метров.

Вот что, скажи на милость, дотошный читатель, делать мне с этими шестью страницами?! Ты уже, наверное, догадался, что вся эта История пополам с Географией (вернее, География Таймыра, базирующая на Истории его открытия и освоения) была рассказана нам Львом Васильевичем. Вначале геологи сидели вокруг карты и, обсуждая свои профессиональные вопросы (я в них, к сожалению, ничего не смыслю, а потому и не стану описывать), выбирали подходы, маршруты, стоянки. Поначалу я молчал, потом начал задавать вопросы, почему так или этак назван тот или иной мыс, пролив, залив, горный массив, озеро. Сперва Лев отмахивался от моих вопросов, потом начал рассказывать, все более и более увлекаясь. И вскоре вся геология была забыта: Лев рассказывал. Он говорил несколько часов. Я не случайно пренебрег здесь прямой речью: восстановить этот рассказ целиком невозможно. Я дал его выжимку, квинтэссенцию. Как я уже говорил, рассказчик Лев Васильевич превосходный, но правда в его повествованиях так органично и тесно переплетена с вымыслом, что отделить одно от другого невозможно. Но ведь здесь наш Бывалый Полярник рассказывает не о своих приключениях, рассказывает не байки и легенды, он рассказывает Историю Таймыра. Сейчас я со всей очевидностью могу констатировать: ни одного абсолютно достоверного факта здесь нет, как нет и ни одного абсолютно вымышленного, но лишь за одно я могу ручаться головой: все географические названия — истинны, они списаны мною с географической карты Таймыра. И что делать с личностями таймырских первооткрывателей?! И ведь кто упомянут всуе: Дмитрий и Харитон Лаптевы, Челюскин, супруги Прончищевы, Эдуард Толль, Нансен, Бегичев и, главное, безмерно уважаемый мною Николай Николаевич Урванцев, которого я имел честь принимать у себя дома, и этим буду гордиться всегда! Ведь почти все, что рассказано здесь о них, было не совсем так, не так или совсем не так. У меня два выхода, дотошный читатель: либо вырвать эти листы из моих записок и никогда не упоминать о них, либо оставить как характеристику замечательного Льва Васильевича, повинившись перед светлой памятью Великих Полярников. Ты уже понял, конечно, дотошный читатель, что я выбрал второй выход. Ну, а теперь скорее вернемся к нам в общежитие, потому что вечером нам обещана баня.

— Ну так что? — грозно спросила у нас Наталья Ивановна (совершенно излишне напоминать, что при этом она пыхтела неизменной «беломориной»), — идем мы нынче в баню или нет?

— Пойди да сама у завгара спроси, — огрызнулся Лев Васильевич, — лично я с этим Отелло разговаривать не желаю.

— И пойду, — грозно сказала Наталья Ивановна.

— Давайте лучше Люсю и Наташу гонцами к нему отправим, — предложил я.

— Прекрасная идея, — поддержал меня Эдик.

— Ну да, конечно, — грустно усмехнулась Наталья Ивановна, — если ругаться — лучше меня кандидатуры не найти, а в обольстительницы я уже, видно, не гожусь.

Наташа с Люсей прифасонились и отправились в соседнюю половину дома обольщать начальника гаража Валеру.

Вернулись они нескоро (Валера усадил их пить чай), но с победой, правда, частичной. Ключ от бани они получили, но Валера позволил мыться в бане только женщинам. Свое странное решение он аргументировал следующим образом: нынче днем народ в бане вовсю и парился, и мылся, холодной воды осталось мало, и если ее в котел не подкачивать, то он может рвануть. А осталось воды только на одну помывку. Все приуныли. Даже женщины, которые чувствовали себя в такой ситуации явно неуютно.

— А знаете что, — сказал вдруг Валера (наш, разумеется), — давайте я сперва схожу и все посмотрю. Может, завгар все это от злости выдумал. Тогда мы после женщин сходим и попаримся. Чего нам с ним — детей крестить, что ли? Пусть его серчает.

— Верно, — сказал Эдик, — и я с тобой.

И они отправились ревизовать баню. Женщины ушли в свою комнату и, весело щебеча (настроение у них сразу же поднялось), стали собирать свои вещички.

Эдик с Валерой вернулись минут через пятнадцать.

— Обстановка такая, — доложил Эдик, — холодной воды там действительно мало. Но рядом пожарный водоем, полный до краев. И если воду все время оттуда таскать, вполне можно и мужикам вымыться.

— Лишь бы только нынче ночью пожара в Косистом не случилось, а то тушить будет нечем, — озабоченно добавил Валера.

Поздно ночью (по часам, только по часам), вымытые, распаренные и умиротворенные (после бани все мы приняли по стопке-другой коньячку), мы сидели на крыльце в полушубках внакидку и любовались Хатангской губой моря Лаптевых. На соседнее крыльцо вышел завгар Валера в трусах и в майке (он вообще очень любил такой наряд).

— Вымылись все-таки? — хмуро спросил он нас.

— Да, — за всех ответил я, — большое спасибо. Воды хватило в самый раз.

— Ну-ну, — сказал Валера. Воцарилась пауза.

— Вчера, я слышал, скандал у вас тут был. Дала вам прикурить Плотникова женка.

— Да нет, — пожал плечами Эдик, — ничего особенного.

— Удивительная вещь, — засмеялся Валера (наш), — героический, можно сказать, человек этот плотник: всю войну прошел, полярник с таким стажем, герой, одним словом, а жены боится...

— Герой?! — хрипло засмеялся Валера (завгар). — Это точно, герой! Ведь он всю войну в зондеркоманде прослужил, карателем. Потом дали ему на всю катушку Колымы-матушки, ну а после, как водится, высылка с лишением прав. И всегда он всех боялся. Оттого, видно, и в каратели попал. Ну, надо же, герой! — Он выплюнул окурок, мотнул головой, еще раз хохотнул и ушел восвояси.

2 июля

С сегодняшнего дня мы решили вести наш общий экспедиционный дневник. Вести по очереди. Поскольку нас как раз семеро, каждому достался свой день недели (тянули жребий). Мне выпала пятница (дневник мы исправно вели весь сезон; сейчас он хранится у Эдика).

Погода испортилась. Небо затянуло тучами, идет изморось, и дует противный северный ветер, причем довольно сильный. Как бы не повалил он нам мачту, а то уронит ее да, не дай бог, на провода: весь поселок без света оставим.

Хатангский залив сегодня особенно красив: под хмурым северным небом полярные краски необыкновенно пронзительны и чисты. Лед имеет массу оттенков: он и белый, и голубой, и зеленый, и темно-синий, и даже розовый. И словно подчеркивая все эти холодные ясные тона, узкой черной иглой далеко в море вдается мыс Ильи.

Вечером в клубе (шел превосходный французский фильм «Мужчина и женщина») опять встретили наших конкурентов — гидрографов. Они сказали, что вертолет твердо обещан им на завтра. Если, разумеется, будет погода. Что же, может, в среду или в четверг (нынче воскресенье) улетим на Тулай-Киряку и мы.

После фильма на охоту ушли Эдик с Валерой, одолжив у начальника аэропорта двустволку шестнадцатого калибра. Патроны же у нас есть свои.

— Ждите с гусями! — пообещал Эдик.

Однако никаких гусей они не принесли. Принесли одну утку, правда большую и жирную — настоящую северную крякву.

3 июля

Сегодня, согласно радиограмме, переданной в аэропорт, из Хатанги должен прийти вертолет «Ми-4» с командиром звена на борту. А командир звена имеет право даже сам выбирать площадки для посадки самолетов «Ан-2».

— Вот подобрал бы он нам площадочку на Тулай-Киряке! — фантазирует Эдик. — «Аннушками»-то бы мы в момент забросились...

— И дешевле это, — добавила практичная Люся. Весь день ходили и слушали: не летит ли вертолет с командиром звена. А он так и не прилетел.

Вчера здесь, прямо в клубе, в одночасье помер один полярник (механик-дизелист). По случаю воскресенья был он выпивши, причем основательно, поэтому, когда во время игры он упал под бильярдный стол, никто особенно не удивился. Думали: полежит, оклемается — встанет, дело житейское. Не оклемался, не встал. Диагноз: острая сердечная недостаточность на фоне хронического алкоголизма.

В нашей дощатой уборной, что стоит на крутом обрыве у моря Лаптевых, вторые сутки одно отделение изнутри закрыто на крючок. Всем в голову лезут нехорошие мысли: может, кто-нибудь, пьяный, захлебнулся там или, не дай бог, удавился (на полярных станциях такое случается частенько). Однако тут все обошлось без происшествии: просто от сильного порыва ветра дверь хлопнула, и сам собою закрылся изнутри крючок.

Целый день мы разбирали и упаковывали наше снаряжение. Нам придется забрасываться в поле несколькими рейсами, причем, кроме основного лагеря на Тулай-Киряке-Тас, нам еще надо будет делать запасной — своего рода «выселки», где будут работать геологи. Но этого мало — в планах у наших ребят еще и озеро Таймыр, так что туда, на северо-восточный берег, надо будет забросить дюралевую лодку, лодочный мотор, бочки с керосином и маслом, продовольствие и снаряжение.

Поздно вечером Эдик с Валерой, взяв ружье начальника и две сотни патронов, опять отправились за дикими гусями.

— Без гусей не возвращайтесь, — напутствовал я их. — Таймень кончился, да уж и поднадоел он, признаться. Если нынче не принесете гусей, нам придется опуститься до тушенки.

4 июля

Наши охотники, усталые и огорченные, явились только под утро и гусей опять не принесли, а принесли еще одну утку-крякву. И когда я совсем уже было хотел, махнув рукой на свои кулинарные принципы, ставить суп из двух диких уток и одной куропатки (эту дичь лучше всего жарить или в крайнем случае тушить, поскольку приятная горчинка, не только уместная, но даже пикантная в жарком, в бульоне превращается просто в горечь), к нам в общежитие явилась секретарша начальника аэропорта и передала от него подарок — пару килограммов свежайшей и нежнейшей оленьей грудинки. И еще она сказала, что ее начальник хотел бы вечером посетить нас, чтобы в приватной обстановке выяснить кое-какие подробности, связанные с геологическими особенностями Таймыра. После чего, пару раз стрельнув в Льва Васильевича подведенными глазами, она вычертила плечами и бедрами замысловатые линии и плавно удалилась.

Сегодня вторник, и, согласно расписанию, должен быть самолет из Хатанги («Ан-2»), но дует сильный боковой ветер, так что самолет не прилетит.

А вот вертолет опять стоит в плане. Видимо, тот самый, что должен был прилететь вчера. Почему, интересно, он не прилетел? Может, не выпустил экипаж врач (летчики были выпивши или с похмелья), кто знает? Больше всего расстроены гидрографы. Их начальник, молодой парень с рыжей щетиной и воспаленными глазами, уже посылал телеграммы и в Красноярский крайком партии, и в Главное управление Гидрометеослужбы, а теперь собирается посылать в ЦК КПСС. Ведь без радиомаяков, которые гидрографы должны наладить, навигацию через море Лаптевых открыть невозможно.

— Это еще парень какой-то телковатый, — говорит про красноглазого начальника Лев Васильевич, — если бы меня так за нос водили две недели, да на столь важном задании, я бы давно уже телеграммами не только ЦК забросал, но Организацию Объединенных Наций.

После обеда долгожданный вертолет с командиром звена на борту в Косистый наконец-то прилетел. Командир вышел из машины, прошелся пару раз по взлетной полосе, поковырял что-то в ней ботинком, потом решительно направился к начальнику аэропорта, где заказал пять мест в гостинице, ужин, коньяк, после чего, приняв на борт врача, вертолет (вместе с командиром звена, разумеется) отправился санрейсом на полярную станцию в бухту Марии Прончищевой, чем совершенно расстроил гидрографов (и нас вместе с ними).

Вечером к нам, как и было обещано, явился начальник аэропорта в полной парадной форме. По случаю такого визита наш стол был сервирован для парадного ужина: скатерть, полевые цветы (все та же пушица), спирт, настоенный на различных травах и кореньях, сухое вино «Гамза», омлет с салом, салат из свежей капусты и гвоздь программы — сковорода жареной картошки. Слегка смутившись, гость добавил к этому бутылку марочного армянского коньяка. Как ни странно, наибольший успех за столом имел не этот замечательный напиток, а приготовленная мною «солоуховка» — разбавленный спирт, настоенный на чесноке и злом красном стручковом перце (называется так по имени автора книги «Третья охота» Владимира Солоухина, откуда и был почерпнут рецепт этого простого, но замечательного, особенно в полярных условиях, напитка). Первые четверть часа разговор вертелся вокруг геологии Таймыра, но вскоре эта тема иссякла сама собой (было ясно, что она — всего-навсего предлог для посещения), а верх взяла ностальгическая тема — «Вот были прежде времена!» — которая и царила за столом до поздней ночи.

— Конечно, обсуждать приказы начальства — последнее дело, — сказал гость, задумчиво жуя листик капустки, — но замечу, что, на мой взгляд, допущена глупость, граничащая с головотяпством. То, что прикрыли управление Севморпути, — это, может, и правильно, но прикрывать полярную авиацию никак не следовало. Авиация и авиадело здесь, в Арктике, имеют свою специфику, которую понять в Красноярске, в краевом управлении гражданской авиации, никогда не смогут. Это что же такое: над открытой водой на одномоторной машине не летай, площадки для посадки «Ан-2» никто, кроме командира звена выбирать не моги, груза лишнего — ни килограмма, горючие вещества, оружие, взрывчатку перевозить не смей... Да если все эти правила и нормы соблюдать, работать в Арктике вообще нельзя. Сиди себе на аэродроме да на разные пункты пальцем указывай: сегодня не могу лететь поэтому, завтра — потому... Не оттого-то ли все знаменитые полярные асы на пенсию ушли, как только полярную авиацию прикрыли. Уж лучше где-нибудь в Малаховке за клубникой ухаживать, чем летать под красноярским авиауправлением... А какие тут летчики были!.. Да не мне вам говорить.

— Это точно, — грустно согласился Лев Васильевич, — я как-то случайно в Шереметьеве Ляхова встретил... Ляхова знавали?..

— Разумеется, — развел руками гость, — как же мне Ляхова не знать.

— Ну и я знавал, конечно, — продолжал Лев, воодушевленный поддержкой, — и он меня тоже... Расцеловались мы с ним... Поговорили... Он за это время уже дважды в Антарктиде побывал командиром звена «Ан-2». Сейчас на «Ил-62» летает, тоже командиром, конечно... «Ну как, — спрашиваю его я, — на этом-то красавце лучше летать, чем на старушке «аннушке»?» «Да ну его, к такой матери, этого красавца, — отвечает мне Ляхов, — тоже мне работа для полярного летчика: с бетона взлетать да на бетон садиться. Тьфу!»

— Да, — поддержал Льва Васильевича начальник аэропорта, — это дело известное.

— А Арктикснаб, — подлила масла в огонь Наталья Ивановна, — его же ведь тоже упразднили, это вам как?

— Про это уже я и не говорю, — совершенно расстроился начальник, — разве сейчас снабжение? В магазин войдешь — взглянуть не на что! А прежде?.. Консервы были такие, какие сейчас и представить себе невозможно. Скажем, вот «Вареники с вишнями»... Прямо из Полтавы сюда, в Косистый, самолетами доставляли...

— Представляю, — размечтался Валера, — бросишь банку в кипяток, потом вскроешь — они как свеженькие: с пылу с жару...

— Да какое там, в кипяток, — всплеснул руками старый полярник, — устройство там особенное было: желобок такой, в него обыкновенной воды нальешь — банка сама собой раскроется и все в ней уже горячее. Известь негашеная там была насыпана в специальный кожух, и от воды реакция получалась...

— Да, — вздохнул я, — а у нас что, разве же это стол?..

Тут гость понял, что дал маху, но не стал расхваливать мои яства, которые, дескать, не только не хуже прежних, но и... Он просто круто переменил тему разговора и вновь повел разговор о полезных ископаемых на Таймыре:

— Вот на озере Суровом, слышал я, промышленники испокон веку из тамошних камней дробь лили. И, говорят, хорошую дробь... Туда даже патронов с собой не брали...

— И я полагаю, — солидно кивнул головой Лев Васильевич, — что на озере Суровом свинец должен быть. И на Неприветливом, видимо, тоже.

— Свинец? — прищурившись, переспросила Наталья Ивановна, дымя папироской. — Ой ли? В природе свинец только в сернистых соединениях встречается. Как же они их, интересно, разлагали там, на Суровом? Если уж там и лили из чего дробь, так из серебра. Нашел же на Суровом озере Вакар[6] валун серебра...

— Снобство какое! — возмутился я, вставая из-за стола. — Серебром гусей стрелять! Не хватало еще дробь из золота лить или из платины! — После этого, попросив извинения у компании, я удалился спать (мне завтра вставать раньше всех — готовить завтрак).

Несколько слов о таймырском золоте (и серебре, впрочем, тоже). Это особенная тема, которой здесь я коснусь мимоходом. Существует множество косвенных, но очень ярких признаков того, что Таймыр необыкновенно богат этими металлами. Валун серебра действительно был найден экспедицией Вакара. Да-да, здоровенный валун самородного серебра и поныне украшает геологический музей НИИГАА. Достоверно известно, что в сорок втором году один из полярников с мыса Челюскин сдал в фонд обороны тридцать шесть килограммов (да!) самородного золота. Однако до сих пор серьезные профессиональные работы на золото и серебро на Таймыре почему-то не ставились. Но таймырское золото не дает покоя многим романтическим личностям, в числе которых есть и высокопрофессиональные геологи, с одним из которых я коротко знаком. Впрочем, это отдельная тема и я непременно коснусь ее в одном из последующих дневников.

5 июля

Вертолет из бухты Марии Прончищевой пришел только в шесть утра. Летчики совершенно резонно рассудили, что в аэропорту Косистом спокойно выпить коньяку им все равно не дадут, да и медицинская служба (а она тут есть), не дай бог, еще и отстранит от полетов. На полярной же станции пилотам никто не указ. Так что теперь они будут спать до четырех часов дня и вылетят на задание не раньше шести. Аэропорт же здесь работает до восьми вечера (по местному времени), после восьми на диспетчерскую вешают замок, и все расходятся по домам. Гидрографы ужасно расстроились: из-за двух часов им нет смысла начинать работу, так что еще один день у них полетел псу под хвост. Тогда главный гидрограф, у которого рыжая щетина уже выросла до размеров молодой бороды, грустно вздохнув, пошел давать телеграмму в ЦК КПСС, но тут начальник аэропорта (то ли испугавшись, то ли сжалившись над беднягами) в порядке исключения разрешил принимать их вертолет в любое время суток.

А тем временем в Косистый один за другим стали прибывать самолеты. Первым прилетел рейсовый «Ан-2» из Хатанги, задержанный на сутки из-за плохой погоды; следом за ним плюхнулись на галечную косу два самолета аэрофотосъемщиков и ледовой разведки; последним пришел грузовой «Ли-2». Он привез (в числе прочих грузов): десять ящиков марокканских апельсинов, двадцать ящиков с томатным, яблочным и виноградным соком в банках, ящик жестянок, в которых был сгущенный кофе с молоком, новый бильярд для клуба и огромное количество больших жестяных банок с кинофильмами. Все продукты, минуя склады, тут же (прямо с борта самолета) поступили в магазин и были выставлены на прилавок. По распоряжению поселкового начальства апельсины продают только детям. К сожалению, большую часть замечательных плодов пришлось выбросить (померзли и сгнили), так что на одного ребенка вышло всего по шестьсот граммов.

Во все небо светит яркое солнце, но это как раз и неинтересно: под солнцем лед выглядит ослепительно белым, он сверкает лишь снопами искр, в то время как под хмурым серым небом имеет он массу цветов и оттенков, и потому очень красив.

Часов около четырех, когда мы сидели за обедом, подошел к нам длинный франтоватый летчик в разорванной кожаной летной куртке и, небрежно козырнув, сказал:

— Командир велел передать: сейчас мы гидрографов на Нордвик забрасывать будем, а потом, если не будем успевать для них второй рейс сделать, один рейс для вас выполним. Так что на всякий случай будьте готовы часам к восьми.

Вещи на первую заброску у нас уже давно собраны и сложены, осталось лишь довезти их от общежития до той самой галечной косы. Для этого нужна машина, а машинами распоряжается завгар Валера, так что делать нечего, придется идти к нему на поклон. По отработанной уже методике отправили к нему Люсю и Наташу. Однако на этот раз успеха добиться им не удалось.

— Просто отказать у него духу не хватило, — доложила результат своего вояжа Люся, — нет, дескать, и все. И не просите, не дам. Начальник это дело обставил хитрее. Вон он, газик, говорит, пожалуйста, да только у всех моих людей рабочий день уже кончился, а никому из посторонних, говорит, я машину доверить не могу.

— Ну, это-то пустяки, — засмеялся Эдик, — это я мигом. — Он убежал к одному из балков и вскоре вернулся в сопровождении шофера Коли, молодого нескладного белобрысого малого. Коля с видимым удовольствием уселся за руль своей машины (то ли ему было приятно услужить нам, то ли хотелось «вставить фитиль» своему начальнику, как знать?!), и за несколько минут мы свезли наше имущество к полосе, сложили на поддон возле нашей лодки-казанки и заботливо укрыли брезентом.

Однако у завгара был еще один козырь, и козырь, надо признать, сильный. Вертолет надо ведь перезаправить горючим.

Бочки полные, полные наполовину, на одну треть, на одну четверть и т. д., во множестве валяются вдоль взлетной полосы, но чтобы перекачать горючее в бак машины, нужна мотопомпа. И распоряжается ею все тот же завгар Валера. Так что куда ни кинь, мы от него все равно зависим целиком и полностью. И Валера нарочно не ложился спать (хотя шел уж третий час ночи), а в своей неизменной майке сидел на крыльце и курил. Он уже предвкушал наше горе и свое торжество. Но все вышло совсем иначе.

Во-первых, мы никуда не полетели. Вертолет е гидрографами вернулся в Косистый; гидрографы, что-то жуя на ходу, часа два повозились со своей аппаратурой; потом опять помчались к вертолету, который и увез их тут же в Нордвик. Во-вторых, у запасливого механика «Ми-4» оказалась собственная мотопомпа, и он заправил машину из бочек безо всякой помощи местного завгара.

6 июля

Вертолет с гидрографами вернулся в седьмом часу утра. Командир звена (а с ним и вся команда) злы как черти. Командир ругает заказчиков страшным трехэтажным матом:

— Да что же это, мать-перемать, за работа! Шестнадцать часов контрольного времени отгрохали, из них летных — всего пять. Разве же это работа, туды их разнетак! Дел — выше крыши, каждый летный час на счету, а тут, будь добр, сиди на берегу и жди, пока они свою аппаратуру подключат, козлы трепаные! А у них то подвижками льда мачты повалило, то конец антенны вмерз в лед — вырубать надо! Они же ведь, так их разэтак, и половины работы еще не сделали. Завтра весь день с ними мурыжиться, и послезавтра, и, похоже, на третий день останется! Бросил бы я их там с рацией — как все сделали бы, мать-перемать, так и послали бы за нами, а пока пусть хоть зубами свои провода выгрызают, да у них, видишь ли, ни палатки с собой, ни спальных мешков — и оба в брезентовых штанах. Вот и должен я, так их распроэдак, из Косистого в Нордвик возить и обратно. В Гагры он, видать, работать собрался, а не на Нордвик!

Днем, когда вертолет в очередной раз должен был везти гидрографов на работу, выяснилось, что у них отказала аппаратура. Целый день их хмурый радиомеханик паял что-то у себя в номере гостиницы, но потом махнул рукой, сказав, что дело это глухое и надо лететь в Хатангу за запчастями. Вот тут уже насмерть перепугался небритый начальник гидрографов с красными, как у кролика, глазами, который собирался посылать телеграмму в ЦК КПСС; ну как же, сидели они тут две недели, все начальство телеграммами засыпали, а отладить как следует аппаратуру так и не удосужились.

— Делай что хочешь, — шипит от ярости небритый начальник, тряся кулаком перед носом радиомеханика, — хоть сам заместо усилителя становись, но чтобы аппаратура у тебя к трем работала. А не сделаешь, видит бог, пристрелю, возьму грех на душу!

— И как назло, такая погода стоит, — сокрушается другой гидрограф (не начальник), — тихо, солнышко во все небо и, главное, тумана нету. А в тех местах туман почти всегда, потому-то мы там и ставим радиомаяки!..

То ли подействовала на радиомеханика угроза начальника, то ли и сам он понимал, что должен наладить аппаратуру кровь из носу, но хоть и не к трем, а к шести что-то удалось ему скомбинировать из разных приборов и устройств, так что вечером вертолет опять повез гидрографов на Нордвик. Правда, сам командир звена в этот раз лететь отказался и машину повел второй пилот.

— Не желаю я больше на это безобразие смотреть! — орал разъяренный командир звена вслед гидрографам. — И клянусь, если они за сегодняшний вечер свою работу не сделают, пусть хоть Господу Богу телеграммы посылают, завтра я их не повезу, отдам машину геологам!

Вечер мы посвятили помойкам Косистого. Боже, чего же здесь только нет! Три полуразобранных вездехода, штук пятьдесят совершенно новых вездеходных колес, десятки траков (ими почему-то даже набит под потолок балок, совершенно пригодный для жилья), пожарная машина без колес, два локомобиля, десятки примусов, железных печек, труб к ним, бочки железные, деревянные, фанерные, седла (кого тут седлать?), вьючные сумы, нарты, упряжь к ним, какие-то железяки непонятного предназначения и много другого замечательного и полезного хлама. Все это обмотано проволокой, веревками, обрывками шкур, вымазано в солидоле и каком-то дерьме. Для нашего общественного хозяйства мы приобрели много полезного: довольно увесистый мешочек гаек (пойдут на грузила к сетям), моток замечательной стальной проволоки (для примусных иголок), две пары чашек от весов, здоровенный ящик из плотной фольги (в таких сюда привозят галеты), с десяток кольев, семь почти совершенно чистых (правда, невыделанных) осенних оленьих шкур и две превосходные бочки, одну деревянную, другую фанерную, под рыбу. Бочки ошпарили кипятком и до отлета залили водой, чтобы они разбухали.

7 июля

Как ни божился, ни клялся, ни матерился командир звена, а сегодня с утра вертолет гидрографов на Нордвик повез, остался там их ждать и, похоже, простоит на берегу моря Лаптевых весь день, а может, и всю ночь. Все-таки ни у кого не хватит духу оставить людей в брезентовых штанах возле Ледовитого океана. Правда, улетая, командир звена (в этот раз машину повел он сам) заверил нас, что постарается сделать все возможное, чтобы нынче выполнить для нас хоть один рейс. Мы вздохнули, поблагодарили, но, честно говоря, не поверили.

На аэродроме тем временем сели два военных самолета («Ли-2»). Они везут троих парней в гражданском (как вскоре выяснилось, москвичей) и подполковника войск ПВО на Северную Землю. На Северной Земле пока нет погоды, и Лев Васильевич с Натальей Ивановной пригласили ребят к нам в гости. За завтраком, который затянулся почти до самого обеда, наши геологи беседовали с северянами (Лев Васильевич с Натальей Ивановной собираются в скором времени работать на Северной Земле, и контакты с военными им очень даже могут пригодиться в будущем). Я же, к сожалению, их беседы не слышал — готовил обед.

У военных, что стоят в бухте Кожевникова (это совсем недалеко от Косистого — в полутора километрах), нынче списывают библиотеку. Прежде здесь была полярная станция, причем одна из самых старых — еще с дореволюционных времен. На станции была роскошная библиотека, составленная из книг, подаренных станции всякими известными полярными исследователями. Теперь полярную станцию аннулировали (все равно стоят тут военные, и дают погоду, и выходят в эфир, и проводят суда), а замполит не решился взять на себя ответственность — какие книги можно оставить для чтения солдатам, какие нет (с образованием, видимо, плоховато да и с общей культурой тоже), утопить библиотеку в бухте всю целиком, видимо, помешало чувство здравого смысла, которое сильно обостряется у людей на Севере, так что библиотеку решили попросту раздать жителям Косистого. К сожалению, мы узнали об этом слишком поздно. Пришли мы, можно сказать, к шапочному разбору. Любители книг из самого Косистого, летчики, военные, топографы и распроклятые наши враги-гидрографы (тот самый хмурый радиомеханик и его молоденький помощник) уже набили книгами мешки и рюкзаки. Когда мы входили в домик бывшей кают-компании полярной станции, хмурый радиомеханик запихивал в полосатый мешок (похоже, это был матрац) восемь томов полного собрания сочинений Вольтера тысяча восемьсот девяностого года издания (кожаный переплет, тиснение золотом). Ну нет, нет в жизни счастья! Впрочем, кое-какие крохи остались и на нашу долю: Лев Васильевич ухватил два разрозненных тома Большой Советской энциклопедии (буквы «Б» и «Т»), мне же достался сборник стихов А. Кольцова, издание Наркомпроса одна тысяча девятьсот восемнадцатого года (более всего в этой книжке потрясло меня обращение к господам книготорговцам: «Продажа данной книги по цене, более высокой, чем означенная, карается по всей строгости Революционного Закона вплоть до расстрела»), и «Записки кавалерист-девицы» Надежды Дуровой с предисловием самого А. С. Пушкина одна тысяча девятьсот тридцать второго года издания (к сожалению, книга не имела титульного листа и нескольких десятков последних страниц, пущенных, как видно, на туалетные нужды). Да, забыл сказать, что энциклопедия была одна тысяча девятьсот пятьдесят второго года издания, и самым интересным материалом в ней была биография И. Б. Тито, которой и развлекал нас впоследствии на Тулай-Киряке Лев Васильевич.

А вертолета, который увез гидрографов на Нордвик, все нет и нет. Мы с Львом Васильевичем отправились в диспетчерскую, чтобы узнать, когда «наш» вертолет вернется. (Ведь обещал же командир звена выполнить нынче для нас хотя бы один рейс.) Диспетчерская размещается в той самой надстройке из стекла и дерева, что возвышается над аэродромом. С трех сторон в ней прорублены окна, так что весь аэродром виден как на ладони. Диспетчер на вахте уже седьмой час, он тут совершенно один, и наш приход он воспринял как праздник:

— Ушел, ушел ваш вертолет. На Нордвик пошел.

— Да мы знаем, — уныло сказал я. — Когда ждать обратно-то?

Словно в ответ на наш вопрос в большой коробке пульта вдруг что-то щелкнуло и затрепыхалось. Диспетчер подошел к пульту, отворил какую-то дверцу и достал картонную гильзу шестнадцатого калибра. В ней, оказывается, и была радиограмма от «наших» летчиков: «Работаем районе Нордвика».

— Вот спасибо, — усмехнулся я. — А то все тут думали, что они в Гагры полетели!

— А вот надсмехаешься зря, — укорил меня словоохотливый диспетчер. — В позапрошлую ночь этот самый вертолет на Прончищеву ушел, а я его вылет прозевал — в уборную бегал. Час, два, три — от него ни ответа ни привета. Тут уж я в другой раз в уборную побежал — со страху. Случись с ним что, первым делом спросят: «Кто выпускал?» — «Я выпускал». — «Как ушел? Когда ушел? Куда ушел?» — «А хрен его душу знает». — «Ну, так не угодно ли сесть вот сюда?» И посадят. А что ты думаешь, за мое поживаешь посадят. Вот и сижу я как на иголках, а тут, как назло, непрохождение волн — мне ни метео, ни хрена не дают. Сижу и думаю: хрен его знает, может, они в снежный заряд угодили, может, в центр магнитной бури вляпались. Да и вообще, мало ли чего с погодой может быть?! Тут уж я в уборную в третий раз побежал. Прибегаю — мне пневмопочта, метеосводку прислали. Да прислал-то тот самый вертолет, из-за которого я себе уже все волосы на заднице вырвал! Не я ему сводку дал, а он мне, вот ведь что бывает! Да все тогда, слава богу, добром обошлось. А случись что, не посмотрели бы ни на заслуги, ни на полярный стаж, посадили бы за мое поживаешь, это уж как бог свят!

Так ничего толком и не узнав у словоохотливого диспетчера, мы, огорченные, ушли назад, к себе в общежитие.

Часов около шести вечера вертолет с Нордвика пришел. Летчики все-таки оставили гидрографов на берегу океана, отдав им всю свою теплую одежду; сами же в одних свитерах и брюках вернулись в Косистый, чтобы выполнить для нас хотя бы один (напомню, обещанный) рейс, потому что конца-краю работам у треклятых гидрографов пока не видно.

Мы уже давно решили, что первым рейсом на Тулай-Киряку-Тас улетит команда в следующем составе: Наталья Ивановна, Наташа, я и Фрам. Быстро загрузили в вертолет первую партию снаряжения и продуктов, сверху уселись сами, Наташа взяла на руки Фрама (большого труда стоило затащить его в машину!). Ну, поехали!

Вначале летим над той самой здоровенной косой, что дала имя поселку (Косистый), потом, заложив крутой вираж, резко уходим на северо-запад.

Под нами Хатангский залив моря Лаптевых: сплошной битый лед. Льдины синего, зеленого, голубого, белого цвета с множеством оттенков образуют великолепное мозаичное панно. Далеко внизу замечаю движущуюся точку, вернее, даже и не точку, а пятнышко грязно-белого цвета. Что это: небольшой медведь, белек? Впрочем, наблюдать проплывающие далеко внизу пейзажи мне затруднительно: слева иллюминатор закрывает широченная спина бортрадиста Сани; перед правым иллюминатором болтаются, время от времени задевая меня по носу, унты бортмеханика Виктора — он помогает пилотам, сидящим там, на втором этаже, а ноги его, свободно висящие в воздухе, выписывают перед моим лицом замысловатые фигуры. К счастью, вскоре бортрадист Саня кончил сыпать ключом морзянку (он, видимо, передавал диспетчеру данные о нашем полете); выключил рацию, зевнул во весь рот и уткнулся в какой-то толстенный растрепанный роман из современной жизни (к окружающим красотам он, видимо, давно привык, и они его не интересуют), так что я получил левый иллюминатор в свое полное распоряжение.

Наталья Ивановна толкает меня кулаком в бок и кричит мне в самое ухо:

— Поздравляю! Ты в первый раз пересекаешь географическую границу полуострова Таймыр! С первым прибытием на Таймыр, Женя!

Через час полета посреди совершенно ровной, как стол, тундры вдруг откуда ни возьмись вырос огромный и совершенно круглый каменный торт. Вначале, издалека, он показался нам абсолютно правильным и не таким уж и большим. Но по мере приближения торт все рос и рос, пока не превратился в довольно высокую и обширную страну, обильно изрезанную долинами, которые проложили в горной толще ручьи, речушки и речки. В одну из таких долинок вскоре и нырнул наш вертолет. Итак, вот она горная система Тулай-Киряка-Тас, геологическая загадка таймырской тундры, которую весь этот сезон мы и будем исследовать. У геологов обычно спрашивают любопытные люди: «Чего искать будете?»

Лев Васильевич на этот вопрос обычно отвечает коротко: «Закономерности».

Вот, значит, весь этот сезон наши геологи и будут искать различные закономерности образования этой диковинной горной системы, каменного громадного торта, неизвестно по какой причине вдруг выросшего посреди ровной таймырской тундры.

Вскоре наш вертолет завис в основании неширокой долинки (размах ее метров сто — сто пятьдесят, не более), зажатой с трех сторон довольно крутыми горными склонами, плотно укрытыми снежниками.

Бортмеханик, который теперь спустился с верхнего «пилотского» этажа к нам в кабину, что-то кричит мне на ухо, но что — разобрать невозможно (сильно шумит мотор). То же самое он проорал в ухо Наталье Ивановне и Наташе. Втроем мы сообразили, что нас просят покинуть вертолет, поскольку командир Юра боится, что тяжело груженная машина может увязнуть в болотистой тундре. Пригнув головы под крутящимися винтами, бежим по галечной косе прочь от машины, колеса которой висят в нескольких сантиметрах от земли — Юра все не решается посадить ее на землю. Следом за нами, тоже согнувшись в три погибели, бегут прочь бортрадист Саша и бортмеханик. И только после этого Юра усаживает вертолет. Против всех опасений, колеса машины почти совсем не вязнут в галечнике: терраса, на которую мы уселись, оказалась прочной.

Тотчас после приземления вертолета с галечной косы, метрах в ста впереди, поднялась пара диких гусей и, сделав круг над нашей долиной, ушла за гору. Бортмеханик схватил двустволку, заряженную картечью, и в азарте бросился за ними (совершенно бессмысленный акт: гуси давно уже ушли за гору). При этом он вспугнул еще одну пару совсем близко, метрах в двадцати. Навскидку выстрелил вслед птицам, но промазал, и картечь, не причинив гусям никакого вреда, вся ушла в лежащий напротив нас снежник, образовав на снегу прихотливый узор.

— Это ничего, — успокаивает нас бортмеханик, — тут ими, видать, вся долина кишит. Недели через три гуси линять начнут, тогда вы их голыми руками возьмете.

Мы разгрузили вертолет, оттащили вещички подальше от машины, чтобы их не разбросало по всей долине при взлете, все заботливо укрыли брезентом (причем, как ни странно, летчики нам активно помогали), поблагодарили их, простились, и вертолет пошел на Косистый. Самолет обычно на прощанье качает крыльями, вертолету же качать нечем, поэтому он заложил «прощальный» круг и долиной ушел на восток, вон из каменного торта Тулай-Киряки-Тас.

Гуси, которых вспугнул вертолет, вернулись на свои прежние (как видно, насиженные) места. Я с пятизарядной мелкокалиберной винтовкой отправился добывать их. Однако теперь птицы напуганы и ближе чем на двести метров не подпускают. Лежа, с упора попытался одного гуся я все-таки добыть и даже попал, но пуля, скользнув по хвосту, не причинила птице особенно вреда: гусь (или, может, гусыня) взлетел и ушел за гору невредимый, оставив мне в качестве трофея пук замечательных перьев.

— Же-е-еня! — кричит мне Наталья Ивановна и машет рукой, — ко-о-нчай эту охоту! Не до нее!

Безусловно, Наталья Ивановна права: сейчас не до охоты. Начерно разбираем вещи и ставим две палатки: одну для кухни, вторую для жилья. Дует очень сильный и холодный, пробирающий до самых костей ветер. На Наташу просто страшно смотреть, так она закоченела: губы, щеки и нос у нее совершенно посинели, всю ее колотит крупная дрожь.

Я раскочегарил два примуса: на одном скипятил воды и сварил крепкого чаю, на другом разогрел банку свиной тушенки. Для сугреву выпили граммов по тридцать разведенного спирта, поужинали и, распаковав свои спальные мешки, забрались в них (у Натальи Ивановны мешок волчий, у меня — собачий, у Наташи — верблюжий). Мы с Натальей Ивановной как опытные путешественники разделись (мы-то знаем, что в меховом спальном мешке одетому согреться гораздо труднее), Наташа же забралась в свою постель, сняв только теплые ботинки, и простучала зубами всю ночь.

Спим. Очень большой и тяжелый нынче был день.

8 июля

Проснулись очень поздно. Честно говоря, все мы надеялись, что поутру нас разбудит вертолет. Встали, когда уже стало очевидно, что с утра машину ждать бесполезно и повезла она опять небось распроклятых гидрографов на Нордвик. Я, как обычно, встал первым, сварил чаю, приготовил завтрак (изжарил картошку на сале, оставшемся от вчерашней тушенки); вскоре поднялась и Наталья Иванна, а вот добудиться Наташу совершенно невозможно: к ней в спальный мешок залез Фрам (он, видно, тоже замерз), оба они угрелись и теперь досматривают сны, которые добрые люди (то есть мы с Натальей Ивановной) смотрели ночью, когда Наташа с Фрамом стучали зубами от холода. После завтрака решили отправиться на охоту.

— Это же кощунство, — говорит Наталья Ивановна, закуривая свой излюбленный «Беломор», — на Таймыре тушенку жрать. Сколько на Север езжу, такого безобразия не припомню.

Я взял пятизарядную мелкашку (я вообще люблю это оружие, да оно к тому же у меня хорошо пристреляно), женщины взяли по карабину, и мы отправились на восток, в сторону равнинной тундры, куда ушел от нас вертолет.

— Лев Васильич что говорил, помните? — вспоминает Наташа. — В первый день, говорил он, вы оленей не ждите: вертолет их распугает. А на другой день проснетесь — они у вас между палаток ходить будут, жевать растяжки.

— Про оленей не знаю, — ответил Наташе я, — а вот гуси возле самой нашей палатки все утро гагакали, часов, должно быть, с восьми. Я проснулся, выглянул в окошко: вот она, парочка, сидит метрах в двадцати. Я с полчаса сомнениями мучился: вылезать из теплого мешка или нет. А потом прикинул, что, пока я встану, пока винтовку возьму, пока за обоймой в складскую палатку сбегаю, они уже наверняка улетят. Успокоился и опять заснул.

— Так, значит, мы спали, а у нас в палатке ни одного патрона не было? — ужаснулась Наташа. — А если, не дай бог, случай какой, мы что же, безоружные?!

— Да какой здесь случай, — засмеялась Наталья Ивановна, — медведь белый так далеко от побережья ни за что не уйдет. Полярный волк вообще человека пуще огня боится, а летом, когда у него проблем с едой нету, и подавно не подойдет... Лихих людей здесь быть просто не может. Однако все равно хоть одну обойму, но в палатке иметь обязательно надо. Хотя бы из соображений правил техники безопасности.

Пока дошли до равнинной тундры (это километра три), Фрам, который бежит далеко впереди, вспугнул пять пар диких гусей. Но убить ни одной птицы не удалось: с такого расстояния птицу влет поразить невозможно, подкрасться же к сидящей птице трудно и так, а тут еще этот шалопут Фрам.

У самого конца Тулай-Киряки, там, где трехсотметровая стена плавной крутой линией переходит в плоскую равнинную болотягу, с обрыва в бинокль увидели мы одинокого оленя. Ходил он по тундре километрах в трех от нас и жировал (щипал ягель). Мы попробовали было подкрасться к нему, но быстро поняли, что это невозможно: во-первых, тундра ровна, как стол, и спрятаться нигде невозможно, во-вторых, довольно сильный ветер дует от нас к оленю, а у этого зверя отменное обоняние. Вымокшие, уставшие и злые, не солоно хлебавши, вернулись мы в лагерь.

Поужинали фруктовым супом (я на скорую руку приготовил его из риса и сухофруктов), все той же свиной тушенкой и крепким огненным чаем, после чего забрались в спальные мешки, причем Фрам залез в мешок к Наташе, как на свое законное место. Довольно рано уснули — может быть, завтра поутру нас разбудит вертолет.

По-прежнему дует все тот же холодный и свирепый ветер; нашу палатку едва не завязывает узлом.

9 июля

Нынче наши тайные надежды (о них мы с вечера даже и не упоминали — боялись сглазить) оправдались: нас разбудил вертолет. Он привез Люсю с Валерой и совсем немного груза.

— Что-то в этот раз вы совсем уж чайную ложку груза привезли, — укоризненно говорит Наталья Ивановна летчикам. — Прошлым рейсом едва ли не втрое больше брали.

— И чуть машину не опрокинули, — огрызнулся бортмеханик.

— А мы вас вчера ждали, — говорит Наташа. — Думали, проснемся, а вы тут как тут. Опять небось гидрографов на Нордвик возили, да?

— Да нет, — смущенно улыбнувшись, замялся Олег (второй пилот), — у нас вчера принудительный выходной был. Недельная саннорма вышла, ну нас и заставили отдыхать...

— Мы бы и рады, да... — Юра (командир) не договорил и в огорчении махнул рукой.

И тут я обратил внимание, что летчики бледны, под глазами у них синие круги, а бортмеханик Саня убежал на дальний конец косы и, похоже, блюет там.

— Рады они, как же! — сердито бурчит Люся, провожая взглядом вертолет, закладывающий прощальный круг. — Позавчера, как прилетели от вас, из вертолета вылезли и говорят весело: «Шабаш. Саннорма вышла. Завтра выходной — выпивать будем». И всю ночь у нас за стенкой у холостой бухгалтерши гудели.

— Погодите, — развел я руками, — у нас же за стеной завгар живет с женой. Отелло.

— Это с правой стороны дома, — уточнил Валера, — а с левой стороны как раз та самая бухгалтерша. Ее квартиру в поселке так и зовут: клуб подвыпивших холостяков.

— Они и груза-то потому столько взяли, — продолжала ворчать Люся, — боялись, что с похмелья вертолет не удержат.

— Но за это пообещали нам сами дюральку с мотором, бензин, керосин и масло на озеро забросить, — добавил Валера.

— Второй пилот у них толковый, — смягчилась Люся, — Лев ему доверяет...

На ужин опять пришлось вскрывать пару банок тушенки, к великому огорчению Люси и Валеры (они были совершенно уверены, что мы встретим их олениной, гусятиной или уж, на худой конец, зайчатиной).

Глубокой ночью, часа, должно быть, в два, когда уже мы и не ждали, вертолет пришел опять. В этот раз он был загружен как следует: вместе с Эдиком и Львом Васильевичем нам привезли все наше снаряжение. Причем летчики уже успели, оказывается, сделать для нас еще два рейса: один, как и было обещано, на озеро, второй — на будущие «выселки», на противоположный, западный склон каменного торта Тулай-Киряки-Тас. Желая оправдаться перед нами (и, как мне показалось, прежде всего перед Люсей и Наташей), вертолетчики решили посадить машину как можно ближе к нашим палаткам, чтобы мы не утомились, таская вещички. В результате обе наши палатки, спальную и кухонную, сорвало ветром, поднятым вертолетными лопастями, а в самих палатках ураган все сбросил, смешал, перепутал, скатал в единый клубок.

— Да-а, — чешет в затылке Олег, — хотели, как лучше, а вышло...

— Заставь дурака Богу молиться... — огорчается Юра.

— Да ладно, чего уж там, — подбадриваю летчиков я, — ничего, мы сейчас палатки заново поставим. Зато все рядом, таскать через всю косу ничего не придется.

— Нет уж, пока не ставьте, — говорит Юра, — мы взлетать будем, опять вам все повалим. Вот улетим, тогда...

— Я вот чего хотел спросить, — мнется Олег. — У вас бутылки спирта не будет, а то нынче уже ночь, а завтра магазин выходной? Нам похмелиться нечем, — и сует мне в руку червонец.

— Да зачем мне здесь деньги? — смеюсь я. — Тут магазинов нет. Бутылку-то я вам дам, а вы, когда нас отсюда вывозить будете, прихватите с собой. Идет?

— А ежели вас другой экипаж перебрасывать будет? — сомневается Олег.

— Ну, вы ему и передадите, — говорю я и вручаю Олегу заветную бутылку темного стекла, заткнутую пробкой.

До самого утра (благо, светло круглые сутки) ставили палатки, мачту антенны, обустраивали лагерь: нам тут жить целый месяц. У нас здесь четыре палатки, и еще одну летчики забросили на будущие «выселки», что километрах в пятнадцати отсюда. Две палатки совершенно новые, какой-то усовершенствованной конструкции. Эти усовершенствованные палатки никуда не годятся: они малы, неудобны, имеют у самого пола окна (зачем?!), в которые сильно дует. Кроме того, эти палатки никак не рассчитаны на здешние ураганные ветра: почти сразу же в руках у Наташи порывом ветра вырвало кусок стенки одного из наших «домов». Вообще это особый разговор и повод для размышлений: наш «полевой» дом здесь, в Арктике. Ведь существуют же и даже выпускаются якобы промышленностью КАПШи[7].

Ах, КАПШи, сколько мы говорили, сколько мечтали о них на Таймыре! Сам-то я КАПШу видел только один раз у солдат на Колыме, в Сусумане[8].

Эдику же с Люсей удалось даже как-то пожить в КАПШе. Было это на полярной станции «Бухта Ожидания» на берегу залива Нестора Кулика, что на северном берегу великого озера Таймыр. Палатку эту привезли и поставили эстонские озероведы, изучавшие экологию замечательного водоема. (Кстати, много общего у озера Таймыр с Байкалом: так же стекает в него тьма рек, речек и речушек, а вытекает единственная и могучая красавица Нижняя Таймыра; так же естественной плотиной могучему пресному морю служат горы — здесь горы Бырранга; так же глубоко и полноводно это озеро; так же чисты и богаты его воды. Но об этом я непременно расскажу в одном из своих последующих дневников.) Эстонцы собирались работать в районе бухты Ожидания несколько сезонов, а потому никакого смысла им не было каждый год ставить и снимать КАПШу. Вот и пустили они, уезжая с поля, на постой отряд геологов, в котором и были Эдик с Люсей.

— Это не палатка, нет, — вздыхает Эдик, — это мать родная! Каркасная, стеганая, двойная, с прокладкой и воздушным зазором, с полом, тамбуром и даже с печкой. Это дом, настоящий дом, а тут... — Он огорченно пнул ногой брезентовую стенку.

Прав, тысячу раз прав Эдик! Ну, какой, скажите на милость, это дом?! Ведь всего-навсего кусок старого брезента будет отделять тепло и уют нашего «дома» от бешеного ветра со снегом, дождем и ледяной крупой, от июльской стужи. Впрочем, как говорится, по одежке следует протягивать ножки: будем обустраиваться в тех рамках и пределах, которые нам отпущены.

Разбираем, раскладываем, сортируем продукты, снаряжение, мешки, ящички и сумы под будущие образцы. Лев Васильевич между тем рассказывает:

— И только проводили мы Люсю с Валерой, только вернулись с аэродрома к себе в общежитие, начальник аэропорта нам секретаршу присылает: зовет к себе в гости, так сказать, ответный визит нанести просит. Ну, нас, конечно, долго уговаривать не пришлось, тем более есть нечего, самим готовить неохота, в местную столовую идти тем более. Пришли. На столе уже стоят: марочный коньячок, лосось в банке, яичница из американского порошка, бразильский растворимый кофе. Живет начальник в роскошных апартаментах: две комнаты с центральным отоплением и персональным туалетом. Вообще-то говоря, не начальник он, а только врио начальника. Настоящий-то начальник с семьей в отпуск улетел на полгода на материк. Этот же один в его квартире, вернее, не один, а с котом. Кот этот — особенный предмет для разговора. Весь вечер мы в основном об этом коте и говорили. Не о геологии, не о полярной авиации, не о Севморпути, нет, о коте! Зовут кота Айсберг. Он и правда чем-то на кусок льда похож: огромный, белый, пушистый и, что характерно, без ушей и почти что без хвоста. Кроме того, кажется, что хромает он на все четыре лапы разом. В высоких широтах котов я до сей поры не встречал, этот первый. Уши и хвост у него, конечно, отморожены под корень, да и хромает он, я полагаю, тоже от этого. Как известно, кот — животное египетское, и биологией своей приученное в марте месяце на безумства отправляться. Ну а здесь в марте, во-первых, морозы под пятьдесят, пурги такие, что бела света не видать, а во-вторых, никаких кошек, конечно, нет и быть не может. Живет этот Айсберг в Косистом уж лет десять, мог бы, кажется, понять всю бессмысленность таких прогулок, но вот поди же ты, каждый год по весне тянет его нелегкая на улицы, шататься по крышам Косистого, хотя совершенно очевидно, что никакого смысла в этом нет, а есть одни только страдания. Вот такой это, значит, замечательный кот!

Улеглись мы спать часа в четыре утра. Ветер, как мне кажется, стал еще свирепее. На растяжки палаток мы положили здоровенные валуны, но стенки наших «домов» все равно оглушительно хлопают, не давая заснуть. Однако в конце концов усталость взяла свое.

10 июля

Я встал первым, и довольно поздно, часов около двенадцати. Пока наши полярники еще нежатся в своих спальных мешках (кто в меховых, кто в набитых верблюжьей шерстью, других у нас, слава богу, нет), а на двух примусах у меня в кухонной палатке (она же столовая, склад и кают-компания) поспевает завтрак, попробую описать наш лагерь, который вчерне уже оборудован. Стоят у нас четыре палатки: одна — мужская на четыре мешка (мой мешок с краю — мне, как правило, придется вставать первым), другая — женская на три мешка, уже упоминавшаяся мною кухонная палатка и на отшибе, метрах в ста от основного лагеря, у подножия радиомачты, маленькая радиопалаточка (в ней будет развернута рация). Жилые палатки четырехместные, радиопалатка — двухместная. Кроме того, в небольшом удалении от палаток у нас сделан склад горючего: там хранится самое ценное — керосин и бензин (поскольку никакой растительности тут нет, обогреваться и готовить пищу мы можем только на примусах). Лагерь наш расположен очень удачно — на сухой галечной терраске с левого берега безымянной бойкой речушки, которую мы между собой уже нарекли Фрамкой (она и вправду схожа нравом с нашим симпатичным шелопутным щенком), в окружении трех прекрасных снежников (они-то и питают нашу Фрамку).

Сильный ветер, буйствовавший двое суток, теперь стих, но оставил множество следов своего бесчинства: повалены бочки с керосином (слава богу, ни из одной не пролилось ни капли!); по всей долине Фрамки разбросаны мешочки для образцов (а ведь мы придавили их камнями); в боковой стенке радиопалатки вырван здоровенный клок. Впрочем, это все мелочи, дело поправимое.

За завтраком Лев Васильевич объявил нынешний день Днем Больших Заготовок.

— Ведь это же просто безобразие — на Таймыре тушенку есть! — говорит он, ковыряясь ложкой в миске (на завтрак у нас нынче картошка с тушенкой). — Рассказать кому-нибудь из полярников — на смех подымут! — И, как водится, тут же поведал занимательную историю про какого-то известного полярного геолога из НИИГАА. — В Ленинграде сразу после войны очень голодно было, ну и все геологи, конечно, жили мечтой о поле, о таймырском поле разумеется, где можно как следует погужеваться. И геолог тот, литолог по специальности, как и все, жил той же мечтой. До поля он еле-еле дотягивал, привозили его сюда чуть живого, посмотреть со стороны: доходяга доходягой! Казалось бы, куда уж ему там, в тундре, работать, он без посторонней помощи и километра не пройдет, да не тут-то было! В первый же день брал он карабин, уходил в тундру и через час, может, через два уже убивал своего первого оленя. Прямо на месте пил теплую кровь, пока она еще не свернулась, потом отрубал оленю голову и здесь же, возле туши, в котелке варил ее. Потом съедал голову всю, целиком, и ложился спать. И уже после этого вставал полный сил и весь сезон пахал за мое поживаешь! А много бы он наработал с тушенки?! То-то и оно! Оленина мало того, что необыкновенно вкусна, это же ведь еще и совершенно особенное мясо: в нем нет холестерина. Совершенно! Там, на Западе, у распроклятого капиталиста, она, между прочим, стоит впятеро дороже любой самой наилучшей говядины или свинины и идет нарасхват! Так что я нынче отправляюсь на запад за оленем, с той стороны Тулай-Киряки он непременно должен быть!

Вместе с Львом Васильевичем за оленем отправилась и Наташа с Фрамом (Лев Васильевич взял карабин, а Наташа — мелкокалиберную винтовку.) Мы с Эдиком и Валерой отправились на восток за рыбой, захватив с собой маленькую резиновую надувную лодку, небольшую сеть и, разумеется, винтовку. Поход наш сугубо рекогносцировочный: мы хотим лишь разведать, есть в реке рыба или нет, а если нет, то как далеко до рыбных мест (реки или озерца). Ближайшая река (как следует из карты) носит почему-то японское название Хутуду-Яму (впрочем, это нганасанское имя, а почему этот язык похож на японский, пусть разбираются специалисты-языковеды) и расположена от нас километрах в шести-семи. Причем три из них приходятся на долину нашей Фрамки, остальные три-четыре — на безбрежную болотистую кочковатую тундру. Идти по тундре очень трудно: нога все время проваливается в чавкающую болотягу (оттаявшую мерзлоту), изрытую к тому же вдоль и поперек лемминговыми норами. Лемминг — маленькая симпатичная тундровая мышка с толстым задиком и бусинками глаз — плодится с поразительной быстротой. Он, конечно, битком наполнил бы собою всю тундру до краев давным-давно, но, во-первых, им тут питаются почти все: песцы, совы, канюки, полупереваренного леминга, говорят, находили даже в желудке не только оленей, но и зайцев, во-вторых, иногда с популяцией лемминга происходит какой-нибудь катаклизм (то нападает на них мор, и они вдруг подыхают почти поголовно все; то все они, движимые каким-то порывом, устремляются к близлежащим водоемам и гибнут в них — попросту утапливаются всем миром). Один из таких катаклизмов, по всей видимости, произошел недавно, потому что нигде ни одного лемминга не видно; а поскольку нет леммингов, не видно ни песцов, ни полярных сов, ни канюков, ни черных чаек. Зато зайцы бегают во множестве (может, их потому-то и много, зайцев, что мало леммингов).

А вот и она, Хутуду-Яму, невзрачная речушка шириной метров в пятьдесят, катящая свои воды в болотистых берегах. Над рекой летают несколько ленивых жирных чаек. Прекрасно — значит, рыба в реке есть! Небольшими стаями (от трех до двадцати штук) низко над водой летают гуси. Еще раз все по очереди (сперва я, потом Валера, за ним Эдик) попытались влет поразить гуся и еще раз убедились в бесполезности этой затеи (а ни одного ружья у нас, к сожалению, в отряде нет). Зато я убил на самом берегу здоровенного белого куропача (самца куропатки). Куропатки (самочки) все уже стали серыми и сидят на яйцах. Куропачи же не линяют (кстати, они втрое больше самочек) и остаются ослепительно белыми (заметными за версту). Их задача — отводить врагов от гнезда.

Снарядили сеть, навесив на нее в качестве грузил гайки, снятые Наташей с разоренного вездехода на помойке в Косистом (ох, и пришлось же помучиться! — шероховатости и заусеницы непрерывно цеплялись за дель). Сети, как известно, бывают ставные и сплавные. Ставную (как следует из названия) ставят в каком-нибудь заветном месте (лучше всего в устье ручейка или речушки) и через некоторое время проверяют, вынимая рыбу, запутавшуюся в дели; со сплавной же сетью плывут вниз по течению реки (рыбаки говорят, «плавятся»), и рыба сама запутывается в сети. Наша сеть, безусловно, ставная (и к тому же плохонькая), да и течение в Хутуду-Яму почти отсутствует, но уходить в лагерь с пустыми руками очень уж не хочется (кроме того, чайки чайками, а есть ли рыба в реке, нам надо знать наверняка), потому-то я и предложил использовать нашу сетешку в «неводном» режиме. Мы привязали к обоим концам сети (снизу, у грузил, и сверху, у поплавков) длинные веревки; Эдик в болотных сапогах до самого паха медленно пошел берегом вниз по течению, мы же с Валерой (он греб, а я заводил сеть), описав здоровенную дугу, выгребли к нему навстречу. В первый же «заезд» поймали здоровенного хариуса, пару средненьких сижков и небольшого чира. После этого сделали еще пять «заездов»: во второй поймали сижка и неплохого чира; в третий — сижка-маломерка, в остальные — ничего. Оно и понятно: мы, очевидно, распугали всю рыбу далеко вверх и вниз по реке.

Впрочем, и так хорошо, чего уж привередничать, Бога гневить — главное, мы убедились, что рыба в Хуту-ду-Яме есть и что даже такой никчемной снастью добыть ее вполне возможно. Поставили нашу сетешку в устье ручейка, вытекающего из невзрачной лощинки Тулай-Киряки-Тас, замаскировали ее (сетешку) как следует среди камней и кочкарника и довольные, с добычей (не менее полупуда рыбы!) отправились в лагерь. Ну, ничего, завтра мы придем сюда с настоящей, «добычливой» сетью. Есть у нас такая: высокая, прочная, крупноячеистая, хорошей посадки, вот уж ею-то мы как-а-ак зачерпнем!

— Чего будем с рыбой делать? — волнуется Валера дорогой.

— Засолим, — пожимает плечами Эдик, — это же все сиговые, белые лососи, их лучше всего солить.

— Нет, — решительно говорю я, — этих давайте солить не будем. Хариуса с большим чиром на согудай пустим, а из сижков и второго чира уху сварим. А что до посола, — ответил я Эдику, — чего же здесь солить-то? Вот придем с добычливой сетью, возьмем рыбы как следует да и засолим сразу целую бочку.

— А что такое согудай? — полюбопытствовал Валера.

— Кушанье такое, — ответил я, — вроде салата, из сырой рыбы. В разных странах его называют по-разному: на Руси — чушью, в Корее — хе, в Японии — сусси...

— Из сырой рыбы? — усомнился Валера. — А нас всех с этого сагидая понос не прохватит?

— Ну что ты, — успокоил я Валеру, — не в первый раз готовлю, не волнуйся.

— Ну, я молчу, — развела руками Наталья Ивановна, — уж если вы этой дырявой авоськой полпуда рыбы взяли, то настоящей-то сетью... Представляю себе...

— Ой, какие красивые рыбы, — всплеснула ручками Люся и, схватив здоровенный охотничий нож, стала чистить и потрошить нашу добычу.

Лев Васильевич, Наташа и Фрам вернулись часов около двух ночи. И оленя, к сожалению, не принесли, а принесли только зайца да куропатку (вернее, белого куропача).

— Целое небольшое стадо видели, — возбужденно рассказывает Наташа, — быка и трех важенок. Только начали подкрадываться мы к ним, а этот дурак, — она легонько двинула Фрама по загривку, — как выскочит из распадка да давай на них лаять. Что же они стоять да ждать будут, пока мы к ним подкрадемся?

— Я быка вдарил, метил в крестец и будто бы даже задел, но слегка, — вздохнул Лев Васильевич, — попробуй попади-ка в него, когда он в беге почти что стелется...

— Нет, — качает головой Наташа, — не попали вы, Лев Васильич, я бы заметила.

— А вот и хорошо, что не попал, — засмеялся вдруг Лев Васильевич, — встретили мы оленей километрах в двенадцати от лагеря, так?..

— Пожалуй, — согласилась Наташа.

— Вот и представь, сколько бы нам пришлось это мясо тащить: мы бы ноги протянули. Ты же вон и так чуть живая...

— Есть маленько, — смущенно улыбнулась Наташа.

— Ну вот, а так мы спокойно до выселок дошли, хорошую палатку захватили, старого образца, а когда назад шли, еще и зайца стукнули, и куропача.

Принесенную охотниками палатку мы тотчас поставили на самом берегу Фрамки на галечнике. Лев Васильевич нарек ее баней. Как, правда, нагреть ее и как в ней мыться — непонятно. Впрочем, поживем — увидим.

За ужином мой согудай из чира с хариусом произвел фурор.

— Все! — категорически заявил Лев Васильевич. — Это блюдо впредь своей властью начальника отряда запрещаю есть помимо выпивки и торжественно и публично присваиваю ему (блюду) почетное звание «закуски»! — После чего был предложен тост за мое здоровье (для обмыва первых трофеев и с устатку всем было налито).

А перед самым сном сильно провинился Фрам: стащил на кухне ощипанную и выпотрошенную куропатку (куропаток я намеревался завтра пустить на паштет: приятная горчинка, которая содержится в мясе этой птицы, особенно хороша именно в паштете). Провинность повлекла за собой тяжкую кару: Фрам был нещадно выпорот.

11 июля

Встали опять очень поздно: часов около четырех дня. Впрочем, поскольку стоит полярный день, мы можем выбирать себе какое угодно время. Будем считать, что последние четыре дня мы живем здесь, на Тулай-Киряке, скажем, по Гринвичу.

Взяв большую сеть («добытчицу»), мы с Валерой и Эдиком опять отправились на рыбалку. Сеть решили снарядить прямо на берегу Хутуду-Ямы и попробовать половить ею все в том же «неводном» режиме (что и вчера). Часа через два, когда мы уже все наладим, на берег должны подойти Лев Васильевич и Наталья Ивановна с Люсей. В лагере останется одна Наташа. Во-первых, лагерь бросать совершенно не годится, могут пошалить полярные волки и совы, которые летом человека боятся; во-вторых, Наташа хотела бы повозиться с рацией; в-третьих, кое-что сделать по хозяйству — помыть посуду, постирать, попытаться заштопать разорванные ветром палатки. Главная же причина, я думаю, в том, что за вчерашний поход она так набила ноги, что нынче, наверное, сама мысль о хождении по болотистой тундре повергает ее в ужас.

Мы показали Льву Васильевичу на карте место нашей рыбалки, наказали захватить с собой под рыбу фанерную бочку и отправились в путь. Погода для рыбалки стоит идеальная, лучше не придумать: тихо, тепло (насколько может быть тепло в этих краях), пасмурно.

Первым делом кинулись проверять нашу рваную «авоську», что стояла сутки в устье ручья, впадающего в Хутуду-Яму. Подошли и ахнули: ни одного из десяти поплавков на воде не было. Сеть была битком набита рыбой, и эта рыба утопила наплава и вообще скатала всю дель в единый ком. Оставив в стороне «добытчицу», сняли «авоську» и часа полтора промучились с ней, выпутывая рыбу и разбирая дель. Впрочем, это были приятные хлопоты: у наших ног лежали пять здоровенных, килограмма по полтора черно-синих красавца хариуса и более двух десятков приличных сижков. Разобрав «авоську», поставили ее на прежнее место, а сами стали заниматься «добытчицей».

Подошли Лев Васильевич с Натальей Ивановной и Люсей. Люся несла за плечами мелкашку, а Лев нес на загривке фанерную бочку.

— Пробовал катить, — утерев лицо бородой, сказал он и тяжело уселся на бережок, — не выходит: кочки, галька. На плечах легче... Ну, где тут ваша рыба? Или я бочку зазря тащил?!

— Вон, — показал Валера сапогом на приличную кучу рыбы, — это из «авоськи». «Добытчицей» мы еще не ловили. Женя ее только садит...

— Для начала неплохо, — похвалил Лев.

— Хорошее начало — половина дела, — наставительно заметила Наталья Ивановна.

— А конец — всему венец, — засмеялась Люся. — Так что на само-то дело ничего и не остается.

Тем временем я насадил грузила на «добытчицу», привязал веревки; Эдик с Валерой сели грести, я же, взяв веревки, начал заводить сеть. Лев Васильевич с женщинами пошел с веревками, привязанными к другому концу сети, берегом. В первые же пять минут все мы, сидевшие в резиновой лодке (на троих она явно не рассчитана, а потому опустилась почти до самого уровня воды), вымокли до нитки. Дель у нашей «добытчицы» плотной вязки, сама сеть очень высока, а потому выгребать с нею очень трудно. Кроме того, стена воды, которую сеть гонит впереди себя, так велика, что волна, образуемая ею, с грохотом обрушивается на берег, распугивая, как мне кажется, все живое в округе. Очень быстро мы поняли, что «добытчицей» в неводном режиме не половишь. А тут еще с неба начала лететь противная мелкая водяная пыль, которая постепенно перешла в длинный затяжной дождь, и я в довершение всего умудрился зачерпнуть болотным сапогом литров пять ледяной воды. Решаем больше судьбу не испытывать и отправляемся домой. Кстати, пока мы неудачно экспериментировали с «добытчицей», в «авоську» влетел еще один неплохой хариус и семь штук сижков.

По дороге домой, уже в долине Фрамки, Лев шлепнул из мелкашки какого-то любопытного зайца. Убил наповал, метров с двухсот — молодецкий выстрел в такую погоду!

Дождь вдруг перестал, а вместо него повалил хлопьями мягкий пушистый снег. Очень красиво и очень холодно.

12 июля

Дождь, который начался вчера, шел всю «ночь», все утро, идет и теперь, и конца ему не видать. Перед нами стоит тяжелая задача: как и где высушить промокшую одежду. (У меня, например, почти ничего сухого уже не осталось.)

— Сколько дней нам солнышка ждать, чтобы просушиться? — вздыхаю я, копаясь в ворохе своих мокрых штанов.

— Мы не можем ждать милостей от природы...— наставительно сказал Лев Васильевич.

— После того, что мы с ней сделали, — добавляет с ехидцей Эдик.

— Не впервой, высушимся, — подбадривает меня Наталья Ивановна.

Лев Васильевич взял на кухне два примуса, отнес в радиопалатку (стенку в ней Наташа вчера заштопала), раскочегарил их там до немыслимого жара, и вскоре у нас получилась замечательная сушилка, где мы по очереди за день пересушили всю нашу одежду (и отогрелись сами). В самой палатке Лев сделал из кусков брезента тепловые экраны, поставил их так, чтобы жар концентрировался на небольшом «пятачке», где было жарко, как в бане. И только-только мы все просушились, как поднялся ветерок, в полчаса разнес обложные тучи, и мы опять увидели солнце. Вот он — закон бутерброда! Впрочем, мы не в претензии: вытащили из палаток все, что можно, и прежде всего волглые спальные мешки, вывернули их мехом наружу — подсохнут и они.

Валера с Эдиком, взяв по мелкашке, ушли на охоту. Валера вернулся часа через три и принес двух здоровенных зайцев (довольно жирных); Эдик вернулся часом позже, пустой.

Я зайцев ободрал, разрезал на куски, поставил вымачиваться, добавив в воду сушеных трав и несколько капель уксуса. Завтра буду готовить заячье рагу. Фрам по всему лагерю таскает за уши заячьи головы (я их, разумеется, выкинул). Он перепачкал заячьей кровью все вокруг, а кроме того, привел в содрогание Наташу. (Она не может спокойно смотреть на эти Фрамовы игрушки с остекленевшими глазами и умоляет нас прекратить это безобразие.) Валера отнял головы у Фрама, держа в обеих руках по голове (за уши), прошел вниз по течению метров двести и затем, широко размахнувшись, закинул их далеко в ручей, который и потащил заячьи головы прочь из нашей долины. Вскоре с ближайшей скалы поднялись два канюка и, противно крича, стали пикировать на эту нежданную добычу.

Назавтра геологи планируют первый маршрут, поэтому всех нас в час ночи гонят спать (а встали мы в четыре часа дня). На улице стоит великолепная погода: тихо и солнечно. Заснуть совершенно невозможно — всю «ночь» ворочался с боку на бок.

13 июля

Встали очень рано — в десять часов утра, а Наталья Ивановна еще раньше: она нынче вызвалась дежурить, освободив меня от забот по приготовлению завтрака. Геологи сразу же после трапезы засобирались в свой первый маршрут: Люся с Эдиком, а Лев Васильевич с Валерой. Впрочем, маршрутом это называть смешно — они с молотками лазят по скалам и осыпям Тулай-Киряки-Тас прямо здесь же, в нашем лагере.

Мы с Наташей, захватив винтовку и рюкзаки, отправились на рыбалку: наши сети третий день стоят непроверенные. Наташа уже пришла в себя после своего тяжелого похода и рвется к новым подвигам — ей не терпится порыбачить.

И в этот раз поплавков у «авоськи» мы не увидели: она вновь была полна рыбы. А вот в здоровенную «добытчицу» не попалось ни одной рыбины. Впрочем, это неудивительно: ее сволокло течением и сбило в комок. Вытащили обе сети на берег, выпутали рыбу из «авоськи», разобрали дель. «Добытчицу» я заново перенасадил, разместив наплава и грузила поравномерней, выбрал из дели мох и ил (рыбы в сеть не попало ни одной, а вот ила и мха — предостаточно). После этого мы с Наташей половили «авоськой» в неводном режиме (она с веревками шла берегом, я на резиновой лодке выгребал ей навстречу). Поймали рыбы довольно много — килограммов двадцать сигов и хариусов (двадцать пять штук), к неописуемой радости Наташи. Каждую нашу удачу она встречала такой бурной радостью, что метров на триста в округе поднимала в воздух всю птицу, сидевшую на яйцах. Я торопил Наташу домой, а она в азарте все требовала новых и новых тоней. Наконец, когда уже рыба нам попадаться перестала вовсе (когда мы распугали все вокруг), неистовая рыбачка согласилась «ошабашить» рыбалку. «Авоську» мы поставили на прежнем месте, в устье все того же ручейка; «добытчицу» выставили в тихом улове за крутым изгибом берега. Стала она ровно, хорошо (как говорят рыбаки, «в струнку»), место для нее мы выбрали замечательное — обязана быть рыба!

Голодные как волки, усталые донельзя, с громадными рюкзаками, поздно вечером прибрели мы в лагерь, где нас ждал торжественный прием. Нам налили по стопке спирту, по кружке огненного чаю, выдали целую гору пышных горячих оладий. Все это было очень кстати: под свирепым ледяным ветром, который разыгрался к вечеру, мы с Наташей основательно продрогли. Ох, сопьюсь я здесь без привычки! Но, с другой стороны, как тут еще греться, скажите!

14 июля

Сегодня мы с Наташей остаемся в лагере для хозяйственных работ; Лев Васильевич опять собрался на выселки за оленем и заодно хочет провести геологическую рекогносцировку; Люся с Эдиком и Наталья Ивановна с Валерой с молотками и пикетажками опять ползают по склонам нашей Тулай-Киряки неподалеку от лагеря.

Я готовлю обещанное заячье рагу, потрошу и солю рыбу; Наташа штопает порванные ветром палатки, кладет заплаты на большие дыры, приметывая по углам кусочки войлока.

— Да, ветерки здесь серьезные, — говорит она. — А представляешь, каково в такой ветерок зимой, а?! Бр-р-р! Впрочем, и к здешней зиме мы бы привыкли и приспособились, как думаешь?

— Конечно, — отвечаю я, пластая сигов, — человек такая скотина, которая ко всему привыкает. Я вот по первости думал, что сроду к этим ветрам, да еще со снежной крупой, не привыкну. А ведь ничего, живем...

— Я вот каждое утро первым делом на наши снежники смотрю, — говорит Наташа, откусывая нитку, — на что или на кого они нынче походить будут. Ты обратил внимание, что они каждый день разные?

— Естественно, разные, — пожимаю я плечами, — они же тают, деформируются. И кстати, нашу Фрамку питают, иначе бы откуда мы брали воду?..

— Вот этот, — указывает Наташа на правый снежник, — вчера на верблюда походил, а нынче, гляди, на гуся; вон тот вчера был вылитая человеческая голова...

— С бородой, — добавил я.

— А нынче — баран, — засмеялась Наташа.

— Слушай, — осенило меня, — так на этих же снежниках гадать можно, как на кофейной гуще или расплавленном воске!

— Так я же тебя куда веду в разговоре-то! — засмеялась Наташа.

Вот в таких никчемных разговорах и обиходных хозяйственных делах прошел у нас этот день (напомню, День взятия Бастилии!), а к вечеру и у нас случилось знаменательное событие: Эдик убил первого гуся. Это был какой-то странный гусь, гусь-самоубийца. Он так долго и терпеливо ждал, когда Эдик в него попадет (это случилось на пятом выстреле), что другого объяснения его поведению я просто придумать не могу. В связи с этим день четырнадцатого июля у нас в отряде был объявлен Днем взятия первого гуся, а Эдик провозглашен национальным героем тулай-кирякского отряда.

— Погодите, — говорит Эдик, немного растерявшийся от свалившихся на него почестей, — может, нынешний день придется еще называть и Днем взятия первого оленя!

— Не будет сегодня оленя, — заявила Наталья Ивановна, дымя папиросой, — всеми печенками чую, что не будет. Вот увидите.

Как обычно, Наталья Ивановна оказалась права: Лев Васильевич вернулся поздно и совершенно пустой (если не считать десятка образцов).

Праздничный ужин, посвященный первому гусю, удался на славу. Главным украшением его явился сам гусь, которого я изжарил в чудо-печке (на примусе!) и к которому приготовил довольно удачный фруктовый соус из выбранных из компота сушеных слив и абрикосов.

— Это какой-то кулинарный разврат, — говорит обожравшийся Эдик (ему как главному виновнику достался самый лучший и большой кусок). — Нет, граждане, нельзя жить так шикарно. Эдак мы тут совершенно одичаем.

— Это еще что, — лениво жмурится Лев Васильич? - вот погодите... Прилетит к нам сюда министр, вот тогда у нас действительно кулинарные развраты будут. Тогда-то уж всенепременно!..

— Министр?! — вытаращил глаза Валера. — Какой министр?! Зачем?!

— Наш министр, геологический, — наслаждаясь произведенным эффектом, отвечал Лев. — Он, между прочим, не только министр, но и ученый, академик... И, так же как и мы, петрограф. И тулай-кирякские надвиги очень его интересуют... Очень! — Лев поднял вверх палец. — А у министра, как положено, персональный транспорт быть должен. А какой здесь транспорт? Вертолет...

— Да, тут все другое бессмысленно, — подтвердил Эдик, — тут только на вертолете...

— Ну вот, — обрадовался Лев, — так что будет у нас вот тут, за палаточками, своя машина стоять. Мяса надо — поехали! Рыбы надо — пожалуйста!..

— Для министра ведь и готовить по-другому придется, — забеспокоилась Наташа. — Жень, ты сумеешь?

— Для министра придется шницель по-министерски жарить, — озабоченно ответил я. — Но для этого блюда виноград нужен свежий. Без винограда никак.

— Винограда тут и с вертолетом не достанешь, — смеется Люся. — Придумай чего-нибудь попроще.

— Тогда придется жаркое по-королевски создавать, — развел я руками, — праздничное блюдо, которое Людовику XIV готовили.

— Что это? — заинтересовалась Наташа.

— Ну, это очень простое блюдо, — сказал я, — даже примитивное. Для наших таймырских условий оно будет выглядеть так: берем обыкновенные маслины (можно консервированные, из банки) и вынимаем из них косточки. Маслину закладываем в тушку куличка, ощипанного и выпотрошенного, разумеется... Куличка закладываем внутрь утки; утку — в гуся; гуся — в оленя. И медленно, равномерно и скрупулезно эти «матрешки» прожариваем на вертелах. Жарить придется, я полагаю, дня три-четыре, не больше. Потом из этого многослойного жаркого достанем одни лишь маслины, пропитанные жиром, соком и ароматом всех этих зверей и птиц, так чтобы в одном глотке едок как бы ощутил всех их разом. И блюдо таких маслин подадим королю... Виноват, министру.

— А остальное мясо куда? — расстроилась Наташа.

— Остальное — челяди, — пожал я плечами, — то есть нам.

— А где же нам столько дров взять? — озабоченно спросил Валера.

— Подумаешь — проблема, — подмигнул мне Эдик, — у нас же за палатками вертолет стоять будет. Долго ли сгонять на побережье, а там плавника завались!..

— И где мы маслины тут возьмем? — хитро спросила Люся.

— Есть у меня пара банок. Консервированных, — просто сказал я, — специально для министра захватил. Как чувствовал, что министрова приезда нам не миновать!..

— Надсмехаетесь, — обиделся Лев Васильевич (он довольно поздно сообразил, что мы разыгрываем его), — а министр, между прочим, действительно собирался сюда в поле. И выказывал озабоченность... Вот посмотрю я на ваши физиономии, когда он и вправду прилетит сюда.

— Да он уж на Тулай-Киряку лет десять собирается, — усмехнулась Наталья Ивановна, — да все никак не соберется.

— А ну вас! — махнул рукой Лев Васильевич, обиделся и ушел в палатку спать.

15 июля

Всю ночь лил противный мелкий дождь и завывал ветер. Я, как обычно, проснулся первым и увидел, что наша радиомачта валяется на земле, камни с растяжек сброшены и пара клиньев вылетела вон.

— А ведь это олень антенну повалил, — говорит Лев. — Точно он, больше некому. А я, старый дурак, за ним по всей Тулай-Киряке бегаю... Сам пришел и прямо в лагерь, надо же!

Я никаких следов пребывания в нашем лагере оленей не вижу, но спорить со Львом мне неохота (да и, признаться, некогда).

Лев, несмотря на мерзкую погоду, отправился на весь день в маршрут, и отправился далеко (видно, обиделся за вчерашний розыгрыш). Мы с Эдиком уходим за рыбой — что делать, сети проверять надо! Мы обули резиновые сапоги, надели негнущиеся плащи и двинулись в путь. От «жары» и дождя наша Фрамка заметно пополнела, как, впрочем, и все другие речушки и ручейки. Тундра так напиталась водой, что даже в болотных сапогах идти по ней невозможно: нога всякий раз проваливается по колено и даже глубже.

— Это не ходьба, а мучение, — говорю я, в очередной раз вытаскивая ногу из трясины, — так мы и за сутки до Хутуду-Ямы не дойдем.

— Предлагаю вариант: идти берегом Фрамки, — после некоторого раздумья отвечает мне Эдик, — тут левый берег твердый, а потом галечник справа идет. Дойдем до устья, до самой Хутуду-Ямы, а потом тоже берегом до нашей рыбалки доберемся.

— Прекрасно, — согласился я, — во-первых, все места улова разведаем, может, мы вообще в самом неудачном месте сети ставим, верно?

— Верно. А во-вторых?

— А во-вторых, плевать на него, на этот крюк, все равно до места быстрее доберемся.

И только мы приняли такое решение, только прошли пару сотен метров, как наша Фрамка сделала крутой поворот влево и отправилась черт-те куда параллельно Хутуду-Яме. Я попытался было пойти тундрой напрямик, но провалился чуть не по пояс, и мы поняли, что у нас нет иного выхода, как только идти берегом реки. Мы вздохнули и покорились судьбе. И тотчас Фрамка повернула круто вправо и пошла напрямик к большой реке, в которую вскорости и втекла.

И вот уже мы идем левым берегом Хутуду-Ямы вверх по ее течению. Идем и все ахаем от восхищения: река здесь полноводна и узка — всю сетью перегородить можно, сплошь изрезана удобнейшими заливчиками и уловами.

— Вот где рыбы-то возьмем! — говорю я. — Бочками черпать будем, помяни мое слово.

— Ну, бочками не бочками, — говорит осторожный Эдик, — но места, конечно, превосходные... Много лучше тех, прежних.

По дороге вспугнули несколько пар гусей, сидевших на яйцах. Причем в одном гнезде увидели даже только что вылупившегося птенца, в остальных же правильным треугольником или квадратом (в зависимости от количества) лежали три-четыре яйца, уже вот-вот готовых треснуть — яйца, очевидно, были уложены так, чтоб их удобней было насиживать.

Километрах в трех от устья нашей Фрамки мы увидели совершенно фантастическую картину: огромное плоское поле, расчерченное глубокими, узкими бороздами, тянущимися насколько хватало глаз во все стороны. Борозды эти, пересекающиеся друг с другом под прямым углом, создавали необыкновенный, какой-то мистический рисунок. С высоты метров двести—триста он просто обязан был поразить чье угодно воображение.

— Это что же такое? — остолбенел я. — Это ведь взлетно-посадочная площадка космических пришельцев! «Воспоминание о будущем»! Как же это фон Деникен[9] ушами-то хлопнул — такую красоту не заснял для своего фильма?!

— Ну да, пустят тебе этого шарлатана на Таймыр, держи карман шире, — усмехнулся Эдик. — И фантастики тут никакой нет, и космические пришельцы ни при чем. Просто зимой от сильных морозов земля трескается. Вода, которой, как ты сам убедился, тут предостаточно, вымерзает, вот и образуются фантастические картинки. Все очень обыкновенно.

— А почему же мы раньше нигде такого не видели? Тут же везде тундра, везде воды полно и морозы зимой одни и те же!

— Да просто там везде мхи да кочки, а тут глина. Такыр.

Совсем недалеко от места нашей рыбалки я заметил гусыню, которая спала, сидя на яйцах. Причем спала, сунув голову под крыло. Я в полный рост стал подкрадываться к ней с пистолетом в руках (другого оружия мы с собой не захватили).

Пистолет у меня марки «Наган», с барабаном и специальным шильцем для выбивания стреляных гильз, все как в фильмах про чекистов. Я подошел уже довольно близко к беспечной птице, но возле нее сидел, оказывается, гусак, которого я раньше не заметил и потому не принял в расчет. Гусак не спал и, когда я подошел на опасное для них расстояние, загагакал, птицы поднялись и улетели. Но улетели недалеко, а, поднявшись ввысь, стали ходить над своим гнездом кругами. Я дважды выстрелил им вслед и, разумеется, промахнулся.

— Хорошо, что смазал, — сказал Эдик, — не дело это — бить птицу на гнезде.

— Так она вся сейчас на гнезде, — пожал я плечами. — А чем питаться будем завтра? Рисовыми котлетками, как Лев Толстой? Много ты тут с рисовых котлеток наработаешь. Подошли бы к гнезду волки или песцы, они что, рассуждать бы стали? Этично, неэтично. Сожрали бы за мое поживаешь и папу с мамой, да и деток заодно. Вот и считай, что мы тоже волки. Хищники, по крайней мере.

— Ну да, — огрызнулся Эдик. — С дальнобойными зубами.

Некоторое время потом мы шли молча. Я оглянулся: гуси уже вернулись на потревоженное гнездо. Да, надолго оставлять его нельзя: яйца замерзнут — и потомство погибнет.

И вот она, наша рыбалка! На высоком берегу лежит резиновая лодка, в которой стоит фанерная бочка, полная камней (чтобы их, лодку и бочку, не уволокло ветром). Хутуду-Яму основательно пополнилась, и ее вода подступает к самой нашей лодке. Первым делом мы бросились к нашим сетям. И с огорчением убедились, что у «добытчицы» все наплава лежат на поверхности воды, ни один не утонул. У «авоськи» наплава притоплены только с дальнего краю, и не видать только трех, остальные же спокойно лежат на воде. Кинулись проверять сети — все верно: в «добытчице» ни одной, то есть ни единой рыбины, а сеть стоит ровненько, в «струночку», и ни мха, ни ила в ней нет; в «авоську» влетело всего пять рыбин, все с дальнего края, один, правда, здоровенный чир килограмма на два и четыре сижка-недомерка.

Сняли сети, разобрали их и на лодке сплавились вниз, к устью нашей Фрамки, туда, к замечательным уловам! Но здесь нас ждало горькое разочарование: на такой скорости, какую имеет здесь течение, поставить сети невозможно. Попытались было половить рыбы в «неводном» режиме, но не смогли выгрести.

— Да-а, — говорит Эдик, — а ведь тут нам рыбы не поймать. Ни выше, ни ниже. Придется назад возвращаться. Там, похоже, самое спокойное место. Вот только как мы теперь все это вверх по течению четыре километра на себе попрем: лодку, бочку, сети, веревки?..

— Дураки!— казню я себя (да и Эдика в придачу). — Нет бы все взвесить, попробовать... А мы рады стараться: вот где улова-то! Вот где рыбу бочками черпать будем!

— Ладно, — махнул рукой Эдик, — хватит. Недостойно мужчины жалеть о содеянном, так говорят североамериканские индейцы. Давай-ка вытащим лодку на самое высокое место и как следует придавим камнями. Видишь, какая теплынь, да и дождь все сеет и сеет. Я думаю, Хутуду-Яму будет и дальше пухнуть...

— И полезет из берегов, как тесто из кадки, — добавил я.

Мы вытащили лодку, поставили вновь в нее бочку (ах, зачем маялся бедняга Лев и тащил ее на себе семь километров?!), набросали вокруг камней, сети сложили на дно и тоже придавили камнями. И только тут почувствовали, как мы промокли, продрогли и устали. Огорченные и разбитые, всего лишь с пятью рыбинами мы вернулись домой, в лагерь, в четвертом часу ночи.

А Лев Васильевич опять пришел без оленя и вообще без добычи.

16 июля

За завтраком, когда Лев Васильевич планировал сегодняшние маршруты, вдруг как-то странно залаял, скорее даже заскулил Фрам.

— Что, Фрам, олени? — засмеялась Наталья Ивановна и на всякий случай выглянула из палатки. И вся ее веселость моментально пропала. — Олени! — закричала она шепотом.

Все мы разом кинулись к входу и устроили «в дверях» настоящую свалку. По долине нашей Фрамки шло небольшое стадо: три быка и четыре важенки. Лев Васильевич, Валера и Эдик не сговариваясь бросились в мужскую палатку за карабинами. Мы с Натальей Ивановной вдвоем с трудом надели на визжащего от возбуждения Фрама ошейник и еле-еле затащили его в женскую палатку (откуда вдруг взялись силы у этого шалопая?!) и там препоручили попечению Люси и Наташи. Тем временем Лев Васильевич и Эдик обули резиновые болотные сапоги, рассовали по карманам патроны и с двух сторон кинулись наперерез оленям. Валера с мелкашкой засел в кухонной палатке на случай, если звери прямиком придут к нам в лагерь. Мы с Натальей Ивановной (я с мелкокалиберной винтовкой, она с наганом — больше у нас никакого оружия нет) полезли вверх по крутой и, к сожалению, сыпучей осыпи, с тем чтобы встретить их (оленей, разумеется), ежели им вздумается пойти верхом. Олени же всех этих приготовлений просто не видели. Они шли, рассыпавшись по нашей долинке, и щипали цветочки и мох. К великому нашему сожалению, нас они так и не заметили и, поднявшись по пологому склону левой гряды, скрылись в соседней лощине. У оленя, как известно, очень слабое зрение, но зато великолепное обоняние. Опасность носом он чует за несколько километров, но здесь ветер дул от оленей к нам, а не наоборот. Если бы олени заметили возле наших палаток какое-нибудь движение, они непременно бросились бы не наутек от нас, а, наоборот, к нам. Всякий зверь более всего боится неясной, неопределенной опасности и спешит разъяснить ее (кстати, в дальнейшем при охоте на оленей мы этим частенько пользовались). Когда опасность понятна, то понятно и как от нее спасаться.

Если бы не огонь охотничьего азарта, ни за какие коврижки я бы по такой осыпи на гору не полез (Наталья Ивановна, я думаю, тоже). На середине склона я, признаться, основательно струхнул (осыпь подо мной непрерывно ехала, кругом торчали острые скалы, сверху и с боков катились на нас здоровенные камни), но спускаться вниз теперь уже было гораздо опасней, чем лезть вверх. И нам с Натальей Ивановной попросту более ничего не оставалось, как забраться на вершину. В довершение всего у моей пятизарядной мелкашки лопнул ремень, и мне пришлось нести оружие не за плечами, а в руках.

И вот мы на вершине, и все нам сверху видно как на ладони. Мы видим Льва Васильевича с карабином в руках, который стоит на гребне невысокого холма и озирается по сторонам в надежде увидеть оленей; Эдик же километрах в трех от нас на четвереньках ползет по невысокому перевалу, полагая встретить за ним оленей. Увидели мы и самих оленей. Они были уже далеко, километрах в двух от Эдика, на равнинной тундре, и направлялись в сторону нашей рыбалки.

— Вот и все, — грустно сказала Наталья Ивановна. — Кина не будет. Оставь свою печаль до будущей весны, как говорится. Дай-ка мне винтовочку.

— Зачем? — обалдело спросил я.

— Надо, — ответила Наталья Ивановна, взяла винтовку и трижды выстрелила в воздух.

Лев Васильевич услышал нас и затем увидел. Мы дали ему знак возвращаться в лагерь. И только тут я понял, что когда лез по осыпи, то здорово подвернул ногу и, может быть, даже потянул связки. Наталья Ивановна ушла навстречу Льву Васильевичу, чтобы он не вздумал больше гоняться за оленями и не тратил попусту силы, а я, опираясь на винтовку, как на костыль, пошел по гребню вперед, чтобы там, где склон положе, спуститься в долину нашей Фрамки.

Ах, сколько раз описывал я уже картины, открывающиеся с перевалов, горных вершин, траверсов. Не удержусь я, видно, от этого и на сей раз. Надо мной совсем низко, кажется, подпрыгни и заденешь рукой, простирается укутанное плотными облаками небо, широкое и тяжелое; подо мной — насколько хватает глаз — на восток и север расстилается бурая тундра, изрезанная серыми извивами рек (вон наша Хутуду-Яму впадает в Мурптаму-Тари, а та — в здоровенную Бикаду), пятнами больших и малых озер, а вон далеко впереди виден край гигантской чаши озера Таймыр и над ним черная громада Быррангов. Ох, Бырранги, аспидно-черные, с отливом в синеву, горы, расцвеченные белыми и голубыми прожилками снежников, с какой-то грязно-серой мутью, кочующей по их вершинам! (В жизни своей не видывал я нигде более такого аспидно-черного цвета.) Верю, ей-богу, верю, что ад располагается именно там, и потому ни один живущий на земле граней, очерченных этими горами, переступать не должен. Таковы поверья долган и нганасан, и уж сколько поколений их родилось, выросло и умерло здесь, но никто никогда за Бырранги не заходил (помните, ни одного туземного географического названия за Быррангами нет). Что же, может, они не так уж и далеки от истины: если тут, на Тулай-Киряке, в июле этакая погодка, то что же говорить о Быррангах, где много выше, где свободно гуляют ураганные ветры, прилетевшие с Северного Ледовитого океана, о горах, где нет ни травки, ни цветочков, ни даже мхов. Б-р-р, представить себе и то страшно, а уж не дай бог попасть туда.

(Бывал, бывал я впоследствии и в Быррангах и, как видите, остался цел и невредим. Но местечко это и вправду веселенькое. Если Арктику называют кухней погоды, то там, в Быррангах, самая плита этой кухни. Было дело, «грелись» мы возле этой плиты. Но об этом в последующих дневниках.)

Наталья Ивановна и Лев Васильевич вернулись вскорости, а вот Эдик прибрел в лагерь часа через три. Он уселся на берегу Фрамки, некоторое время молча сидел там; потом разулся, кинул портянки в ручей и разлегся на бережке во весь рост. Потом пошел на кухню и съел все, что осталось от завтрака (более полукастрюли гречневой каши). Оказывается, он бежал за оленями еще десять километров, но, разумеется, безрезультатно.

Несмотря на утреннюю «зарядку», после обеда все геологи разбрелись по маршрутам, а я остался в лагере готовить ужин и вообще хлопотать по хозяйству. (Тем более что в маршруте я могу пригодиться лишь как тягловая сила, а работают наши геологи пока поблизости от лагеря.) Переделал все дела и, не дождавшись геологов, улегся спать прямо в кухонной палатке.

Часов около четырех ночи я был разбужен страшным шумом. Кто-то творил у нас в палатке погром: бил посуду, орал дурным голосом, швырял наземь кастрюли, примусы, миски. В воздухе летали перья, стоял ужасный смрад, просыпанные мука и крупа образовали туман... Спросонья я долго ничего не мог понять. Довольно много времени потребовалось мне, чтобы уяснить, что тарарам в кухонной палатке устроила гусыня, которую зачем-то приволок Валера в лагерь, предварительно прострелив ей оба крыла. Это была подруга того самого гуся-самоубийцы, которого в тот памятный день добыл Эдик. Гусыня эта уснула на гнезде и, поскольку ее сон некому было теперь охранять, стала легкой добычей нашего бравого охотника. Вместе с отцом и матерью погиб, разумеется, и весь только-только народившийся выводок. Я отругал Валеру (не за то, что добыл птицу, а за то, что приволок ее к нам в палатку) и, чтобы прекратить мучения несчастной гусыни, на берегу Фрамки, подальше от наших палаток, отрубил ей голову. Завтра буду готовить чахохбили. Спать улегся позже всех, а вставать завтра придется первому.

17 июля

Встали, как и следовало ожидать, поздно. Дует свирепый юго-западный ветер, теплый, но такой сильный, что нашу палатку, несмотря на деревянный каркас, на который она поставлена, ведет в сторону.

— Ветерок-то горяченький, — поднял помусленный палец вверх Валера, — самум, можно сказать. Вон как от него наши снежники-то похудели...

— Я так полагаю, ничего удивительного тут нет, — рассудительно заметил Эдик, — со знойных югов, чай, наносит, от самого Норильска...

— Почти из Гагров, — согласилась Люся.

— Здесь вам не Крым и даже не Нарым, — назидательно заметила Наталья Ивановна, закуривая утреннюю папироску. — И нечего удивляться по пустякам. Шутники, понимаешь!..

Сегодня в маршрут не идет никто: геологи разбирают образцы, намечают стратегию на будущее, обсуждают первые результаты и впечатления. Мы же хлопочем по хозяйству (я имею в виду нас, гегемонов, прослойку рабочего класса — все у нас шиворот-навыворот: главный класс — геологи, то есть научно-техническая интеллигенция; а рабочий класс — я, Валера да Наташа — прослойка, малочисленная, никчемная, лишенная права голоса во всех производственных вопросах). Сегодняшний день, кроме того, пожертвован специально для вхождения в график. Хватит жить по гринвичскому, а может быть, даже и по вашингтонскому времени: с завтрашнего дня у нас начинаются сеансы связи. Они назначены на половину девятого, и нам волей-неволей теперь придется под них подстраиваться.

Я же сегодня буду печь хлеб. На примусе!

Хлеб заслуживает того, чтобы я ему посвятил в своих заметках отдельное место. Хлеб — это не только еда, притом еда действительно очень вкусная (дома мы как-то не обращаем на это внимания, поскольку продукт этот, во-первых, всегда под рукой, во-вторых, неоправданно дешев у нас, в-третьих же, домашний хлеб, легкий, ноздристый и духовитый, и в сравнение не может идти с магазинным), но еще и символ, образ еды, упоминаемый как таковой в книгах, песнях, молитвах («...хлеб наш насущный даждь нам днесь...», «преломление хлеба» и т. п.). По крайней мере, у русского человека хлеб всегда был и остается главным кушаньем во всякой трапезе (говорят: «лишить куска хлеба», «хлеб, добытый в поте лица» — ежедневно повторяя эти слова, часто ли мы задумываемся над их буквальным смыслом?). Мало того, на страницах нашей периодической печати уже привыкли мы читать многочисленные штампы, касающиеся хлеба. Тут вам и «уголь — хлеб промышленности» и «бумага — хлеб культуры» и т. д. и т. п. Но я буду говорить только о самом настоящем хлебе, том, который едим. Удивительно, но факт: любой зверь, любое живое существо, будь он птица, зверь или насекомое, хлеб не только ест, но и любит. Хищники, травоядные, всеядные и даже пожирающие друг друга существа едины (в смысле пищи) в одном: все они охотно едят хлеб. Все без исключения! И мы неоднократно имели возможность убедиться в этом. Видимо, есть в этом продукте какая-то необъяснимая притягательная сила.

И вот рукава мои засучены по самый локоть; руки вымыты со щеткой и мылом до хирургической чистоты. Я принимаюсь месить тесто. Предварительно я сделал закваску из дрожжей, горсти муки и горсти сахара; осторожно подогрел ее (не дай бог сварить!) и завел целое ведро хлебного теста, тщательно промесив его руками, чтобы не осталось никаких комков (хорошая физическая работа, кстати). Ведро укутал в две телогрейки, устойчиво поставил в палатке и сверху усадил на него Эдика, который целый день вычислял какие-то свои геофизические параметры (он, не считая, разумеется, меня, самый толстый в нашем отряде). Теперь нужно готовить «огненную технику». Тесто я буду укладывать в тороидальные чудо-печки, которые у меня уже разогреты и которые я смазал растительным маслом (чтобы тесто не прилипало к стенкам). Однако ставить чудо-печки прямо на огонь нельзя: в одних местах вместо хлеба будет уголь, в других — сырое тесто. Поэтому у нас для этой цели припасены поддоны из чашечных весов, добытые на помойках Косистого, но и это еще не все — поддоны нужно тоже подготовить. Я вырубил в них зубилом шестигранные звезды наподобие звезд Давида (почему именно этот знак сионизма более всего подходит для хлебопечения, сказать затрудняюсь, но многолетними и многочисленными экспериментами установлено, что это именно так). После того как мое тесто хорошо выходилось, я уложил его в чудо-печки (в каждую — чуть более половины объема — остальное даст припек), затем поставил их на поддоны, которые, в свою очередь, уже покоятся у меня на раскочегаренных до немыслимого жара примусах, а все эти сооружения, кроме того, я накрыл ящиками из фольги (тоже с помоек Косистого, в них сюда привозят галеты); в этих ящиках я заранее ножом пробил дыры, чтобы была тяга и чтобы внутри не скапливался угарный газ.

Итак, хлеб посажен в «печи». Теперь осталось только ждать, когда он поспеет. Поначалу я очень волновался: как определить тот самый момент, когда хлеб уже пропекся и вместе с тем не прозевать, когда он (хлеб) начнет подгорать. Но вскоре все мои опасения улетучились прочь: в палатку к нам пополз головокружительный запах свежего хлеба. И когда этот запах достиг своего апогея, я затушил примуса. С полчаса я дал хлебам «отдохнуть» и затем полез вынимать их. Все наши ребята побросали свои дела и набились в кухонную палатку, мешая мне работать.

И вот он, хлеб! Да какой красавец: румяный, пышный, легкий, горячий, ароматный! И никакого первого блина, который якобы просто обязан быть комом. Все мне удалось с первого раза: и теста я положил в самый раз, точно рассчитав припек, и огонь установил какой нужно, и, самое главное, точно вычислил тот момент, когда хлеб поспел. По моему глубокому убеждению, кстати, искусство кулинара во многом в том и состоит: поймать точно тот самый, единственный момент, когда кушанье готово. Самый главный компонент любого кулинарного рецепта — время: кушанье, снятое с огня минутой раньше или минутой позже оптимального срока, много теряет во вкусе. А поскольку вот это ощущение времени приходит с опытом (или просто заложено в творца изначально — как некий кулинарный талант), то ни по какой кулинарной книге научиться вкусно готовить невозможно.

Я испек восемь хлебов, килограмма по полтора каждый. Правда, они имели форму калача, но это не имело большого значения. Два первых ребята расхватали и, разломив на куски, сожрали моментально.

— Да вы что, граждане, — притворно сержусь я, — с голодного мысу, что ли.

Но вообще-то мне нравится, что мой хлеб пользуется таким успехом. Однако в дальнейшем мне пришлось применять строгие меры, а то они бы сожрали все разом и пришлось бы мне начинать всю эту гигантскую работу (а я истратил на нее почти весь день) сначала. Будем считать, что на три дня хлеб у нас есть (из расчета — две булки на день).

Часов в одиннадцать вечера Эдик и Валера ушли на охоту за гусями, поскольку мяса у нас больше нет, а работать без него в Арктике невозможно. Просидели они в засаде до четырех часов утра, ничего не добыли и не солоно хлебавши вернулись в лагерь.

18 июля

Сеанс связи прошел успешно. Наташа связалась с базовым радистом в Хатанге и передала, что у нас все нормально, правда, радист опять пожурил ее за плохую работу. Работает наша станция только телеграфом, то есть ключом, у Наташи опыта, как я уже говорил, никакого, так что все мы единодушно эту связь признали достижением.

После завтрака все ушли в маршрут, а в лагере опять остался я один: у меня все еще побаливает нога и потому я никуда не хожу, даже на рыбалку. Сети у нас сейчас сохнут на берегу, так что проверять их не надо.

Ветер стих, выглянуло солнце, и сразу наступила такая жара (градусов пятнадцать, если не больше), что захотелось раздеться догола. Надо ли говорить, что я тут же выполнил это свое желание. Ах, какое же это наслаждение — снять с себя все ватные и меховые одежды и кожей ощутить прохладный воздух!

Через некоторое время неизвестно откуда появились вдруг... комары! Сначала я увидел двух, потом еще пять, а потом аж целый десяток. Комары, правда, странные: огромные, мохнатые и какие-то уж очень вялые, полудохлые. Если злой и поджарый колымский комар летит, как самолет-истребитель, и прямо слету безжалостно вонзается в кожу, то огромный мохнатый таймырский его собрат на голое плечо усаживается долго и основательно, старательно готовится к удару, напрягая все свои силы и наконец, с третьей или четвертой попытки, с трудом добирается до крови. Его и бить-то жалко: ведь не комар, а просто какой-то герой, борец за собственное существование. Впрочем, это здорово, что появился комар. Это значит, что, спасаясь от него, олени двинутся к снежникам, то есть сюда, к нам, а сверху по ручьям пойдут жировать и хариусы. Так что для нас комар — предвестник большой еды!

Первыми из маршрута явились Лев Васильевич с Наташей. Наташа принесла полную горсть желтых полярных маков.

— Километрах в трех отсюда, — говорит она, ставя цветы в воду, — склончик есть, со всех сторон закрытый от ветров. Так он весь в цветах. Цветки настоящие, огромные, правда, на маленьких стебельках, сантиметра в два-три, не больше, и почему-то все желтые... Кроме, правда, незабудок, те, как и положено им, голубые... Все цветы, которые мы привыкли видеть красными, розовыми, голубыми, здесь почему-то сплошь желтые. Желтые маки, желтые подснежники... Почему это, интересно. — Она повернулась к Льву Васильевичу, ожидая от всезнающего полярника ответа. И ответ не замедлил прийти.

— Очень просто, — пожал плечами Лев, — холодно здесь цветам, а для того, чтобы набрать нужный цвет, определенная температура нужна. Вот до желтого цвета им тепла еще хватает, а больше...

— А отчего же тогда незабудки тут голубые? — ехидно спросил я.

— Так ведь маленькие же они, незабудки-то... Им, по их размерам, как видно, тепла для набора цвета хватает... — ответил Лев.

Часов в одиннадцать вечера Эдик с Валерой опять ушли за гусями.

— Учтите, — напутствовал их Лев, — это последняя ваша попытка. Гуси в основном птенцов уже вывели, еще два-три дня — гусята обсохнут и уплывут вместе с родителями в Хутуду-Яму да в озера. Только мы их и видели. Там, на большой воде, они линять будут, жировать и потом на крыло становиться.

Решив во что бы то ни стало дождаться наших охотников, я просидел над своими записками до трех часов ночи, не дождался и расстроенный ушел спать.

19 июля

Наши охотники явились поздним утром, когда уже все у нас встали, умылись и собрались завтракать. Торжествующий Валера бросил к моим ногам здоровенную окровавленную гусыню.

— Из засады добыл, — гордо сообщил он, — из-за камней, с перевала стерег. Ждал, ждал да и уснул. Просыпаюсь, смотрю, сидят оба — гусь и гусыня. А я спросонок все не могу понять, во сне мне эти гуси видятся или же наяву. Выстрелил на всякий случай, гляжу: оба снялись и полетели. Только гусыня что-то уж больно часто крыльями машет. До вершины нашего гребня не долетела и — камнем вниз. Я подошел — она уже готова, даже и не трепыхается. Я ей пулей всю грудь разворотил. Как же она после этого еще летела, не понимаю!

— Чего же удивительного, — возразил я, — вон твой предыдущий трофей, который мне столько безобразий натворил, та гусыня... Так она минуты две еще бегала после того, как я ей голову отрубил, и своим ходом без головы в палатку пришла.

— Валера у нас по гусыням специалист, — сказала Люся и как-то странно усмехнулась.

— Ага, — радостно согласился Валера. — Как-то так получается... А вообще-то жаль, что я в гусыню попал, а не в гусака. Гусыня бы к гнезду непременно вернулась, я бы тогда и ее добыл... А так гусак ушел и одного новорожденного гусенка за собой увел. Всего-то у них в гнезде три яйца было. Из второго яйца гусенок только-только вылупляться начал, теперь уж замерз, конечно. А третье яйцо они сами раздавили, неопытные еще, наверное...

— Неопытные, — буркнул я, — как бы ты себя вел, опытный, ежели бы в тебя из засады в два ствола лупили. Не только бы, поди, яйца раздавил, но и голову.

— Нет, — вздохнул Лев, — нужен олень. Позарез нужен...

Наши охотники отправились спать; дамы все втроем с молотками полезли обследовать соседний склон; мы же со Львом Васильевичем пошли на реку.

Все реки и ручьи разлились еще сильней. Вода уже залила нашу резиновую лодку, бочку и лежащие в ней сети. (Хорошо, что мы были так предусмотрительны и как следует закрепили все свое имущество камнями.) Вверх по течению Хутуду-Яму бурлацкой бечевой подняли мы лодку со снастями к месту нашей прежней рыбалки. Устали чертовски, но тем не менее решили все-таки порыбачить «авоськой» в «неводном» режиме. Сделали пять тоней и впервые не поймали ни одной (!) рыбины. Грустно вздохнув, поставили обе сети, никчемную «добытчицу» и славную «авоську», в прежних местах и отправились домой.

Все небо обложено тучами, собирается дождь или, может, снег (а скорее всего, и то и другое разом). Торопимся изо всех сил: дома у меня вывешены вялиться сиги, и, ежели они попадут под дождь, пропало дело, рыбу придется выбросить. К счастью, дождь обошел нас стороной. Тучи все время сносило к западу и наконец унесло вовсе на дальний край Тулай-Киряки.

Вернулись мы с Львом Васильевичем глубокой ночью. Причем последний километр я шел чуть ли не на четвереньках: очень сильно болела поврежденная нога.

20 июля

Сегодня самый обычный, ничем не примечательный трудовой день. Все геологи разбрелись по маршрутам (и Наташа вместе с ними). Я же, хромая, хозяйничаю в лагере.

Светит «щедрое» полярное солнышко, и я вытащил на улицу проветрить все наши спальные мешки. У Натальи Ивановны, как я уже, кажется, говорил, спальник из меха полярного волка. Фрама этот мешок буквально сводит с ума: наш пес рычит, лает, шерсть у него на загривке встала дыбом. Откуда он, родившийся год назад в городе, не имеющий ни малейшего представления о волках, да тем более полярных, может знать, что перед ним шкура его исконного врага?! Загадочная эта штуковина — инстинкт.

Мои сижки, которых я рискнул оставить вялиться и на ночь, вывялились отлично. Они вмеру подсохли, малосольны, их мясо светится насквозь. И вкус, разумеется, что надо: сижки просто тают во рту. Впрочем, ничего удивительного в том нет. Опыт в этом деле у меня, слава богу, богатый, и удача в этот раз не обошла меня: на рыбу не попало ни капли воды и ни одного прямого луча солнца (сижки вялились у меня в тени под ветерком). Солнце здесь мой враг, от его лучей жир рыбы плавится и прогоркает. Что же, все очень кстати: завтра у нашей Люси день рождения, так что рыбка поспела в самый аккурат. К сожалению, для именного (вернее, «деньрожденного») стола нет у нас свежей рыбы да и мяса тоже (кроме той, злополучной гусыни), ну да ничего, извернемся.

Мои друзья, приятели и знакомые, которым я давал читать эти скромные записки, в один голос утверждают (и они, безусловно, правы), что мои заметки, весьма любопытные поначалу, постепенно становятся все более скучными, поскольку они весьма однообразны: описывается в них лишь повседневный быт наших маленьких отрядов — охота, рыбалка, непритязательные хозяйственные хлопоты и еда, еда, еда.

Что делать, так оно и есть. Я бы и рад был ярко и подробно живописать творческую, геологическую сторону нашей жизни там, на Курилах, Колыме или Таймыре, да не смыслю я в ней ничего. И поскольку главной целью этих моих записок было полное и ежедневное воссоздание нашей жизни там, по возможности полный и подробный «фотографический» портрет всех событий, с тем чтобы потом, по происшествии многих лет, я мог как бы снова вернуться в свою молодость и в свои путешествия, вот я и вынужден писать нудно и подробно. Как говорил кто-то из безвестных русских литераторов конца девятнадцатого века: «Писание мое скучное, как и жизнь, из которой оно сделано».

Что же касается еды, то тут разговор особый. Мало того, что еда — это необходимость, в поле это еще и радость, а также и творчество. Каждый завтрак, обед и ужин — это в недостижимом своем пределе произведение искусства. Причем произведение, созданное специально для того, чтобы быть уничтоженным. И память о нем я могу оставить лишь в своих воспоминаниях и здесь вот, на бумаге. А потому читателя, если он хочет следовать за мной и дальше, я попрошу набраться терпения, потому что и в дальнейшем я буду писать все о том же: охоте, рыбалке, хозяйственных хлопотах и еде, еде, еде.

21 июля

Люся проснулась от того, что спать ей мешал кирпич (так она поначалу подумала), засунутый в спальный мешок. Но это был не кирпич (стали бы мы везти его из Хатанги и Косистого специально для того, чтобы подшутить над милой виновницей в день ее рождения!), это были шахматы, преподнесенные прекрасной имениннице в подарок (она — заядлая шахматистка). Но на этом сюрпризы и подарки отнюдь не кончились. Выйдя умываться, Люся увидела на нашей радиомачте флаг, издалека очень напоминающий Андреевский[10] — это Эдик с вечера поднял на мачте красивую косынку, цвета которой были подобраны заранее.

У основания же мачты лежала в обрамлении полярных маков плитка шоколада, здесь же была намалевана надпись: «Люсе в день рождения от таймырских зайцев!»

За завтраком Лев Васильевич от имени всего отряда тепло поздравил Люсю и преподнес ей подарок — нефритовый кулон на цепочке белого металла — и, по своему обыкновению, добавил нечто интересное, хотя и не имеющее отношения ни к нашему отряду, ни к Таймыру, ни ко дню рождения Люси:

— По древним поверьям, сей камень предохраняет от дурного глаза, приносит счастье и здоровье, особливо ежели болят почки или что-нибудь по дамской части. В Китае, например, этот камень искони ценился дороже золота. С помощью его отдельные люди там достигали необыкновенной силы и высоты духа, могли не только общаться с теми, кто навсегда ушел от нас, но и с теми, кто еще придет много веков спустя. Так что носить его на виду было просто опасным безрассудством — могли прибить в любой момент за мое поживаешь...

— Ой! — испугалась Люся и закрыла лицо руками.

— Но поскольку в нашем отряде китайцев нет и никто общаться с духами, насколько я знаю, не собирается, — продолжил торжественно Лев Васильевич, — можешь носить его на полное свое здоровье и ничего не опасаться.

Валера с Эдиком, а также Лев Васильевич (в одиночку) ушли в маршруты. Причем Лев с Эдиком прихватили с собой карабин, а Валера — мелкашку, так что, я думаю, пошли они не столько в маршрут, сколько за подарками Люсе и мясом к именинному столу.

— Торжество намечаю к шести часам, — предупредил их я, — а потому категорически рекомендую быть к этому времени в лагере.

Целый день мы с Натальей Ивановной, Наташей и самой именинницей хлопочем, готовя праздничный ужин. Как назло, прямо в проем нашей кухонной палатки дует ветер, гасит примуса, не давая работать.

Вскоре пришел грустный и весь какой-то усталый Лев Васильевич и принес Люсе в подарок полную шапку цветов, но более — ничего.

— Ничего, — развел он руками, — то есть категорически ничего. Видел я, правда, крошечного зайчонка в ладонь величиной, часа полтора за ним с курткой бегал, хотел живой подарок преподнести. Умаялся до темноты в глазах, а результат... — Он опять развел руками. — Прямо мультфильм «Ну, погоди!», и я вместо Волка в главной роли.

— И результат тот же, — засмеялся я.

В шесть часов вернулись из маршрута ребята, и тоже совершенные пустые и грустные.

— Даже и не видели ничего, — махнул рукой Эдик. — Только полярного волка. Да и то — краем глаза.

— Я сперва ничего не понял, — сказал Валера, — сбоку стремительно мелькнуло что-то серое, огромное... Просто какое-то движение, и все! Я даже подумал: показалось, потом подбежали мы к той лощине, где это движение видели, смотрим: огромные следы в мшанике и прямо у нас на глазах они водой заполняются. Выскочил я на холм, все в округе осмотрел — нигде ничего. Вот и поохоться на них после этого...

— У меня тоже ничего, — грустно усмехнулся Лев, — видно, день нынче такой. Несчастливый...

Праздничный ужин удалось начать только в девятом часу вечера (все из-за этого ветра). Мы выжали все, что смогли, из наших продуктов и наших способностей, так что стол вышел совсем неплохим, даже, пожалуй, праздничным. Главным украшением его (не считая, правда, самой именинницы и моря цветов) был огромный пирог с гусиной печенкой и торт с кремом (совсем непросто было испечь его в наших условиях), а также глинтвейн, сваренный лично Львом Васильевичем из спирта, сухофруктов и специй. Тостов было превеликое множество: пили за саму именинницу, ее успехи, здоровье, удачу, характер, внешний вид и т. д. и т. п. Потом пили за ее мужа, сына, родителей. Потом пили за что-то еще, а вот за что, убейте — не помню. Вообще после тоста за родителей я помню все смутно, отрывками. Помню салют из двух ракетниц в честь именинницы, который носил почему-то спортивный характер: все по очереди соревновались, чья ракета улетит дальше и дольше продержится в воздухе. Помню самый роскошный подарок для Люси и для всех нас: два маленьких костра, которые мы жгли неподалеку от кухонной палатки. На костер пошли обрезки от каркасов, на которых крепятся наши палатки, пара ящиков из-под продуктов и какая-то мелкая щепа, неизвестно откуда добытая Валерой. Как завороженные смотрели мы на оранжевые с голубым отливом язычки пламени, которые плясали по жалким головешкам, и от древесного дыма у всех нас сладко кружилась голова. Да, для того чтобы в полной мере оценить что-то (например, прелесть открытого огня), надо хоть ненадолго лишиться этого.

Это пиршество, эту идиллию разрушил все тот же Валера: он зачем-то принес свои промасленные ватные штаны и кинул их в огонь. И сразу все вокруг наполнилось вонью и смрадом. Я сказал по этому поводу какую-то грубость и ушел спать. Все были еще пьянее, чем я, а завтра у нас в девять сеанс связи — мне же и будить их да еще и завтрак готовить. К сожалению, так и не удалось восстановить впоследствии, что за грубость я сказал и сказал ли вообще ее (может, мне все это почудилось спьяну), а может, просто никто не обратил на мою грубость внимания, как узнать это теперь?! Засыпая, я все еще опасался, как бы наши восторженные гости на празднике не подожгли лагерь, хотя и сам был ненамного трезвее их.

22 июля

Все мои заботы оказались напрасными. В восемь утра, когда я поднялся (на удивление, с совершенно ясной головой и вообще свежий как огурчик), весь наш лагерь был не только цел, но все было чисто прибрано и даже уже и готов завтрак. Оказалось, что Люся с Эдиком не ложились спать всю ночь, трепались до утра и, чтобы не терять времени даром, прибрали все и приготовили завтрак. Люся не ложилась спать, чтобы утром вместе с Наташей и Львом Васильевичем пойти на сеанс радиосвязи (боялась, что проспит), а Эдик за компанию. И Люся была вознаграждена: ей была РД (радиограмма) поцелуйного типа. (Тут следует заметить, что радисты в Арктике делят радиограммы на три категории: производственные, разносные и поцелуйные.)

Пока они колдовали в радиопалатке (как только все там поместились?!), я с удивлением обнаружил, что ночью к нам в лагерь приходил олень: возле маленьких черных кострищ лежали свежие кучки оленьего навоза, отпечаталось несколько следов на берегу Фрамки и даже валялось шесть-семь волосков оленьей шерсти. Видимо, это одичавший домашний олень пришел на запах дыма, знал, что дым — лучшее средство от комаров. То-то слышал я сквозь каменный сон, как лаял, захлебываясь от ярости, Фрам, но, поскольку отличить явь ото сна было мне тогда трудно, никакого значения этому не придал.

После обеда в одиночку я пошел проверять сети. В виде эксперимента в этот раз я обул не болотные сапоги, а кеды. Стоит «жара», и промокнуть я не боюсь, а потому все эти семь километров я шел, переходя вброд реки и по щиколотку утопая в болотной жиже. Комаров в тундре заметно прибавилось, так что я даже надел накомарник. Идти в нем душно: пот заливает глаза, а ноги по щиколотку в ледяной воде. Так я и шел всю дорогу: человек-термопара.

Сперва я хотел проверить наши сети, раздевшись догола, чтобы потом надеть все сухое. Но, во-первых, штаны мои и так мокры до колена, во-вторых же, комары не давали мне распутать сети и в одежде, а уж голышом-то!..

Поймал хорошо: рыбин пятнадцать, в основном крупных хариусов. Причем все рыбы попали в «авоську», в «добытчицу» же опять — ни штуки. Что за причина такая?! Сложил рыбу в рюкзак, сети вновь поставил в тех же самых местах и не спеша поплелся назад.

На обратном пути из мелкашки убил куличка (влет!). Вернее, не куличка, а вальдшнепа. Птицы эти очень вкусны, но, к сожалению, очень малы. По-английски кулик — snipe. И снайпером называли охотника, который мог добыть куличка. Причем добыть дробью, бекасинником. Я же, вот вам, пожалуйста, добыл его пулей, так что теперь я имею право именоваться сверхснайпером.

Вернулся в лагерь поздно вечером и, похоже, здорово простудился: меня колотит крупная дрожь; голова моя тяжела и горит огнем; во всем теле слабость. Пришлось лечится: выпил полкружки спирта, горячего чаю и завалился спать, строго-настрого наказав себе не просыпаться до тех пор, пока не поправлюсь. Знаю, такое лечение действует на меня безотказно. Вообще мне кажется, что такой вот сон с самовнушением — великолепное лекарство от любых, в том числе и самых тяжелых, болезней.

23 июля

Как и следовало ожидать, проснулся я совершенно здоровым, проспав почти двенадцать часов.

Сегодня Лев Васильевич с Натальей Ивановной, а также Валера с Люсей собираются на выселки, где полагают пробыть не меньше недели. Правда, Лев дня через два-три обещает вернуться назад, с тем чтобы вместо него на выселки ушел Эдик.

Собирались они очень долго — весь день. Наконец, часов около девяти вечера, пошли. Фрам скулит, рвется у меня с поводка, очень ему не хочется расставаться с хозяином.

Часа через полтора после того, как наши геологи ушли и Фрам, как мне показалось, успокоился, я спустил его с поводка. Он с отсутствующим выражением на морде вылез из мужской палатки, сделал несколько как бы безразличных шагов по склону, скосил на меня глаза и как вдруг припустит вслед за хозяином! Он летел стрелой вверх по склону, вынюхивая следы наших ребят, не обращая внимания на осыпь и курумник, летел изо всех сил, и остановить его у меня, разумеется, не было никакой возможности. К счастью, из-под самого носа у нашего героя вдруг вылетел заяц и кинулся в сторону. Этого Фрам, разумеется, вынести не мог — он оставил след хозяина и кинулся за добычей. Гнал он зайца долго, давным-давно потеряв и след хозяина, и наш лагерь, а затем и самого зайца. Примерно через час, измученный, с разбитыми лапами, полузадохшийся от бега в ошейнике, он виновато приплелся назад и сунул нос к нам в кухонную палатку. Здесь ждал его необыкновенный сюрприз: возле стола стоял и запихивал примус в мешок... Лев Васильевич собственной персоной. Фрам взвыл от радости и кинулся к хозяину на грудь.

Лев вернулся назад минут через сорок после выхода группы. Оказывается, он забыл ни много ни мало — примус! Единственный источник тепла и горячей пищи в тундре. Все взяли они с собой: примусные иголки, запасную головку для огненного аппарата, керосин, а вот сам примус забыли. Хорошо, что вспомнили об этом вскорости, так что возвращаться пришлось недолго.

Теперь-то уж я крепко-накрепко привязал Фрама к каркасу палатки и продержал на привязи до самого утра. Итак, мы остались втроем (не считая Фрама). И с примусами возиться придется только мне самому. Прежде мне в этом здорово помогал Лев Васильевич. Был он большим виртуозом в примусном деле, в руках у него исправно гудели самые привередливые аппараты.

— Вся моя жизнь, — рассказывал он, бывало, примусной иглой копаясь в головке аппарата, — прошла под гудение примуса. Ведь это он, неизменный герой коммунальной кухни, был источником горячей пищи и тепла в тяжкие военные и послевоенные годы. Да, длиннопламенные примуса навсегда останутся в моей памяти и, может даже, в памяти наших потомков символом коммунального благополучия тех лет. Да и потом, всю мою жизнь, когда я стал геологом и для работы своей выбрал Арктику, примус был самым верным моим другом и помощником. А также капризным и зловонным недругом. Ах, как непостоянен его нрав, от чего он только не зависит: от погоды, грязи, пыли, качества керосина, настроения человека и вообще черт знает от чего, может, даже от каких-нибудь магнитных полей, бурь в ионосфере или наводок из космоса! Ах, как неверен он, как непостоянен и неустойчив! Сколько раз кастрюля с горячим супом перед самой подачей на стол летела наземь от одного неосторожного движения или даже от легкого порыва ветра! Но надо отдать ему справедливость, чаще он все-таки кормил и согревал нас!

Изобрел примус Альфред Нобель. Тот самый, что потом завещал все свои капиталы на знаменитые Нобелевские премии. А капиталы эти Нобель нажил не только за свои военные изобретения, но и за разные сугубо гражданские изобретения, как то: форсунка, устройство для выкачивания нефти из-под земли и т. д. и т. п. И в том числе за изобретение примуса. Так что Иван Бунин, Борис Пастернак и Михаил Шолохов за свои труды получили как раз «примусные» деньги. Прежде самые лучшие примуса делали шведы и экспортировали их во все страны мира (к нам, разумеется, в том числе). Шведский примус в те давние годы был самым дорогим и заветным подарком для домашней хозяйки. Сейчас, правда, шведы нам примусов не поставляют — иссяк рынок. Но зато мы сами стали делать теперь примуса на экспорт. Кстати, один такой экспортный экземпляр у нас в отряде как раз имеется. Кто желает, могу ознакомить. Правда, работает он почему-то значительно хуже тех, что выпущены на внутренний рынок.

— Вот те раз, — в волнении воскликнул я. — Кто же, интересно, за какой-такой границей станет покупать у нас примуса да еще и платить за них валюту.

— Монголы, — просто ответил Лев Васильевич, — очень охотно их у нас покупают. У них же там степи, им наши примуса — в самый раз!

Постепенно разыгрался сильный ветер, а следом за ним случился дождь с мокрым снегом. Да, несладка, должно быть, нынче у наших геологов дорога на выселки. Мы с Эдиком забрались в спальные мешки, пригласили к себе на жительство Наташу, которая теперь осталась одна. Но Наташа от этого предложения отказалась. Правда, она не захотела оставаться и в женской палатке, а перебралась в радиорубку. Радиопалатка стоит на отшибе, метрах в двухстах от основного лагеря, и жить там Наташе одной, должно быть, страшновато.

— Смотри, — грозит ей пальцем Эдик, — придут ночью волки и съедят тебя там, а мы и не узнаем.

— Чего это они станут меня есть? — пожимает плечами наша бесстрашная радистка. — Кругом оленей полно, зайцев, гусей ленных. Да и потом я Фрама с собой возьму. Пойдешь ко мне, Фрамчик?

Фрам скулит, заглядывает Наташе в глаза и виляет хвостом.

24 июля

Весь день нынче мы с Эдиком меряли у образцов какие-то геофизические параметры, а под вечер, оставив Наташу хозяйничать в лагере, отправились за рыбой.

Пошли новой, короткой дорогой: сперва нашей долиной, потом, немного не дойдя до ее конца, взобрались по очень крутому распадку на перевал и оттуда свалились в соседнюю долинку, откуда и вытекал ручей, в устье которого стоит наша «авоська».

С перевала отчетливо видна старица (а может, протока?) Хутуду-Ямы, которая, судя по всему, полна дичью, по равнинной тундре небольшими стадами гуляют, жируя, олени (мы уже знаем, что к ним не подобраться, а потому и не соблазняемся на охоту), по самой Хутуду-Яме плавают во множестве ленные гуси, свистя крыльями проносятся стаи уток, куликов, гагар. Словом, весь мир буквально кишит живностью. И вся она непрерывно ест, набирая вес и силы, с тем чтобы за оставшийся месяц успеть стать на крыло и набрать жира для долгой зимы. Нигде, ни в каких краях не видал я такого изобилия птиц, рыб и животных, как в Арктике. И дело не в том, наверное, что тут какой-то особенный, благословенный край; просто здесь нет человека (или почти нет) с его неуемной жадностью, страстью к убийству (сколько зверья погублено людьми просто из охотничьего азарта!), хитростью, умом, технической оснащенностью. Здесь чисты воздух и вода (пока еще!), в неприкосновенности сохранены гнездовья и нерестилища, здесь пока еще мир таков, каким он был в дни своей молодости (по выражению Р. Киплинга). Однако идут уже сюда вездеходы, плывут катера на воздушных подушках и конечно же летит крылатая техника, неся с собой гибель и разорение всему живому (в Арктике же раны, нанесенные природе, заживают особенно медленно, а иногда и не заживают вовсе). И предвестники, так сказать, разведчики и пионеры этого несчастья — мы, геологи.

Идя вдоль ручья к Хутуду-Яме, пытаемся ловить хариуса на мушку, но безуспешно. Нет даже ни одной поклевки. Странно, мы же знаем точно, что хариус в ручье есть, мы же ведь уже ели его! Тем временем погода меняется у нас на глазах: в мохнатой, низкой, грязно-серой пелене, которая второй день покрывает небо, образовалась вдруг голубая дыра, которая непрерывно расширяется. Верховой ветер гонит с неба эту грязную муть на запад, вглубь Тулай-Киряки, туда, к нашим выселкам. Эта муть клочьями оседает на вершинах гор, ползет в распадки, и небо над тундрой постепенно становится чистым и голубым. Внизу же, возле земли, стоит совершенно невозможная в этих местах тишина — ни ветерка, ни дуновения. Такой Хутуду-Яму мы не видели ни разу и, похоже, уже и не увидим: вода совершенно черна и неподвижна, как стекло (пока еще над нею черное небо); постепенно же стекло это начинает светлеть и окрашиваться в пронзительно-яркие голубые тона. Солнце посылает свои лучи косо, с востока, и они, отразившись от воды, наполняют воздух каким-то необыкновенным, ярким светом. Красота, да и только!

А в «авоську» попало семь небольших сижков, в «добытчицу» же, по обыкновению, — ничего.

На резиновой лодке переправились через Хутуду-Яму; Фрам плыл рядом с нами, не отставая ни на шаг. Вышли на берег и тотчас наткнулись на большие и совершенно свежие волчьи следы, а вскорости обнаружили остатки пира, прерванного, судя по всему, нашим визитом: семья волков только что задрала молодую тощую важенку (должно быть, больную) и здесь, на берегу, лакомилась ею. Кости совершенно свежи, на них еще много мяса, и даже кровь кое-где не свернулась. Фрам тотчас рванулся к роскошному «столу» и стал жадно рвать зубами остывающее мясо. С нами, как видно, волков он не боится, а они, похоже, где-то рядом сидят и ждут, когда мы уберемся, понося нас, наверное, на чем свет стоит (на волчьем своем языке).

— Ну что, — спросил я Эдика, — позаимствуем у соседей оленины?

— Да ты что, — сморщился Эдик, — что уж мы вовсе, что ли, с голоду пропадаем, за волками-то доедать?

Старица, которую мы видели с перевала (а это таки оказалась старица), представляла собою несколько узких мелких озерец, разделенных кочкарником. И озерца эти кишели утками, гусями и гагарами. Неподалеку на перешейке важно сидели два грязноватых баклана и ждали, когда какая-нибудь утка, гагара или гусыня зазевается, чтобы можно было стащить у них птенца. Но мамаши были бдительны, и бакланам ничего не обламывалось. Как только мы подходили к какому-нибудь озерцу, птицы с птенцами уплывали в кочкарник и начисто исчезали в нем. Однако красавцы селезни прятаться от нас не спешили, а, напротив, плавали по чистой воде, как видно отводя опасность от уток с утятами. То же и гагары (самцы). В полчаса настреляли мы селезней, гагар же стрелять не стали: мясо их жестко, невкусно и воняет рыбой. Гагары — превосходные ныряльщики, а озерца эти очень мелки, поэтому, когда птица ныряет (мы нарочно стреляли в воздух, чтобы гагары показали нам свое мастерство) и плывет под водой, впереди нее, как перед торпедой, бежит дорожка воды. Наигравшись с гагарами вдоволь, уже под вечер отправились домой.

Вернулись в лагерь около часа ночи, голодные, как волки (впрочем, те волки, следы которых мы видели, наверняка были сыты). Наташа еще не спала. Она угостила нас превосходной гречневой кашей, которую сохраняла горячей, закутав в чистые ватные штаны.

25 июля

День прошел обыкновенно: в хозяйственных хлопотах.

Поздно ночью с выселок пришли Наталья Ивановна с Львом Васильевичем. Разрез на выселках оказался совсем не так интересен, как они предполагали, так что работы там, в общем, очень мало. Здесь обнажения гораздо интереснее. Тот единственный примус, за которым Лев возвращался с полдороги, на второй же день сломался у них окончательно и бесповоротно. Пришлось им сложить из камней печь и топить моими вялеными сигами, поливая их керосином и понемногу добавляя в это «горючее» мох и лишайник. Кроме того, Наталья Ивановна в первом же маршруте разбила свои очки, так что дальнейшее ее пребывание на выселках потеряло всякий смысл.

Завтра рано утром на выселки уйдет Эдик. С ним пошлют туда новый примус, хорошую винтовку (та, что осталась там, частенько дает осечки), папирос для Люси (она забыла взять с собой на выселки курево и теперь страшно мучается — в нашем отряде четверо мужчин и трое женщин; ни один мужчина не курит, из трех женщин курят две, Наталья Ивановна и Люся), а также строгий наказ быстрее свернуть там все работы и вернуться в основной лагерь (и уж непременно к сеансу радиосвязи, который состоится послезавтра).

26 июля

Встал я рано и напек нашим робинзонам (тем, что на выселках) свежих лепешек.

Лев Васильевич и Наталья Ивановна целый день разбирали образцы и, яростно споря, обсуждали свои геологические проблемы, совершенно непонятные нам с Наташей. Поэтому мы держались от наших начальников подальше и целый день занимались хозяйственными заботами, которых в лагере всегда выше крыши.

Очень скучный и неинтересный был день, даже и написать про него нечего.

27 июля

С утра мы отправились с Львом Васильевичем на реку ловить рыбу и охотиться. В лагере остались хозяйничать две Натальи.

Идем по перевалу. Тепло, солнечно, тихо. Вокруг нас вьются мохнатые комары. Мы ведем легкую, непринужденную беседу (я уже неоднократно говорил, что трепаться с Львом Васильевичем — одно удовольствие). Когда мы стали спускаться на равнинную тундру к кочковатому ложу Хутуду-Ямы, я вдруг увидел километрах в трех от нас (на юго-восток) большой грязно-белый предмет очень странной формы.

— Что это? — спросил я, указывая пальцем на загадочный предмет. — Неужели олень? Какой огромный и странный...

Я отчетливо видел, что на оленя этот предмет вовсе не похож, но не мог придумать ему никакого другого толкования.

— Где? — спросил Лев. Я показал.

— Да нет, — покачал он головой. — Слишком велик для оленя. Да и для медведя тоже. Снежник, наверное.

— Да? Фигура какая-то уж очень нелепая. И цвет грязный. Не видал я в тундре такого снега.

Лев Васильевич пожал плечами, и мы пошли дальше. Метров через двести Лев остановился, долго смотрел на странный предмет и, почесав голову, в раздумье сказал:

— Были бы у этой штуковины крылья, ни минуты бы я не сомневался, что это разбившийся самолет. Смотри, вон укороченный фюзеляж, вон остов хвостового стабилизатора. Но крыльев же нету. Куда они могли подеваться, крылья-то?

— А мне кажется, что это просто очень большая палатка. Пусть даже и странной формы.

— Ну, может, и не палатка, а санный балок. Но почему же тогда мы его прежде здесь не видели? Ведь десятки раз тут ходили. Я в бинокль все внимательно тут рассматривал, когда оленя искал...

— А может, раньше мы его на фоне снежника не видели, а теперь снежник стаял.

— Да чего гадать-то, — засмеялся Лев Васильевич, — пойдем да посмотрим.

Мы свернули с нашей привычной тропы и напрямик по болоту и кочкам направились к странному предмету. Не успели мы пройти и пятидесяти метров, как явственно услышали гул мотора.

— Женя! Вертолет! — в волнении закричал Лев, указывая пальцем на черный предмет, напоминающий большого жука, который плыл в небе над вершиной Тулай-Киряки, едва не задевая ее брюхом. Причем панцырь «жука» сверкал и переливался красками цветов побежалости.

Мы бросились вперед, проваливаясь по колено, падая, вновь поднимаясь и вновь падая. (Зачем мы бежали? Хотели догнать неизвестных пришельцев? Но как и для чего? Впрочем, тогда мы не думали об этом.) Тем временем «жук» вдруг исчез из поля зрения, и сколько мы ни ожидали его, сколько ни вертели головами, так более и не появился.

И вот мы стоим возле него, возле этого загадочного предмета. Это большая каркасная палатка, вернее, даже балок с трубой, выгоревшим до белизны флагом и лозунгом «Все на выборы!», прибитым поперек широкой стенки. С другой стороны, на торце балка, в три ряда висят и вялятся в тени крупные жирные гольцы, закрывающие герб РСФСР, нарисованный над небольшим окошком с двойными стеклами. Палатка (или балок) покоится на легких и очень прочных санях, сваренных из дюралевых труб. Сани довольно высоки и по ширине точно совпадают с колеей вездехода «ГАЗ-47». Рядом с палаткой, прямо на кочках тундры, стоит здоровенный фанерный ящик, обшитый изнутри брезентом. Ящик набит солеными гольцами, плавающими в рассоле. Возле ящика валяется поношенный ватник, возле ватника аккуратно стоят стоптанные кожаные шлепанцы. Сани с палаткой таскает по тундре вездеход, след которого уходит за горизонт (след двухдневной приблизительно давности), а совершенно свежий след, который на глазах у нас наполняется водой, ведет вглубь Тулай-Киряки. Вот все и разъяснилось: никакой это был не летательный аппарат, а самый обыкновенный вездеход, который шел по гребню холма.

В тамбуре палатки (а это все-таки палатка, натянутая на сварной каркас и обтянутая изнутри портяночным сукном для тепла) лежит несколько мешков угля, висит рукомойник, под ним стоит мятый алюминиевый таз. Возле рукомойника, на стене, — юмористический рисунок и два плаката: «Помыл руки сам — помоги товарищу!» и «Дело охотника — ощипать утку, наше общее дело — съесть ее!».

Посреди палатки стоит ножками на противне аккуратная железная печечка, возле стен лежат пять резиновых надувных матрацев, на них — по спальному мешку. Над изголовьями постелей висят на стенках картинки: портрет Ф. М. Достоевского (обложка журнала «Огонек»), портрет Аристотеля и две репродукции с картин Рафаэля. На столике, что стоит возле печки, тикает недавно заведенный будильник. Возле будильника — большая закопченная сковорода с неостывшими остатками завтрака (обеда или ужина): сушеная картошка с томатным соусом и жареный голец. Сухая изгрызенная корка и обглоданная галета свидетельствуют о том, что свежего хлеба у хозяев палатки нет. Нигде не видно также и никаких признаков свежего (вяленого или соленого) мяса. Главным продуктом питания тут, похоже, является рыба (прежде всего голец). На различных ящиках стоит везде один и тот же адрес отправителя — г. Иркутск, Управление картографии и геодезии. Итак, наши неожиданные соседи — иркутские геодезисты.

Оставили им записку такого содержания: «Соседи! Мы стоим километрах в пяти-шести от вас в излучине большого ручья (чертеж см. на обороте записки). Ждем в гости. Взяли несколько гольчиков. В обмен можем предложить сигов, хариусов и свежего лука». Прикрепили ее перочинным ножом (заимствованным у хозяев) к дверям палатки (балка). Я предлагал написать еще и про свежий хлеб и картошку, но Лев Васильевич резонно возразил:

— Зачем уж сразу все-то писать? Сделаем им приятные сюрпризы.

Прежде чем покинуть дом топографов, еще раз обошли и осмотрели его со всех сторон. При этом сделали совершенно неожиданное, просто-таки фантастическое открытие. В небольшой лощинке неподалеку цвел и благоухал карликовый багульник с удивительно нежными и ароматными цветами. Откуда он мог тут взяться?

- Фантастика! — потрясен Лев. — Сколько путешествую по Таймыру — ничего подобного не видел. Как в эти широты мог попасть багульник?!

Отломили по маленькой веточке в подарок нашим Натальям и, обсуждая неожиданные события, двинулись к цели своего вояжа — за рыбой и мясом.

В «авоську» попало три крупных, килограмма по полтора, сига, а в «добытчицу» — опять ничего.

Старица все так же кишит птицей, но ни одного селезня уже нет. Как видно, в прошлый раз мы выбили их под корень. Лишь гагары да утки с утятами. Поначалу ничего добыть нам не удалось. Но потом мы придумали хорошую технологию охоты. Я бегал по дальнему берегу озер (вернее, просто больших луж), не давая уткам с утятами скрыться в кочкарнике, а Лев Васильевич, лежа между кочками на ближнем к реке берегу, стрелял уток из мелкашки. Технология оказалась очень удачной (правда, однажды Лев едва не всадил мне пулю в лоб, она просвистела возле самого моего уха), и мы в полчаса перестреляли всех уток. Фрам совершенно самостоятельно, безо всяких напоминаний с нашей стороны, кидался в воду за убитой птицей и приносил ее к нам.

И вот утята остались совершенно одни. Они сбились в кучу посреди озерца, истошно орут, не зная, как себя вести. С дальнего берега в воздух лениво поднялись два баклана и стали с высоты пикировать на беззащитных птенцов, выхватывая их одного за другим из воды. Выхваченного утенка они прямо в воздухе раздирали на куски и жадно пожирали. Вода озерца окрасилась кровью и внутренностями несчастных. Утята пытались спастись от смерти, ныряя в воду, но бакланы с высоты очень хорошо видели их и под водой, ждали момента, когда утенок выныривал, чтобы хлебнуть воздуху, и тотчас хватали его. В несколько минут все было кончено.

Потрясенные и пристыженные возвращались мы с охоты домой. Только Фрам был весел: он чувствовал себя героем. В полном молчании дошли мы до долины нашей Фрамки, но постепенно неожиданная новость, которую мы несли с собой, отвлекла нас от грустных раздумий. И уже при подходе к лагерю мы как бы забыли про нашу ужасную охоту (по крайней мере, не сговариваясь, приняли это), а все больше и больше увлекаясь, стали придумывать план, как подольше и поинтереснее поводить Наталий за нос.

— Интересно, — сказал я, — сколько времени мы продержимся, быстро ли нас разоблачат?

— Ну, Наталью-то Ивановну разыграть навряд ли удастся, — ответил Лев, — она старая полярная волчица, сразу поймет, что гольцы засолены отнюдь не сегодня, да и подвялены они... А вот Наташу по ее неопытности, я полагаю, целую неделю за нос водить можно будет.

А вышло все как раз наоборот. Едва мы выложили перед Натальями трех красавцев гольцов, как Наташа наивно спросила:

— А кто вам их дал?

Наталья Ивановна при этом мудро усмехнулась и, затянувшись «беломориной», ехидно заметила:

— Да ты что, не видишь, что они дурака валяют? Ну, подумай сама, кто же им в тундре соленых гольцов дать может, да еще и подвяленных?! Небось в позапрошлую рыбалку поймали, засолили, подвялили, а теперь перед нами картину гонят!

— Ладно, — согласился Лев Васильевич, — а вот это откуда по-вашему? — Он достал из-за пазухи две крошечные веточки багульника. — Кстати, примите от нас в подарок, — и с церемонным поклоном протянул Натальям по благоухающей веточке.

— Вот это действительно загадка, — задумалась Наталья Ивановна, — настоящая загадка... Цветы живые, пахнут, веточка сломана сегодня. Это надо подумать...

— Какая прелесть, — восхитилась Наташа. — Ой, какое спасибо! А где они растут, покажете?

— Покажу, — щедро пообещал Лев Васильевич. — Вот прямо завтра и покажу.

— Да не слушай ты его, Наталья, — махнула рукой Наталья Ивановна, — не может быть в таких широтах багульника.

— А откуда же он у нас тогда? — спросил я.

— Не знаю, — развела руками Наталья Ивановна. — Пока не знаю.

По случаю удачи с устатку (а мы со Львом Васильевичем еще и затем, чтобы заглушить боль и вину) выпили по стопке разведенного спирта и закусили заимствованными гольцами.

Ах, таймырский голец, уже набравший жира (то есть килограммов пяти-шести весом и более), слабо посоленный и слегка подвяленный! Как пикантен и нежен он на вкус, как тает во рту! Не ел я вкуснее рыбы в своей жизни (а уж какой рыбы я только не ловил, какой только не пробовал!). Ведь это, в сущности, та же самая семга, ее, так сказать, азиатский вариант. Один из моих друзей называл таймырского гольца (моего посола и приготовления) абсолютным продуктом, что же, так оно, пожалуй, и есть. (Разве только крупная красавица нельма может по вкусу сравниться с гольцом.) Причем если ловля семги любителями категорически запрещена и штраф за каждый хвост то ли двести, то ли даже триста рублей, то азиатский ее собрат, голец, никаким штрафом пока не обложен. Тут это чуть ли не основная промысловая рыба, лови — не хочу[11].

Поужинав, я ушел спать, а Лев Васильевич с Наташей остались печь хлебы (тесто у нас уже выходилось). Наталья Ивановна, сославшись на головную боль (это к смене погоды, как видно), тоже отправилась спать. Ну, конечно, Лев Васильевич в обществе Наташи не смог просидеть всю ночь «с раскаленным орехом новости во рту»[12], разболтал наш секрет, рассудив, что завтра Наташа так и так его узнает (они вдвоем завтра собираются в маршрут как раз на тот склон Тулай-Киряки, где стоит санная палатка наших соседей).

Наташа так смеялась, что разбудила Наталью Ивановну, которая не поленилась покинуть теплый мешок и заглянула в кухонную палатку, чтобы узнать, чего это им вдвоем так смешно. Ну, и ей все рассказали тоже. В результате весь последующий день обе Натальи водили меня за нос, делая вид, что им ничего не известно о топографах. Я же по простоте своей верил этому, довольный необыкновенным розыгрышем, в котором, оказывается, я был вовсе не активной, а пассивной стороной.

28 июля

Итак, Лев Васильевич с Наташей ушли в маршрут. У нас с Натальей Ивановной хозяйственные дела — мы должны обиходить вчерашнюю злополучную добычу: ощипать и выпотрошить уток, засолить рыбу. У Натальи Ивановны по-прежнему сильно болит голова, но она не может лежать в палатке спокойно, видя, что я работаю, и все норовит мне помогать.

Лев с Наташей вернулись под вечер. Я, издалека увидев их фигурки, выбежал им навстречу и встретил метрах в трехстах от лагеря, чтобы хорошенько расспросить обо всем, не выдав сокровенного секрета Наталье Ивановне. Топографы в свой балок еще не вернулись. Лев Васильевич и Наташа оставили им еще одну записку, завели будильник, а Наташа захватила с собой здоровенный кусок угля, специально для того, чтобы подразнить Эдика. Когда мы вылетали сюда из Косистого, Эдик настоял, чтобы мы непременно захватили с собой железную печку («Углей на Тулай-Киряке мы непременно найдем! — говорил он. — Обязаны там быть угли! Геологи мы или не геологи?!») Однако до сих пор никакого угля никому из наших геологов найти не удалось, только графиты.

Ребята с выселок обязательно должны прийти сегодня, потому что завтра у нас сеанс радиосвязи и мы будем на тридцать первое июля заказывать вертолет, который перебросит нас на озеро Таймыр, в район полярной станции Бухта Ожидания.

Вот уже и ночь на носу, а ребят все нет. Лев Васильевич начинает беспокоиться (уж не случилось ли там у них чего?!) и собирается завтра отправиться на выселки.

Прождали ребят до глубокой ночи и, так и не дождавшись, в третьем часу ночи улеглись спать.

29 июля

А в четыре часа утра нас поднял на ноги Фрам. Он лаял так, словно хотел разбудить всю Тулай-Киряку. Открываю глаза и вижу, что в палатку к нам лезет какая-то бородатая рожа в очках, с карабином в руках.

— Привет, соседи! — во все горло орет эта рожа.

— А-а-а, — приветливо улыбается Лев Васильевич и садится на своей «кровати», — так вы, видимо, и есть наши соседи...

— Безусловно...

— Ну, тогда здравствуйте, — говорю я.

— Здравствуйте, здравствуйте, мое, так сказать, почтение, — говорит незнакомец и садится в углу, поставив карабин между ног.

Некоторое время мы еще разговаривали, лежа в мешках (спросонья мы никак не могли прийти в себя), потом я сообразил наконец, что соловья баснями не кормят.

— Зовут меня Игорь, — представился гость уже в кают-компании, сидя за столом, который я тем временем накрывал.

— Легко ли нашли нас? — учтиво спрашивает гостя Лев Васильевич. — Все ли понятно было из схемы?

— Зачем мне схема? — усмехается Игорь. — Геодезист я или не геодезист?! У меня врожденное чутье на ориентир и направление.

Налили по стопке разбавленного спирта, выпили за знакомство, закусили остатками вчерашнего ужина. Игорь рассказал, что работают они сейчас вчетвером (почему же тогда, интересно, пять постелей?). Двое остались на точке, делать астрономическую привязку листа, а они вдвоем с вездеходчиком вернулись к своей палатке, где и увидели наши записки. Он, Игорь, конечно, тут же собрался к нам, а вездеходчик Василий Васильевич стал его не пускать, уговаривал остаться до утра, не поднимать людей из мешков ни свет ни заря. Вообще он, этот Василий Васильевич, — жлоб и скобарь — в поле за длинным рублем поехал, наволочку гусиным пухом набивает. А сам он, Игорь, совершенно другое дело, и вообще родом он из Санктъ-Петербурга (он так и сказал — с твердым знаком на конце) — и этим все сказано. Вообще-то по призванию он — лингвист и филолог, два года проучился в Петербургском университете, почему не учится сейчас, не сказал, но сделал значительное лицо. Пишет уже двенадцать лет, но что написал — тоже не сказал и опять сделал значительное лицо.

— Приехали мы с женой в Иркутск, — продолжал он рассказывать нам свою жизнь, выпив четвертую рюмку, — один чемодан на двоих и два рубля денег в кармане. И ни квартиры, ни работы, ни знакомых, ни рекомендаций — ничего!.. Положение, конечно, было совершенно отчаянное, но я знал, на что шел. Большое участие приняла в нас Стахеева, очаровательная старушка, божий одуванчик, дочка знаменитого сибирского миллионера. Если бы не она, даже и не представляю, что бы с нами было. Жена у меня, слава богу, не мещанка, все понимает... Сейчас вот в поле деньжат сколочу — и в Прибалтику! И себя и жену одену-обую с ног до головы. Одежду надо покупать в Прибалтике — там она и красивая и дешевая. И есть еще у меня одна старая заветная мечта — пишущая машинка. Пусть старенькая будет, плохонькая, уж я-то ее в порядок приведу!..

Выпили еще по одной, и Игорь вдруг «вырубился». Мы совсем было разволновались, стали думать, как его в чувство приводить, но он вдруг сам открыл глаза и, словно ничего не произошло, стал продолжать:

— Знаете, что отличает Санктъ-Петербург от Москвы, Риги, Таллина — словом, от любого другого приличного города? Не знаете, так я вам скажу: пивные бары. Таких пивных баров, как в Санктъ-Петербурге, нет более нигде. Мой бар располагается в здании Думы, и я там свой человек. Меня там в долг и накормят и напоят. Вообще, у нас там своя компания, такие люди!.. И что характерно, там все очень дешево. Два рубля в кармане есть — и весь вечер твой. Рубль на водчонку швыряешь, рубль на все остальное — и весь вечер напролет: Саша Черный, Блок, Цветаева, Ахматова... А неформальный лидер в нашей компании — дядя Валя, ах, видели бы вы его: барская осанка, львиная грива, густой колокольный бас, покровительственный взгляд. Не дай бог, если кто-то из мелкотни к нему за стол сесть осмелится, он только посмотрит, этак с прищуром, сквозь зубы процедит: «Пшел вон!» — и все сразу становится на свои места. Но платит, как все, — два рубля: рубль на водчонку, рубль на все остальное. А бывает, огурчиков маринованных принесет, чекушечку... А если ничего такого у него с собой нет, сейчас шибздика какого-нибудь пальцем поманит, рубль ему в зубы: «Марш в столовую!» (там у нас за углом вполне приличная столовая) — через полчаса смотришь, шибздик уже балычок тащит, икорку... Жена у него была полная шизофреничка... Как он за ней ухаживал! И с ложечки кормил ее, и пеленки менял... Наш пивной бар для него прекрасной отдушиной был. Умер дядя Валя ужасной смертью — жена на него ведерную кастрюлю кипятку вылила. Умирая, он только и успел сказать: «Умоляю, не отвозите ее в психиатричку». Другой наш лидер — Володя. Мастер спорта, институт Лесгафта кончил. Боже, сколько же он стихов знает!.. Бывало, наберем с собой пивка, закуски, водчонки, девочек — и на леса! Тогда как раз Казанский собор ремонтировали... Доберемся до самой колокольни, и Володя нам всю ночь напролет — стихи: Саша Черный, Блок, Цветаева, Ахматова... Бас у него страшенный. Он читает, а леса гудят в резонанс. Утром рабочие приходят, ругаются: разобьетесь, дескать, а мы за вас потом отвечай, дескать, милицию в другой раз вызывать будем...

Тут Игорь встал и нетвердой походкой вышел из палатки. Вскоре мы услышали звенящий звук: гость возле самой кают-компании мочился во Фрамку. Вскоре он вернулся назад (ширинка его была расстегнута), намереваясь продолжить свой рассказ, но Лев Васильевич с Наташей встали и, извинившись, ушли (у них сеанс связи), а с ними заодно ушла и Наталья Ивановна. Мы с Игорем остались вдвоем.

— Ну, так я пойду, — неуверенно сказал гость.

— Ладно, — согласился я.

— Проводи меня, а, — жалобно попросил он. — Я заплутать боюсь, тем более — выпивши.

Я проводил его до выхода из Тулай-Киряки, указал дорогу и ориентиры (на которые у этого геодезиста было якобы чутье).

Когда я вернулся, Лев Васильевич с Наташей уже сидели в кают-компании. Они были грустны: ни с кем связаться так и не удалось — стойкое непрохождение радиоволн.

Только мы легли спать, только сомкнули глаза, как услышали радостный визг Фрама: с выселок вернулись Люся, Эдик и Валера. Фрам прыгает, визжит и скулит от восторга, обнимает Валеру передними лапами, а Люсю он просто облизал всю с ног до головы. Ребята принесли с собой мяса: двух гусей, двух уток и двух зайцев. Гуси уж ленные.

— Летать хоть и не могут, — застенчиво рассказывает Валера, — но бегают, как страусы... В сапогах их догнать трудно, пришлось разуваться да босиком бегать. Пока одному голову крутишь, другие уже по всей тундре разбежались кто куда. Была бы палка, палкой их там десятков пять набить можно, да где же в тундре палку найдешь?... Вот только двух и добыл.

Наташа, не говоря ни слова, достала здоровенный кусок угля (тот самый) и протянула его Эдику с вопросом:

— Ну, что скажешь?

Тот поскреб свою лысину, повздыхал, покряхтел и после детального расспроса, где и как нашли уголь (ответы давно уже придумали Наташа со Львом Васильевичем), в задумчивости сказал:

— Та-а-ак... Уголь отличный... умеренно мета-морфизованный... почти антрацит... Дайте подумать... Угу... Так... Да, пожалуй, на том склоне он может быть... Ну конечно, там он просто обязан быть!.. Как же это я, старый дурак, раньше не догадался?.. — и далее все увереннее и увереннее стал развивать теорию, из которой явственно следовало, что уголь в тех местах быть просто обязан. Всем нам, и особенно Наташе, огромных трудов стоило не рассмеяться, но мы сдержались.

Целый день мы с Наташей щипали уток и гусей, потрошили дичь, а Лев Васильевич, Наталья Ивановна, Эдик и Валера разбирали и описывали образцы, приводили в порядок записи, сушили снаряжение. Я приготовил огромную кастрюлю чахохбили, миску паштета, зайца нашпиговал чесноком и сушеными и консервированными фруктами (семья-то теперь вон какая, да еще к ночи либо завтра с утра будут гости).

В седьмом часу усталость свалила всех нас, и мы отправились спать, а Лев Васильевич с Наташей отправились на сеанс радиосвязи (в запасное время). Однако выспаться в этот день, как видно, нам было не суждено: минут через сорок после того, как мы сомкнули глаза, к нам в палатку сунул голову Лев Васильевич и радостно закричал:

— Вставайте! По нашей долине идет танк!

Мы выскочили из мешков, на ходу одеваясь. По нашей долине, прямо по самой Фрамке, полз, сыто урча, танк и тащил за собой палатку на санях, ту самую, с выцветшим флагом, лозунгом, трубой и окошком. Правда, на торцевой стороне гольцы теперь не висели, так что был хорошо виден герб РСФСР, заплывший, правда, рыбьим жиром. Валера бросился в нашу палатку за ракетницей и ракетами (зачем? салютовать?), а Эдик и Люся сломя голову кинулись не разбирая дороги навстречу вездеходу. Они почему-то решили, что к нам едет другой отряд из их лаборатории, который работает как раз вот на таком вездеходе и живет в такой же вот палатке на санном ходу. Но ведь тот отряд работает в районе мыса Челюскин (отсюда по прямой километров пятьсот, не меньше), как он мог попасть сюда, да и зачем? Но ведь не могли наши ребята предположить, что здесь, где человек был лет десять — двадцать назад, а до той поры, скорее всего, вообще не был никогда, можно просто так кого-то встретить, как на улице в городе. А в том отряде у Эдика работает друг, молчаливый латыш Гунар (художник по профессии, а в поле, как и я, рабочий, повар и добытчик), очень похожий к тому же (внешне, только внешне!) на Игоря. А тут еще Игорь встал во весь рост и издалека закричал: — Фрам!

Но вскоре все разъяснилось. Ах, как был расстроен, разочарован Эдик, а тут еще наш «угольный» розыгрыш, который тоже разъяснился. Настроение у парня упало совершенно, весь вечер он просидел как в воду опущенный, да и нам тоже было немного совестно. Да-а, шуточка-то вышла довольно жестокой.

Через час все мы уже сидели вокруг стола в нашей кают-компании. На столе, кроме уже упоминавшихся мною кушаний, стояли сижки, жаренные в пикантном кляре, свежий хлеб, лук, чеснок, ну и, разумеется, все тот же разведенный спирт, настоенный на разных травах и специях. Геодезисты оказались хорошими, простыми парнями, особенно всем нам понравился их молчаливый, улыбчивый начальник Володя. Василий Васильевич, которого так хаял Игорь, отнюдь не произвел на нас какого-то неблагоприятного впечатления. Напротив, это был серьезный, обстоятельный и хозяйственный мужик. Я таких в поле люблю и ценю. Все портил только Игорь (он, оказывается, у них в отряде полевой рабочий и в геодезии понимает не больше, чем я в геологии). Этот фрукт лез в каждый разговор, даже в специальный, где ничего понимать не мог, мешался у всех под ногами; хватал два слова из фразы каждого собеседника, по своему усмотрению достраивал ее, получая, как правило, полную нелепицу, шутил, каламбурил (и все невпопад) — словом, извел всех нас до последней степени.

— Давно вы с ним в поле? — спросил Эдик у Володи.

— С двадцать девятого апреля.

— Тяжело же вам пришлось, — вздохнул Эдик. Володя грустно улыбнулся в ответ.

В двенадцатом часу ночи Игорь вдруг пожелал сделать мне подарок. Он кинулся в свою палатку на санях и вскоре вернулся оттуда с отличной мясорубкой настоящего каслинского литья (я в разговоре посетовал, что у нас нет мясорубки). Но никакой подарок от этого человека, как видно, не мог принести нам радости: убегая из кают-компании, Игорь в спешке зацепил ногой и начисто разлил ведро с бражкой, которая выхаживалась у нас пятые сутки. Мы согревали и кутали ее, как младенца; по нашим расчетам в аккурат к завтрашнему дню она должна была бы созреть совершенно, и мы намеревались заняться самогоноварением. Разумеется, как люди вежливые и даже отчасти интеллигентные, мы сделали вид, что ничего страшного не произошло, что бражка эта — повседневные пустяки, мелочи, но в душе дружно помянули и самого Игоря, и его замечательную мясорубку самыми последними словами.

Вскоре после этого я удалился спать (у меня уже не было сил), хотя песни, рассказы, анекдоты и вообще застолье продолжалось у нас до самого утра. Я же боялся, что не сдержусь (тем более выпив) и наговорю Игорю каких-нибудь грубостей, а мне бы этого не хотелось — какой-никакой, а все-таки гость.

30 июля

С утра солнце и ветер. Встали рано — геодезисты привыкли так вставать: основная работа у них в утренние часы. Позавтракали обильными остатками вчерашнего ужина. Володя торопится в дорогу:

— Мы бы, ребята, вас и на охоту, и на рыбалку непременно свозили, но у нас масло на пределе. Бензину-то хватит, а вот из-за масла, я боюсь, нам даже вертолет вызывать придется. Не догоним мы наш танк до зимовочной базы. Работу мы свою уже кончили, за нами на базу вертолет первого числа должен прийти. Если у нас будет все нормально, мы бы могли кого-нибудь из вас с собой в Косистый взять. А что, будет там у вас свой толкач, чем плохо? Ведь ежели вертолетчиков там не шевелить, тут и до большого снега просидеть можно.

Перед отъездом состоялось взаимное вручение подарков. Мы дали геодезистам свежего хлеба, картошки, луку, чесноку, сухого молока и яичного порошка; они нам — крупных соленых гольцов, всевозможных специй и консервированных супов в пакетах. Кроме того, Игорь подарил мне «Аналитиков» Аристотеля. («Моя любимая, можно сказать, настольная книга», — сказал он при этом.) Из книги был вырван портрет великого мыслителя, который мы и видели на стенке над постелью санкт-петербургского интеллектуала.

Все наши геологи разбрелись по маршрутам, а я поехал с геодезистами на их танке с тем, чтобы снять сети и по возможности увезти все наше рыбацкое имущество (лодку, так и не пригодившуюся бочку, сети и т. п.) поближе к лагерю — через два-три дня за нами должен быть вертолет.

По выезде из Тулай-Киряки Володя отцепил палатку и на вездеходе довез меня до места нашей рыбалки, благо тут всего три километра (пять минут ходу на машине). Попались в сеть нам четыре сижка, пара крупных хариусов и какой-то сумасшедший гольчик граммов в триста весом. Погрузили на вездеход все наше имущество и увезли к долине Фрамки. Хариусов я подарил нашим новым знакомым и научил, как сделать из них согудай. Я пожал всем парням руки, пожелал им удачи. Володя записал мой новосибирский адрес и телефон и еще раз извинился, что не может подбросить меня со всеми нашими шмотками до дому. Но прежде чем вездеход геодезистов ушел на северо-восток, Игорь успел поделиться со мной своими планами на будущее (хотя я вовсе не просил его об этом):

— Сибирь я уже знаю прилично, и Восточную, и Западную, и Центральную. Еще год-два — и мне тут делать нечего. Буду перебираться на Дальний Восток.

Вечером я сварил большую кастрюлю вкусного (я так думаю) утиного супу. Но когда я уже собрался подавать ее на стол, под ногу мне подвернулась пустая бутылка; я споткнулся, задел кастрюлю, она соскочила с примуса, и весь суп (кипевший ключом) вылился через мою правую руку наземь. Очень больно и очень обидно. Руку я быстро смазал растительным маслом, но здоровенный волдырь тем не менее уже успел образоваться.

31 июля

Ветер, начавшийся еще вчера днем, теперь набрал полную силу и дует в дверные проемы наших палаток во всю мочь, гасит примуса и вообще создает массу неудобств. Это восточный ветер, самый неприятный для нас. Когда он дует, у Натальи Ивановны тут же начинает болеть голова, а у всех нас портиться настроение. Западный ветер дует с Карского моря, там потеплее, поменьше льда, поэтому западный ветер приносит нам обычно тяжелую сырость, дождь и туман. Южный ветер дует из Хатангской губы и тоже ничего хорошего нам с собою не несет. Одна наша отрада — юго-западный ветер (мы зовем его «норильским» ветром), с ним приходит к нам тепло и хорошее настроение. Но, к сожалению, этот ветер здесь — большая редкость.

Вечером слушали полярный выпуск «Последних известий». Самое интересное в нем — погода. Оказывается (небывалый факт за многие годы!), на полярных станциях в Стерлигово (на Западном побережье Таймыра, в устье реки Ленивой) и в Правде (имеется в виду остров имени газеты «Правда», бывший остров Каторжный) вчера было аж двадцать два градуса тепла.

— Про полярку эту, что на острове «Правды», — начал Лев Васильевич, — могу рассказать одну совершенно правдивую, хотя и фантастическую на первый взгляд историю. Было это в конце тридцатых годов. Как обычно, через Арктикснаб заказали себе полярники с Правды все, что им было нужно на целый год. Так сказать, от навигации до навигации. И в числе прочего патефон, к нему пятьдесят коробок иголок и двести пластинок. В те поры это было едва ли не единственной возможностью приобщиться хоть к какой-то культуре на полярной станции. Ну вот, приходит корабль, погода — как на заказ, подвижек льдов — никаких. Словом, все выгрузили (а далеко не всегда это успевали сделать), приняли по накладным, расписались, честь по чести. И в числе прочего: патефон, иголки и двадцать коробок пластинок. Корабль еще уйти не успел, как стали ребята уже патефон накручивать. Вскрыли коробки — и ахнули: Арктикснаб прислал им двести штук пластинок «Русская красавица»...

— «Ох, недаром славится русская красавица...» — пропела Люся.

— Да, — продолжал Лев Васильич, — сперва они глазам своим не поверили. Думали, может, этикетки на пластинках спутали. Прослушали все двести штук. Все оказалось верно — везде «Русская красавица»...

— А чего же здесь фантастического? — пожал плечами Валера. — Если бы они написали в заявке: «Двести штук разных пластинок», а так — снабженец по ведомости проверил, взял с полки двадцать коробок и не глядя отправил...

— Ну да, — хохотнул я, — снабженцы люди занятые, есть им время возиться!..

— А как вы узнали об этом? — спросила Наташа Льва Васильевича.

— Да полярники-то с Правды, как вернулись после зимовки, чуток выпили для храбрости и заявились в Арктикснаб. Узнали, кто отправил им эти пластинки с патефоном (это несложно было узнать по накладным), дождались конца рабочего дня. Прихватили они, значит, этого озабоченного снабженца, привязали его к стулу и, попеременно меняясь, заставили четыреста раз подряд прослушать пластинку «Русская красавица», после чего бедняга снабженец получил сильнейшее нервное потрясение...

— Потрясение от песенки? — усомнился Валера.

— А ты попробуй прослушать ее четыреста раз, а потом я посмотрю на тебя, — усмехнулся Эдик.

— А на Мааре-Сале, что на северо-западе Ямала, еще почище случай был, — вступила в разговор Наталья Ивановна. — Тоже, кажется, в конце тридцатых годов. С техникой тогда худо было, и заказали себе полярники лошадь. Ну, а к ней — все, что положено: сани, упряжь, запасные оглобли и сена с овсом на весь год. Корабль шел к ним из Архангельска, и тамошний ветеринарный надзор лошадь на полярку везти не разрешил (у них это дело строго поставлено), но зато все остальное (сани, сено, овес, упряжь и т. п.) погрузили до последней мелочи. И, естественно, привезли. Корабль на полярку приходит один раз в году, а в тот год как на грех была жуткая погода, страшнейшие подвижки льдов — и ничего толком выгрузить не успели: только горючее (это выгружают всегда в первую очередь), а также по несчастливой случайности весь «лошадиный» припас (сани, оглобли, сено, овес и т. п.) и больше ничего! Теперь представьте себе, сколько раз и какими словами поминали этот припас полярники и как жалели, что заказали себе этот чертов транспорт!..[13]

— Лев Васильич, — попросила Люся, — вы про Стерлигово расскажите... Помните, вы нам рассказывали, как в войну немецкая подводная лодка всплыла в устье Ленивой?..

— Нет, — махнул рукой Лев, — это совсем другой рассказ, героический. Не будем мешать кислое с пресным!..

1 августа

Вертолет у нас заказан на первое августа, то есть на сегодня. Он должен перебросить всех нас на озеро, а Льва Васильевича забрать от нас в Красноярск. Впрочем, пока что по рации с авиаотрядом связаться нам так и не удалось, а потому никаких иллюзий по этому поводу мы не питаем. Разве что придет вертолет к геодезистам и захватит с собой нашего начальника. Впрочем, поживем — увидим. Тем не менее на всякий случай Лев Васильевич собрался, раздал все свои теплые вещи ребятам. Я же пока что развесил вялиться подаренных нам гольцов, чтобы он смог захватить с собой хоть немного хорошей рыбы в Красноярск. Мы-то себе здесь наловим, на озере Таймыр.

Поскольку геодезисты подарили нам целый мешок угля, в кают-компании теперь есть смысл поставить печку, что мы сообща и сделали. Правда, вначале возникли небольшие разногласия по этому вопросу. Эдик предложил с печкой повременить, подождать до более холодных времен, а еще лучше — устроить большую баню. Относительно бани ни у кого возражений не было, а вот по поводу более поздних времен возникли дебаты.

— Да, может, нас уже завтра вертолет заберет отсюда, так что мы и баню устроить не успеем, — горячился Лев Васильевич. — А на берегу большого озера вы всегда плавника наловите, да и полярка будет там у вас под боком, каких-нибудь двадцать — тридцать километров, а у полярников и печи и баня — все есть, притом в наилучшем виде!..

— Насчет вертолета ты не очень-то обольщайся, — возразила Наталья Ивановна, по обыкновению затянувшись «беломориной», — они про нас небось уже давным-давно забыли и, пока мы их радиограммами тревожить не станем, не вспомнят. Однако дней через пять-шесть, как максимум, я полагаю, нас все-таки заберут отсюда, а за это время холодней, я думаю, не станет. На пять дней и на одну хорошую баню угля нам тут хватит.

После чего вопрос был прояснен совершенно.

Вечером Наташа и Лев Васильевич связались с радиостанцией полярной станции на мысе Челюскин, и Наташа передала радиограмму (ключом, то есть морзянкой!) аж из девяносто двух слов. И она, и челюскинский радист, оба измучались отчаянно. Лихой челюскинский радист так сыпал морзянкой, что старательная, но неопытная Наташа, несмотря на помощь Льва Васильевича, никак за этим орлом не успевала. Сама же Наташа работала ключом медленно и неуверенно, а потому радист буквы «б» и «ь» каждую принимал за две других, и у него, естественно, получалась полная ахинея. Однако человеческое упорство побеждает все, и наша радиограмма в авиаотряд, где мы напоминали о переброске и о том, что наш рейс заказан на первое августа (то есть на сегодня), была передана. Кроме того, мы попросили челюскинского радиста передать несколько коротких радиограмм институтскому начальству (служебных) и нашим близким (поцелуйных). И для нас, оказывается, были две радиограммы: одна служебная (матерная, как говорят радисты) — почему молчим?! — и другая поцелуйная — из отряда, что работает в районе мыса Челюскин (того самого, что Эдик и Люся ожидали увидеть у нас на Тулай-Киряке), о том, что у них там все хорошо, чего они и нам желают.

А вечером, после ужина, Лев Васильевич рассказал нам обещанную историю про полярную станцию Стерлигово. Вот она (я пересказываю ее своими словами).

Сейчас стоит в Стерлигово новая полярная станция, а от старой один лишь поросший мхом фундамент остался. В устье Ленивой полярная станция с незапамятных времен стояла, и был там богатейший материал по гидрометеоданным за многие годы. И вот в октябре сорок второго года, проломив лед, в устье Ленивой всплыла немецкая подводная лодка. Причем был на ней кто-то из наших полярников. Сам ли он как-то попал на службу к немцам, заставили ли его, неизвестно, да и не важно это в нашем рассказе. Стерлиговские полярники лодку не увидели, нашего полярника (который был с немцами) хорошо знали в лицо, а потому захвачены были врасплох и без единого выстрела. У немцев было две цели: увезти богатый метеоматериал, накопленный за многие годы, и вызвать самолет, ведомый Мазуруком, Черевичным или Шевелевым, с тем чтобы захватить и самолет, и полярного аса. Они усадили стерлиговского радиста за ключ (почерки всех радистов по всей Арктике конечно же были хорошо известны) и, наставив на него пистолет, заставили беспрерывно сыпать ключом, что на станции случилось ЧП, нужен срочно самолет, но, поскольку погода преотвратная, самолет должен вести кто-нибудь из полярных суперасов. А тем временем на собачьей упряжке немцы начали вывозить на лодку станционный метеоархив. Цены этому архиву не было: Арктика, как известно, кухня погоды, и погода на Севере очень интересовала немцев (не говоря уже о том, что все в воздушном и водном океанах взаимосвязано). Возить книги с материалами заставили нашего полярника, молоденького метеоролога, недавнего выпускника Ленинградского полярного техникума. В первом рейсе его сопровождал немец с автоматом, но потом немцы решили, что это нерентабельно. Тогда они разули нашего парня (на улице мороз двадцать пять градусов, босиком куда побежишь?!), и он стал работать в одиночку. Лишь на крыльце станции сидел автоматчик и, естественно, на другом конце пути, возле лодки, другой. А вот с захватом нашего самолета у немцев никаких продвижений не получалось: накладка шла на накладку. Сперва там, на базе, очень встревожились и стали требовать подробностей относительно того, что за ЧП произошло; наш радист начал путаться (я полагаю, нарочно), и на базе заподозрили неладное. Потом как на грех (для немцев, не для нас!) ни одного свободного самолета под рукой не нашлось. Потом оказалось, что по разным причинам никто из полярных суперасов лететь не мог. А наш парень-метеоролог, проехав с грузом на собаках полпути, вдруг резко повернул в сторону и, нахлестывая псов, что есть мочи дунул по берегу и вскоре скрылся в ночи. (Следует заметить, что уже начинала спускаться полярная ночь.) Немцы выбежали, стали стрелять из автоматов, но внезапность сделала свое дело, и наш метеоролог скрылся. Немцы в сердцах застрелили старика дизелиста, но вскоре успокоились, решив, что метеоролог через час, много через два замерзнет, и стали возить на лодку материалы на санках, куда впрягли начальника станции и второго метеоролога (другой упряжки на станции не было). А что же босоногий смельчак, на что он рассчитывал? Он что есть мочи в полной темноте гнал упряжку на соседнюю полярку, на мыс Вильда (в бухту Эклипс). К счастью, по арктическим масштабам та полярка была рядом, километрах в 70. Он попеременно то что есть мочи бежал рядом с собаками, держась одной рукой за сани (выпустить их из рук значило умереть), то прыгал в них и остервенело растирал ноги руками... Как без единого ориентира (зимой же кругом снег — все бело!), в темноте он нашел туда путь — не знаю. Но факт остается фактом: нашел! И прежде чем впасть в беспамятство, рассказал обстановку. Радист тут же сел за ключ, и уже через несколько минут самолет поднялся в воздух и взял курс на Стерлигово. Но это был не тот самолет, которого ждали немцы, это был штурмовик, и на его борту было все, что необходимо для встречи с немецкой подводной лодкой. Впрочем, немцы ждать этой встречи не стали. Они забрали нужные им материалы, пленили всех остальных полярников (особенно важен им был радист!), сожгли саму полярную станцию и были таковы. А наш беглец остался жив, здоров и почти невредим. Ему ампутировали лишь три пальца на ногах, причем сделали это сами полярники кухонным ножом. За этот геройский поступок наградили его орденом. Он и поныне работает на одной из полярных станций и, по слухам, даже там, куда лежит наш путь: на озерной метеостанции Бухта Ожидания. Что же, будем предвкушать встречу и роскошные воспоминания[14].

2 августа

Нынче — День большой бани. Погода — самая подходящая: ветерок и полное солнце (дамы конечно же баню решили совместить с постирушкой). В палатку, которую мы давно уже нарекли «баней» и которая прежде стояла пустой и никчемной, поставили железную печечку; туда же вкатили большую деревянную бочку (пригодилась-таки она нам!); на пол, то есть на галечную косу, бросили две крышки от вьючных ящиков, чтобы не стоять голыми ногами прямо на тундре; а рядом с банной палаткой стык-встык поставили «мужскую» палатку — в ней будет раздевальня и предбанник. Печку всю обложили камнями (геологи специально выбирали такие булыжники, что от жара не будут трескаться). Раскаленные камни будем бросать в бочку и тем самым греть воду, потом по мере остывания камни будем вытаскивать и снова класть на печку (печку, разумеется, придется топить непрерывно).

Первыми в баню пошли Люся с Натальей Ивановной. И тут же выяснилось, что наша технология никуда не годится. Оказалось, что на железной печке невозможно раскалить камни до такого жару, чтобы согреть потом воду в бочке, потому что когда один бок камня греется, другой — стынет, и, после того как «раскаленные» таким образом булыжники мы побросали в бочку, вода там только чуть-чуть согрелась. Так что вскорости Люся, обмотав «библейские места» полотенцами, явилась в кают-компанию и потребовала, чтобы мы ставили на примуса в ведрах кипятиться воду. Затем оказалось, что ходить в баню по двое тоже невозможно: во-первых, таз у нас всего один, так что пока один моется, второй прыгает возле печки; во-вторых, вдвоем возле печки поместиться трудно — одному тепло, другому холодно.

Потом в баню пошла Наташа, и я принес ей туда два ведра кипятка. Наташа вымылась и постирала довольно быстро и, главное, «уложилась» в горячую воду.

Следом в баню пошел я. К этому времени печечка прогорела совершенно. Пришлось мне сперва выгребать золу, заново набивать печь углем и разжигать его. За это время «баня» конечно же выстудилась, и было там ненамного теплей, чем в тундре. А в довершение несчастья я взял с собой только одно ведро кипятку. Эдик, правда, пообещал вскорости принести мне еще два (они уже стояли на примусах). Поскольку было холодно, свое ведро кипятка я истратил довольно быстро. Жду-жду новой порции, а ее все нет и нет. Холод собачий; чтобы хоть чуточку согреться, прыгаю возле печки с одной крышки на другую. Вот ведь дурацкое положение: одеваться и идти за водой неохота (тем более что я наполовину в мыле), высовываюсь из палатки по пояс, кричу, никто не слышит: банная палатка стоит далековато, да и Фрамка шумит. Наконец минут через двадцать обо мне все-таки вспомнили, и Эдик принес два ведра кипятка. Оказалось, что, пока я мылся, наши устроили возле кают-компании, на солнышке, за ветром, парикмахерскую: стригли прически, усы, бороды, а про меня попросту забыли.

Там, где прежде стояла наша «мужская» палатка, теперь просто тундра, на которой валяются оленьи шкуры мехом вверх (те самые, с помоек Косистого), на них наши спальные мешки, рядом наши рюкзаки и личные вещи. Вот ведь какая удивительная вещь: натянул над тундрой кусок тряпки (брезента) — и это уже дом со своим элементарным каким-то уютом, словом, человеческое жилье, так сказать, организованное пространство; снял тряпку — тундра, и больше ничего.

3 августа

Сегодня я буду печь хлеб, а Лев Васильевич будет весь этот процесс (начиная с того момента, как я мылом и щеткой мою руки — тесто-то я мешу руками, — и кончая тем моментом, когда хлеб уже подан на стол и все мы, умытые и причесанные, сидим вокруг, а Лев, как отец большой крестьянской семьи, режет и раздает ломти) снимать кинокамерой. Придумано уже и название фильма: «Хлеб тундры». Кроме чисто художественных целей, наш начальник преследует и одну чисто практическую цель: создать некий документ, на основании которого наглядно показать бухгалтерии, зачем мы приобрели для поля чудо-печки (бухгалтеры оплачивать их категорически отказались, поскольку не могли представить себе никакого применения этим столь необходимым здесь устройствам). Хлеб вышел на славу, чего, к сожалению, никак нельзя сказать о фильме. Фильм вышел бледным, невыразительным, малохудожественным. Что-либо разобрать на пленке можно было с большим трудом.

Весь день ходим и слушаем: не летит ли вертолет. Раз двадцать за день выскакивали из палаток, принимая за вертолет то шум ручья, то вой ветра в распадке.

Вечером пили компот со свежим хлебом, а Лев Васильевич, по обыкновению, рассказывал. Поскольку ждем мы вертолета и все наши мысли лишь об этом, разговор шел о летчиках и авиации. (И снова в который раз напоминаю, что пишу я со слов Льва Васильевича, ничего не приукрашивая и не исправляя, так как рассказывал он; а потому прошу читателя относиться к моим запискам не как к документу, а как к занимательному рассказу, где главное — портрет самого рассказчика.)

— Сколько уж рассказывал я вам о таймырских летчиках, — издалека начал он, — а говорить могу еще и еще. Вечер, сутки, неделю, месяц... Конечно, великий Ляхов, безотказный Саня Пытченко... А из достопримечательных людей: Тревич, единственный полярный летчик-еврей на весь Север (кстати, в войну личный пилот маршала Жукова), и чукча Тымлятыгин. Тревич, бывало, говорил про себя: «Да я один здесь на Севере всю нашу нацию реабилитирую!» И верно, храбрости он был отчаянной. Но ведь в конечном счете списали его из авиации за пьянку, не посмотрели на заслуги. Я, между прочим, как раз в Торее был, на таймырской базе НИИГАА, когда он по пьянке вертолет разгрохал... Тымлятыгин, единственный, насколько я знаю, чукча-пилот на весь Север, летал на стареньком «По-2», причем управлял им, как собачьей упряжкой. Летал Тымлятыгин на малюсенькой высоте, метров десять — двадцать, и путь определял не по приборам (он их презирал, возможно, потому, что не разбирался в них), а по застругам льда и снега...

— А как Тревич в Торее вертолет разбил, расскажите, — попросил Валера.

— А дело было так, — охотно откликнулся Лев Васильевич, — аэродром от столовой и кают-компании отделялся нешироким заболоченным проливом, через который ходил катер. Тревич, конечно, катера ждать не любил и всегда в столовую летал на своем вертолете, тем более что полету-то там было всего три минуты: взлететь да сесть. Обычно к нему на вертолет цеплялось человек по двадцать народу (кому охота связываться с тихоходным катером?!). Вертолет был «Ми-2», маленький, тихоходный, трехместный. Ну, вот однажды Тревич в таком перелете по пьянке и посадил его на хвост. В шифровке, которую послали в штаб полярной авиации, было сказано: «Тревич, возвращаясь с гулянки, разбил гармонь. Высылайте комиссию». В те времена о катастрофах в Арктике запрещалось сообщать открытым текстом. Но тут-то хоть жертв не было, а вот в другой катастрофе, там же, в Торее, погибли все пассажиры вместе с экипажем. «Ан-2», ведомый знаменитым полярным асом Томилиным, кстати Героем Советского Союза (он получил это звание на войне), врезался в скалу возле самого поселка и взорвался. Причем, что обидно, была это у Томилина первая, единственная авария!.. Не то что у того же Черевичного!..

— Кстати, — вмешался в разговор я, — вы же сами в числе суперасов называли именно его, Черевичного, да еще Мазурука, Шевелева...

— Ну, про Шевелева я молчу, — развел руками Лев Васильевич, — это человек вне моих рассуждений и тем более критики. То же и про Мазурука скажу — недаром его еще с тех времен, с конца тридцатых годов, «профессором» звали — мало того, что это был летчик милостью Божией, так еще и интеллигент высшей пробы, у него такая библиотека была... — Лев махнул рукой. — А вот Черевичный — это совсем другое дело. Про Черевичного я отдельно скажу... И хотя все они — и Черевичный, и Мазурук, и Шевелев — носили в войну генеральские звания, но, по моему горячему убеждению, были это совсем разные летчики, да и люди совсем разные. Про Черевичного по всей Арктике гремела такая частушка:

Вылетает Черевичный — Открывайте дом публичный, Запасайте запчастя: Фюзеляжи, плоскостя.

Тут констатируется ставшая притчей во языцех слабость прославленного героя к дамскому полу и намекается на то, что здесь, на Севере, Черевичный угробил множество самолетов. Кстати, неподалеку от Косистого валяется самолет с обломанными крыльями, «мессершмитт», разбитый в аккурат Черевичным...

— Да, — подтвердил Валера, — мы видели, когда на охоту ходили. Лежит...

— Причем был этот ас, — продолжал Лев, воодушевленный поддержкой, — фантастически везучим. Ни в одной из его многочисленных катастроф никто серьезно ни разу не пострадал: ни он сам, ни экипаж, ни пассажиры...

— А вдруг это мастерство особого рода, — глубокомысленно заметила Наталья Ивановна, — никакая не везучесть, а просто талант, мастерство, а?..

— Если это талант, — пожал плечами Лев Васильевич, — то очень странного свойства... Кстати, вторая половина той частушки, что я вам пропел, исполняется в фильме «При исполнении служебных обязанностей» (без упоминания фамилии Черевичного, разумеется). Хороший фильм, правильный, об Арктике, о полярной авиации... И снимался он здесь, на Таймыре. Помню цитату из этого фильма: «После того как в самолете появился туалет, из полярной авиации исчезла всякая романтика».

4 августа

Наши геологи решились сегодня пойти в недальний маршрут, но с полдороги вернулись, услышав шум летательного аппарата. Но, как вскоре выяснилось, напрасно: небо над Тулай-Кирякой, пыхтя, пересекал какой-то трудяга «Ан-2», должно быть, шел он с Челюскина на Косистый либо на Хатангу.

Опять похолодало, и мы вновь затопили печечку. Сегодняшний вечер Лев Васильевич посвятил рассказам о Торее, таймырской базе НИИГАА, где он бывал множество раз.

— Сейчас никакой базы там нет, просто брошеный поселок. А прежде это место было одним из самых людных и оживленных по всему Таймыру. Причем надо сказать, что было оно крайне невезучим. Про томилинскую катастрофу я уже вчера рассказывал, про «гармонь», которую разгрохал, возвращаясь с гулянки, Тревич, тоже... Неподалеку утонул там в заливе кладовщик Губинский, провалившись в полынью с собачьей упряжкой. Его нарты (они были ярко-голубого цвета) впоследствии с самолета обнаружили. Нашли в той же полынье и всех замерзших собак, и самого Губинского. Причем вожак этой упряжки, знаменитый на весь Таймыр пес Яшка, зубами сам снял с себя постромки, они уже держались только на концах задних лап. Но, видно, истратил он на это столько сил, что ни на что более их не осталось. И пожар там был, и приключения всяческие, и множество всяких историй, в том числе и трагических и комических. Одна такая история увековечена в докладной записке, которую подал начальник базы на имя директора института. Я несколько раз читал ее, запомнил почти дословно и, рискуя погрешить лишь самыми незначительными стилистическими деталями, приведу вам. Итак, вот она:

Директору Научно-исследовательского

института геологии

Арктики и Антарктики

ДОКЛАДНАЯ ЗАПИСКА

Довожу до Вашего сведения следующий прискорбный инцидент, случившийся на вверенной мне таймырской базе НИИГАА. В разгар полевого сезона, когда все отряды были на работе в поле, на базе оставались завхоз тов. Ларионов, кладовщик Губинский, радист Антонов, каюр Колотов и повариха («Фамилию запамятовал, — развел руками рассказчик, — помню только, что все звали ее мамой Лизой».) Из-за каковой мамы Лизы и произошел данный инцидент. Несмотря на почтенный возраст поварихи (а было ей уже за пятьдесят), завхоз тов. Ларионов имел на нее виды, потому что мама Лиза (впредь буду именовать ее именно так) неоднократно говорила, что «мужик менее ста килограммов весом для нее — не мужик, она его просто не чувствует». Тов. Ларионов, будучи мужчиной тучной комплекции и имея огромный живот, решил, что ему тем самым сделан прозрачный намек.

Как человек обстоятельный, он дождался, когда последний отряд убыл в поле, улетел в Хатангу (заказав для этой цели спецрейс) и привез оттуда два ящика облепиховой настойки крепостью двадцать четыре градуса, якобы для нужд базы. Настойку эту тов. Ларионов сдал на склад, а кладовщик Губинский ее принял и оприходовал, согласно существующих правил. Вечером этого же дня тов. Ларионов взял со склада в личный забор две бутылки вышеупомянутой настойки и пригласил для совместного распития настойки маму Лизу. К неописуемому изумлению тов. Ларионова, мама Лиза от этой чести отказалась, и тогда тов. Ларионов вынужден был пригласить весь наличный состав базы (кладовщика Губинского, каюра Колотова и радиста Антонова), поскольку пить в одиночку он не любил. За выпивкой тов. Ларионов обрисовал подчиненным ситуацию, надеясь вызвать сочувствие. Двух бутылок конечно же оказалось мало, и тогда кладовщик Губинский принес еще четыре бутылки, а потом — еще четыре. Когда все было выпито, обнаружилось, что среди сотрудников базы за столом нет каюра Колотова. Каюр Колотов, хотя и не имел такого веса, как тов. Ларионов, был тем не менее крупным и здоровенным мужчиной, поэтому у всей компании возникли нехорошие подозрения. Чтобы развеять их, компания встала из-за стола и пошла в комнату к поварихе, и тут все убедились, что дверь в свою комнату мама Лиза заперла изнутри, чего прежде не делала никогда. А рядом в коридоре вызывающе стояли сапоги каюра Колотова. Радист Антонов, который, как выяснилось впоследствии, тоже имел виды на маму Лизу (хотя все время и отрицал это), прошел на кухню, залез на стол, через большую щель заглянул к маме Лизе в комнату и убедился в самых худших своих опасениях, о чем и сообщил остальным членам компании, то есть тов. Ларионову и кладовщику Губинскому. Радист Антонов и кладовщик Губинский (который, возможно, тоже имел виды на маму Лизу) с одного удара выломали дверь в комнату поварихи. Что, впрочем, сделать было несложно, поскольку и дверь, и весь дом находятся в ветхом состоянии (о чем я неоднократно доводил до Вашего сведения). Однако каюр Колотов и повариха мама Лиза занятий своих не прервали, что очень расстроило завхоза тов. Ларионова. Он вошел в комнату поварихи и гневно осудил как ее саму (повариху), так и каюра Колотова. После этого каюр Колотов встал, оделся, обложил завхоза непечатными словами, но бить не стал. Относительно же всех других он высказался более категорично, сказав, что сейчас начнет им «всем по порядку харю чистить».

Но угроз в исполнение не привел, и все разошлись по своим комнатам, а инцидент, казалось бы, затух сам собой. Однако радист Антонов вовсе не успокоился, а, напротив, решил отомстить каюру Колотову. Он пришел в радиорубку, взял пистолет системы «Наган» (положенный ему по инструкции), зарядил его и вышел на улицу. Но решил он убить вовсе не каюра Колотова (невменяемо пьяный, кое-что он все-таки соображал), а знаменитого на весь Таймыр вожака колотовской упряжки Яшку. «Мною двигала не личная месть, — объяснил он мне впоследствии при личном разбирательстве, — а чувство глубокой обиды за моего непосредственного начальника тов. Ларионова». Радист Антонов, как уже указывалось, был пьян, стрелять из пистолета толком не умел и потому, выпустив всю обойму, ни в одну из собак (к счастью!) так и не попал, хотя собаки были заперты в довольно тесном собачьем загоне (котухе). Услышав выстрелы, каюр Колотов выскочил во двор, сразу все понял, распахнул дверцы котуха и сказал своим собакам, указывая на радиста Антонова: «Взять его, гада!» Радист Антонов бросил пистолет и побежал. Собаки догнали его, повалили на снег и стали рвать вначале ватные штаны радиста Антонова, а затем его ягодицы. На шум прибежала повариха мама Лиза (уже одевшаяся к этому времени) и голыми руками расшвыряла озверевших псов. После чего каюр Колотов, видимо остыв, загнал собак обратно в котух. В связи с вышеизложенным прошу принять следующие неотложные меры:

а) составить комиссию из представителей администрации и профкома, направив ее на таймырскую базу в поселок Торея для детального расследования причин и наказания виновных;

б) завхоза базы тов. Ларионова от его обязанностей освободить с безвыездным содержанием на базе до приезда комиссии и принятия решения по его вопросу;

в) произвести финансовый начет на завхоза базы тов. Ларионова в связи с использованием им служебного положения для своих личных целей (покупка ящика облепиховой настойки);

г) прислать на базу нового радиста, поскольку радист Антонов более радистом быть не может, так как не может ни сидеть, ни стоять, а выходить в эфир, лежа на животе, невозможно.

Ну, а дальше все как положено: должность начальника объединенного отряда, звания, регалии, подпись, дата.

— А взамен этого недотепы Антонова, — закончил свой рассказ Лев Васильевич, — прислали в Торею молодого и тогда еще совсем неопытного радиста Кирилла Головенка, который через непродолжительное время стал одним из самых замечательных таймырских радистов... К сожалению, он погиб несколько лет спустя на какой-то подмосковной станции загадочной смертью. Но об этом опять же отдельный рассказ.

5 августа

Выйдя утром из своей палатки (встал я, по обыкновению, первым), я споткнулся о две здоровенных плиты песчаника, что лежали у самого входа. На первой плите краской было начертано: «С днем рождения, Женя!» — на другой: «Живи, Евгений, наш добрый гений!» В кают-компании (а также столовой и кухне по совместительству) на столе красовался великолепный торт, испеченный в нашей чудо-печке; на торте кремом были написаны цифры XXXV (а мне нынче в аккурат тридцать пять и исполнилось); внутри торта стояла бутылка армянского коньяка (удивительно, но внутренний диаметр чудо-печки в точности совпадает с диаметром поллитровой бутылки); все в кухонной палатке убрано тундровыми цветами. Кроме того, на столе большой лист бумаги с бесхитростным кроссвордом, разгадав который, можно было прочесть фразу: «Женя — добрый человек, хороший друг и товарищ».

За утренним кофе выяснилось, что торт не один, что их четыре штуки. То-то вчера вечером меня все гнали спать, боялись, что не успеют за ночь, и вместе с тем хотели, чтобы было много приятных сюрпризов для меня.

К праздничному обеду я изжарил зайца в чесночном соусе, приготовил согудай из последнего хариуса (специально припасенного для этой цели), нарезал малосольного, истекающего янтарным жиром гольца. День рождения прошел хоть и скромно, но в очень теплой обстановке.

А вот сеанс радиосвязи не состоялся ни утром, ни вечером — вновь стойкое непрохождение радиоволн.

6 августа

А вертолета все нет. Не было его и сегодня.

День прошел в ленивых хозяйственных хлопотах. Ужасно противная ситуация: далеко от лагеря не уйдешь, сидишь как пришитый и ждешь у моря погоды.

К вечеру наши мужики, ошалевшие от безделья, взбунтовались и решили отправиться на охоту: Эдик — вглубь Тулай-Киряки за гусями на мелкие озера; Валера — в окрестности лагеря, надеясь добыть зайцев. Эдик по карте прочертил путь, которым пойдет, чтобы мы могли подобрать его с вертолета (если вертолет придет, конечно).

Первым во втором часу ночи вернулся Валера. Ни одного живого зайца он даже и не видел, зато видел целых трех, недоеденных волками. Вообще волков тут, видимо, множество, потому-то, наверное, на Тулай-Киряке так мало дичи (по сравнению с равнинной тундрой), да и там та, что есть, очень пуглива.

Опять сильно похолодало, и пошел снег. Лежа в мешках, решаем с Львом Васильевичем, что, ежели вертолет не придет за нами еще неделю, провозгласим независимую республику «Тулай-Киряка-Тас» со столицей в поселке Фрам и пошлем радиограмму в Организацию Объединенных Наций об отделении от Красноярского края и вообще от всех на свете. Дожидаясь Эдика, до самого утра делили министерские портфели и на этой почве едва не рассорились. А Эдик так и не пришел.

Оказалось, что слово «Тулай» в переводе с нганасанского означает «гриб». Какие, скажите на милость, грибы тут могут расти, ежели вот сегодня, шестого августа, все в снегу?!

7 августа

И опять нынче не было вертолета.

Эдик вернулся в шестом часу утра с богатой добычей: принес пять гусей, пять гусят (гусята уже большие, побольше куропаток) и одного жирного селезня.

— Этот мерзавец, — Эдик ласково потрепал по загривку дрожащего от холода Фрама, — конечно же увязался со мной на охоту. Уж как только я не гнал его от себя: и камнями и криком — все бесполезно. Бежит в стороне, метрах в пятидесяти, морду отвернул, дескать, гуляю сам по себе и никто мне не указ! Ну а с ним что зайца искать, что оленя — дохлый номер. Только на озерах от него польза, ну а поскольку я туда и иду, ладно, думаю, пусть бежит. Тем более, что озера хоть и мелкие, а в сапогах все равно в воду не залезешь, так что мне или раздеваться (а погода сами видели какая!), или его посылать. Ведь я только одного гуся сам вытащил, всех остальных — он: двенадцать раз в воду лазил. Вот каков молодец! А назад идти стали, у нас прямо из-под носу: фр-р-р — две куропатки. Ну, я за одной кинулся, он — за другой. Да только без толку: и я свою упустил, и он свою. Но из-за этих чертовых куропаток потеряли мы друг друга из виду. Кричал я ему, свистел, стрелял в воздух — все бесполезно, не слышит. Потом вдруг издалека еле-еле тявкнул он пару раз да как вдруг заорет! Ну все, думаю, кранты нашему приятелю, волку на зуб попался. Бросил я все: рюкзак, телогрейку, добычу, нож — за голенище, пулю — в ствол — и ходу! А он все воет, да так страшно, что я ходу поддаю да поддаю, хоть, казалось, и так из последних сил бегу. Прибегаю, смотрю: нет, жив-здоров, никаких волков нет, просто этот шалопай след потерял и решил, наверное, что осужден остаться теперь тут навсегда в одиночестве. Увидел он меня, кинулся на грудь, визжит, облизал всего и уж потом всю дорогу дальше чем на пять метров от меня не отбегал. Пришли мы домой, вы еще спали, а я всю кашу с маслом, что мне была оставлена, ему отдал. Сам выпил кружку браги — и на боковую. А вы как думали, было бы мясо, я бы ему и все мясо отдал.

После этого рассказа Фраму была объявлена безусловная благодарность, я же со своей стороны пообещал сварить ему наваристый персональный суп из гусиных лап и голов (все равно мы их выбрасываем).

На улице зверский холод, а у нас субботник по обработке птиц. Все, кроме меня, щиплют добычу. Я же опаливаю тушки на примусе и затем потрошу их и промываю в воде Фрамки. Наша речушка превратилась в крошечный ручеек, весело бегущий по галечнику. По берегам ручейка сейчас выросли ледяные забереги, по воде плывет игольчатое «сало», которое до крови режет мне руки. Холодно и больно.

На ужин я жарил гусят-табака[15], а к ним приготовил чесночный соус. Перед сном все, кроме нас с Люсей, грели на примусах камни, с тем чтобы потом запихать их в свои спальные мешки. У Льва Васильевича разыгрался его радикулит; Валера ужасно кашляет; Эдик жалуется на свои помороженные в прошлых «полярных полях» ноги; у Наташи сильно болит левое легкое; а Наталья Ивановна просто вот уже которую ночь не может согреться в своем спальном мешке (напомню, волчьем!). Словом, не отряд, а лазарет.

Впрочем, все бы это было не так страшно, но у нас катастрофически подходит к концу керосин, а угля осталось не более килограмма.

8 августа

И опять нынче не было вертолета (сколько раз я буду еще начинать свою дневниковую запись с этой фразы?!).

Погода — хуже не придумать: то дождь, то снег. Причем не дождь со снегом, как это бывает у нас по осени, а именно то дождь, то снег, каждые полчаса попеременно — такой вот метеорологический рулет. И поскольку на земле сейчас много холодней, чем в воздухе, дождевые капли, подлетая к ней, замерзают, и эта ледяная крупа больно сечет по лицу, по рукам, по палатке, превращая ее в мелкое сито.

После обеда у нас в отряде состоялся небольшой совет, на котором мы решили, что, если вертолета не будет и завтра, то есть девятого августа, на озеро Таймыр, на полярную станцию «Бухта Ожидания», я уже не полечу, а вместе со Львом Васильевичем отправлюсь в Косистый, а оттуда в Хатангу (у меня же время лимитировано отпуском). Вместе с нами улетит и Наташа: там, на озере, ребята будут базироваться на полярной станции, и милая дилетантка Наташа с ее допотопной рацией им будет не нужна.

Сегодня вторник, день радиосвязи, но в который уже раз ни утром, ни вечером ни с кем связаться не удалось: опять оно, проклятое непрохождение радиоволн. Так что тревожную телеграмму: «Вертолет безуспешно ждем с тридцатого. Положение отряда тяжелое» — передать так и не удалось.

На ужин я приготовил паштет (да-да, тот самый «страсбургский пирог нетленный») из гусиной печенки.

К вечеру поднялся ветерок (милый, желанный, юго-западный, норильский), тучи стало разносить, потеплело, выглянуло солнышко. И сразу же стало тепло (в сравнении с утром, разумеется). Снег начал стремительно таять, скалы и осыпи высыхать, а пары воды возле земли, конденсируясь, превращаться в плотный и белый, как вата, туман. И вот уже толстое ватное одеяло поползло в нашу долину изо всех ущелий и распадков, стекая вниз по осыпям, клочьями полетело со скал, так что вскорости нам ничего не стало видно в десяти шагах.

Тем не менее Валера успел заметить на ближней осыпи движущийся белый комок — это заяц! Схватив мелкашку, наш охотник, пригнувшись, побежал вверх по склону. Фрам, разумеется, бросился за ним, но я вовремя успел перехватить его и посадить на поводок. Ах, как рвался он с привязи, как скулил, услышав Балерины выстрелы!.. Но спускать его с поводка было никак нельзя: во-первых, он тут же распугал бы всю дичь в округе, во-вторых же, в таком плотном тумане Валера вполне мог застрелить и его самого.

Вскорости, впрочем, Валера вернулся ни с чем, как и следовало ожидать: туман так густ, что толком не видно даже мушки, где уж тут попасть в зайца! Фрам сразу же был спущен мною с поводка — он тотчас растворился в тумане. Кто знает, может, в этаком-то молоке ему и удастся подкрасться к какому-нибудь беспечному зайцу. Хотя для такого охотничьего подвига Фрам, пожалуй, еще глуп.

За последнее время вокруг нашего лагеря и в нем самом появилось множество полярных воробьев — пуночек. Нас они не боятся совершенно (их враги — полярные совы и канюки, то есть птицы, а все, что не может летать, им неопасно), а потому ведут себя эти милые птахи весьма беспечно: садятся на растяжки палаток, воруют со стола у нас крошки, а один нахальный птенец, едва выучившийся летать, уселся на ствол винтовки, прислоненной к стенке одной из палаток, что Валера тотчас зафиксировал на фотопленку (отличный вышел снимок, даже несмотря на туман!).

— А почему, скажите, все-таки здесь так много зайцев? — спрашивает Наташа. — И чем, интересно, они питаются тут зимой?..

— А зима здесь десять месяцев в году, — уточнил Эдик.

— В обычных-то местах обитания, — продолжала Наташа свои расспросы, — зайцы у осины или там у ивы кору зимой гложут, а здесь?

— И морозы, — добавил Эдик, — и пурги порядочные. Бывает, ветер тут так снег утрамбует, прямо асфальт получается.

— Словом, не Гагры, — вздохнула Люся.

— Ну, должно быть, на осыпях да на крутых откосах, где снег не держится, грызут они мхи и лишайники, сухую травку между камнями находят, — фантазирую я. — Правда, с этого не разжиреешь...

— Зато зимой тут благодать другая, — вмешался Лев Васильевич. — Волков нет. Одними зайцами волкам нипочем не прокормиться, основная пища этих санитаров — олени. А олени по осени на юг уходят, к границе лесотундры; волки, естественно, за ними следом... Вот так и живут тут зайцы: летом сытно, тепло, но смотри в оба, чтобы тебя не сожрали. Зимой хоть и безопасно, зато холодно и голодно. Закон сохранения...

— Сохранения чего? — не понял Валера.

— Всего, — пожал плечами Лев Васильевич и рассказал историю, которую я изложу в собственном пересказе.

На Рыбаке (это географическое наименование какого-то таймырского места километрах в пятидесяти к югу от Челюскина) в начале пятидесятых годов решили большой лагерь устроить: завезли в навигацию все, что положено, и в том числе целую пропасть продуктов: муки, крупы, соли в мешках, ну и всего прочего... А тут вскорости произошли в нашей стране глобальные перемены, так что с лагерем этим пришлось распроститься, а запас провианта, созданный на многие годы вперед, остался: вывоз его стоил бы много дороже самого этого провианта. И вот, значит, представьте себе такую картину: тундра, на много верст вокруг — ни души, и кругом одни только продукты. Первыми это дело поняли, как ни странно, зайцы и собрались туда со всей округи. Уже через месяц они на вольных харчах разжирели так, что стали размером чуть ли не с оленя. Следом за ними в Рыбак на откорм пришли олени, вместо того чтобы откочевать к югу, они пошли стадом на север — к крупе, муке и, главное, соли. Ну, а следом за ними, разумеется, двинулись волки, песцы, совы — словом, все живое. Года четыре спустя геологи, проводившие в этих местах съемку, увидели потрясшую их воображение картину. Огромные, заплывшие салом зайцы, которые уже разучились бегать и передвигались ползком — от мешка к мешку; раскормленные до карикатурных размеров олени, потерявшие интерес ко всему, кроме муки и соли; волки (тоже разожравшиеся до «пределов, дозволенных природой»), время от времени как бы нехотя задиравшие кого-нибудь, кто подворачивался под лапу (и зубы), и что самое удивительное — все это зверье совершенно не дорожило своей жизнью и безучастно относилось к смерти, которая тоже шла к ним как бы нехотя. Вот такая была картинка, овеществленная пародия на общество всеобщего благоденствия.

— Выходит, — подытожил этот рассказ Валера, — это хорошо отчасти: вот так голодовать и непрерывно спасать свою шкуру, а?

— Кто знает, что в нашей жизни благо, а что несчастье? — вздохнул я и развел руками.

9 августа

И опять нынче не было вертолета. Ну что же, появилась у меня некая определенность (хотя и грустная): на озеро я не лечу, в Бухте Ожидания не буду, полярников (и в их числе стерлиговского героя) не встречу.

А погода установилась: стало тепло, безветренно. И опять откуда ни возьмись появились комары. Мохнатые, полудохлые, едва крыльями шевелят, но ведь летают и даже норовят укусить! Где же, интересно, они отсиживались все эти дни, спасаясь от снега и ледяной крупы? Сплошные биологические загадки вокруг!

А положение наше между тем ужасно: вертолета нет и неизвестно, когда он будет; ближайший сеанс связи в субботу, то есть двенадцатого числа, причем нет никакой гарантии, что он состоится; и, что самое ужасное, у нас на исходе топливо. Что же нам делать-то?! Ведь просто сидеть сложа руки невозможно! Как же все-таки связаться (желательно напрямую) с авиаотрядом?!

Можно пойти на восток, на полярную станцию, что на восточном побережье Таймыра, на берегу моря Лаптевых, в бухте Марии Прончищевой. Это не так уж и далеко, всего километров сто пятьдесят напрямик. Но что это за сто пятьдесят километров! Сплошная болотяга, кочкарник, речки, ручейки и озерца. При всем том еду (на десять дней, как минимум), спальные мешки, палатку, оружие и керосин придется тащить на себе. Причем (а это, может быть, самое главное) у нас с собой нет подробных карт на этот район.

Можно пойти на юг, в Косистый. Это чуток подальше, но все те же прелести дороги (правда, на этот район карты у нас есть) и плюс Хатангская губа моря Лаптевых, через которую каким-то манером надо суметь переправиться.

Можно пойти на северо-запад, на южный берег озера Таймыр, как-то переправиться через него (в самом узком месте это всего шесть километров) на полуостров со странным названием Туруза-Молла, там лежит наша дюралька с мотором, к ней горючее, кое-что из продуктов и снаряжения. Оттуда на лодке с мотором уже дойти вдоль берега озера до полярной станции «Бухта Ожидания» (тем более что нам туда так и так придется добираться). Всего по карте это около четырехсот (!) километров, но зато все водой. По нашей Хутуду-Яме добраться до Мурптамы-Тари (что за ужасный язык у этих нганасан!), а по ней до Малахай-Тари, а там уже и до озера рукой подать.

Правда, реки, текущие по равнинной тундре, сильно петляют и местами разливаются на огромное пространство (и тогда, разумеется, мелеют), но все равно на резиновой лодке это много легче и быстрее. Смущает, правда, переправа через озеро на резиновой лодке. Сделать это можно только в полный штиль, которого на озере Таймыр не бывает почти никогда[16].

Можно, правда, пойти другим путем: обогнуть озеро вдоль берега с восточного краю, но это лишних сто пятьдесят (!) километров. Тем не менее этот путь, пожалуй, самый реальный, и мы после недолгих колебаний выбрали именно его.

Теперь второй вопрос, не менее важный: кто пойдет?

Ясно, что идти надо вдвоем; ясно, что это должны быть мужчины, но кто конкретно? По первому впечатлению это должны быть мы с Львом Васильевичем: я — единственный полностью здоровый мужчина в отряде (чуть побаливает, правда, еще растянутая связка на ноге, но это не в счет); Лев — единственный, кто умеет обращаться с лодочным мотором. Однако я никак не позже первого сентября (ну, на самый худой конец, пятого) должен быть дома — мой отпуск заканчивается двадцать пятого августа;

Льва же так прижал радикулит, что садится и встает он на три счета. Итак, решено: в это опасное путешествие на резиновой лодке отправляются Эдик с Валерой. Ах, как я завидую им! Ведь будь у меня еще какая-то жалкая пара недель в запасе, моя кандидатура не вызвала бы ни у кого никаких сомнений. Ну нет, нет в жизни счастья! (Впрочем, Наталья Ивановна совершенно убеждена, что никуда завтра наши ребята не пойдут, потому что утром разбудит нас вертолет, так подсказывает ей ее полярное чутье, которое, как она утверждает, не подводило ее никогда.)

До глубокой ночи уточняли детали будущего путешествия (которое, возможно, и не состоится). Составляли список продуктов и снаряжения, что должны будут взять с собой наши Одиссеи (так мы нарекли их между собой). Уточняется и тщательно редактируется текст радиограмм в адрес авиаотряда и Хатангского райкома КПСС, а также Красноярского управления гражданской авиации, которые ребята тотчас дадут с полярки, как только прибудут туда. Лев Васильевич учит Валеру обращению с лодочным мотором, рассказывает различные поучительные случаи из жизни на этот счет, чертит чертежи и схемы. Дело в том, что ни Валера, ни Эдик до той поры с лодочными моторами дел не имели, а мотор на озере у нас новенький, еще в солидоле, его надо расконсервировать, собрать и привести в рабочее состояние. Я даю советы Эдику и Наталье Ивановне с Люсей (они же ведь присоединятся к Одиссеям, будем надеяться, на озере!), как солить, вялить и коптить рыб и птиц. При этом снова и снова добрым словом поминаем мы полярную авиацию и ее замечательного командира Марка Ивановича Шевелева. Уж он бы такого безобразия не допустил!

Последний раз залезаю я в свой родной собачий мешок. Завтра его возьмут с собой ребята, так же как и волчий спальный мешок Натальи Ивановны.

10 августа

Обмануло Наталью Ивановну ее хваленое полярное чутье: не было нынче вертолета, так что в свое опасное (и замечательное!) путешествие ребята все-таки отправились.

Я сварил нашим Одиссеям двух гусей в дорогу (хлеба мы им предусмотрительно напекли еще вчера); в брезентовые мешочки для образцов собрал разных продуктов, тщательно сверяясь по бумажке. Затем мы сняли маленькую Наташину радиопалатку (вместо нее поставили «банную»); ровно пополам разделили керосин (вышло чуть более чем по два литра); спальные мешки (мой и Натальи Ивановны — самые легкие и теплые) замотали в полиэтилен и потом в брезент. Ну, кажется, все!

На обед я приготовил здоровенную кастрюлю супа харчо (похлебать горяченького раньше чем через неделю ребятам навряд ли удастся). Каравай хлеба и обоих гусей (а также немного соли и перца) я положил сверху в отдельный мешочек, чтобы первые сутки ребята могли идти с полной отдачей сил и есть, не развязывая всего снаряжения. В качестве «посошка на дорожку» Наталья Ивановна достала неизвестно как сохранившуюся бутылку коньяка. Тут же выяснилось, что завтра совершеннолетие Миши, сына Льва Васильевича и Натальи Ивановны (для этого и хранилась бутылка), но раз уж так вышло, распили ее днем раньше.

Провожать ребят вышли все, кроме Натальи Ивановны. До Хутуду-Ямы надо дотащить не меньше двух центнеров груза, и в числе прочего — надувную резиновую лодку и сеть «авоську» (а ведь мы в свое время с таким трудом тащили их с реки к нам в лагерь — воистину неисповедимы пути Господни!).

Возле самого нашего лагеря Фрам поймал цыпленка куропатки. Куропатка и ее цыплята, естественно, брызнули в разные стороны; Валера мгновенно сбросил с плеч резиновую лодку, вскинул мелкашку, щелкнул затвором; мы все застыли.

— Ну, к чему, к чему, — начал совестить нас Лев Васильевич, — у нее же в выводке еще с десяток цыплят, не меньше. Мы уйдем, она соберет их всех и уведет от греха подальше... Про утят на старице уже позабыл? — Он укоризненно посмотрел на меня. — Дома мяса невпроворот: два гуся сырых лежат да утка. Бери лодку, Валера, пошли!

Мы надеялись при выходе из Тулай-Киряки надуть лодку и, по крайней мере, вещички протащить бечевой. Да не тут-то было: воды во Фрамке кот наплакал, так что, хочешь не хочешь, весь груз придется нести на плечах до самой Хутуду-Ямы.

И вот уже резиновая лодка наших Одиссеев, снаряженная и увязанная, качается на воде реки, и сами они, в болотных сапогах до паха, в штормовках и шапках, с винтовками за плечами, готовы отправиться в путь.

— Вездеходная стоянка геодезистов километров через семьдесят пять будет, — говорит Лев Васильевич, — на слиянии Хутуду-Ямы и Мурптамы-Тари. Рекомендую вам пока идти без сна круглые сутки. Зато уж там, на стоянке, и балок будет, и печь, и уголь, и продукты, и, может быть, даже люди.

При отплытии салют решили не давать: ракет у нас осталось всего шесть штук, карабинных патронов тоже жалко. Я, правда, запустил в воду парой булыжников, но назвать это салютом можно лишь с большой натяжкой.

Люся с Наташей возвратились в лагерь долиной Фрамки, а мы с Львом Васильевичем дали здоровенного крюка и взобрались на крутой и высокий склон Тулай-Киряки, чтобы проводить глазами наших путешественников как можно дальше. Вначале хорошо была видна резиновая лодка, потом лодка исчезла, а видны остались лишь красные вязаные шапочки наших парней, которые то появлялись, то исчезали, следуя за изгибами и поворотами Хутуду-Ямы. Воды в реке мало, и парням чаще приходится тащить лодку бечевой, чем плыть.

— Это только первые десять километров у них такие тяжелые, — успокаивает меня Лев Васильевич, — дальше в нашу Хутуду-Яму большой приток впадает, воды прибавится, им проще будет.

На этих словах две красные точки исчезли совершенно.

Обратной дорогой Наташа собрала большой букет пушицы и вручила Наталье Ивановне, поздравив ее с днем рождения (и совершеннолетием!) сына. Пушица — это полярный одуванчик, который отличается от наших, «материковых» одуванчиков тем, что не облетает, и стоят, бывает, эти пушицы, не облетая, всю зиму под снегом.

В нашей большой «мужской» палатке стало сразу как-то неуютно и пусто. О недавнем пребывании здесь Эдика напоминают нам его огромные «вакар-штаны», которые стоят в углу.

Сейчас, как мне кажется, самое время рассказать о том, что такое «вакар-штаны» и кто такой есть сам великий Владимир Анатольевич Вакар. О нем я слышал давным-давно от своего близкого и дорогого друга Сергея Леонидовича, старого полярного геолога, приведшего меня в поле «за руку». Сережа был в свое время ученым секретарем НИИГАА, где работал и Вакар. Сейчас Владимир Анатольевич глубокий старик, давно на пенсии, сам в поле, разумеется, не ездит, но консультирует различные отряды и экспедиции по разным вопросам полярной геологии[17].

Прежде всего был это геолог, что называется, милостью Божьей, много ярких и интересных работ было написано им, но разговор сейчас не об этом. Вакар по своей натуре был умельцем-изобретателем, много вещей и предметов ввел он в геологический обиход, и все они нужны полевику-северянину позарез. При этом изобретения Вакара так просты и так доступны, что всякий полярник, впервые ознакомившись с чем-нибудь из богатейшего арсенала вакаровских придумок, непременно восклицал (вслух или про себя): «Господи боже мой! Да как же раньше-то никто до этого не додумался?! И почему мне, изведавшему на Севере почти все, самому не пришло это в голову?!» Повсеместно используются в Арктике геологами сейчас «вакар-сани» — легкая деревянная лодка, прибитая к коротким лыжам (встретил полынью — переплыл, далее тащи сани на лыжах); «вакар-печь» — жестяной ящик из-под галет, пробитый в нескольких местах, надетый на примус с поддоном и чудо-печкой (выходит превосходная духовка — мы, например, испекли в такой печке с полцентнера хлеба, несколько тортов, и это не считая блюд из рыбы и мяса); «вакар-хлеб» — если тесто для хлеба замесить не на воде, а на жиже из-под тушенки, такой хлеб не стынет на морозе и никогда не черствеет; «вакар-телега» — тележка для собачьей упряжки, позволяющая использовать четвероногий транспорт в Арктике не только зимой, но и летом; «вакар-штаны» — широкие и прочные брезентовые штаны почти до самых подмышек (с множеством карманов и молний), надеваемые и сбрасываемые одним движением (надевают «вакар-штаны» обыкновенно поверх меховых или ватных штанов), и многое-многое другое.

А кроме этого, в разряд диковин зачислены уже упоминавшееся мною «вакар-серебро», а также «вакар-уголь» и даже как будто бы «вакар-слюда».

Но и этого мало: впоследствии различным приладам, удобствам и усовершенствованиям, прочно входившим в обиходный быт полярников-геологов, присваивалась приставка «вакар», даже если придумал их и не сам Владимир Анатольевич. Вот какую замечательную память оставил о себе этот человек в Арктике у геологов на долгое время! Просто даже зависть берет!

Поздно ночью перед самым сном я обнаружил, что Фрам таскает по лагерю заячью лапу. Я отнял ее у него; он отдал мне свою забаву довольно охотно и тут же откуда-то из-под кочки достал здоровенный шмат свежей заячьей грудинки (со шкурой и шерстью) и начал с аппетитом уписывать ее, искоса поглядывая на меня. Откуда же он взял эту зайчатину?! Неужели в тот туманный вечер все-таки поймал зайца? Скорее всего, так, а мы еще сомневались в его охотничьих способностях. Что за герой!

11 августа

И опять нынче не было вертолета.

День был тоскливый, ленивый, безалаберный. Все мысли о наших путешественниках: каково им там? много ли воды в реке? все ли здоровы? как погода?

Чтобы хоть как-то отметить день рождения своего сына, Наталья Ивановна испекла в «вакар-печке» кекс. После этого Лев Васильевич своей властью начальника отряда всяческие кулинарные безумства запретил: керосину у нас осталось чуть более поллитра да с килограмм угля, вот и все наше топливо. Правда, на выселках осталось еще с поллитра керосина, завтра-послезавтра придется идти за ним. Решаем один раз в день варить чайник чаю и раз в два дня— кастрюлю супу. Вот ведь ситуация: рыбы, мяса — завались, а нет керосина и жрать нечего. По всем расчетам, двухсотлитровой бочки керосина нам должно было хватить за глаза, но больно уж нерасчетливо тратили мы топливо первые дни: грелись примусами, сушились, да и на готовку уходило много больше керосина, чем можно было бы тратить (а все он — кулинарный разврат!), да и никак не ожидали мы, что нам придется тут сидеть и ждать вертолета две недели (а может, и больше, кто знает!).

Ах, сколько надежд возлагаем мы на завтрашний день! Оправдаются ли они? Будет ли завтра связь? Будут ли нам завтра радиограммы? Будет ли (чем черт не шутит?!) вертолет?

А полярный день потихоньку идет на убыль, и где-то в районе полуночи на час-полтора уже наступают сумерки.

12 августа

Утренний сеанс связи не состоялся, хотя прохождение волн было превосходным: челюскинский радист попросту не вышел с нами на связь.

— Небывалая вещь, — разводит руками Лев Васильевич. — Сколько работаю в Арктике, такого не припомню, чтобы радист не вышел на связь. Саня Малышев или Кирилл Головенок помирали бы, но на связь бы вышли. А тут...

— И удивляться тут нечему, — говорит Наталья Ивановна, пыхтя папироской, — начало августа, разгар навигации. По Пути караваны пошли, а пролив Вилькицкого — самое гробовое место. Так что сейчас на Челюскине круглосуточный аврал — проводка судов, пеленг надо давать, погоду... До нас ли радистам?

Весь день слонялись по лагерю, мучаясь от безделья: все возможные работы мы уже давно переделали. В нарушение строгих инструкций начальника я все-таки приготовил бастурму из гуся (тем более что со вчерашнего вечера гусь лежал у меня в маринаде), истратив до последней капли весь керосин. Блюдо вышло превосходным, но даже и его ели как-то лениво и особенного удовольствия, похоже, не испытали.

Вечером, в запасной сеанс связи, челюскинский радист наконец в эфире появился. Мы все битком набились в Наташину радиопалатку и затаив дыхание стали смотреть и слушать. Любые разговоры категорически запрещены: Наташа — вся внимание; Лев Васильевич как может ассистирует ей.

Сперва Наташа передала радиограмму в хатангский авиаотряд: «С тридцатого числа безуспешно вызываем вертолет. Положение отряда тяжелое». Потом другую, более длинную — в Хатангский райком партии: «Красноярские геологи с тридцатого ожидают вертолет. Руководство авиаотряда не выполняет наших заявок и ничего не сообщает о своих намерениях. Часть людей были вынуждены отправить пешком на метеостанцию «Бухта Ожидания» более чем за триста километров. Просим принять меры, поскольку жизни и здоровью людей угрожает опасность». Ввиду важности радиограмм сеанс связи продолжался полтора часа вместо положенного получаса. Радист дважды переспросил каждое слово, прежде чем выдал ЩСЛ (квитанцию в приеме радиограмм).

— Будет ли какой-нибудь толк от этих радиограмм? — грустно вздыхает Люся.

— Вряд ли, — отвечаю я, — раз они до сих пор плевали на наши заявки, то и теперь плевать будут. Завтра пойдем с Львом на выселки за керосином. На пару дней горючего хватит, а потом, наверное, балыки жечь будем.

— Нет, я на райком сильно надеюсь, — говорит Лев Васильевич. — Правда, завтра воскресенье, в райкоме выходной, в понедельник секретарь в авиаотряд позвонит, даст разгон командиру; тот позвонит в Косистый, диспетчеру хвоста накрутит: на это, считайте, день целиком положить надо. Так что вертолет нам есть смысл ждать через два дня на третий. С утра во вторник, пятнадцатого числа.

С этим мы и улеглись спать и даже не трепались перед сном, лежа в мешках, как это делали всегда прежде.

13 августа

Проснулся по обыкновению первым. Однако завтрак готовить нынче не на чем, а потому лежу в теплом спальном мешке (нежусь) и читаю «Дон Кихота». (Завтракать будем холодной вчерашней бастурмой и хлебом, запивать все это придется болтанкой из сгущенки или сухого молока.) Погода прескверная: холодно, моросит мелкий противный дождик, туман, горы почти наполовину закрыты плотными грязно-серыми тучами (видел, когда выбегал на минутку на улицу).

И вдруг совершенно явственно я услышал шум летящего вертолета. Разбудил Льва Васильевича. Лежим, слушаем вместе. Никак не может быть по такой погоде вертолета. Но звук тем временем рос и рос и вскоре стал совершенно явственным. Одеваясь на ходу, вылетаем из палатки и видим: низко-низко, почти задевая брюхом землю, ползет по нашей долине вертолет. Сумасшедшие ребята: лететь по такой погоде в горы — почти самоубийство. Ширина долины Фрамки местами не более пятидесяти метров, а размах лопастей вертолета метров пятнадцать, не меньше. Причем подняться выше чем на сто — двести метров невозможно: сразу же попадешь в толстое мокрое одеяло, в котором не видно ни зги.

Вертолет садится метрах в ста от нашего лагеря. Распахивается дверца, и первой выпрыгивает из машины врач из Косистого Валя. Она бросается к нам:

— Что у вас случилось? Обвал? Наводнение? Несчастный случай на охоте? Кто живой, кто мертвый, кто раненый?!

Все мы смущены таким поворотом дела.

— Живы-то все живы, — говорит Лев Васильевич, — и здоровы... Правда, двоих на озеро своим ходом отправили, в Бухту Ожидания...

Следом за врачом из машины вылез весь экипаж (это те самые ребята, что забрасывали нас сюда, — другие бы в такую погоду к нам не прорвались да и просто не нашли бы нас здесь).

— Это зачем же пешком? — удивляется Олег (второй пилот). — За четыреста километров пешком?.. Да вы что, спятили?! В Арктике так не делают. Тут сиди и не рыпайся, жди, пока спасут.

— Это смотря по тому, сколько ждать, — встреваю в разговор я. — Мы вот уже две недели ждем. А из вашего отряда — ни ответа ни привета. У нас уже вон весь керосин кончился. Мне так даже угостить вас нечем. И главное, непонятно, сколько еще сидеть придется: неделю, месяц, год. Так что волей-неволей пришлось нам парней отправить на полярку за связью.

— А разве у вас своей рации нет? — спрашивает радист Саня. — Как же вы без связи-то работаете? Да есть же, вон она, антенна!

— Рация-то есть, да что толку, — отвечает Наташа, — три сеанса кряду непрохождение волн.

— Это точно, — соглашается Саня, — волны не шли.

Тем временем я покинул компанию и бросился в складскую палатку за канистрой под керосин. Когда я вернулся к вертолету, ситуация была уже выяснена, вертолетчики и врач Валя сменили гнев и удивление на милость и сострадание к нам. Бортмеханик Валера в момент нацедил мне канистру керосина (что для них двадцать литров?!), и я кинулся к своим примусам.

На завтрак была жареная картошка, вчерашняя бастурма (ах, как хорошо, что вчера мы ее ели так лениво!) и салат из огромного красного помидора (свежего, этого года), который в подарок нам привезла с собой Валя. Ребята прихватили бутылку спирта (ту, что брали в долг) да Валя еще одну (для медицинских нужд). Мы по случаю большой радости выпили по стопочке, летчики же взять в рот хотя бы каплю категорически отказались, да мы и не настаивали на этом.

— Ах, зря, зря вы парней на озеро отправили, — продолжает сокрушаться Олег. — Как мы теперь искать их будем?

— Ну, искать-то их проще простого, — оправдывается Лев Васильевич, — все время вдоль реки летите, где-нибудь да увидите. Потом они переправиться на полуостров Туруза-Молла должны, туда, где вы нашу дюральку оставили и вещички.

— Как переправиться? — не понял Юра (командир). — На чем?

— Да на той же резинке и переправятся, — простодушно сказал я.

— На резинке?!!! — хором переспросили летчики — Через озеро на резинке?!!! — И все разом встали из-за стола.

— Разумеется, если будет подходящая погода, — суетливо уточнил Лев Васильевич, — иначе пойдут восточным берегом, в обход.

— Но ведь это еще сто пятьдесят километров, — уточнил Олег.

— Ладно, — сказал Юра, — поехали. Поели и довольно. Спасибо за хлеб-соль.

— Это точно, ехать надо, — подтвердил Олег, — пока погода совсем не испортилась.

— Куда уж ей дальше-то портиться? — буркнул бортмеханик Валера.

Все встали из-за стола.

— И молитесь всем богам, чтобы мы их до озера перехватили, — сказал Олег напоследок.

Пока Юра прогревал двигатель машины, ко мне подбежал бортмеханик Валера:

— Часа через три мы, я думаю, воротимся. Картошечки разжарь, ну и чего-нибудь горяченького сообрази. У вас сырого-то гуся ни одного больше нет?

— Есть один.

— Давай его сюда. Неизвестно, где и как нынче нам ночевать придется. А мясо в запасе всегда иметь полезно. На душе спокойней.

Вместе с вертолетчиками искать наших Одиссеев отправились Лев Васильевич и Люся. Вначале ее брать не хотели, но она так упрашивала начальника и летчиков, что они дрогнули и сдались.

Вертолет ушел через перевал на северо-восток. Теперь мы в лагере остались вчетвером: Наталья Ивановна, Наташа, врач Валя, ну и я. Сперва мы свернули весь наш лагерь: убрали «мужскую» палатку и после некоторого колебания (сеанс связи у нас только через два дня, а до этого мы уже наверняка будем в Косистом) повалили антенну и законсервировали радиостанцию. Все наше имущество и самое ценное — образцы — еще раз тщательно упаковали и накрыли, как тентом, «мужской» палаткой; приборы и вещи завернули в оленьи шкуры. Затем тщательно прибрали все в лагере: закопали помойку, сверху компактно уложили пустые бочки, придавив их камнями. Теперь у нас во всем лагере осталось только две палатки: кают-компания и «женская» (в ней, если не придет вертолет, придется нынче ночевать и мне), а в них — самый необходимый минимум вещей и предметов.

Но вот все дела переделаны (изжарена картошка и испечены пирожки с печенкой), больше делать нечего. Сидим и ждем. А погода стала еще гаже: с неба сыплется дождь со снегом, облака спустились так низко, что кажется, подпрыгни и дотянешься до них рукой, и в довершение неприятностей из распадков полезла густая мерзкая мгла. Очень тревожно на душе.

В двенадцатом часу ночи, в глубоких сумерках, когда стало совершенно очевидно, что вертолет нынче на Тулай-Киряку не вернется, улеглись спать (Вале достался Люсин спальный мешок).

— Это хорошо, что вы у нас ночевать остались, Валя, — грустно шучу я, — вы у нас теперь вроде заложницы. Муж-то ваш — диспетчер в аэропорту, так что он живо ребят сюда за вами пригонит, если они напрямик вернулись в Косистый. Как только первый просвет в тучах появится, они уже будут тут как тут, помяните мое слово.

Почти до самого утра я ворочался: сон не шел ко мне (да, похоже, и не только ко мне). Думы одолевали меня: отчего не вернулись к нам в лагерь вертолетчики? нашли они наших ребят? где они сейчас и что с ними? что принесет нам завтрашний день?

А визиту вертолета (в такую-то погоду!) да еще и с врачом Валей на борту мы обязаны вот чем. Оказывается, вчера вечером челюскинский радист, передавая нашу радиограмму в Хатангский райком партии, поставил перед нею знак «ЬЬЬ», то есть внутрисоюзный «SOS». Мы, правда, его об этом не просили, но он посчитал, что содержание радиограммы такого знака требовало. А по инструкции отряд, оказавшийся в бедственном положении и пославший внутрисоюзный «SOS» — «ЬЬЬ», имеет право через сутки послать и натуральный, международный «SOS». И тогда по соглашению стран Арктического бассейна любой самолет любой страны имеет право (и даже обязан!) прийти на помощь терпящему бедствие отряду. И никто этот самолет права задержать не имеет при пересечении им границ. Кстати, несколько раз на Таймыре такие случаи уже бывали. Разумеется, и в Штатах, и в Канаде такой возможности не упустят ни за что: едва заслышав «SOS», летят они в наши северные просторы с одеждой, едой, медикаментами и репортерами (а по дороге, как я полагаю, выполняют и кое-какую другую работу, более деликатного свойства); мало того, заслышав наш «ЬЬЬ», они уже на всякий случай начинают греть моторы у самолетов. А кому потом за это по шапке (из наших, разумеется, товарищей)? С начальника отряда взятки гладки: он действовал по инструкции. Ну, ежели он партийный, так по этой линии, может, какой выговор и схлопочет, а беспартийному и вовсе ничего (выговор — за политическую близорукость). А вот уж верхушка авиаотряда полетит вверх тормашками, только ахнуть успеешь. Да и райком партии, пожалуй, тоже.

Так что когда челюскинский радист передал нашу радиограмму с «ЬЬЬ», радистка хатангского узла связи ввиду срочности сообщения позвонила первому секретарю райкома партии на дом. Секретарь тотчас поднял с постели командира авиапредприятия и такого дрозда ему дал, что тот сейчас же заказал Косистый и, не обьясняя ни причин, ни ситуации, приказал: срочно выполнить аварийно-спасательные работы для геологов Тулай-Киряки. Ну, а раз аварийно-спасательные работы, значит, все сомнения в сторону, значит, гибнут (или уже погибли!) люди, значит, работа с полным риском за пределами всякого предела. Вот почему прилетели ребята к нам в такую погоду; вот почему вместе с ними рисковала своей жизнью (а они действительно все рисковали) врач Валя; вот почему они так удивились и опешили, увидев нас бодрых, живых, здоровых и преуспевающих. Вот какая неудобная история произошла, и, хотя мы совершенно не виноваты здесь ни в чем, нам было немножко стыдно.

14 августа

Погода с утра все такая же мерзкая, но к обеду поднялся ветерок; он начал разносить толстые тучи; в небе появились голубые дыры, и вскоре в одной из них мы увидели наш вертолет.

В машине был почему-то только один Лев Васильевич (не считая, разумеется, экипажа).

— Нашли, нашли, — упреждая наш вопрос, затараторил Лев, — сидели наши орелики в лагере у геодезистов как миленькие. Сидят и сейчас, а теперь еще и Люся с ними. Почти двое суток без отдыха гнали они свою резинку до слияния Хутуду-Ямы с Мурптамой-Тари; там как раз и стоит зимняя база геодезистов: два балка, с десяток тракторов и вездеходов и пропасть бочек с горючим и из-под горючего...

— И вездеход «наших» геодезистов там? — спросила Наташа.

— Там, там, — ответил Лев.

— А они сами?

— Самих их нету, зато есть большие геодезические начальники, которые нагрянули туда якобы для того, чтобы проверить состояние техники перед зимней консервацией. Только почему-то для этой проверки они дюжину сетей с собой захватили да четыре бочки, по четыреста литров каждая. Отменные, скажу я вам, бочки, клин к клину... Ну и когда наши-то к ним приплыли, начальнички эти в аккурат вертолет ждали. Кстати, они же ведь совершенно уверены были, что наш вертолет за ними прилетел. Вот было разочарований!.. Вот они-то, эти начальнички, и не пустили наших ребят на озеро. Дескать, за нами так и так вертолет на днях придет, в крайнем случае гидрач, вот мы вас заодно до Косистого подбросим; оттуда и будете связь с авиаотрядом держать. А уж как меня эти начальники костерили!.. Так клеймили за легкомыслие, не передать. Впрочем, если рассуждать сейчас трезво, задним числом, может, это и вправду было безрассудством — на резинке ребят в такое путешествие отправлять... Я как сверху увидел возле балков нашу старенькую штопаную радиопалатку, так у меня сразу какая-то теплая волна к голове пошла... Слава богу, думаю, здесь, живы!

— А отчего же вы вчера-то к нам не прилетели? — спросила Валя.

— А вы видели, какая погода была? — вопросом на вопрос ответил Лев Васильевич. — Вот командир наш, Юра, и сказал: «Зачем это мы в такую непогодь и машиной и собой рисковать будем?! Когда парней искать летели, это понятно, а теперь зачем? В Косистый радиограмму Саня диспетчеру отстучал, а что ваши на Тулай-Киряке беспокоиться будут, это ничего, ради ихнего покоя я машиной рисковать не стану».

— И правильно сделали, — поддержала летчиков Наталья Ивановна, — молодцы!

Я кинулся в кают-компанию разогревать вчерашнюю картошку и вообще соображать обед, полагая, что все голодны как волки.

— Нет, нет, нет, — замахал руками Лев Васильевич, — быстро собираем все, что надо, и — к геодезистам!

Очень быстро, в авральном порядке начали мы сворачивать лагерь и загружать вертолет. В машину стаскиваем все, что нужно будет нашим ребятам на озере Таймыр (снаряжение, продукты, приборы), а также все спальные мешки и наши тощие рюкзаки. Все образцы, книги, ту часть снаряжения, что уже не понадобится на озере, тщательнейшим образом уложили в кают-компании и укрепили камнями. На обратном пути мы вернемся сюда и все это захватим с собою в Косистый (мы, напоминаю, это Лев Васильевич, Наташа и я). Ребята-вертолетчики, как могут, помогают нам. Некоторое время колебались: брать ли с собой рацию или оставить ее вместе с образцами в кают-компании. Решили взять с собой. И вот погрузили все (включая и Фрама) — машина загружена, что называется, под завязку.

Юра включил какие-то рычаги, взревели винты — поехали!

Первую посадку мы неожиданно (неожиданно для меня) сделали посреди голой тундры, где валялось с полсотни железных бочек. Оказывается, это аварийная заправочная станция; таких в тундре довольно много, потому-то вертолеты и могут совершать «длинные» рейсы.

А еще через четверть часа мы сели на крутом болотистом берегу Мурптамы-Тари в лагере геодезистов. Мы выгрузили из машины наши (Наташин, мой и Льва) спальные мешки, наши тощие рюкзаки и рацию, а вместо этого загрузили туда резиновую лодку, палатку и вещички наших Одиссеев. Наталья, Лев Васильевич, Валя и я вышли из машины, а вместо нас туда быстренько загрузились Эдик, Валера и Люся (причем все произошло так быстро, что мы даже не успели ни о чем толком и расспросить наших Одиссеев). Вертолет теперь загружен очень сильно: загрузили мы много больше вещей, чем выгрузили. Как, интересно, вертолетчики поднимутся с таким грузом?

— Ничего! — словно читая мои мысли, смеется Олег. — Взлетим. Ветерок встречный, хороший ветерок. Напрямую тут километров сорок — пятьдесят. Допорхаем!

Но тут всем нам сюрприз приподнес Фрам. Мы конечно же намеревались отправить его с ребятами на озеро, но сегодня утром в спешке и агонии забыли накормить. Как и всегда в дороге, был у нас наш боевой пес на поводке, однако (и все она — спешка!) привязали мы этот поводок к какому-то несерьезному гвоздю, вбитому в стену балка. Здесь же, возле места своего содержания, Фрам нашел здоровенный кусок оленьей грудинки, которую и начал с жадностью пожирать. Вообще надо сказать, что лагерь геодезистов выглядел крайне неопрятно. Повсюду в изобилии валялись огромные рыбьи головы, полуобглоданные рыбьи, гусиные, заячьи и оленьи кости, позеленевшие от времени куски сырого и вареного мяса, обрывки каких-то вонючих шкур — мерзость, да и только! (У нас на Тулай-Киряке, например, одним из первых коммунальных сооружений была помойка, куда мы выбрасывали всяческие отбросы и которую время от времени забрасывали землей.) Вообще наш лагерь выглядел по сравнению с этим чисто и весело. Впрочем, может, это было связано с тем, что наши палатки стояли на сухой галечной террасе, а здесь была сплошная болотяга, так что из балков и палаток приходилось ступать прямо в ледяную жижу, проваливаясь по щиколотку, а временами даже и по колено. Но вернемся к нашему Фраму. Когда Лев Васильевич пошел, чтобы отвязать его и отвести в вертолет; этот дурак решил, что к нему идут отбирать его вкусную грудинку, которую он взял без спроса, то есть украл, за что прежде всегда бывал бит (мы приучили его брать еду только из наших рук и никогда — самовольно; может быть, он и не позарился бы на эту чертову грудинку, если бы не был так голоден).

Фрам рванулся, гвоздь, к которому он был привязан, вылетел, и наш болван дунул в тундру с куском грудинки в зубах. Мы все (Лев Васильевич, Наташа, Валя и даже надменный геодезический начальник, красавец с медальонным римским профилем) стали полукругом окружать беглеца, ласково приговаривая какую-то ерунду. Наши ребята давно уже сидели в вертолете, который тем временем разогревал моторы, и с интересом наблюдали за этой охотой в иллюминаторы. Однажды я едва не ухватил конец поводка, волочащегося в болотной жиже, но оступился и навзничь плюхнулся в болото. Минут через пятнадцать Лев Васильевич все-таки, изловчившись, поймал конец поводка, но к этому времени наш вертолет уже сантиметров на двадцать отделился от земли. Сажать его с таким грузом и потом поднимать вновь — слишком жирно для такого мерзавца, как этот шалопут Фрам. Черт с ним, пусть ему будет хуже, раз он такой дурак. Вместо роскошного поля на озере ожидает его теперь пыльный и душный город и жизнь не на природе, а в коммунальной городской квартире.

Наш вертолет, заложив прощальный круг, ушел на север.

Мы с Львом Васильевичем вышли на крутой берег Мурптамы-Тари и стали взглядом провожать вертолет, а когда он скрылся из глаз, я вдруг с удивлением и ужасом заметил, что круча, на которой мы стоим, — гора мяса: тут были десятки (если не сотни!) гусей ощипанных, полуощипанных, нещипаных (их большинство), зеленые оленьи окорока, неободранные зайцы — словом, кошмар!

— Это что же такое?! — оторопел я. — Это в какие же ворота лезет, Лев Васильевич?! Да я им сейчас такое устрою!

— Погоди! — ухватил меня за рукав Лев. — Тут виноваты скорее всего не они. У них же и оружия с собой нет, мелкашка да дробовик... Это, наверное, землепроходцы с вездеходов этих да с тракторов. Гуси-то ленные, набить их можно сколько угодно, вот и теряют голову отдельные слабые личности... Бывает, бывает это на Севере. Я и не такое видел. — Он махнул рукой.

— Но зачем, — горячился я, — какая цель? Ведь очевидно же, что не переработать такую пропасть добычи, зачем же брать-то?..

— Зачем, зачем, — рассердился Лев Васильевич, — затем!

Пришла Валя и передала приглашение геодезических начальников отужинать.

Под балком, накрепко привязанный к брусу, жалкий и несчастный лежал наш Фрам. За свою выходку был он отменно выпорот. Причем я убежден, что он решил: выпороли его за воровство. Я бросил ему цельного вареного гуся, подобранного там, на берегу Мурптамы-Тари. Фрам с благодарностью посмотрел на меня; в глазах у него стояли боль и раскаяние.

В жарко натопленном балке (печка топилась беспрерывно) за столом вместе с Наташей и Валей сидели геодезические начальники: один — уже известный мне красавец с медальонным профилем; другой — старый, плюгавый, с лысиной во всю голову; возле печки хлопотал какой-то серенький тихий безмолвный мужичонка (за весь вечер он не сказал ни единого слова, за стол с нами так и не сел, а все хлопотал, бегая от печки к столу, в сени и обратно).

— Что же это у вас творится, граждане?! — грустно спросил я. — Вы гору мяса на берегу видели?

— Да, — торопливо сказал плюгавый, — мы поднимем этот вопрос.

— Поднимем, — солидно согласился красавец, — и поставим в соответствующее время и в соответствующем месте.

— Но, — как-то заискивающе сказал лысый, — мы бы хотели поговорить с вами о другом. Вас, как я вижу, четверо, вещей с вами почти нет, а нам сегодня надо вот так, — он чиркнул себя ребром ладони по горлу, — попасть в Косистый.

— Рад бы душой, — развел руками Лев Васильевич, — но мы же ведь на Тулай-Киряке все свои образцы оставили. И все снаряжение. А это килограммов восемьсот, никак не меньше...

— А у вас с собой, поди, полторы тонны рыбы, — усмехнулся я, — вон они, четыре бочки четырехсотки...

— Да нет, — сразу поскучнел плюгавый начальник, — с рыбой-то у нас всего одна бочка, килограммов триста, остальные бочки мы здесь оставим... Да и не в этом дело: мы бы не стали так убедительно просить вас, кабы была у нас хоть малейшая возможность задержаться здесь еще дня на два-три, но к нам в Косистый завтра «Ан-12» должен быть из Иркутска...

— И вам на нем свою рыбу отправить надо, — съязвил я.

Лысый начальник грустно вздохнул, а начальник-красавец побагровел от негодования.

— Без нас «Ан-12» отправиться назад, в Иркутск, не может, — сказал он, — будет ждать. А вы знаете, сколько стоит день простоя такого гиганта, а?!

Мы промолчали. Повисла тяжелая пауза. Безмолвный мужичонка поставил на стол жареных сигов. Некоторое время все молча ели. (К сожалению, мы ничего к столу добавить не могли: все наши харчи увезли на озеро ребята.)

— Другого вертолета в Косистом нет, — через некоторое время начал новую атаку плюгавый начальник, — один этот...

— И занаряжен он, кстати, нашей организацией на две недели, — добавил красавец, — если бы не аварийно-спасательные работы...

— Вот-вот, — опять встрял я, — так что платить-то за эти рейсы будем мы, а не вы...

— Если бы не аварийно-спасательные работы, которые совершенно неочевидны, — продолжал гнуть свою линию красавец, — и вопрос о которых, возможно, есть смысл поднять по-другому и в другом месте...

— Ну, — вспылил Лев Васильевич, — вот это уж вы бросьте! Не вам судить о нашей ситуации здесь: в балке, с печкой, да с углем, да с вездеходами!..

— Давайте не будем ссориться! — торопливо вмешался плюгавый начальник. — Вот отменного чайку рекомендую. Наш иркутский чаек, у нас знаменитая на всю Сибирь чаеразвесочная фабрика... А образцы ваши мы отдельным рейсом вывезем. Завтра же, и, разумеется, сами оплатим время... Если, конечно, будет погода и у летчиков саннорма не кончится...

— Ну, если так, тогда ладно, — нехотя согласился Лев Васильевич и поспешно добавил: — Кстати, о деньгах... Наши образцы, которые там, на Тулай-Киряке остались, тоже, учтите, подороже золота стоят...

Итак, решено, мы летим в Косистый, минуя Тулай-Киряку. Ах, как предусмотрительны мы были, когда консервировали наши образцы и снаряжение!

Со стороны озера появился наш вертолет и вскоре сел возле балков.

В балке летчиков угостили все теми же сигами. (Безмолвный мужичок нажарил их целую гору, причем вполне профессионально.) Здесь же Лев Васильевич объявил им наше решение: лететь сразу в Косистый; летчиков такой вариант, разумеется, весьма устроил.

— Чуть не забыл, — небрежно сказал мне начальник-красавец, — там пять хороших сижков в сенях, возьмите.

— Подарок от вас, что ли? — усмехнулся я. — Или, может, взятка?

— Да нет, почему же, — все так же небрежно ответил тот, — это ваши горе-путешественники поймали, да, должно быть, забыли отдать вам. Возьмите, нам чужого не надо.

Теперь уже Фрама не нужно было уговаривать лезть в вертолет: он первым влетел туда и устроился в ногах у радиста Сани.

По дороге присели у рыбаков на озере Портнягина. Присели на минутку, чтобы передать какие-то детали для лодочного мотора. Рыбаки дали летчикам пару мешков крупного гольца (у них в земле сделан морозильный погреб вроде того, который в Хатанге посещал я, только, разумеется, меньших размеров), а мне на уху презентовали здоровенного, килограммов на пять, только что выловленного муксуна.

И вот под нами уже и Хатангская губа (она совершенно чиста — ни льдинки), а за нею впереди в кружевных серых сумерках встает поселок Косистый.

До свидания, Таймыр!

15 августа

Поселились мы в том же самом общежитии. Летчики проводили нас до дому и помогли донести наши вещички и подарки. (Олег от имени всего экипажа преподнес Наташе здоровенного, в полметра ростом и в пуд весом — никак не меньше, гольца в презент.) Теперь в «нашем» общежитии уже живут, занимая самую большую (бывшую «мужскую») комнату, ребята-сварщики из Красноярского политехнического института. Они варят огромные цилиндрические емкости для хранения горючего и попутно выполняют всяческие сварочные работы (которых оказалось вдруг множество) для поселка, аэропорта и военных. Нам выделили маленькую (бывшую «женскую») комнату. Мы поставили три кровати с панцирными сетками, расстелили на них спальные мешки, разложили наше имущество. Устроились.

Утром, наскоро позавтракав, мы с Львом Васильевичем отправились к геодезистам, чтобы договориться о том, как и когда будут вывозить наши образцы с Тулай-Киряки-Тас. В домике, где разместилась контора геодезистов, чисто, уютно и даже франтовато. На стенках висят пузатые часы, карты Таймыра (флажками помечены места работы отрядов), репродукции с картин старых мастеров (цветные вкладки из журналов «Огонек»). В большой светлой горнице огромный стол; на нем пишущая машинка, телефон. За ослепительной белизны русской печью — закуток, занавешенный игривыми ситцевыми занавесочками (там — постель завхоза). Вскоре и сам он появился оттуда и, склонив голову на бок, шепеляво спросил:

— Чем могу быть полезен?

Мы изложили наше дело. Завхоз грустно улыбнулся, обнажив челюсти, в которых отсутствовали все передние зубы (так вот почему он шепелявил!), и развел руками:

— Увы! Сожалею, но это совершенно невозможно. У нас самих работы — выше головы. Вон, не угодно ли взглянуть, десять срочных радиограмм, — он кивнул на пачку радиограмм, валявшихся на столе, — и все работа, работа, работа... Да мало того, у одного нашего парня из триангуляционного отряда отец умер, без сына хоронить не хотят, ждут. А отряд тот на горе сидит, как его оттуда снимешь, тем более туман у них там, низкая облачность, машину посадить никак не возможно...

— Но ведь ваши начальники твердо обещали нам, — растерялся Лев Васильевич. — Там же вся наша работа...

— Что с них возьмешь? — вновь грустно улыбнулся завхоз. — Разве же они нашу ситуацию знают. Они же масштабами мыслят. А дело-то у нас в руках. Я ведь уж и так за вас вертолетчикам хвоста накрутил...

— Вы? — вытаращил глаза я.

— Ну да, — снова развел руками завхоз, — они же ведь без разрешения нашим горючим в тундре заправились... Да мало того, двое суток неизвестно где шлялись, а у нас тут дел видимо-невидимо!..

— А вот это вы бросьте, — строго оборвал его Лев, — во-первых, вылетали они на аварийно-спасательные работы по приказу своего командира, и, сколько времени эти работы у них заняли — это их и наше дело. А если бы они горючим в тундре не перезаправились, то уж и не знаю, сколько еще пришлось бы вашим начальникам на берегу Мурптамы-Тари куковать!..

— Да о чем вы говорите? — вмешался я. — Погода-то была какая? Помните?.. Ведь все равно бы ни один рейс, кроме аварийно-спасательного, не выпустили...

— Нет, с вами, как я вижу, говорить бесполезно, — махнул рукой Лев Васильевич, — с вас толку, что с козла молока. Где ваши начальники? Хотелось бы взглянуть им в глаза и задать кое-какие вопросы...

— Продолжать разговор в таком тоне я отказываюсь, — обиженно прошепелявил завхоз и отвернулся к окну, давая понять, что аудиенция окончена.

— Ну ничего, мы отыщем их, — грозно сказал я, — они небось в гостинице. Мы еще и вопросы им зададим, и в глаза плюнем, если понадобится! — С этими словами мы вышли, сильно хлопнув дверью, чем окончательно и бесповоротно испортили отношения с геодезическими начальниками (но, к счастью, не с самими геодезистами).

Рассерженные и расстроенные возвращались мы к себе в общежитие, а по дороге ждала нас нечаянная радость: возле столовой мы нос к носу столкнулись с нашими тулай-кирякскими визитерами, геодезистами Володей (начальником), другим Володей (его помощником) и Игорем. Хозяйственный Василий Васильевич улетел уже домой в Иркутск. Обнялись, расцеловались.

— Вы куда сейчас? — спросил Лев Васильевич.

— Да вот, в столовую, — почему-то смутился Володя (начальник).

— С ума сошли, — обиделся я, — да разве можно в здешнюю столовую ходить?! Ко мне, ко мне, ко мне.

Через час мы уже сидели за столом, плотно заставленным едой (согудай из сигов; салат из рыбьих печенок; солянка из муксуна; сиги, жаренные в остром кляре; шашлык по-таймырски из муксума), был, конечно, коньяк.

— Вы не рассерчали на нас тогда? — осторожно спросил Володя (начальник). — Мы ведь пообещали вас подбросить до Косистого и не залетели. Но нас, к сожалению, гидросамолетом с Мурптамы-Тари сняли.

— А на гидраче как к вам подсядешь? — пояснил другой Володя. — А вы, наверное, подумали: трепачи парни и больше ничего...

— Ничего мы такого не подумали, — успокоил ребят я, — мы же видели «Аннушку» третьего августа... И все поняли.

— Четвертого августа, — уточнил Володя (не начальник), — к нам на базу высокое начальство завезли, а нас тем же рейсом сняли.

— Дерьмовое у вас начальство, — укоризненно заметил я, — извините.

Володя (начальник) грустно улыбнулся и развел руками.

Поздно вечером пошли в гостиницу, надеясь выяснить отношения с геодезическими начальниками. Но сделать этого не удалось: нам попросту не открыли, хотя, я убежден, начальники были у себя в комнате.

16 августа

Днем на галечную косу, служащую аэродромом Косистого, плюхнулся монстр «Ан-12», прибывший к геодезистам. Начальство и большинство рабочих у них стало собираться домой.

Часов около четырех пришел к нам Игорь, чтобы сообщить, что их поле кончилось и с этим самолетом они улетают нынче в Иркутск. Он принес нам в ситцевом мешочке килограммов пять молодой розовой картошки и с полдюжины зеленых пупырчатых огурцов. Второй день Игорь молчалив, сумрачен, ни в какие дискуссии не вступает, за что мы ему весьма признательны.

Вечером, когда я солил того самого гольца, что летчики подарили Наташе, пришел Олег (второй пилот) и, слегка помявшись, спросил:

— У вас пожрать там ничего не осталось? Столовая уже закрыта, а у нас в общежитии какая-то авария с электричеством.

Я пригласил наших летчиков на ужин и после него взял с ребят честное слово, что больше они в столовую ходить не будут, а питаться станут у нас.

«Ан-12» нынче так и не улетел, но геодезические начальники весь день, как могли, уклонялись от встречи с нами, и это им удалось (что очень трудно в таком крохотном поселке, как Косистый).

17 августа

Рано утром явился Игорь и сообщил, что «Ан-12» в Иркутск пока не летит. Он будет ждать того парня из триангуляционного отряда, у которого умер отец. Сесть к ним по-прежнему невозможно, но зато сейчас хорошее прохождение радиоволн, так что парню велено взять с собой резиновую лодку, минимум вещей и спуститься до равнинной тундры. Там его подберет вертолет.

— Тут, понимаете, какое дело, — тараторит Игорь (куда делась вся его молчаливая сумрачность!), — без парня никак хоронить нельзя: один он мужчина в семье, остальные — бабы. Так что, как говорится, обстоятельства выше нас, а потому обижаться на наших начальников вы никак не должны! Был бы еще хоть один мужик в семье, тогда, конечно, другое дело, а так...

Часа через четыре мы услышали «наш» «Ми-4». Летчики подобрали парня в условленном месте. Парень — краше в гроб кладут: худой, лохматый, с воспаленными красными глазами, спутанной рыжей бородой, весь черный от грязи, горя и усталости. С грузом в семьдесят килограммов пришлось ему спускаться пешком до большой воды, а потом что есть мочи гнать на резинке. Летчики дали небольшого крюка и сами, никого не спросясь, завернули к нам на Тулай-Киряку (причем сделали две посадки: в основном лагере и на выселках) и захватили с собой не только все наши образцы и все имущество, но даже и две здоровенные «поздравительные» плиты («С днем рождения, Женя!» и «Живи, Евгений, наш добрый гений!»). Кроме того, они завернули еще к кому-то на точку и привезли нам здоровенный (еще парное мясо!) олений окорок (не хотят они быть у нас нахлебниками!).

Когда мы разгружали вертолет, на поле рысцой выбежал завхоз и, совершенно игнорируя нас со Львом Васильевичем, заорал на летчиков:

— Это что же за самоуправство?! Вы какое задание имели?! Я вам этот рейс не подпишу! И учтите, сегодня же сообщу в авиаотряд! Нет, ну как, как с такими людьми работать?!— Последний вопрос предназначался, разумеется, не нам, это просто был крик души.

Олег подошел к завхозу и взял его за пуговицу.

— Что-о-о-о?!! — спросил он свистящим шепотом. — Да мы вообще нынче лететь права не имели: погоды нет, задания нет, саннорма на пределе. Мы из-за парня полетели, а не из-за тебя, черта толстопузого, сморчка шепелявого! А про камни ты вообще молчи! Мы обещали геологам их образцы вывезти и вывезли. Они с тобой, как с человеком, поступили, начальство твое вонючее вывезли, а ты с ними как, а?! Эх ты, гнида!

Потерявший дар речи завхоз ретировался и, грозя пальцем, скрылся с наших глаз.

Вечером у нас в общежитии состоялся небольшой сабантуй, посвященный окончанию поля (я в русской печке испек олений окорок целиком, нашпиговав его чесноком и орехами). Были, разумеется, наши вертолетчики, а с ними их друзья — летчики и геодезисты Володи (Игорь почему-то, слава богу, не пришел). Слегка захмелев, я уговорил и этих летчиков питаться у меня, что, впрочем, мне не стоило большого труда.

После банкета все отправились погулять. В этот раз большие геодезические начальники рискнули показаться нам на глаза (наши образцы теперь были в Косистом); красавец с медальонным профилем издалека надменно поклонился нам, а лысый сморчок, виновато улыбнувшись, спрятался за его спину.

На улице шторм; вода в Хатангской губе ходит ходуном — волнение баллов шесть, не меньше. Возле берега плавала гагара с большим выводком утят; волной и ветром одного утенка выкинуло на берег. Юра подобрал его и понес в общежитие, намереваясь подарить Наташе. Однако сердобольная Наташа от этого подарка не только отказалась, но и потребовала, чтобы утенка отнесли назад и выпустили в родную стихию, что и было выполнено. («Чего хочет женщина, того хочет Господь Бог», — говорят французы.)

18 августа

«Ан-12» ранним утром ушел наконец-то в Иркутск, но наши друзья-геодезисты на нем не улетели. В последний момент им предложили что-то перепроверить и донаблюдать на мысе Нордвик, и они согласились. Завтра их увезет туда вертолет.

Целый день, сидя на завалинке общежития, упаковывали в ящики образцы (благо никому здесь ящики не нужны, а потому можно набрать их сколько угодно); ящики мы обивали жестью; сверху прибивали фанерки с адресом. Образцы мы будем отправлять отсюда багажом. Конечно, лучше и надежней было бы все это взять с собой, но тогда нам пришлось бы заказывать спецрейс, а это Льву Васильевичу сейчас не по карману. Вместе с образцами упаковываем также книги, личные вещи — словом, все, что можно отправить медленной скоростью.

Вдруг мы увидели, что к нашему общежитию приближается завхоз геодезистов. Он был одет в светлый макинтош, на голове его красовалась фетровая шляпа, по лицу блуждала сладкая улыбка.

— Здравствуйте, — поздоровался он первым и галантно приподнял шляпу.

Мы сухо поздоровались.

— Домой собираемся?

— Да вот, упакуем образцы — и домой, — ответил Лев Васильевич.

— На чем лететь думаете?

— Да что подвернется, на том и улетим. Может, наши друзья-вертолетчики в Хатангу возвращаться будут — у них месячная саннорма на пределе; может, еще какой-нибудь транспорт подвернется. На худой конец рейсовым «Ан-2» во вторник улетим.

— А вещи?

— Да какие там вещи, — махнул я рукой, — нет у нас никаких вещей. Образцы мы багажом отправим; рацию и часть снаряжения здесь на складе до будущего года оставим, так что отправимся в Хатангу, можно сказать, налегке.

— Угу, — сказал завхоз, словно бы обдумывая какой-то вариант, приятный для нас, — я могу вас отправить в Хатангу вертолетом, и притом совершенно бесплатно. У нас аккурат завтра «Ми-6» туда идет, махина!.. И вы можете на нем полететь, пожалуйста!

— Что же, — все так же сухо ответил Лев Васильевич, — мы были бы вам очень признательны.

— Только странно все это, — встрял в разговор я, — откуда вдруг такая бескорыстная любовь?.. Еще вчера, помнится, вы к нам совсем по-другому относились.

— Ну, — засмеялся завхоз, — кто старое помянет, тому глаз вон. Это во-первых... А во-вторых, не так-то уж и бескорыстно мое предложение... По дороге вам одну промежуточную посадочку сделать придется. В Новорыбном. И погрузить в «Ми-6» пустые бочки из-под горючего.

— А много их там, бочек-то? — спросил Лев Васильевич.

— Их там четыреста двадцать пять, — ответил завхоз и, подняв шляпу в знак прощания, удалился.

— Да плюньте вы ему в рожу, этому жлобу! — сказал Олег за ужином, когда мы пересказали ему наш разговор с завхозом. — Ишь, сволочь, дармовую рабочую силу ищет — бочки ему катать некому! В понедельник мы так и так на Хатангу уходить должны — у нас месячная саннорма кончается, вот и забросим вас — никаких проблем. У вас вещичек-то много?

— Да нет у нас с собой ничего.

— Тогда какие разговоры? — пожал плечами радист Саня. — В воскресенье отпразднуем — и давай бог ноги. Праздник наш в воскресенье — День авиации.

— А в понедельник с утра мы вам за подарком слетаем, — добавил Юра.

На том и порешили.

Сегодня за ужином у меня были все летчики Косистого. В местную столовую не пошел никто.

19 августа

С утра проводили наших геодезистов на Нордвик. Перед отлетом Лев, смущаясь, попросил у них взаймы пятьдесят рублей, поскольку наличные деньги у нас почти кончились. Прилетим в Красноярск — вышлем.

Днем к нам вновь пожаловал завхоз.

— Ну и что же вы решили? — спросил он, сладко улыбаясь.

— Спасибо за внимание, — ответил Лев Васильевич, — мы тщательно обдумали ваше предложение и решили от него отказаться. У нас на примете есть другие, более заманчивые варианты.

— Ну, смотрите, — криво усмехнулся завхоз, — как бы жалеть потом не пришлось. Закукуете недельки на две, если не больше, тогда помянете меня, да поздно будет. Вы газеты местные читаете? С общей обстановкой знакомы?

Мы не стали поддерживать дальше этого никчемного разговора, и завхоз, хлопнув дверью, ушел.

Шторм к обеду разыгрался не на шутку. Огромные волны с ревом накатываются на взлетную полосу нашего аэродрома. Бортмеханик Валера попросил меня помочь проверить крепление машины, чтобы ветер, не дай бог, не повалил вертолет. Поставили дополнительные стопоры, проверили крепление и растяжки — все должно быть хорошо.

И вдруг мы с Валерой увидели, что какой-то ненормальный псих из местных сталкивает в воду лодку, намереваясь, видно, плыть проверять сети. Валера замахал руками и кинулся навстречу сумасшедшему.

— Стой! Стой! Стой, тебе говорят!!! — что есть мочи завопил он. — А ну давай назад, псих ненормальный! Тебя же сейчас, дурака, шторм в открытое море унесет, а мы потом тебя спасать должны будем, машину гробить! А ну вылезай назад, а то как врежу сейчас по морде!! Из-за каждой сволочи машиной рисковать!

Рыбак, не ожидавший такого свирепого напора, стушевался, и, что-то бормоча себе под нос, вытащил лодку на берег, и, ошарашенный, отправился домой.

Нынче в местную столовую за весь день не пришел никто: все летчики столовались у меня, а пассажиров в гостинице нет.

20 августа

Сегодня в Косистом главный праздник — День авиации. В поселке творится нечто необыкновенное: машины садятся одна за другой. Сперва сели два «Ил-14» с нарисованными на борту белыми медведями (ледовые разведчики). Затем две «Аннушки» («Ан-2»): одна колесная, другая на поплавках (эта села в заливе). Часом позже плюхнулись два военных «Ли-2», потом сразу три вертолета, два «Ми-4» и один «Ми-8». И в довершение всего громадина «Ан-12», транспортный самолет. Он летит откуда-то с юга, экипаж его — сплошные узбеки, а сам самолет битком набит ящиками с красными помидорами. Самолет этот летит в Тикси с каким-то спецзаданием, а помидоры они везут туда на продажу или обмен (впрочем, очень может быть, что спецзадание — это какая-нибудь липа, а главная цель узбекских «полярников» — повыгоднее сбыть эти вот помидоры). На что они собирались их менять, я не знаю, должно быть, на золото, алмазы и меха, но обменять на рыбу, продать (я уж не говорю, подарить хотя бы пару штук) они категорически отказались. Откуда же нынче такая пропасть самолетов? За завтраком наши вертолетчики рассказали, что официальный повод — нелетная погода в Хатанге, Тикси, Диксоне и вообще везде вокруг, кроме Косистого. Но на самом деле все гораздо проще: тем экипажам, кому завтра утром лететь на задание, ни выпить, ни потанцевать от души в «больших» аэропортах начальство и медперсонал не позволяет; здесь же порядки много мягче — единственный представитель медицины, врач Валя, давно уже махнула рукой на все строгости и смотрит на «шалости» полярных летчиков сквозь пальцы (до первого серьезного несчастного случая, я полагаю). Однако наши вертолетчики с утра улетели на какое-то большое задание, но к вечерним торжествам обещают непременно быть обратно.

— Интересно, вот на клубе повесили объявление, что вечером состоится торжественное собрание и даже концерт артистов из бухты Кожевникова, — говорит Наташа. — Какие-такие артисты могут быть в бухте Кожевникова?

— Известно какие, — отвечает Олег, — солдаты с точки. Солдатская самодеятельность будет.

Целый день я колотился нынче как проклятый: гости шли косяком (все с бутылками, так что в сенях, в холодной кладовке, у меня образовался обширный запас водки, коньяка, питьевого спирта и вина). Был у меня праздничный завтрак, потом праздничный обед, а следом за ним — праздничный ужин. А в столовую опять не пришел никто, ни один посетитель.

Днем вновь пригласил к себе Льва Васильевича начальник аэропорта, для того чтобы Лев помог ему написать торжественный доклад к сегодняшнему вечеру.

И вот праздничный вечер начался. Клуб переполнен: здесь все население Косистого, все экипажи самолетов и вертолетов, все геодезисты, экипажи кораблей, стоящих на рейде, — словом, все от мала до велика. Не пришли на праздник только узбеки. Они так и не решились покинуть свои помидоры, даже, оказывается, и спали-то по очереди: сторожили товар и были очень удивлены, что никто не предъявлял на него никаких притязаний и не устраивал никаких поползновений.

Вступительное слово, произнесенное начальником аэропорта, было кратко, полно интересных фактов и цифр (чувствовалась опытная рука Льва Васильевича). Начальника проводили бурными искренними аплодисментами, и он сел в первый ряд, между мной и Наташей.

Потом начался концерт. Он, может, и был бы неплох (бесхитростные номера, обычная провинциальная самодеятельность, где интересней всего то удовольствие, которое получают сами исполнители от своего творчества), если бы не конферансье. А конферировала здоровенная и вульгарная (как впоследствии выяснилось, к тому же и нетрезвая) баба, жена майора, начальника роты. То, что она говорила, как заигрывала с залом, как вела себя на сцене, было до такой степени чудовищно, что зритель потихоньку потек из зала на воздух. К счастью, вскоре концерт окончился и начались танцы. На сцене разместился вокально-инструментальный ансамбль. Солдаты очень старались, но играли все-таки плохо (сильно врали). Дама-майорша попыталась и здесь взять в свои руки роль ведущего (вернее, массовика-затейника), однако ей быстро указали на дверь; она обиделась и ушла в гостиницу. Удивительно, но факт: в клубе есть радиола и большой набор пластинок, на которых записаны те же самые вещи, что играет солдатский ансамбль. Я попробовал обратить внимание танцующих на это и освободить солдат от непосильной для них работы, но меня никто не поддержал. Народ же между тем веселился от души: танцевали все, несмотря на возраст и общественное положение. Лишь завгар Валера стоял в дверях и, скрестив руки на груди, исподлобья смотрел на свою жену, которая отдавалась веселью совершенно: склонив голову на плечо партнера, нежно обнимала его, смеялась журчащим смехом, стреляла глазами во все стороны. Ох, быть, быть сегодня мордобою!

Часов около девяти вечера на танцы пришел нганасанин Спирька в кухлянке из оленьего меха. Спирька — личность в поселке известная. Он работает каюром в какой-то геологической экспедиции и в Косистом бывает довольно часто с различными поручениями. В этот день он спешил в поселок что есть сил верхом на своем учике[18], надеясь успеть в кино. Местные националы кино обожают. Причем их вовсе не интересует содержание того, что происходит на экране, им это более или менее все равно.

Они от души радуются, когда просто видят там какую-то жизнь: дома, людей, незнакомые им деревья... А уж если там мелькнет что-нибудь родное: олень, морж, белый медведь или пароход, радости просто нет предела. Так что Спирька сперва очень обрадовался, увидев, что в клубе есть какое-то мероприятие. Он простоял в углу клуба до самого конца танцев, ожидая, когда же наконец начнется главное — кино! Так ничего он и не понял (танцы Спирька, похоже, видел первый раз в жизни) и ушел домой. Игриво настроенный Лев Васильевич и Олег (к вечеру «наш» экипаж уже вернулся с задания) долго подбивали Наташу пригласить Спирьку на танец. Но Наташа была совершенно трезва, а потому отказалась от этого глупого и бестактного поступка.

Часов около одиннадцати вечера кто-то деликатно тронул меня за локоть. Я обернулся: рядом со мной стоял местный милиционер и куда-то таинственно приглашал меня, маня пальцем. Ничего не понимая, я тем не менее пошел вслед за милиционером. Мы пришли в местный опорный пункт по охране общественного порядка. Милиционер укоризненно посмотрел на меня, горько вздохнул и сказал:

— Придется признаваться.

— В чем? — вытаращил я глаза.

— Во всем, — вздохнул он еще тяжелее и отпер «холодную» — обыкновенную кладовку с нарами и откидным столиком у задней стены, потом принес мне туда несколько листков чистой бумаги, шариковую ручку и, прежде чем запереть дверь моей камеры на большой висячий замок, все так же грустно добавил: — Вот ручка, вот бумага, пиши все, как есть... со всеми подробностями, про свою предпринимательскую деятельность, — и, прежде чем я успел что-то возразить, вышел.

Я был настолько ошарашен всем произошедшим, что пришел в себя, лишь когда завизжал ключ в замке на двери моей камеры. Что писать? О чем? Какая предпринимательская деятельность? Что мне инкриминируют, так сказать, вменяют в вину?

Просидев минут пять и ничего путного так и не придумав, я начал что есть мочи колотить кулаками в двери камеры и что есть силы орать:

— Откройте! Сейчас же выпустите меня отсюда! Я ни в чем не виноват! Я буду жаловаться! Мы — научные работники! Выполняем важнейшее правительственное задание!

Ответом мне было молчание — очевидно, милиционер ушел в клуб наблюдать за порядком.

Вот ведь египетская ситуация! Что же мне делать-то?! Я еще раз попытался успокоиться, собраться с духом и выработать какую-то стратегию, что ли, план жизни и действий в столь необычных условиях. Однако сколько ни пытался я придумать хоть что-нибудь, ничего у меня не получалось. Единственное, чего мне удалось добиться, так это гнева и ярости на самого себя.

«Ну что за остолоп! — мысленно костерил я себя. — Нужно было сопротивляться, требовать объяснений, предъявления юридических санкций наконец. А вот теперь сиди и свисти в кулак! Сколько мне еще сидеть здесь? Час? Ночь? Сутки? Неделю?»

Однако сидеть в «холодной» пришлось мне совсем немного, не более часа. Вскоре я услышал неясный шум, который все усиливался и усиливался и вскоре достиг своего апогея: мне показалось, что помещение опорного пункта брали штурмом. Я вновь вскочил на ноги и начал барабанить в двери:

— Откройте! Сейчас же откройте и выпустите меня! Вы не имеете права содержать меня здесь, не предъявив никаких обвинений!

Ключ в дверях завизжал снова, и в приоткрывшуюся дверь я увидел взъерошенного, перепуганного насмерть милиционера, а за ним — толпу разъяренных летчиков, в которой выделялся здоровенный седой пилот с «Ил-14» (с самолета полярной ледовой разведки). Толпа орала на разные голоса:

— А ну выпускай его на свободу!

— Ишь чего выдумал, гад!

— Развели вас на нашу шею, дармоедов!

— Да мы всю твою богадельню сейчас по кирпичику разнесем!

— Сожжем ее к нехорошей матери!

И перекрывая рев толпы, пилот с «Ил-14» орал рокочущим басом:

— А с тобой мы знаешь что сделаем?! Снимем штаны, отвезем в тундру и там бросим!

Милиционер же, чуть не плача, орал при этом на меня:

— Так какого же рожна ты мне сразу не сказал, что денег-то с них не берешь, а?! Свалился на мою голову, понимаешь, повар-общественник! А эти курицы тоже хороши: приехал, дескать, делец, открыл частную столовку и деньгами матрацовку набивает. Откуда же я знал, что ты этакий Иисусик?!

— Какие курицы?! — ошарашенно спросил я.

— Известно, какие — поварихи из столовой! — кричал милиционер. — И дернул же меня черт связаться с ними, да еще в такой день! Ведь как чуял я...

Но что он чуял, узнать мне не удалось, поскольку толпа нетрезвых летчиков подхватила меня на руки и понесла, как героя, в клуб. Однако веселиться мне уже почему-то не хотелось, и я пошел домой. Но одному быть дома было тоже невмоготу, и я вновь вернулся к клубу.

Часов около четырех в круг танцующих вышла врач Валя и заявила:

— Всем экипажам отправляться спать. Кто останется еще хотя бы на десять минут, завтра в рейс не выйдет! — И столько в ее голосе было решимости, что все летчики сразу поверили, что так оно и будет (обычно-то они не очень верят ее строгости), и танцы прекратились сами собой.

Но спать отправились далеко не все: до позднего утра многие летчики колобродили еще по поселку. Особенно буйствовал тот самый командир «Ил-14», что обещал снять штаны с милиционера, седой, представительный летчик со множеством нашивок. Он гонял по всему поселку молоденькую дочку пекарки и при этом орал благим матом:

— Да не бойся ты! Чего ты боишься-то?! У меня знаешь сколько денег?! С ног до головы обсыплю!

Около клуба, собрав свои инструменты, сиротливо сидели на скамеечке солдаты из художественной самодеятельности. Выяснилось, что идти им некуда: на море шторм, по воздуху домой не добраться — ни одного трезвого летчика. Пешком идти — далековато: сорок километров.

— Ну что же, пойдемте тогда к нам, — пригласил их я. — Особенного комфорта не обещаю, но маленькую комнатку выделим. Кровати с панцирными сетками там есть, дадим вам шкур оленьих, брезенты, палатку. Переночуете как-нибудь.

И солдаты пошли к нам ночевать.

Перед сном они решили устроить себе товарищеский ужин с выпивкой. Но если со спиртным у них было хорошо (по бутылке водки на каждого), то с едой дело обстояло много хуже (одна банка рыбных консервов на всех). Я дал им хлеба, отрезал кусок оленьего окорока, положил на тарелку жареной рыбы.

— Вот у вас сегодня праздник, верно? — спрашивает меня щуплый бас-гитарист. — А мы к вам почему приехали, как полагаешь?

— Ну, наверное, и вам охота попраздновать с нами, — пожал я плечами, — тем более такой повод. Да и от начальства подальше. На девушек посмотреть, помузицировать в меру своих сил, стопку-другую на приволье выпить...

— Не-е-е-е-ет, — покрутил у меня перед носом пальцем бас-гитарист (палец у него был длинный с грязным и кривым ногтем), — все неправильно понимаешь. Мы приехали сюда, чтобы у вас настоящий праздник был. С живой музыкой. Чтобы, значит, концерт — так концерт, танцы — так танцы, музыка — так музыка!..

Я усмехнулся (все музыканты были уже прилично выпивши):

— Чего смеяться-то, ребята?! Ну, какая же у вас музыка, ведь в основном врете вы, а не играете.

Солдат очень обиделся на меня, хотел, как видно, сказать что-то едкое в ответ, но долго собирался с мыслями. А в это время к нам в общежитие вошел капитан, маленький, тщедушный чернявый тип какой-то северокавказской национальности (замполит, начальник этих солдат, как выяснилось вскоре). Солдаты моментально выстроились в шеренгу в прихожей, рассовав бутылки по карманам. Капитан, ступая с пятки на носок, прошелся вдоль этого строя, и тут же выяснилось, что он мертвецки пьян.

— Вы у меня вот что, — заплетающимся голосом проорал он, — смотрите... Чтобы ни-ни-ни! — Он поднял палец вверх. — Партия алкоголизму войну объявила не на жизнь, а на смерть!.. Так что ежели кто-нибудь из вас...

В этот момент раздался тяжелый глухой удар: у одного из солдат в кармане, как видно, была дыра, и бутылка водки, скользнув вниз по штанине, стукнулась днищем о пол. Однако капитан ничего этого не заметил. Пока он неуклюже разворачивался через правое плечо, солдат (это был все тот же бас-гитарист) быстро сунул бутылку на печку за деревянную доску, на которой я обычно разделываю рыбу.

Капитан протяжно икнул, еще раз погрозил солдатам пальцем и вышел. В окно мы увидели, как он загремел с лестницы и пересчитал своей физиономией все ее ступеньки.

Через час, когда окончательно стало ясно, что больше уж он к нам не придет, солдаты наконец решились приступить к выпивке. И тут они вспомнили, что у них была еще одна бутылка водки. Как я говорил, они были выпивши, а потому бас-гитарист совершенно забыл, куда ее подевал. Солдаты перевернули в своей комнате все вверх дном, но вожделенной бутылки так и не нашли. Вскоре они постучались к нам в комнату:

— Ребята, мы точно помним, у нас еще одна бутылка водки была, а вот где она?!

— Нет-нет, вы ничего такого не подумайте, мы не говорим, что вы ее у нас взяли... Нет-нет... Но вот ведь была же она у нас, а теперь нету!..

Спасибо, что мы видели всю эту парадную сцену в нашей прихожей, а Наташа, как и все женщины, была очень наблюдательна. Она быстро достала бутылку с печки из-под доски и отдала ее солдатам.

Солдаты пропьянствовали до позднего утра, и здоровенный заботливый ударник (он, похоже, один из «музыкантов» оставался на ногах) всех по очереди носил их на крыльцо блевать.

Обширный и полный событиями получился этот праздничный день (особенно у меня).

21 августа

Уснуть мне нынче утром так и не удалось. Промаявшись в мешке часа три, я понял, что сегодня мне этого не дано, и вышел на свежий воздух.

Девятый час утра, а на улицах ни души: Косистый весь словно вымер. Ветер утих совершенно, на небе посреди облаков висит серенькое солнышко. В Хатангской губе какой-то рыбак из местных проверяет сети. Усевшись на здоровенный валун, я поджидаю его на берегу с добычей (все живая душа!).

Вот он проверил сети, подгреб к берегу, вытащил лодку на галечную косу. Я подошел, помог ему. Рыбак хмур, зол и неразговорчив, ведет себя со мной крайне нелюбезно.

— Ну, как улов? — спросил я, заглянув в лодку. Там били хвостами с дюжину сигов, муксунов и омулей.

— Улов как улов, — буркнул рыбак, — тебе что за дело? — И пристально посмотрев мне в глаза, спросил: — С корабля, что ли?

Невдалеке от нас на якоре стояло небольшое судно.

— Да нет, — ответил я, смущенный его неприязнью, — геологи мы. В общежитии возле клуба живем.

— А-а-а-а! То-то я смотрю, где-то я тебя видел. — Рыбак сразу сменил тон, лицо его расплылось в улыбке. — А я сперва подумал, что ты по берегу мылишься, соображаешь, как на посудину свою попасть. Я за тобой давно слежу: ты с полчаса, должно, как неприкаянный по берегу шарахался. Матрос, думаю, козел вонючий, заячья душа, прогулял ночь на берегу и закуковал тут. У меня ведь эти сволочи, гуляки морские, уже две лодки тяпнули. До корабля догребут да и бросят. Одну-то на берег возле самого Нордвика выбросило, а другую льдом раздавило да по всему берегу бухты раскидало. Я ведь уже решил: сейчас лодку вытащу да домой — за мелкашкой. А как станешь ты от берега выгребать — шлепну за мое поживаешь, камень на шею, да в воду! Другие поостерегутся! — Он засмеялся. — Это ты еще счастливчик, что я на рыбалку с собой винтовочку не взял, я, бывает, беру ее, когда нерпы шалят, сети рвут...

Мы спрятали лодку в камнях, рыбак запер ее на замок, весла и мешок с рыбой взял с собой.

— Рыбы-то тебе надо? — спросил он меня, раскрывая мешок. — Возьми на уху.

— Да нет, спасибо. Мы сегодня, может быть, уже улетим.

— Ну, смотри, как знаешь...

Некоторое время мы молча шли по косогору. Я помогал рыбаку нести довольно-таки тяжелый мешок с рыбой.

— Слушай, — наконец решился он на разговор, который сперва, как видно, посчитал неудобным, — скажи на милость, чего это там с Нордвиком случилось, а? Большой поселок был, люди жили, балков, однако, больше полусотни. И вдруг в один прекрасный день приказ: два часа на сборы и все до одного отсюда — фьюить! И люди, ты знаешь, бежали оттуда, как очумелые, все бросили, ни тряпки, ни чашки, ни ложки с собой не захватили!.. Я ходил там, по этому поселку. Страшная картина: все стоит брошенное... Вот как застал их этот приказ, так все и бросили: у домов двери настежь, машины посреди улицы, в домах постели незастланные, посуда на столах грязная, журналы старые, книжки, продукты в кладовках... Те, что не сгнили, конечно,.. Но тут, на Севере, все хорошо хранится... Там, люди болтают, атомную руду обнаружили, вот начальство и эвакуировало всех от греха подальше...

— Да нет там никакой атомной руды, — махнул я рукой (как будто-то я что-то понимаю в геологии!), — просто, скорее всего, дали приказ свернуть поселок как нерентабельный... Ну, а вывозить оттуда скарб раз в пять дороже, чем новый купить. Да и, наверное, нахлебались тут все так, что бежали куда глаза глядят так, что только давай бог ноги!

Возле нашего общежития мы простились.

— Может, все же возьмешь пару хвостов, а? — напоследок предложил рыбак, но я опять твердо отказался.

«Да, — думал я, сидя на ступеньках нашего крыльца, — а ведь вполне бы мог и шлепнуть он меня из мелкашки, не вступая ни в какие переговоры, ищи-свищи потом. А стреляют здесь люди хорошо».

Наши уж встали. Более того, Наташа сервировала завтрак, и за столом сидел весь экипаж «нашего» «Ми-4», а с ними какой-то незнакомый мне летчик в кожаной куртке. Ребята принесли с собой бутылку водки — похмелиться (а может, это принес тот, новый летчик, не знаю), но сами пить не стали — у них вылет; мы не стали пить тоже, новый летчик отказался пить наотрез (может, из солидарности — не пить же одному!). Быстро (и основательно) заправившись, ребята ушли. Наташа убрала со стола. И тут выползли из «своей» комнаты бедные солдатики.

— Чайку у вас нету крепенького? — жалобно спросил бас-гитарист, с видимым трудом подавив приступ тошноты.

— Да вам, поди, не чаю сейчас надо, — хохотнул Лев Васильевич, — а покрепче чего-нибудь.

И только он сказал это, как распахнулась дверь и к солдатам вошел их замполит и торжественно заявил, поставив на стол бутылку питьевого спирта:

— Вот, лекарство принес. Лечитесь, сукины дети! — и уселся за стол, дав тем самым понять, что будет лечиться вместе с подчиненными.

Солдаты весело загремели стаканами. Услыхав призывный звон (акустика здесь, к сожалению, превосходная), явился завгар Валера, который жил по соседству за стенкой. Он спокойно прошел к нам на кухню и уселся за стол, совершенно убежденный, что и ему нальют тоже (на Севере в похмельной стопке не отказывают и смертному врагу).

— Силантьев! — скомандовал замполит щуплому бас-гитаристу, сидевшему с края, — проводи товарища!

— Как это, «проводи»? — вытаращил глаза завгар. — Ты что же мне пятьдесят грамм на опохмел пожалеешь?

Наступила тяжелая пауза. Завгар Валера встал во весь свой прекрасный рост; против него, шатаясь с похмелья, как тростинка под ветром, стоял несчастный бас-гитарист. В глазах его был ужас: как человек военный, он был обязан выполнить приказ-командира, но простой здравый смысл подсказывал ему, что делать этого не следует. Мы с большим интересом наблюдали за этой сценой, не вмешиваясь ни во что. Замполит вышел из-за стола на середину кухни; навстречу ему вышел завгар. Замполит, встав на цыпочки (он едва доставал Валере до плеча), схватил завгара за рубашку и закричал визгливым голосом:

— Партия вас чему учит, а? Что пьянство — зло, и пьяницы тянут нас назад, в другую сторону от коммунизма. А ты, сволочь, похмеляться пришел?! Партию не уважаешь, скотина?!

Тут завгар схватил замполита за портупею, поднял его в воздух так, что их головы оказались на одном уровне, и сказал ему, глядя прямо в глаза:

— Партия?! Да ты само слово это, пьяная сука, с третьего раза выговорил... Партия! — И с этими словами завгар швырнул несчастного замполита к стенке, туда, где сидели съежившиеся от страха солдаты.

Замполит с хрустом шмякнулся об стенку и, обмякнув, сполз по ней на скамейку. Солдаты вскочили со своих мест, но по всему было видно, что они не знают, как себя вести. Замполит пришел в себя, утер с лица кровь:

— Это он мне мстит, что я с его женой танцевал, — криво усмехнувшись, пояснил он своим солдатам, — ревнует.

— Я?! Тебя?! — задохнулся от негодования завгар. — Да вы посмотрите на этого мозгляка, ребята! — обратился он к нам. — Да на него приличная баба высморкаться побрезгует!

Оскорбленный в своих лучших чувствах замполит, прихватив с собой бутылку «лекарства» и каравай хлеба с нашего стола, ушел в комнату к солдатам и увел их за собой. Я открыл бутылку водки (ту самую, что принес незнакомый летчик), налил завгару похмелиться, угостил завтраком. За эту сцену мы разом простили Валере все наши прошлые обиды, и с этого момента установились у нас самые теплые, самые дружеские отношения.

— Кстати, — вкрадчиво спросил Лев Васильевич, когда Валерин завтрак подходил уже к концу (решив, по-видимому, ковать железо, пока оно горячо), — а тот вездеход, который, судя по всему, не меньше трех сезонов стоит на приколе возле мастерских, он чей?

— Наш, портовский, — ответил Валера.

— А он кому-нибудь тут нужен? — продолжал гнуть свою линию наш начальник.

— Да нет, — махнул рукой Валера, — по поселку ездим на машине, в тундру на тракторе...

— Так продайте его нам, а? Или с баланса на баланс передайте.

— Я-то бы с радостью, — сказал Валера, — пользы нам от него — шиш, только морока лишняя. Но это нам с авиаотрядом связаться надо, хозяева-то они. Они и решают.

— Ну, так пойдемте, свяжемся, — сказал Лев.

Мы все встали из-за стола и пошли в аэропорт.

Пока мы отсутствовали, солдаты быстренько собрали свои вещички и вместе со своим мерзким капитаном на военном вертолете улетели в бухту Кожевникова. Боже, в каком виде они оставили комнату (может, в отместку?!). Нагажено, наплевано, кругом окурки, объедки, стекло битых бутылок, и, что самое обидное, в банки со специями, с зеленым луком и укропом, которыми я очень гордился и дорожил, они тоже наплевали, напихали окурков, стекол, объедков. (В той комнате, куда мы пустили переночевать солдат, у нас помещался теплый склад.) Ну что за свиньи!

В магазине я встретил завхоза геодезистов. Он, приподняв шляпу, вежливо поздоровался со мной.

— Наш «Ми-4», — сладким голосом пропел он, — нынче в Хатангу уходит. Кончилась у него месячная саннорма, так что мы расстаемся...

— Да, — подтвердил я, — ребята говорили нам, что нынче идут домой, и пообещали взять нас с собой.

— Они не смогут этого сделать, — еще слаще сказал завхоз, теперь голос его истощал сплошной мед и сахар, — поскольку будут загружены, как говорится, под завязку. Очень много груза нам с ними в Хатангу отправить надо.

— И что за груз, если не секрет?

— Какие от вас секреты, — улыбнулся завхоз, — тара: пустые бочки и ящики. — И еще раз приподняв шляпу (на этот раз в знак прощания), он величественно удалился.

В обед наши летчики вернулись и привезли нам обещанный подарок: мешок крупной краснобрюхой семги, то есть озерного таймырского гольца. Я пересказал наш с завхозом диалог у магазина. Радист Саня грязно выругался (и тут же извинился перед Наташей), а Олег просто сказал:

— Да шел бы он и плясал, завхоз этот! Конечно, раз мы по его заданию работаем, то должны ему подчиняться и просто так, внаглую, взять вас не сможем. Так что давайте сделаем так: вы свои вещички к нам в машину куда-нибудь в угол забросьте, а сами идите в тундру, за поселок. Мы километрах в двух отсюда присядем да и подберем вас.

— Да зачем? — возразил Лев Васильевич. — К чему это вам из-за нас неприятности себе на шею искать? Не дай бог, узнает он, так вы вони не оберетесь. Завтра «Ан-2» до Хатанги должен быть, вот мы и улетим на нем. Вещей у нас всего ничего — килограммов пятьдесят на троих.

На том и порешили.

Провожать «наш» вертолет мы все вместе пришли на поле. Его действительно грузят пустыми бочками и ящиками (странно, этой тарой завален весь поселок, и никто никогда ее прежде отсюда не вывозил). За погрузкой лично наблюдает завхоз, хотя особой необходимости в том нет.

И вот наш родной «Ми-4» закладывает над Косистым прощальный круг (это, конечно, для нас!) и уходит на юг. Мы провожали его глазами до той поры, пока он не исчез совершенно, и грустные возвратились к себе в общежитие. Словно что-то дорогое и близкое ушло вдруг из нашей жизни. Мы же ведь его, наш вертолет, узнавали даже по звуку!

Весь вечер потрошили подаренную рыбу, а я солил семужью икру (пригодился мой курильский опыт!). В разгар работы к нам явились неожиданные гости: тетки-поварихи из столовой (для храбрости они маленько выпили). Пришли они мириться и в знак примирения просили прийти всех нас завтра к ним в столовую на обед, где они постараются показать все, на что способны. Я пообещал им, что мы придем.

А совсем уже поздно нас пригласил в баню завгар Валера (похоже, в этот раз баню топили специально для нас). Мы приняли приглашение с благодарностью.

22 августа

Утром явился к нам завгар Валера и торжественно сообщил, что руководство авиаотряда разрешило продать вездеход Красноярскому отделению СНИИГГиМСа. Ну что же, нет худа без добра: если бы мы улетели вчера в Хатангу с нашими летчиками, пришлось бы решать многочисленные организационные вопросы, связанные с куплей-продажей, по телефону и телеграфу. А так Лев Васильевич все прекрасно сделал за один день.

Самолет из Хатанги уже вышел и вскоре будет здесь. На него громадная очередь: кроме нас, еще человек двадцать пассажиров (а берет он всего двенадцать, да и то если они без груза). Начальник аэропорта заверил, что отправит нас в первую очередь, сразу после больных и пассажиров с маленькими детьми. Тем временем кто-то распространил среди пассажиров слух (уж не тот ли распроклятый завхоз?!), что самолет никого, кроме геологов, не возьмет, так как у них, мол, с собой полтонны камней. В народе началось волнение.

— Камни и подождать могут! — кричит тетка в платке. — А у нас дети больные.

— А если им так нужно, — кричит другая, — пусть спецрейс нанимают. У них деньги несчитанные!

Больших трудов стоило нам уговорить разгневанных людей, объяснив им, что все это — неправда: камни мы оставляем, они уйдут багажом, а груза у нас с собой всего ничего.

До отлета в Хатангу нам надо успеть сдать в зимний склад аэропорта вещи, которые пролежат здесь до следующего полевого сезона: палатки, оленьи шкуры, тенты, куски брезента, рацию. И тут начались у нас разные неприятности. Сперва выяснилось, что кладовщица потеряла последний ключ от замка, которым заперт зимний склад. Огромных трудов стоило получить у начальника порта разрешение замок этот взломать (если бы не особенное отношение начальника ко Льву Васильевичу, нипочем бы нам это не удалось). Взломать замок тоже оказалось делом непростым: сработан он был на совесть. Но наконец превозмогли и это. Поместили наше имущество в дальний угол и опрометью бросились на аэродром: рейсовый «Ан-2» уже заходил на посадку.

И тут нас ждал еще один удар, да какой(!): вышли летчики и объявили, что пассажиров брать до Хатанги не будут — завтра открывается там районная комсомольская конференция, так что имеют они приказ командира лететь из Косистого в Сындаско и забрать оттуда десять человек делегатов. Так вот что, оказывается, имел в виду чертов завхоз, когда спрашивал, читаем ли мы местную прессу!

Тем временем самолет выгрузил почту, забрал с собой одного пассажира (женщину с больным ребенком), разбежался и улетел. Эх, нашли время, когда проводить конференцию! Зимы им для этого не будет! Грустные, возвращались мы домой. Следующий рейс по расписанию — через неделю; в Косистом на аэродроме нет ни одной машины — ни вертолета, ни ледовых разведчиков, ни аэрофото-съемщиков, никого, кто мог бы подбросить нас до Хатанги. Вместе с нами в общежитие шли и грустные ребята-сварщики. Их положение тоже довольно пиковое: все они работают в Красноярском политехническом институте, а первого сентября в вузах, как известно, начинаются занятия.

Выполняя свое обещание, все вместе отправились мы обедать в местную столовую, уговорив пойти туда за компанию и ребят-сварщиков. Нас уже ждали: в дверях стояли тетки-поварихи и нетерпеливо смотрели в сторону нашего общежития из-под руки. Столовское меню было бесхитростным: одно первое блюдо (уха из муксунов); одно второе — оленина, тушенная с компотным черносливом; одно третье — компот из сухофруктов. Тетки-поварихи ревниво следили за мной, стоя неподалеку возле стены. Я понимал, какая ответственность ложится на меня, а потому съел все до крошки (впрочем, если сказать честно, никаких трудов мне это не стоило; напротив, все было даже вкусно).

— Ну и что скажешь? — волнуясь, спросила одна из поварих.

— Отличный обед, — похвалил я.

— А-а-а, — подскочила ко мне другая, — значит, и мы можем...

— Конечно, — пожал я плечами, — вот так и готовьте каждый день, и ничего кроме благодарности, не услышите.

— Каждый день?! — взвилась та, другая. — Да мы нынче... — Но что было нынче, узнать нам так и не удалось, потому что первая тетка-повариха (как видно, старшая) ткнула свою подругу в бок кулаком, и та сразу же замолчала. Мы расплатились за обед, хотя тетки-поварихи от платы поначалу категорически отказывались, но мы настояли на своем.

— Вот, — кричала вслед нам вторая тетка-повариха, — пусть сварщики свидетелями будут, что он сам наш обед хвалил и все съел до крошки, а тарелку коркой хлеба вытер!

Только распаковали мы наши рюкзаки, только развязали спальные мешки, как пришла к нам в общежитие врач Валя и сказала, что в связи с районной конференцией, приближающимся началом учебного года и вообще большим наплывом пассажиров к вечеру из Хатанги будет еще один борт.

В багажной, тесно заставленной вещами будущих пассажиров, комплектовался состав внеочередного рейса. К сожалению, пассажиров с детьми оказалось много больше, чем мы предполагали, так что после них осталось всего четыре свободных места. По договоренности с местным начальством три из них были отданы нам. Четвертым полетел сварщик: он в Хатанге, во-первых, оформит все финансовые документы (в Косистом они работали, а рассчитать их должны в Хатанге, в авиаотряде) и, во-вторых, постарается устроить вылет всей своей команды к первому сентября.

И вот уже мы летим на юг, в Хатангу. Самолет набит выше всякого предела, сидеть мне было попросту негде, так что все четыре часа полета я простоял (как в трамвае в часы пик) на пороге пилотской кабины. Впрочем, нисколько об этом я не жалел: лететь в пилотской кабине да еще над безбрежной осенней тундрой было очень интересно.

В Хатанге, как и положено, в кабину к нам вошел пограничный наряд для проверки документов. Вскоре все пассажиры, кроме меня, вышли из самолета; меня же под конвоем повели в здание аэровокзала выяснять отношения. Оказалось, что в моем командировочном удостоверении в графе «действительно при предьявлении паспорта №...» (которую, кстати, сроду никто никогда не заполняет) вместо номера паспорта по ошибке был проставлен номер Петиного свидетельства о рождении (странно, когда я прилетал в Хатангу из Красноярска, документы мои проверял такой же в точности наряд, но никто ничего тогда не заметил). Когда недоразумение выяснилось, пограничники, слегка пожурив меня и сделав соответствующую запись в какой-то пограничной книге, отпустили меня с миром.

К самолету нас обещали прийти встретить «наши» вертолетчики, но почему-то не пришли. Мы решили, что они приходили встречать рейсовый самолет, нас там не было, и ребята решили, что сегодня мы не прилетим.

В нашей «пошивочной», куда мы отправились на постой, нас ждало полное разочарование: в одной комнатке мастерской расположилась теперь какая-то лаборатория, в другой шел ремонт, третья же (и последняя) была набита битком раскладушками, на которых валялись какие-то совершенно незнакомые нам небритые личности. Что же, придется, видно, искать какое-то другое пристанище.

Сперва мы как транзитные пассажиры пытались устроиться в портовскую гостиницу (билеты у нас взяты от Косистого до Красноярска), но она набита битком (комсомольская конференция!), так что с большим трудом нам удалось устроить туда только Наташу, да и то сделать это можно будет ближе к ночи (тогда освободится одно «женское» место). Возвращаясь из гостиницы, на привокзальной площади (в Хатанге все дороги ведут в аэропорт) носом к носу столкнулись со всем «нашим» экипажем. Ребята шли в аккурат с разбора полетов, который проводил командир звена (кстати, потому-то они нас и не встретили в порту). Мы рассказали им про наши мытарства в поисках крова.

— Погодите маленько, — сказал Олег, — сейчас все сделаем.

— Постараемся, — уточнил Юра, — если есть свободные места в гостинице для пилотов.

Олег с Юрой ушли добывать нам жилье, бортмеханик Валера побежал по каким-то своим срочным делам в ангар, а мы вчетвером вместе с бортрадистом Саней присели на лавочку и стали ожидать результатов. Все проходящие пилоты здороваются с ним (это, впрочем, понятно: здесь все друг друга знают), а Саня рассказывает.

— Это мой друг, — показал он в спину какому-то франтоватому летчику, — на «Ил-14» летает. Завтра у него свадьба. Вот, скажу я вам, работа у ребят, позавидуешь. Чисто, аккуратно, машина большая, кругом интеллигентные люди, так-то жить можно... И ходят-то они, поглядите: рубашечка белая, нейлоновая, при галстучке. А у нас... — Саня махнул рукой и сплюнул, — вечно в грязном свитере, весь засаленный, обтрепанный, кругом синяки от железок — в нашей машине они везде торчат... Опять же сегодня нас рыбой загрузили, завтра соляркой, послезавтра собачьими упряжками. Есть, правда, у нас тоже свой плюс: час летного времени почти вдвое дороже, чем у них. А мне много денег надо, я ведь алименты плачу, — и, вздохнув, добавил: — Двоим.

Юра, командир-то наш, завтра в Красноярск улетает, а оттуда — в Иркутск за семьей. В аккурат нынче ему однокомнатную квартиру командир вырешил в новом доме со всеми удобствами. Это редкость вообще-то. Олег вон уже какой год с женой и сыном в комнате аэропортовской гостиницы живет... А Юре-то командир квартиру давно обещал. Ну а он, Юра, мужик хоть и осторожный, тут не удержался да и написал бабе, ну жене то есть, — пояснил он, повернувшись к Наташе, — собирайся, дескать. А жена ему телеграмму в ответ: «Квартиру сдала, узлы с вещами почтой выслала, жду вызова». А у начальства-то знаете как: сегодня одно, завтра другое. Месяц проходит, другой, жена еще телеграмму: «Третью неделю живу у знакомых, ходить не в чем, посуду — и ту всю выслала, или срочный вызов — или развод». Мы из Косистого прилетаем — ему такая вот телеграмма. Он прочитал и ахнул. Я говорю ему, ты, дескать, бери эту телеграмму и иди к командиру. Ну, Юра послушался меня, и что вы думаете? — Саня победно посмотрел на нас (но более, впрочем, на Наташу). — Через пять минут возвращается — все в порядке. А куда бы он, командир-то, делся в такой ситуации?

Тем временем вернулись Юра с Олегом. Олег коротко бросил нам:

— Пошли!

И мы отправились в один из домиков со ставнями, обитыми оленьими шкурами.

Нас ждал маленький двухместный номер с коврами и репродукциями картин великих мастеров, настолько чистый, уютный и аккуратный, что мы невольно застыли в нерешительности на пороге (ведь, кроме всего прочего, с нами был еще и Фрам). Любезная и добродушная хозяйка гостиницы, которой Олег сдал нас с рук на руки, предупредила, правда, что нынешнюю-то ночь мы можем спать спокойно, а вот дальше, если пилотов будет некуда селить, нас придется попросить.

Однако вышло все совсем по-другому (как это часто и бывает в жизни). Когда мы пошли устраивать на жительство в гостиницу Наташу, выяснилось, что в связи с конференцией и вообще пиковым положением начальство временно решило заселить красный уголок, и нам предложили там места, причем дали понять, что сделать это для нас было не так-то просто. Поразмышляв, мы решили поселиться в красном уголке: во-первых, неизвестно, сколько нам придется в Хатанге жить, а во-вторых, уж очень неудобно было нам селиться в том пилотском раю вместе с Фрамом.

Наскоро поужинав, улеглись. Фрам устроился под кроватью Льва Васильевича и всю ночь вел себя так смирно, словно чувствовал, что мы тут на постое и в любой момент нас вместе с ним могут вытурить. Так что за всю ночь он ни разу даже не подал голос (хотя поводов для этого у него было предостаточно).

23 августа

Встали мы с Львом Васильевичем очень рано, часов около шести. Пошли в «пошивочную» и возле нее, сидя на высоком крутом берегу Хатанги, засолили ту рыбу, что подарили нам наши вертолетчики. Солил я ее сухим семужным посолом, в тряпке. Мы очень волновались за эту рыбу. Дело в том, что оставили мы ее в кладовой «пошивочной», забросав мешок всяческим хламьем, и был у него, у этого мешка то есть, такой непрезентабельный вид, что совершенно невозможно было догадаться, какую благодать он в себе содержит. Тем не менее червячок беспокойства точил нас изнутри вчера весь вечер и всю ночь (как ни говори, мешок семги!), но не могли же мы с этим мешком шлындать весь день по поселку, а камера хранения здешнего аэропорта категорически не принимает свежие мясо и рыбу (относительно чего висит грозное объявление).

А утро превосходное. Чистое небо без единого облачка; огромное яркое солнце встает из-за горизонта. Гидросамолеты, отправляющиеся к рыбакам за рыбой, стартуют с глади реки, и водяные струи, слетающие с баков-поплавков, восходящее солнце окрашивает в розовый цвет.

Работу мы закончили часам к девяти. Потом пошли в гостиницу, разбудили Наташу и отправились завтракать в столовую. Делать нечего, теперь нам придется иметь отношение с местным общепитом.

Билетов на Красноярск нет на десять дней вперед, но и здесь помог нам вездесущий Олег: он достал нам билеты на послезавтра, то есть на пятницу. И было это отнюдь не просто: дело в том, что хатангский аэропорт почти закрыт на весьма длинный срок — строители готовят новую взлетную полосу, способную принимать тяжелые самолеты не только зимой, но и летом. Так что даже на Красноярск надо сейчас лететь на перекладных: на «Ли-2» до Алыкели, а уже оттуда на «Ил-18» или на «Ан-24».

В обед мы распростились с бортмехаником Валерой. У него еще не закончилась месячная саннорма, и он улетает нынче назад, в Косистый, бортинженером на «Ан-2».

А Хатанга полна делегатами предстоящей комсомольской конференции. Это в основном молоденькие долганки и нганасанки, которых разместили в школе-интернате. Делегатки эти вечно пьяны и шатаются по поселку безо всяких занятий. Зайдя по какому-то делу к геологам в «пошивочную» мастерскую (кстати, она расположена в аккурат по соседству со школой-интернатом), застали делегаток и там. «Курочки-делегаточки» (так прозвали мы их между собой) пришли в гости к парням-геологам и, хотя с трудом стоят на ногах, принесли с собой несколько бутылок своего любимого напитка — «Солнцедара». Мы слышали, как жаловались друг другу учительницы из интерната, что у этих делегаток «солдаты из постелей не вылезают». Гуляя поздно вечером по поселку, я видел, как гоняли этих «курочек-делегаток» по всей Хатанге пьяные солдаты.

24 августа

Сегодня с утра нам удалось совершить абсолютно немыслимую акцию — купить сто килограммов превосходной рыбы по безналичному расчету. Получилось это у нас, я полагаю, потому, что, во-первых, ремонтировалась взлетная полоса; во-вторых, на Северном морском пути (или просто на Пути, как говорят здесь) сложилась тяжелая ледовая обстановка. Так что отправлять рыбу в Москву и Красноярск невозможно (а как на грех ловилась она в том году отменно), так что продать ее готовы были куда угодно, сколько угодно и как угодно.

А поначалу все складывалось крайне неудачно. Магазин «Мясо—Рыба» до самого обеда был на замке, а на дверях красовалась записка, написанная кривыми буквами: «Ушел за товаром». В другом рыбном магазине, где рыбы тоже было завались, продавщица наотрез отказалась продавать нам ее по безналичному расчету, подозревая, как видно, какие-то махинации. Как мы ни уговаривали ее (а уж красноречия-то что у меня, что у Льва Васильевича предостаточно), как ни напоминали, что ведь два месяца назад здесь же покупали мы в поле продукты по безналичному расчету, ничего не помогло. Наконец мы застали магазин «Мясо—Рыба» открытым, и оказался там такой богатый ассортимент, что мы только ахнули: свежемороженые голец, муксун, омуль, соленые голец, омуль, ряпушка, наисвежайшая розовая оленина и даже дичь. За прилавком царил разбитной толстомордый парень, завитый под барашка, и, блестя золотой фиксой, разглагольствовал:

— Виноват, виноват, виноват!.. Магазин частенько на замке держу. А чего вы хотите: экспедитора у меня нет, грузчика нет, кассира нет, никого нет — кругом один!.. Конечно, я обязан магазин вовремя открыть, вовремя закрыть, а остальное — не моя забота. Я ведь не обязан на завод за рыбой да на склады за мясом ездить, а обязан я стоять вот тут, за прилавком, скрестив ручки на груди, и вежливо объяснять покупателям: «Мяса, извините, нынче не завезли; рыбку, простите, обещали на той неделе». Только не затем я на Север из дорогой своей Одессы ехал, чтобы тут свиной тушенкой торговать. Пусть у меня полдня магазин на замке, зато другие полдня — во! — Он обвел руками действительно шикарный ассортимент своего магазина (такого мы и вправду не видели больше ни в одном из магазинов поселка).

— Простите, — прервал его Лев Васильевич, — мы бы хотели рыбки у вас купить по безналичному расчету. Килограммов сто. Можно?

— Хочешь сто — бери сто; хочешь двести — бери все двести, — щедро разрешил продавец, — хочешь по безналичному — бери по безналичному, хочешь по сверхбезналичному — бери как хочешь! Мне все равно, лишь бы документы были верно оформлены. План есть план — святое, так сказать, дело, — а за счет чего я его выполню, за наличные, за безналичные — мне бара-бир! Рыбкооп через дорогу; бухгалтерия там — вторая дверь налево. Желаю финансовых успехов!

Лев Васильевич ушел оформлять документы в рыбкооп (наличных денег у нас — кот наплакал, а вот безналичных — завались: есть целых три чековых книжки — транспортная, почтово-телеграфная и еще одна с довольно расплывчатым предназначением — на разные расходы; ее-то и собирается использовать Лев Васильевич), а мы с продавцом не теряли времени даром. Отобрали два ящика свежего гольца (выбрали самого крупного), по ящику муксуна и омуля и еще килограммов двадцать соленой рыбы: все того же гольца, омуля, ряпушки. Посол, правда, фабричный и ни в какое сравнение конечно же с моим идти не может, но для безналичного расчета сойдет и это (на подарки горожанам). Продавец лично проверил все ящики: их упаковку, оплетку, обвязку, и, лишь убедившись, что все в полном порядке, занялся другими покупателями. (А мы еще хаяли и самого продавца, и его магазин — вот ведь никогда не знаешь заранее, что хорошо, что плохо!)

Все документы Лев Васильевич оформил в конторе за час («нашего» продавца они, разумеется, совершенно устроили), и наш расторопный начальник с Наташей кинулись в аэропорт ловить машину. Отсутствовали они довольно долго (в порту был как раз обеденный перерыв), так что я уже начал беспокоиться.

— Ну, шеф, спасибо за хорошую работу! — крикнул я из кузова грузовичка продавцу. — С нас бутылка шампанского!

— На работе не могу! — весело крикнул тот нам вслед. — После работы — с удовольствием, — и потом сам себе грустно добавил: — Вот она — торговля по-русски: не хозяин оптового покупателя благодарит, а наоборот. Все шиворот навыворот!

Я действительно собирался прийти к концу работы магазина с бутылкой шампанского, но, подсчитав наличные ресурсы, мы поняли, что нам это не по карману: всех наличных денег у нас осталось — два рубля с копейками на троих.

После обеда проводили в Иркутск командира «нашего» вертолета Юру. Перед самым его отлетом мы с Львом Васильевичем, стыдливо опустив очи долу, попросили взаймы пятьдесят рублей. Юра этому даже обрадовался и с удовольствием помог нам.

А вечером мы провожали Саню. Он улетает куда-то на Гули (то ли речушка это какая тундровая, то ли поселок). От месячной нормы остались у него какие-то крохи, то ли два, то ли три часа; время сейчас жаркое — самая работа, — вот начальство и решило услать его в местные тартарары. Саня грустен — работа, на которую посылают его, ему категорически не нравится.

— Ведь и летать-то мне в этих треклятых Гулях не придется — саннормы нету; буду на земле сидеть да стучать самолетам — скучное дело!

Теперь в Хатанге из всего «нашего» экипажа остался один Олег.

25 августа

Сразу после завтрака мы все вместе отправились в аэропорт, чтобы узнать, нет ли каких новостей относительно нашего нынешнего вылета в Красноярск. А новости были, и новости прескверные. Как я уже говорил, из Хатанги сейчас могут вылетать только маленькие самолеты (ну и, разумеется, вертолеты), а потому тот «Ли-2», на котором мы нынче должны лететь до Алыкели (аэропорта Норильска), набит до самого своего предела, так что аппаратик этот сможет взять лишь пассажиров с их ручной кладью (не более двадцати килограммов на человека), и ни о каком багаже не может быть и речи. Вот так штука! А у нас одной рыбы — сто сорок килограммов, да личных вещей килограммов шестьдесят — восемьдесят, не меньше. И если личные вещи еще как-то можно отправить медленной скоростью (почтой или грузовым самолетом), то рыбу-то мы непременно должны взять с собой, иначе она попросту испортится.

Тяжело вздохнув, Лев Васильевич отправился на переговоры к диспетчеру в отдел перевозок. Отсутствовал он более часа, но вернулся с победой (правда, относительной). Ему удалось заключить с диспетчером лишь компромиссное соглашение. Договорились они вот до чего: если один из нас троих останется в Хатанге до следующего рейса (то есть до понедельника, еще на три дня), то нам разрешат взять с собой всю нашу рыбу.

И без длинных рассуждений было ясно, что остаться еще на три дня в Хатанге сможет лишь Наташа: во-первых, нам с Львом Васильевичем надо во что бы то ни стало в понедельник быть дома (у меня закончился мой отпуск, а у Льва назначены какие-то очень важные свидания), а Наташа спешит домой меньше нас; во-вторых же (и это главное), для того чтобы таскать из самолета в самолет тяжеленные мешки и ящики с рыбой, непременно нужны здоровые мужики. Наташа конечно же ужасно расстроилась. Она подозрительно часто заморгала вдруг глазами, но потом взяла себя в руки, вздохнула и сказала:

— Ну что же делать, если мне такая судьба. Только давайте все-таки отыщем Олега, вдруг он нам чем-нибудь да поможет.

Отыскать Олега оказалось не так-то просто: жену с сыном он отправил на материк, в отпуск, до конца месяца был свободен как птица (в том числе и от работы), а потому наверняка кутил где-нибудь в холостяцкой компании. Впрочем, как я уже говорил, в Хатанге всё все друг про друга знают, так что вскорости какой-то летчик рассказал нам, где и в какой компании второй день «гудит» наш второй пилот.

Уже на подходе к общежитию летного и технического состава мы поняли, что ориентир нам дан верный: из окон рвалась разудалая песня, исполняемая хором из двух (примерно) десятков пьяных мужских голосов, среди которых выделялся хриплый баритон Олега. Слегка потоптавшись перед дверью (особенно волновалась, разумеется, Наташа), мы постучали и вошли. Буря восторга поднялась в комнате. Нас схватили за руки и потащили за стол, плотно заставленный разнокалиберными бутылками и разнообразными объедками. Однако находчивая Наташа быстро изложила ребятам нашу проблему (нельзя было терять ни минуты). За столом поднялся сплошной густой крик:

— Парни, да неужто мы девушку в беде бросим?!

— Да летчики мы или не летчики, едрена вошь?!

— Чей «Ли-2» нынче на Алыкель идет?

— Сереги рыжего...

— Тогда об чем разговор?..

— Нет проблем, ребята!..

— Что же они ее, в крайнем случае, к себе в кабину не возьмут, что ли?!

— Главное — перехватить ребят, когда они из столовой к командиру пойдут задание брать.

— Ничего, перехватим!

— Тогда живо: встали и пошли. У них через полтора часа вылет.

Я полагал, что поднять ребят из-за стола не сможет никакая сила, но не тут-то было: все встали и довольно бодро вышли на улицу. Но этого мало, все эти малочленораздельные вопли отнюдь не оказались пьяной бравадой. Все было сделано в наилучшем виде: летчиков действительно перехватили по дороге к командиру; с ними действительно обо всем договорились, так что судьба Наташи решилась самым наилучшим образом.

Пока летчики устраивали наши дела, мы с Наташей и Фрамом пошли смотреть полярных волков. Нас повел к ним какой-то совершенно пьяный мужик, шатавшийся по аэровокзалу в сопровождении громадного красивого дога мышиного цвета. Возле двухэтажного деревянного дома на цепи бегали два огромных седых полярных волка, у одного из них была прокушена и гноилась щека. В умных серых глазах волков стояла такая невыразимая тоска и печаль, что у меня даже перехватило дыхание от жалости. Пьяный мужик подошел к одному из волков и стал прыгать вокруг него, потом схватил волка за морду и начал трепать ее во все стороны.

— Во, — кричал он в восторге, — гляди, гляди, чего я с ним делаю, а он меня не трогает. А попробуй подойди к нему кто-нибудь другой, на куски изорвет. Не веришь, подойди, подойди, попробуй! — уговаривал он меня, выкаблучиваясь перед Наташей. — Не бойся, — говорил он ей, — не бойся. Давай сюда свою собачку, при мне он ее нипочем не тронет!

Фрам скулил и, поджав хвост, рвался с поводка прочь.

Подошел к нам какой-то пожилой солидный человек в авиационной форме (по виду и повадке начальник) и сразу стал стыдить и отчитывать пьяного парня:

— Опять бесплатные спектакли тут устраиваешь, мало тебе было приключений?! Смотри, мы ведь на полпути не остановимся: выгнали тебя отовсюду, так ведь еще и посадим. А вам что? — обратился он затем к нам. — Цирк тут, что ли? Смотрите, это ведь может плохо кончиться.

Мы застыдились и ушли.

Провожать нас пришел подвыпивший Олег вместе со всей своей компанией. Как я уже говорил, несмотря на компромиссное соглашение с диспетчером, летим мы все вместе; мало того, нам позволили взять с собой в самолет не только всю нашу рыбу, но и те личные вещи, что мы собирались отправлять малой скоростью. Мы обнялись, расцеловались, Олег смахнул с глаз непрошеную пьяную слезу.

Хоть и уверял Льва Васильевича диспетчер, что с таким грузом «Ли-2» ни за что не поднимется, прекрасно он поднялся, великолепно долетел до Алыкели и безо всяких приключений сел там на дальний угол какой-то самой крайней посадочной полосы.

Выгрузили мы наш обильный багаж, аккуратно сложили его у какого-то штакетника, рядом привязали как следует (то есть крепко и надежно) Фрама (пусть сторожит). Впрочем, на него одного рыбу решили не бросать, а поочередно дежурили вместе с ним.

В Алыкели просидели (вернее, простояли и проходили) часа четыре. Аэропорт набит битком: большинство пассажиров — студенты в расписных брезентовых робах; студенческие строительные отряды отправляются по домам после третьего трудового семестра, с тем чтобы успеть к первому, учебному. В течение всего третьего семестра был, очевидно, в отрядах сухой закон; теперь работы закончены, закон отменен, а потому среди бойцов стройотрядов много выпивших. (Ох, и до чего же надоело мне писать в этих моих скромных записках о водке, выпивке, пьяницах, пьяных компаниях, дебошах и т. п. Но что делать, я ведь обещал писать только правду, а она здесь на Севере, к сожалению, именно такова.) В разных углах Алыкельского аэропорта на своем живописном багаже восседают группки бородатых юнцов и поют под гитары песни романтического содержания.

А еще в аэропорту полно встречающих, потому что вот-вот сюда должен прилететь «Ил-18» из Адлера. Самолет опаздывает, и встречающие нервничают. Дело в том, что Алыкель с Норильском соединяет только электричка, никакого другого транспорта нет. И эта электричка, согласно расписанию, должна отправиться через полчаса, а следующая будет только завтра утром. Ну а сидеть в аэропорту да еще с детьми (с юга обычно едут именно с детьми) никому не улыбается. Встревоженные молодые мужчины осаждают маленький зеленый вагончик, умоляя железнодорожное начальство отложить рейс электрички хотя бы на полчаса. Никаких других поездов, кроме вот этой электрички, здесь более не ходит, так что, казалось бы, встревоженным мужьям и отцам можно было бы пойти навстречу. Но железнодорожное начальство непреклонно: график движения поездов — превыше всего. Звонили даже в Норильск на квартиру к какому-то большому начальнику, но и он не смог (или не захотел) помочь.

Наконец долгожданный «Ил-18» заходит на посадку. До отправления электрички остается восемь минут. Что же, те пассажиры, у которых нет багажа, может быть, еще и успеют! Самолет приземлился, подали трап. До отправления электрички осталось три минуты (спасибо хоть отправляется она прямо от аэропорта). Загорелые отпускники, подхватив на руки детей и авоськи с экзотическими южными плодами, вскачь несутся через летное поле. Кто-то упал, кто-то расколол арбуз, кто-то рассыпал персики! Плевать! По этим плодам, по чьим-то рукам и ногам несутся обезумевшие люди к электричке, которая вскоре, протяжно загудев, медленно отходит от платформы, увозя немногих счастливчиков.

Сделал промежуточную посадку спейрейс «Ли-2», который везет в Хатангу детей из пионерского лагеря, что расположен был неподалеку от Красноярска, в селе Атаманово.

А нашего самолета все нет и нет. Но всему приходит конец, и ожиданию в том числе. Мы наконец-то садимся в долгожданный «Ан-24», и он берет курс на Красноярск.

Со взлетом я, как обычно, уснул и открыл глаза, когда колеса нашей машины коснулись бетона в городском (северном) аэропорту Красноярска. В городе глубокая ночь, нигде никакого транспорта, да и ни на чем мы не сможем добраться до дому, кроме как на такси (да еще и неизвестно, влезем ли мы в одну машину со всем нашим имуществом). Машин же на привокзальной площади нет ни одной. Лев Васильевич начал было излагать какие-то совершенно фантастические проекты относительно того, как нам с нашей рыбой добраться до дому, но тут на стоянку подкатило одинокое такси.

— Свободен? — кинулся я к шоферу (шоферы такси — народ капризный и своенравный, в особенности ночью, когда никаких альтернатив их транспорту нет).

— Разумеется, — изумился шофер, — для чего бы иначе я сюда подъезжал?!

— У нас вещей много, — радостно затараторил я, — подождите минутку, мы их сейчас подтащим.

— А где ваши вещи-то? — спросил шофер. — Далеко отсюда?

— Да нет, — махнул я рукой, — вон они, метров сто отсюда, не больше.

— Для чего же вам тогда вещи сюда тащить? — вновь изумился шофер. — Я подъеду.

Он подал свою машину задом, мы быстро загрузились, причем шофер даже помог нам таскать наши мешки и ящики. Машина заметно просела.

— Ого! — присвистнул шофер. — Однако вы не налегке. Издалека? — И покосился на наши обтрепанные штормовки.

— С Таймыра, — гордо сказала Наташа.

— А-а! — мотнул головой шофер. — Понятно!

Первым делом мы доставили Наташу в ее общежитие, а потом отправились домой ко Льву Васильевичу. Вся наша рыба долетела до дому в полном порядке (не зря продавец в Хатанге так тщательно проверял упаковку и крепеж ящиков). Лишь один из картонных ящиков с омулем разъехался с одного угла, и мне под ноги выпала прекрасная двухкилограммовая рыбина. Этого омуля мы и преподнесли в подарок диковинному шоферу такси.

— Большое спасибо, — растрогался он, — как это рыбина зовется?

— Омуль.

— А вы же говорили, что с Таймыра едете, а не с Байкала.

— Ну да, — ответил Лев Васильевич, — омуль вообще рыба северная, а в Байкале водится другой ее вид, именно байкальский омуль.

— А что с ним делают, с этим северным омулем?

— Едят.

— Да это-то я понимаю, а в каком виде?

— Да в каком угодно, — пожал плечами я. — Уху из него варить можно, солить его, в пирог класть... Только жарить нежелательно, а то он весь на сало изойдет.

— Ну надо же, — все разводил руками таксист, — диковина какая, северный омуль!..

Всему на свете приходит свой конец. Пришел конец и первому из моих таймырских дневников — в его последнем многоточии поставлена последняя точка. Всего я был на горячо любимом мною полуострове четыре раза: кроме описанной выше Тулай-Киряки-Тас, дважды побывал я на побережье моря Лаптевых, на мысе Цветкова, что далеко вдается в море как раз напротив острова Преображения чуть южнее бухты Марии Прончищевой (там полярная станция, на которую мы однажды чуть не отправились пешком); и еще один раз — в истоке великой реки Нижней Таймыры, которой истекает в Карское море залив Нестора Кулика, северная часть озера Таймыр. Дважды (не считая этих) привозил я с поля путевые заметки, которые когда-нибудь, возможно, тоже приведу в порядок, и тогда они продолжат мои бесхитростные, но, безусловно, правдивые записки. А теперь по уже сложившейся традиции несколько строчек в заключение.

Сперва о наших геологах, заброшенных на озеро Таймыр, которых мы со Львом Васильевичем и Наташей покинули на базе геодезистов. С самого начала ребятам крупно не повезло: в первом же водном переходе они попали в шторм, для этих мест, впрочем, не такой уж и сильный, но достаточный для того, чтобы оторвать от дюральки резиновую лодку со снаряжением и унести ее в открытое озеро, где она стала игрушкой ветра и волн. По несчастью, в этой резинке находилось все оружие, все сети и, главное, все наши карты (секретные в том числе тоже![19]).

Ребята на дюральке добрались до полярной станции, оттуда с помощью полярников начали планомерные поиски пропавшей лодки, утюжа на вездеходе и тракторе побережье озера. Резиновая лодка была хорошо укрыта брезентами, воды набрать не должна была, так что, если ее не бросило бы куда-нибудь на острые камни, она рано или поздно обязана была бы быть прибита к какому-нибудь берегу. Однако береговая линия озера Таймыр огромна, а в первых числах сентября на озере уже образуется ледяной припай (кстати, острый, как бритва), так что было от чего нашим геологам прийти в уныние. (Как, интересно, предполагали мы пересечь озеро на резиновой лодке — воистину нет предела наивности и инфантильности!) Дней через десять безуспешных поисков на полярку приехал рыбак с дальнего, юго-западного берега озера и привез нашу пропажу: ее выкинуло ветром туда (долго мы бы ее искали!), причем в аккурат к домику рыбака (редкостное везение!), ну а он резонно рассудил, что это, скорее всего, имущество геологов, а встретить их вероятнее всего в районе полярной станции: искать они наверняка будут оттуда. На радостях ребята расцеловали рыбака, а Эдик подарил ему свою любимую мелкокалиберную винтовку (царский подарок для тех мест), но толком поработать после этого нашим геологам не удалось: вскорости лег снег, обнажения закрылись, на озере стал образовываться береговой припай, который рос и набирал силу с каждым днем.

Через год после описанных здесь событий Лев Васильевич у нас в городке, в Институте геологии и геофизики, защищал свою докторскую диссертацию (при написании ее, я думаю, материалы нашего тулай-кирякского поля заняли не последнее место), причем одним из оппонентов был у него тот самый, глубоко почитаемый мною и упомянутый в этих записках профессор Николай Николаевич Урванцев[20].

После защиты состоялся (как и было заведено в те поры) банкет. Банкет, разумеется, устраивал я у себя дома. Было восемь (!) перемен блюд. Причем все блюда и все напитки были те, что украшали во времена оны наше тыймырское поле. Правда, в последний момент Лев дрогнул и добавил к столу несколько бутылок марочного коньяку, немецкого сервелату и салями, лососей в банках и швейцарского сыру со слезой. Однако все эти «добавки» остались почти нетронутыми, в то время как все таймырские яства и напитки были уничтожены подчистую, а академик Кузнецов (другой оппонент) в волнении пролил себе на брюки пиалу сметаны. Я изрядно захмелел (все же пришлось мне здорово поработать) и, улучив момент, шепнул своему сыну Петьке (которому было тогда семь лет), указывая на Урванцева:

— Смотри на этого деда и запоминай все хорошенько. Когда-нибудь девушки будут любить тебя только за то, что ты сидел с ним за одним столом. За то, что в дом, где ты жил, приходил великий Урванцев!

— Ты что же это говоришь ребенку-то?! — возмутилась моя жена Зоя, слышавшая это. — Ты ошалел, папа?!

— А что же тут такого необыкновенного? — пожал я плечами. — Представь себе парня, у которого в дому бывали Амундсен, Нансен или Пири...

1991 год. Диксон

На Диксоне мы снимали документальный фильм «Обыкновенная Арктика». Было это в апреле и мае месяце, то есть в то самое время, когда полярная ночь уже заканчивалась, а полярный день только-только занимался. Наша съемочная группа состояла из пяти человек: Бориса Борисовича, оператора и режиссера (его уважительно называли шефом, мэтром или просто Борис Борисычем); меня, сценариста; ассистента оператора Александра Давлетовича (или просто Давлетыча); директора картины, администратора, бухгалтера — словом, человека, соединявшего в своем лице все административные функции, Василия Николаевича (с моей легкой руки все его звали продюсером Васей) и моего сына Пети, которому поначалу хотели поручить обязанности осветителя. Впрочем, вскоре выяснилось, что нам вполне хватает одного главного светильника, солнца, и Пете поручили весьма туманные обязанности всеобщего младшего помощника, которые в основном заключались в том, что он ходил за водой и мыл посуду.

Поселок Диксон состоит из двух частей: островной и материковой. Расстояние между ними напрямую через пролив Карского моря — три километра, а по ледовой дороге — пять. На острове располагаются аэропорт и авиаотряд, штаб морских операций, Диксоновское управление гидрометеослужбы (ДУГС); на «материке» — райкомы (правящей партии и комсомола), райисполком, рыбзавод, гидробаза и морской торговый порт. Четыре раза в сутки (в 8.20, 10.00, 14.00 и 18.40) от столовой до аэропорта ходит вездеход (и потом, разумеется, возвращается обратно). Помещается в нем двенадцать пассажиров, но временами набивалось туда и до двадцати. Некоторое время назад райисполком вел долгую тяжбу с аэропортом о том, кто должен платить за эксплуатацию этого вездехода (коммунальный транспорт на Диксоне бесплатный), и, пока шла эта тяжба, вездеход не ходил. Из-за этого произошло много несчастных случаев: люди по дороге с острова на «материк» (или обратно) морозились (иногда насмерть), встречались с белым медведем. Произошел как-то и курьезный случай: на двух пьяных парней наскочил белый медведь. Один из парней успел залезть на портальный кран, а второй, пьяный почти до столбняка, просто свалился на лед. Медведь понюхал пьяного, брезгливо покрутил носом и ушел восвояси. Впрочем, белый медведь здесь — это и экзотика, и проблема, и источник всяческих происшествий. Чуть ниже я расскажу об этом поподробнее.

Нашу съемочную группу разместили в местной четырехэтажной гостинице, в двухкомнатном номере, и сразу же после поселения отправили в райисполком за талонами. Вообще-то натуральной гостиницей служит здесь всего один этаж этого здоровенного дома (причем постояльцами занято всего несколько номеров), остальные этажи имеют статус общежития: здесь живут семейные люди с детьми. И главное место для игры и общения бледных северных детей — гостиничные коридоры. Здесь же слоняются и огромные лохматые ездовые псы (они тоже живут в этих коридорах, и живут неплохо: в тепле, сытости и безделье), а на подоконниках настороженно курят подростки.

В райисполкоме нам выдали целую кучу разноцветных талонов на все виды продуктов, а также на мыло и стиральный порошок. Дело в том, что цены в местном магазине (а он тут один на весь поселок — огромный салатный параллелепипед, в котором в случае надобности можно было бы разместить всех жителей, по крайней мере «материковой» части, Диксона) смехотворно низки. Впрочем, ведь это же цены прошлой навигации, когда все эти товары были сюда завезены. И поскольку до следующей навигации продуктам тут взяться неоткуда (то, что можно завезти самолетами, — крохи!), местное начальство просто вынуждено прибегать к талонной системе, а посему и издеваться тут над этим символом казарменного социализма не хочется. Мало того, оказалось, что талоны выдают и на право пользования местной столовой. И дело не только в том, что столовой нужны те же самые продукты, а еще и в том, что местные экономисты подсчитали: для покрытия всех своих расходов общепитовцы должны брать с едока за каждый обед не менее тридцати рублей. И поэтому если ты покушал, допустим, на пять рублей (а это хороший обед по ценам того времени), то оставшиеся двадцать пять рублей должна столовой доплатить та организация, которая этот талон тебе выдала: райисполком, аэропорт, гидробаза и т. д. При этом безразлично, на какую сумму ты поел (пусть выпил лишь стакан чаю за пять копеек), отдай талон, а с ним и положенные среднестатистические тридцать рублей, большую часть из которых, правда, заплатишь не ты, а твоя организация. В райисполкоме быстро вычислили, что в день нам надо выдавать по пятнадцати талонов в столовую, так что за съемочный месяц мы пустим исполнительную власть поселка по миру, а потому предложили нам самим покупать продукты и готовить в гостинице. Мы с удовольствием согласились, и обрадованные районные начальники от щедрот своих выдали нам целую кучу всевозможных талонов.

Вокруг множество разговоров о том, что Диксон вот-вот напрочь закроют: он, безусловно, убыточен, и денег на его содержание с каждым годом отпускают все меньше и меньше. Правда, тогда непонятно, как осуществлять проводку судов по Северному морскому пути и, главное, кто будет выдавать ежедневную сводку погоды (а Арктику, напомню, не зря называют кухней погоды). При этом «островитяне» считают, что «материковая» часть поселка не нужна и без нее как-то прожить можно, а вот без «островной» — никак. «Материковцы» же полагают, что оба Диксона одинаково нужны (у них хватает здравого смысла не настаивать на закрытии «островной» части хотя бы потому, что там располагаются аэропорт и авиаотряд).

В подарок старым и новым своим заполярным знакомым привезли мы на Диксон с «югов» свежих огурцов и полагали, что в конце полярной ночи это будет для них царским подарком. Но в аккурат в день нашего приезда грузовой самолет доставил в местный магазин... свежие огурцы. Причем всего по одиннадцать рублей за килограмм. И наш подарок сразу потерял всякий смысл — вот какая неудача! Овощной магазин расположен прямо в местном овощехранилище (там просто поставили весы, кассу и посадили продавщицу). В продаже имеется свежая картошка (правда, очень мелкая, крупную, видимо, разобрали между собой продавцы, их родственники и близкие знакомые) по цене семьдесят копеек за килограмм, вполне приличная свежая свекла по пятьдесят копеек за килограмм, прекрасный сухой золотистый репчатый лук по два рубля двадцать копеек, а также квашеные овощи: капуста, морковь, зеленые помидоры (все это в эмалированных ведрах). И конечно же соки в трехлитровых банках: томатный, яблочный и сливовый. И вот теперь еще свежие огурцы.

А наша съемочная группа вскоре стала называть меня Евгением Венедиксоновичем.

Диксоновский райком КПСС почти прекратил свое существование. Никто эту главную еще совсем недавно организацию ни во что не ставит. Да там почти никого уже и не осталось: должность второго секретаря упразднили вообще, а первый секретарь улетел в Новосибирск то ли лечиться от чего-то, то ли учиться чему-то и все никак оттуда не едет (поговаривают даже, что он остался там насовсем). Единственным служителем коммунистической идеологии осталась инструктор райкома Ольга Ивановна, крошечная девица лет двадцати пяти, по виду совсем ребенок. Но по-прежнему именно у райкома лучший транспорт (газик и вездеход), лучшие квартиры у его работников, лучшее снабжение. Поскольку в нашей работе транспорт играет важнейшую роль, решили мы наладить с райкомом хорошие отношения, и нам это легко удалось. Нас пригласили снять торжественное заседание, посвященное очередной годовщине со дня рождения В. И. Ленина, и, хотя сценарий эти съемки не предусматривал, мы согласились. На съемки отправились продюсер Вася, Давлетыч и Петя. В зале на двести мест сидело человек тридцать. Доклад делала все та же Ольга Ивановна, потом был концерт местной художественной самодеятельности и буфет (без талонов!), в котором мы хорошо отоварились. Снимали ребята «на американку», то есть на пустую кассету без пленки, но очень солидно и даже значительно. Результатом этой сомнительной акции (кроме трофеев из бесталонного буфета) было то, что нам потом несколько раз удалось воспользоваться райкомовским вездеходом.

А на следующий день случилась довольно ощутимая пурга, но, несмотря на это, состоялся (как и по всей стране) коммунистический субботник, в котором приняли участие шесть человек, предводительствуемые все той же Ольгой Ивановной. Закрываясь руками от ветра, они пришли на стройку жилого дома, неся на плечах совковые лопаты и транспарант «Все на коммунистический субботник!». Транспарант ветер вскоре изорвал в клочья, так что его пришлось бросить, а совковыми лопатами энтузиасты стали очищать от снега сваи, забитые в вечную мерзлоту. Сваи у них на глазах тут же вновь заносило снегом, колупать который было очень тяжело: ветер здесь так утрамбовывает снег, что снежная целина легко держит даже тяжелый вездеход. Позанимавшись этой бессмысленной работой минут сорок, продрогнув до костей, работники разошлись по домам с чувством выполненного долга. Мы же этот процесс сняли на пленку — получился неплохой эпизод.

Пурга мела всего один день, а потом установилась замечательная погода: тепло (всего пятнадцать градусов), солнечно, тихо. Эта зима по рассказам старожилов была на Диксоне особенно суровой (то под сорок, то за сорок, и все с ветром), поэтому сейчас в поселке нет холодной воды: озеро, откуда ее берут, промерзло до дна. Вода в домах есть только горячая, а для канализации пустили техническую воду — смесь морской воды и горячей воды из батарей. Поговаривают, что и горячая вода скоро кончится, и, как тут люди будут жить тогда, непонятно.

Наша жизнь полна сюрпризов, чаще всего неприятных. Утром продюсер Вася принес один такой: пограничники не позволяют нам здесь, в Арктике, снимать наш фильм.

— Да, — говорят они, — разрешение на въезд сюда со съемочной аппаратурой у вас есть, и выполнено оно безукоризненно, но специального разрешения на съемку в пограничной зоне нет.

— Но если нам разрешили привезти сюда, в пограничную зону, съемочную аппаратуру, — резонно возражал наш продюсер, — значит, разрешили и снимать ею.

— Вовсе это ничего не значит, — отрезали пограничники.

— А кто дает такие разрешения?

— А разрешения такие дает только Генеральный штаб погранвойск. Вот туда и обращайтесь.

И на том аудиенция была закончена.

Пришлось нам втроем идти на погранзаставу (мэтру Борис Борисычу, продюсеру Васе и мне). Принял нас заместитель командира заставы, молоденький старший лейтенант, возрастом едва ли старше нашего Пети (командира куда-то срочно вызвали по неотложным делам). Для начала Борис Борисович выложил на стол диктофон и включил его, задав вопрос, более похожий, впрочем, на утверждение:

— Вы позволите, мы будем записывать нашу беседу? Мы же должны иметь оправдательный документ.

Старший лейтенант растерялся, покраснел как маков цвет и разрешил. Вскоре, впрочем, он разрешил нам все: лететь, куда мы захотим, снимать все, что захотим, брать интервью, у кого захотим. Правда, напоследок он добавил:

— А если на острове Хейса, на Челюскине, где-нибудь на Северной Земле или Земле Франца-Иосифа пограничники запретят вам снимать, я не виноват. Я имею право разрешать только в пределах действия нашего погранотряда.

На том и порешили.

В маленьком Диксоне имеется три памятника (два на «материковой» части и один на островной) и собственная картинная галерея. На «материке» — памятник великому полярному исследователю Никифору Бегичеву, боцману шхуны «Заря» и вместе с тем ординарцу А. В. Колчака (а был А. В. Колчак не только политическим деятелем, но еще и весьма известным гидрографом и полярным исследователем), проводнику Н. Н. Урванцева и просто легендарному в этих краях человеку («Улахан Ничипор» — Большой Никифор — так звали его националы по всему Таймыру)[21]; а также памятник защитникам Таймыра от фашистов — бетонный трилистник и зенитка: два урбанистических цветка, растущих из промерзшей скалы. На острове стоит стандартный памятник бойцам, погибшим на фронтах Великой Отечественной войны, такой же, как почти во всех городках и поселках нашей страны.

Диксоновская картинная галерея располагается в большом теплом бараке прямо напротив райисполкома. Руководят ею два художника, муж и жена, Владимир Васильевич и Катя Королевы (кстати, тот памятник с зениткой создан по эскизам Владимира Васильевича). Сейчас в галерее выставка японской гравюры XVIII—XX веков. Мы подружились с милым семейством диксоновских художников, частенько бывали у них в гостях, в их прекрасном теплом доме, полном картин и потрясающих гобеленов (Владимир Васильевич прежде работал главным художником какого-то крупного ткацкого льнокомбината), где жил живой петух Сигизмунд, отнюдь не сошедший с ума от здешней неразберихи с днем и ночью, а исправно кукарекавший в шесть утра независимо от того, день стоял или царила ночь. Мало того, все это милое семейство, их дом и картины Владимира Васильевича стали основными героями нашего фильма.

А хлеб на Диксоне пекут солдаты срочной службы. Больше никто заниматься этой тяжелой, но столь необходимой для всех жителей поселка работой не соглашается.

Бывает в Арктике такая погода: тепло, пасмурно, и все вокруг застлано легким белым туманом, а вернее, белой мглой. Тогда человек чувствует себя помещенным в центр некоего шара, в котором все бело: бела земля, насколько хватает глаз (ну, это-то не удивительно — Арктика!), бело небо, белы все предметы, белым становится и сам воздух. И вот исчезает понятие размера, расстояния, перспективы. Любая тонкая палочка под ногами может показаться бревном, лежащим черт знает где, далеко-далеко, и, наоборот, огромный портальный кран, торчащий за версту, многократно уменьшается в размерах и сам собою перемещается тебе под ноги. При всем том это не пурга с ее холодом, пронизывающим ветром, колючим снегом, летящим в лицо, когда невозможно рассмотреть вытянутую вперед руку. Нет, все тихо, спокойно, недвижимо, волшебно, но почему-то страшно тоскливо. Какая-то сосущая сердце жуть вместе с белой мглой окутывает всякого человека. Опытные полярники говорят, что именно в такую погоду на полярных станциях бывает больше всего самоубийств. Да, воистину полна загадок эта прекрасная и страшная земля!

А сегодня вдруг (в воскресенье!) случилась настоящая оттепель. По нашим замерзшим, обледенелым и занесенным снегом окнам потекли ручейки воды. Чудеса, да и только!

В поселке необыкновенное волнение: с официальным дружественным визитом прилетает мистер Келли, американец тоже из Диксона, но из Диксона американского (есть, оказывается, такой в штате Иллинойс, неподалеку от Чикаго), редактор городской газеты и глава нескольких благотворительных обществ. Местные дамы не находят себе места: они уже успели вдрызг переругаться друг с другом, интриги плетутся тончайшие, а цель одна — заманить дорогого заокеанского гостя в свою семью (кроме посещения местной больницы и школы, дежурства с нарядом милиции, игры «Что? Где? Когда?» и концерта художественной самодеятельности в музыкальной школе, в программе гостя еще предусмотрены визиты в семьи простых полярников). Для этой цели администрация не пожалела дефицитных продуктов, кроме того, гость наверняка придет с подарками, а может, даже (чем черт не шутит?!) пригласит в гости к себе в Америку. Гордость местной художественной самодеятельности — женский вокальный квартет (поют на четыре голоса!) специально для мистера Келли разучил песню на английском языке. Однако дама, возглавлявшая инициативную группу по приему дорогого гостя, потребовала, чтобы квартет преобразовали в дуэт.

— Вот этих двух певиц, — указала она пальцем, — надо из программы убрать. Они слишком толстые, и американский гость будет иметь о наших полярных женщинах неправильное представление.

Ей объяснили, что это невозможно, поскольку все аранжировано на четыре голоса, а одна из «толстушек» к тому же еще и солистка, а никакого другого номера на английском языке в программе концерта нет. Дама, гневно насупившись, махнула рукой, заявив при этом, что в таком случае она снимает с себя всякую ответственность.

Мы же весь этот переполох должны были пропустить, поскольку в аккурат на день прилета мистера Келли были поставлены в план с тем, чтобы лететь на остров Хейса. Правда, синоптики довольно уверенно обещали пургу, но в пургу и мистер Келли не прилетит.

Однако никакой пурги в тот день не было, светило солнце, мела поземка, было около двадцати градусов мороза, но ветерок (и довольно ощутимый) дул с севера, то есть прямо машине в лоб, если бы она собралась лететь на ЗФИ (Землю Франца-Иосифа), а это значит, что вместо пяти часов лететь ей пришлось бы все семь. Пойти на такой перерасход горючего авиаотряд не мог, и наш рейс отменили. И мы конечно же отправились снимать прибытие дорогого американского гостя на диксоновскую землю.

Вместе с нашей съемочной группой в вездеходе ехали школьники со своей учительницей английского языка, бледной то ли от волнения, то ли от мороза, то ли от обильной косметики. У ребятишек в руках были американские флажки, а у учительницы — букет живых цветов, который она всю дорогу заботливо кутала в пуховую шаль. Дети непрерывно зубрили одну-единственную английскую фразу:

— We are very glad to meet you![22]

И вот самолет приземлился в аэропорту Диксона. К трапу выдвинулись три местные красавицы (выбирала их, разумеется, дама-патронесса) в сарафанах и кокошниках, надетых прямо на шубы и шапки, с хлебом-солью в руках, сзади расположили детишек с флажками, а на нас просто махнули рукой — мы снимали что хотели и откуда хотели. Первым из самолета выглянул борт-инженер в меховых унтах, покрутил носом и сказал, указав на недра салона:

— А американец-то ваш в одних калошах!

Вскоре показался и сам мистер Келли, белобрысый лысоватый толстячок со щеточкой усов, действительно обутый в какие-то синтетические валенки с калошами голубого цвета и довольно легкомысленную курточку. Увидев толпу, встречавшую его, всех в унтах и меховых шубах, он охнул и кинулся назад, в самолет, но его тотчас вынесли оттуда едва ли не на руках. Красавицы с поклоном вручили ему хлеб-соль, дети довольно стройно прокричали нечто отдаленно напоминающее английское приветствие, затем дорогого гостя внесли в райкомовский газик (лучшую машину поселка, вымытую к тому же до ослепительной чистоты), поскольку американец буквально на глазах начал синеть от холода, совсем небольшого, кстати, по местным понятиям. Мы же все это сняли и получили превосходный эпизод для своего фильма.

А вечером мы втроем: Борис Борисович, Петя и я — нанесли визит моему старому таймырскому другу, вертолетчику Олегу, столь подробно описанному мною в предыдущей главе этого тома «Записок бродячего повара». Олег — летчик первого класса, пилот-инструктор, почетный полярник, участник похода на атомном ледоколе к Северному полюсу, первый вертолетчик, посадивший свою машину на этот «пуп земли», а ныне пенсионер. Номерной знак «Почетного полярника» у Олега № 6695.

Следует заметить, что звание «Почетный полярник» и соответствующий ему знак были учреждены одновременно со званием «Герой Советского Союза» и «Золотой звездой» (и, похоже, первые герои-полярники и полярные летчики награждались обоими знаками отличия одновременно). Но вот на сегодня Героев Советского Союза более двенадцати тысяч, а Почетных полярников чуть более шести с половиной тысяч. Но что удивительно, никаких благ звание Почетного полярника его носителю не дает. И даже если Олег, к примеру, захочет просто вернуться в Арктику к местам своей славной и героической службы после того, как поселится где-нибудь в средней полосе России, то без соответствующего пропуска просто не сможет этого сделать (а получать тот пропуск ему на общих основаниях). А ведь могло бы государство Почетным полярникам хотя бы раз в два-три года предоставлять возможность бесплатно прилетать сюда, в Арктику. Ничего, не обеднело бы. А если добавить к этому, что пенсия у Олега нынче всего сто восемьдесят рублей и дополнительной работы никакой... В память о прошлых заслугах предложили было ему должность ночного сторожа (в Диксоне, особенно на острове, очень трудно с работой), но, пока он раздумывал, принять ли ему это благодеяние, место уже заняли.

Наше застолье в квартирке Олега, увешанной разными регалиями, шкурами, диковинными фотографиями и картинами (в основном полярными пейзажами), было очень скромным. Хорошо еще, что на всякий случай мы захватили с собой бутылку водки и несколько свежих огурцов. А ведь еще в не столь давние времена Олег дарил нам семгу и муксуна мешками, оленину тушами, шампанское и коньяк ящиками (это был стиль полярных летчиков). Но зато воспоминаний, шуток, баек, разговоров было сколько угодно. Очень теплым и очень грустным получился этот вечер. Но главное, Олег твердо пообещал нам свое содействие в решении наших транспортных проблем.

Который день не можем улететь на остров Хейса архипелага ЗФИ. Вот и нынче все вроде было готово к полету, но лететь туда вертолет должен был для того, чтобы доставить сломанную деталь вертолета (там на «вынужденной» сидит экипаж), а ту деталь все никак не могут доставить сюда, на Диксон, из норильского аэропорта. А погода между тем стоит удивительная: солнце, на небе ни облачка, но сильный низовой ветер, то есть поземка. В окна нашего вездехода, которым мы возвращались в поселок, ветер кидал здоровенные шмотья смерзшегося снега размером иногда с куриное яйцо.

На дверях магазина увидели мы диковинное для здешних мест объявление:

«С сегодняшнего дня в помещении овощехранилища принимаем пустые бутылки по двадцати копеек за штуку. Берем любые, кроме импортных.

Добро пожаловать!»

Пустых бутылок на Диксоне (как и повсюду в Арктике) никто отродясь не принимал, а потому валяется их тут повсюду столько, что глаза разбегаются. Тем не менее никто из местных полярников собирать и сдавать их и не подумал: как выбрасывали их все эти годы на помойку, так и продолжают выбрасывать. Зато на легкий заработок кинулись местные мальчишки. Уже в обед мы встретили нашего румяного диксоновского приятеля Сашку (все дети тут бледные, один этот почему-то румян, как крымское яблоко), который, широко улыбнувшись, гордо показал нам приличную пачку десятирублевок:

— Во, видали?! Я и больше сдать могу, но бутылки в снег вмерзли и не выколупываются. Ну, ничего, я спросил у приемщицы, тетки Натальи, она сказала, что до самого лета бутылки принимать будет, а в навигацию за ними специальная баржа придет. К лету-то я их еще не столько добуду!

Когда мы рассказали про эту встречу нашему Пете, страдающему от безделья, и предложили заняться тем же бизнесом, он, брезгливо сморщив нос, ответил:

— Не за тем я прилетел на Диксон, чтобы здесь пустые бутылки собирать.

Сегодня мы решили провести разгрузку: сутки не есть и, главное, не пить. Но, возвращаясь с почты, встретили нашего приятеля — зверопромышленника Виктора, который мчал куда-то на своем белом «Буране». Виктор ужасно страдал с похмелья. Пришлось его «подлечить». Но поскольку пить один он не привык, пришлось и всем нам принять участие в этом деле. Выпили припасенную у нас бутылку водки, потом, конечно, этого показалось мало, побежали в магазин... Вот так в пьянстве и обжорстве снова насмарку прошел весь день. Но не могли же мы бросить товарища в беде.

Попытались договориться о нашей заброске с военными, но оказалось, что Министерство обороны задолжало авиаотряду более четырехсот тысяч. Платить оно отказывается (а может, у военных просто нет денег), а потому никаких полетов до погашения долга для военных не будет. Вот дожили до светлых дней: и военным приходится считать денежки!

Ах, какое большое неудобство — эти три с половиной километра (а по дороге все пять), отделяющие поселок и, следовательно, нас от авиаотряда и аэропорта! А кроме того, здесь ужасная телефонная связь между островом и поселком. Местные жители утверждают, что из поселка гораздо проще связаться с Красноярском и даже Москвой, чем с аэропортом (при всем том, что телефонизация на Диксоне полная: каждая квартира и каждое учреждение имеют свой телефон).

На сегодня в плане стоит рейс на остров Хейса, и мы очень надеемся им улететь. Погода в общем приличная: солнечно, холодно, ветрено, но ветер восточный, так что лететь можно. Вместе со всем своим съемочным имуществом пришли к столовой (напомню, именно оттуда ходит на остров вездеход), но вездехода не было. Промаявшись на морозе целый час и безуспешно звоня в авиаотряд, поймали наконец какую-то попутку и с горем пополам добрались до острова.

Однако командир эскадрильи Георгий Николаевич (меня представил ему Олег и попросил своего шефа оказать нам всяческое содействие) сказал, что до двух часов дня (то есть до десяти утра Москвы — как и повсеместно на Севере, летчики живут и работают здесь по московскому времени) рейса не будет.

Мы оставили все наше имущество в местной камере хранения и здесь же, в аэропорту, оставили продюсера Васю (тем более что ему надо встретить еще одну съемочную группу, вылетающую отсюда в Хатангу, — он в ней числится директором по совместительству), а сами на случайно подвернувшейся попутке вернулись к себе в гостиницу.

В половине второго к нам в номер влетел взмыленный Вася:

— Живо одевайтесь! Вертолет на ЗФИ уходит через полчаса! Я постараюсь задержать их по телефону!

— А где же тебя так долго черти носили?! — взревел Борис Борисович, натягивая на китайские кальсоны с начесом ватные штаны. — Ты не мог получасом раньше прийти или хотя бы позвонить сюда?!

— Дозвониться сюда с острова совершенно невозможно, — слегка обидевшись, сказал Вася. — Машины на «материк» ни одной, вот что хочешь, то и делай, хоть волком вой! — И он кинулся к телефону дежурной по этажу.

Мы же тем временем лихорадочно одевались: надели свитера, ватные штаны, валенки и меховые куртки. И только мы оделись, как к нам вошел наш унылый продюсер и грустно сказал:

— Не берут они нас. Не проходим мы по загрузке. У них с собой железа полно да еще запасной экипаж.

Я кинулся звонить командиру сам. Как ни странно, дозвониться мне удалось с первого раза (обычно тут на один звонок в авиаотряд уходит не менее часа).

— Все верно, — тяжко вздохнув, подтвердил командир, — загрузочка у них под завязку. Попробуем взять вас на той неделе в почтовый рейс по полярным станциям. У них два круга бывает: большой и маленький. В какой-нибудь вас непременно сунем.

— А они что, только сейчас узнали, что им железо туда везти придется и запасной экипаж? — спросил (неизвестно у кого) Петя, когда я пересказал коллегам свой разговор с командиром. — Чего же они нас тогда за нос водят?

— Да знаем мы эти ихние штучки! — махнул рукой наш мэтр, снимая ватные штаны. — Небось хотят по дороге какой-нибудь шахер-махер обделать, и мы им, да еще с кинокамерой, как мозоль на глазу. Вот и все.

Так и промаялись мы весь день в безделье: все наше имущество на острове и снимать ничего невозможно. А завтра — воскресенье, а по воскресеньям вездеход на остров не ходит. Значит, и завтра весь день придется тоже груши околачивать.

Сегодня познакомились с колоритнейшим мужиком. Зовут его Григорием. У него огромная лысая башка, широкая, как лопата, борода с проседью и полный рот золотых зубов. Он рыбак местного рыбзавода. Его участок располагается в устье реки Хутуду-Бигу, что в переводе с нганасанского (а может, долганского или ненецкого) означает — «жить можно». А я сразу же вспомнил, что речка, в которой мы ловили рыбу, когда работали на горном массиве Тулай-Киряка-Тас[23], называлась — Хутуду-Яму. Что, интересно, означает это имя? Может, «жить нельзя»? Со знакомством подарил он нам здоровенного, килограмма на три, муксуна, мороженого и с выпученными глазами. Выпученные глаза у мороженой рыбины — признак хорошего качества: значит, заморозили ее живой и ни разу не оттаивали, иначе потом глаза провалились бы внутрь и, сколько потом ни замораживай, снова бы не вылупились.

В обед сварили мы первую настоящую уху (это на третьей-то неделе своего пребывания на Севере!). Под уху, разумеется, выпили по рюмке водки, ибо, как сказал мудрый Давлетыч:

— Уха без водки, ребята, это просто рыбный суп.

Как уже говорилось, жизнь на Диксоне причудлива, и проблемы могут возникнуть самые неожиданные и разнообразные. Так вдруг возникла тут проблема с контейнерами. Как рассказали нам старожилы, прежде этих контейнеров тут была чертова пропасть: они в два, а то и в три этажа громоздились по берегам бухты. А теперь ушлый народ растаскал их по домам, они стоят на улицах возле домов, на них навесили амбарные замки, и всю зиму хранят там мясо и рыбу. А кроме того (и это, видимо, главное), каждый чувствует тут себя человеком временным и бережет на всякий случай контейнер, чтобы можно было смотаться на Большую Землю в мгновение ока. А незапасливые люди, собравшиеся в отъезд, ищут контейнеры месяцами и не всегда находят.

Главная улица поселка Диксон (не островной, а «материковой» его части) — улица Таяна. Мы долго выясняли, кто же он таков — этот Таян. Оказалось, что это национал (то ли долганин, то ли ненец, то ли нганасанин), который прославился тем, что во время войны ежемесячно сдавал в Фонд обороны то ли три, то ли даже четыре плана рыбы и мяса. При всем том, что мы ни одного национала на Диксоне (ни на островной, ни на «материковой» части) так и не встретили. И по словам старожилов, никогда они тут не жили. Разве что только вот этот Таян.

Нынче выяснилось, что полет с почтой как по большому, так и по малому кругу почти наверняка не состоится. Часть машин «на форме», часть требует починки, часть в командировках (на ЗФИ, на Челюскине, на Северной Земле и в других точках), а главное, командир эскадрильи получил из Красноярска от своего вышнего начальства категорический приказ: все свободные «Ми-8» и с ними грузовой «Ми-6» с горючим отправить на остров Средний, откуда знаменитая красноярская фирма «Соло-Полюс», возглавляемая небезызвестным Б. В. Пестряковым, планирует большой десант на Северный полюс. Компания при этом собирается большая и очень пестрая: мексиканские кинодокументалисты, группа предпринимателей-чехов, какая-то «Мисс Северный полюс» (наверное, длинноногая блондинка) и даже два «моржа», которые на Северном полюсе предполагают искупаться (как они собираются устраивать там полынью, ума не приложу!). Кроме того, ушлые предприниматели хотят взять туда с собою тонну (!) коньяка, проштемпелевать на полюсе этикетки и потом продавать этот коньяк за валюту по десятикратной цене. Командир эскадрильи (перед нами у него есть чувство вины, которое мы тщательно поддерживаем) предлагает и нам полететь с ними:

— Какая им разница, двадцать пять или двадцать семь человек с собой брать?

— Нам надо лететь втроем, — быстро сказал Борис Борисович.

— Ну, двадцать восемь. А мы со своей стороны можем настоять: или берете наших киношников во что бы то ни стало, или никаких рейсов мы вам выполнять не станем — и точка! На полюсе они предполагают быть часа три, не больше. Быстренько все снимите — по машинам и назад!

Очень заманчивая перспектива, но уж больно шикарная, а как говорят американцы: «Все это слишком хорошо, чтобы было правдой!»

На полчасика заскочили в гости к Олегу и там вскорости убедились, что прозорливый Борис Борисович был прав: вертолетчики просто побоялись взять нас с собой в тот рейс на остров Хейса на ЗФИ (Землю Франца-Иосифа). Оказывается, в прошлый раз они неподалеку убили здоровенного белого медведя, а теперь намеревались увезти тушу на остров Хейса, чтобы там спокойно и профессионально (на той полярной станции есть классный специалист по выделке шкур белого медведя, причем выделывает он их прямо с головой — это высший класс) довести до ума. А белый медведь, как известно, занесен в Международную Красную книгу, и, чтобы убить его, надо составлять специальный акт о нападении на человека. Иначе дело это просто подсудное.

Нынче опять пурга, и притом весьма серьезная. И по странной логике в клубе, который до этого две недели был на замке, вдруг объявили киносеанс — фильм «Идеальное преступление». Кто же, интересно, пойдет в такую пургу смотреть этакую муру, когда и на хорошие-то фильмы («Человек с бульвара Капуцинов», «Луизина», «Имя Розы») приходило по семь — десять человек?

— На индийские фильмы и то не ходят! — в сердцах махнула рукой женщина-киномеханик. — А ведь еще два-три года назад что тут творилось! Стулья с собой из дому приносили, скамейки... А все он — распроклятый телевизор! Давно бы меня тут с работы сократили и вообще всякое кино прикрыли, да нельзя: у меня трое детей, а мать с тремя детьми у нас просто так на улицу не выкинешь.

А вот книжный магазин закрыт. И закрыт без объяснения причин. Видимо, продавщица решила: ну какой же дурак в такую погоду пойдет покупать книжку?!

Мы же снимали. И сняли несколько очень неплохих планов.

Бродя по окрестностям поселка в поисках интересной натуры, нашли мы на склоне оврага огромный заснеженный валун. Очистив его от снега, мы ахнули — на камне красной масляной краской было написано: «Здесь похоронен Никифор Александрович Бегичев» — и далее даты рождения и смерти.

— Вот те раз! — сказал я. — А повсюду пишут, что ни место, ни обстоятельства гибели этого великого полярника неизвестны.

— Неизвестны, — согласился со мною наш мэтр.

— А это что? — кивнул я на камень.

— А это все постановка, — махнул рукой опытный Борис Борисович. — Какая-нибудь съемочная группа, скорее всего художественного фильма, так и не дошедшего до экрана (их ведь много, на самом деле, таких фильмов), специально через этот валун-памятник снимала в пургу вон тот памятник-трилистник, созданный нашим другом Владимиром Васильевичем. Смотри, какой классный кадр получается, и правда жизни при этом никого нисколько не волновала.

А вот могила Тессема — это совсем другое дело. Там все — чистая правда. Могила эта располагается на берегу залива возле рыбзавода. Как известно, великий Амундсен, вознамерившийся повторить эксперимент Нансена и тоже вморозивший свое судно в лед (это была моторная шхуна «Мод»), отправил плотника Петера Тессема и штурмана Пауля Кнутсена с почтой на Диксон. Кнутсен был молод, силен, огромного роста и, кроме того, был он, как уже сказано, штурманом, то есть профессионалом. А Тессем, напротив, был сух, мал ростом, сорока пяти лет от роду. По дороге (а шли они более двух недель) Пауль Кнутсен погиб. Отчего это случилось, теперь уже, видимо, не узнает никто, но труп его Тессем зачем-то пытался сжечь. Сам же он замерз всего в трех (!) километрах от Диксона. Он не смог влезть на последний снежный склон и, замерзая, отчетливо видел огни Диксона, до которого почти дошел. Как известно, впоследствии почту Амундсена, а также трупы Тессема и Кнутсена нашли молодой геолог Николай Урванцев и его проводник Никифор Бегичев[24].

Урванцев передал почту Амундсена правительству Норвегии, а норвежский король наградил его за это очень дорогими золотыми часами. Впоследствии, сидя в норильском лагере, Николай Николаевич обменял эти часы на килограммовую банку свиной тушенки, о чем затем вспоминал как о самой удачной коммерческой сделке в своей жизни.

Познакомились с полярником Сашей, начальником полярной станции «Медвежий остров», бородатым гигантом в толстом свитере и меховых сапогах до самого паха (таким я представляю себе Никифора Бегичева). Он пригласил нас к себе на станцию в гости, и мы с огромной радостью согласились (это же прекрасный кусок для нашего фильма!). «Медвежий остров» или просто «Медвежку» все называют здесь «домашней поляркой». От поселка до нее всего восемь километров, но попасть туда можно только по льду Карского моря. И там, на полярной станции, есть даже диксоновский телефон.

А затея с Северным полюсом у фирмы «Соло-Полюс» лопнула с треском: у них просто не оказалось необходимой суммы денег. Нам сказали, что в связи с этим, возможно, появятся какие-то другие варианты нашей заброски: вот, например, Штаб морских операций (ШМО) собирается доставать свой трактор, с месяц назад ушедший под лед возле шхер Минина (слава богу, тракторист успел выскочить на лед и остался жив); или все-таки ДУКС (не ДУГС, как писал я вначале, а именно ДУКС: Диксоновское управление по контролю среды) отправит почтовый вертолет по полярным станциям (по большому кругу или по маленькому). Но для всех этих полетов нужны деньги, и деньги немаленькие, а их ни у ШМО, ни у ДУКСа нет. Бесплатно же авиаотряд лететь не хочет (и в долг тоже).

Ах, какой замечательный вечер провели мы сегодня у наших милых друзей-художников! Катя угощала нас пирогами и густым крепким чаем, Владимир Васильевич рассказывал (при этом я ему поддакивал, направляя рассказ в нужное русло), а Борис Борисович снимал.

— Одежда местных националов, — рассказывал наш гостеприимный хозяин, отхлебывая чай из стакана с подстаканником, — это, доложу я вам, нечто особенное. Ну, то, что она удобна, тепла и легка, об этом и говорить нечего. Но она еще и очень гигиенична. Под меховую кухлянку нганасане, долгане, ненцы — словом, все националы, обязательно надевают и меховое белье, сделанное из шкуры еще не родившегося олененка (то есть вынутого из утробы матери). Причем белье это сшито так, что к телу человека оно прилегает нежным, пушистым и полым (а это главное!) ворсом. Мельчайшие и нежнейшие иголочки прекрасно прочищают поры человеческого тела, кожа все время «дышит» и освобождается от жира и грязи. Это же белье аккумулирует всю влагу, выделяемую телом. Потом на морозе это бельишко, разумеется сняв его, хорошенько встряхивают, с него облетает грязная корка сального снега (мельчайшие льдинки) — и белье вновь абсолютно чисто, сухо, практически стерильно. Надел его вновь — тепло, приятно, комфортно, гигиенично. Поэтому-то националы от веку никогда не мылись: в здешних условиях это, как правило, весьма хлопотно, а необходимости в том нет никакой.

После грандиозного скандала, который нынче утром устроил наш мэтр продюсеру Васе, тот где-то раздобыл нам вездеход (вообще говоря, это его работа) до «Медвежки», и мы на целую неделю отправились туда. Поехали мы втроем: Борис Борисович, Давлетыч и я. У продюсера Васи оказались какие-то дела в поселке (да и нечего ему было делать на полярке, если честно сказать), а вот Петя отправиться с нами на «Медвежий остров» категорически отказался (чудак, когда ему еще представится возможность пожить на настоящей полярной станции, боюсь, что никогда): он совершенно ошалел тут от безделья и рвется домой.

Полярная станция «Медвежий остров» своим существованием обязана Великой Отечественной войне. На острове построили тогда казармы и поставили артиллерийскую батарею. Мало того, во время того самого знаменитого боя нашего многострадального ледокола «Сибиряков» (иногда его даже называют полярным «Варягом») с немецким «карманным» ледовым крейсером «Адмирал Шпеер» (этот бой многократно описан в героической литературе) фашистский корабль из своего орудия главного калибра дал выстрел (всего только один) по острову. Снаряд тот, слава богу, никуда не попал, но сделал в скальном грунте здоровенную воронку, которая с той поры каждое лето превращается в озеро, полное пресной воды. Зимой-то проблем с водой нет: как и везде в Арктике, воду добывают здесь, выпиливая обыкновенной ножовкой кубы прессованного снега, а вот летом (хотя и длится оно тут всего месяц-полтора в году) прежде здесь воды не было вовсе.

И вот она — «Медвежка»: на узком длинном острове, черные скалы которого сваливаются в бледно-салатные торосы, прихотливо разбросаны разноцветные домики, а посреди них — оранжевая башня маяка. На главной площади станции возле домика кают-компании стоит большой полосатый столб со стрелками: до Северного полюса столько-то километров, до Южного — столько-то, до Сочи, до Монте-Карло, до Москвы, до Ленинграда и т. д. Стрелок этих с дюжину.

— А кто считал эти километры? — спросил я начальника Сашу.

— Мы и считали, — пожал он плечами, — по карте.

Обстановка на станции домашняя: повсюду чисто, удобно, красиво, уютно, не то что у нас в гостинице. На полярке четыре (!) цветных телевизора (с устойчивым приемом двух телепрограмм из Москвы), видеомагнитофон, приличная видеотека. Питание тут добротное и по-домашнему вкусное: кок Боря готовит со старанием и любовью.

Быт и повседневную работу полярной станции мы сняли довольно быстро — за два дня. Но главная наша цель здесь — снять белого медведя (а еще лучше — нескольких медведей). Нам выделили карабинера, полярника Володю с карабином, мне выдали ракетницу с ракетами, а еще каждому из нас дали по фальшфейеру и научили им пользоваться. Мы довольно долго бродили по острову и его окрестностям, залезали в страшные торосы, но ни одного медведя за три дня так и не встретили.

— Такое, видно, ваше счастье, — развел руками наш карабинер. — Медведей тут полно, к нам как-то на станцию за раз одиннадцать штук пожаловали. Но это бывает ближе к лету, когда открываются полыньи и образуется припай. Между прочим, третьего дня у нас тут медведь гостил — двое суток в сугробе у дизельной лежал и ушел в торосы, как только вы приехали.

— Не захотел сниматься, наверное, — сказал Давлетыч.

— Да нет, вони он не любит, а от вашего вездехода ветер как раз на него наносил.

— А почему их сейчас-то нет? — спросил я. — Сейчас-то никто не воняет.

— А бес его, этого медведя, знает, — пожал плечами Володя. — Может, потому, что собаки из поселка прибежали. Они любят на наших помойках копаться.

— Медведь, он собачек боится, — сказал я, проявляя эрудицию в полярных делах.

— Да никого он не боится! — махнул рукой Володя. — Вся неповоротливость его — сплошной обман. Только так он собачку «на зуб» берет, когда дело до серьезной разборки доходит. Не любит он их — это другое дело. Его и из карабина убить не так-то просто: десяток, а то и полтора выстрелов в голову (даже в ухо!) делать приходится, а уж что он за это время натворить может!

— Еще говорят, что он ракеты боится, — показал я на свое оружие.

— Как же, держи карман шире, — усмехнулся наш телохранитель. — Я сам видел, как он горящей ракетой, словно игрушкой, забавлялся, с лапы на лапу перекидывал. И дверь он любую выломать может и даже стену дома проломить. Вон на Челюскине случай был: медведь дверь высадил и в домик к метеорологам морду и одну лапу сунул да и снял скальп со спящего полярника (тот отдыхал после вахты). Снять-то скальп он снял, да в дверях его заклинило — ни туда ни сюда. А второй полярник схватил молоток — единственное оружие, которое в доме было, — да и давай лупить медведя по башке.

И убил, но сам поседел и заикой сделался.

— Так что же, выходит, никакой управы на него нет? — растерянно спросил я.

— Ну, вот разве только фальшфейер. Его он, как правило, боится. Причем не столько огня, сколько дыма и вони. Нам по технике безопасности вообще без фальшфейера из дома выходить запрещено: за это, бывает, даже лишают квартальной премии.

Вот с такими разговорами бродили мы по окрестностям острова, время от времени что-то снимая без особенной надежды на успех, потому что погоды категорически не было.

— Погода нынче никакая, — время от времени уныло повторял наш оператор.

Висела та самая белая муть, которая сливала небо со снегом, я уже писал о ней выше. Но, как ни странно, кадры, снятые тут, оказались едва ли не самыми красивыми в фильме.

Теперь, может быть, есть смысл сделать небольшое отступление с тем, чтобы еще раз поговорить о белом медведе. Это, безусловно, хозяин здешних мест, вечный бродяга, разгуливающий по торосам в поисках пищи. Все живое он может считать своей добычей, а если учует запах крови (а услышать его он может за несколько километров), тут уже держись! Вместе с тем знаменитое выражение: «Что ты ревешь, как белый медведь в теплую погоду?!» — полная ерунда. Этот зверь практически нем. Полуторатонный красавец лишь изредка шипит чуть громче рассерженной кошки, да и то только тогда, когда агрессивно настроен.

К сожалению, на «Медвежке» ни одного медведя мы так и не сняли. Правда, однажды на станцию он все-таки приходил, покрутился возле камбуза и ушел. Но было это ночью, когда мы спали, и лишь наутро на свежевыпавшем снегу увидели следы небольшого (года на полтора-два, как пояснил нам опытный Володя) хозяина здешних ледяных просторов.

А накануне отъезда нам натопили баню, и мы с удовольствием попарились, от души исхлестав друг друга настоящим березовым веником (веники припасены здесь на весь зимовочный цикл). При этом и весь процесс подготовки бани, включая «распиловку» прессованного снега и распарку сухих веников, мы сняли на пленку. Сняли также и сам процесс бани, и конечно же купание в чистых пушистых сугробах (накануне специально, как на заказ, выпал свеженький снежок).

А пока мы гостили (впрочем, не только гостили, но и работали — снимали) у полярников на «Медвежке», Петя просто улетел домой, в Новосибирск. Ошалев от безделья и многочасового лежания на кровати (спасибо хоть чаще всего с книжкой), он предпринял безнадежную, на наш взгляд, попытку отправиться восвояси, и, как ни странно, она ему удалась. Он выклянчил у продюсера Васи свой авиабилет до Новосибирска (через Красноярск, разумеется) и отправился в аэропорт. Билет тот был на тринадцатое мая, и нам было доподлинно известно, что ни одного места ни на один рейс до этого времени нет. Мало того, дело было первого мая (то есть в праздник), а потому рейсовый вездеход на остров не ходил. Но и это Петю не остановило: он отправился на остров пешком и в одиночку с довольно ощутимым рюкзаком за плечами. Расчет его был и наивен и безнадежен: в праздничный день кто-нибудь обязательно не придет к рейсу. И что удивительнее всего, так оно и случилось: на красноярском рейсе таки случилось одно свободное место. И он улетел. А в Красноярске его поджидала та же самая удача. Короче говоря, уже через сутки он был дома. Мало того, в силу своего общительного характера в самолете он сумел перезнакомиться с полярниками, которые одарили его кучей подарков.

Ну и заставил же он нас всех поволноваться! Спасибо хоть догадался он дать сюда телеграмму о своем благополучном прибытии домой.

И все-таки белого медведя мы сняли. И где — прямо в самом поселке Диксон, в самом его центре. Охотник, проверявший свои песцовые капканы, обнаружил в одном из них крошечного медвежонка. Медведица довольно долго крутилась вокруг своего ребенка, пыталась освободить его из плена, но добилась лишь того, что полностью раздробила ему правую переднюю лапу, после чего ушла в торосы. Охотник медвежонка освободил и привез его в поселок. Мамой ему стала здоровенная ездовая сука, которая кормила малышку вместе со всеми своими щенками и так же холила и охраняла его, как и их. Медвежонка назвали Машкой (это была маленькая медведица), первую фалангу лапы ей ампутировали, вскоре она поправилась, поздоровела и стала любимицей всех ребятишек поселка (что очень не нравилось ее «мамаше»). Вот эту Машку мы и сняли вместе с собаками, детьми, нартами и ярко-оранжевым «Бураном». За тот месяц, что мы провели в поселке, Машка выросла втрое, и перед начальством встала серьезная проблема: что делать с нею дальше (тем более что играли-то с нею в основном дети). Предлагали ее пристрелить (вот было бы горе у всех здешних ребятишек!), но мы придумали вариант получше. Борис Борисович позвонил в Новосибирск своему другу, директору местного зоопарка (наш мэтр неоднократно снимал его в своих фильмах), и судьба Машки была решена. Для ее вывоза на Большую землю был заказан спецрейс, и вскоре любимица диксоновских мальчишек оказалась в Новосибирском зоопарке.

(При этом оказалось, что такой зверь стоит денег, и довольно больших, так что, кроме всего прочего, эта операция оказалась к тому же и выгодной с чисто экономической точки зрения.) Машка до сих пор живет в нашем зоопарке и даже, говорят, вскоре готовится сама стать мамашей.

Нынче вновь решили устроить себе разгрузочный день, и добром это конечно же не кончилось. Правда, Давлетыч от этого эксперимента над собой категорически отказался и один готовил себе еду на завтрак и обед (жарил картошку и яичницу). Мы же не ели ничего.

А в обед мы отправились на съемки, и я, выходя из подъезда (а было это около двух часов пополудни), поскользнулся, упал и со всего размаху грохнул о лед треногу (штатив для крепления кинокамеры). Алюминиевая пластина, на которую крепилась кинокамера, треснула и развалилась пополам. Что же нам теперь делать, снимать только с руки? Но так ни пейзажа, ни вообще никакого общего плана не снять. Вся надежда на то, что местные умельцы (слесари) в своей мастерской заменят пострадавшую пластину хотя бы на стальную (пусть и более тяжелую).

— Вот, — назидательно сказал Давлетыч, — говорил я вам, что это ваше голодание до добра не доведет! Венедиксоныч потерял устойчивость и равновесие именно от голода. Раньше-то он не падал, даже когда и выпивши был. Нет, с этим глупым голоданием пора кончать!

Мы послушались его и голодание отменили, а вечером устроили серьезный ужин и даже с горя выпили по стопочке водки под согудай из сигов (подарок все того же Григория) и яичницу.

Неожиданно появилась возможность слетать на полярные станции, расположенные в самом устье Енисея, в Енисейском заливе Карского моря («в Ензаливе», как говорят здесь): на мыс Лескина и на Сопочную Каргу. Но только мы собрались туда, как грянула на двое суток серьезнейшая пурга. И двое суток просидели мы, маясь от безделья, а за окном выла и бесновалась белая муть. И даже памятник Никифору Бегичеву, стоящий всего в сотне метров от нашего дома, совершенно скрылся из вида.

— Работы нет, — сказал Борис Борисович, — вон и Бегичев куда-то ушел.

Единственным реальным занятием, кроме чтения и игры в карты, было приготовление еды. Занимались этим истово, каждый норовил принять самое активное участие, так что это обиходное дело превратилось в целый обряд.

На Диксоне по-прежнему царствуют льды, снега, пурги и морозы (ведь сейчас всего-навсего первая половина мая), но уже прилетели пуночки (полярные воробьи). Это не наши серые и невзрачные попрошайки-замарашки, а довольно элегантные белые и очень веселые птахи. Чем же, интересно, они питаются в тундре в это время? Здесь-то, в поселке, они полностью перешли на доброхотные подаяния: люди охотно сыплют им пшено, манку, кидают корочки (иногда довольно увесистые) хлеба. Это плата за радость общения с птицей, предвестницей недолгого лета и скромного полярного тепла.

Сегодня стало совершенно ясно, что более ничего интересного мы в этот заезд тут не снимем. Нынче утром была слабая надежда слетать на Сопочную Каргу, но и она с треском провалилась: у ДУКСа вновь не оказалось денег. Да, следует признать нашу экспедицию весьма неудачной: ничего-то мы толком не сняли (а в сценарии было столько всего интересного и заманчивого!); все, что мы сняли, можно было бы снять дней за десять, максимум за две недели, мы же проторчали тут больше месяца. Сейчас совершенно очевидно, что наш фильм, пожалуй, последний телефильм (по крайней мере, новосибирский), снятый в высокоширотной Арктике: все здесь очень дорого, но более всего транспорт. Это в прежние времена, когда серьезные фирмы денег (безналичных, разумеется) особенно не считали, нас могли подбросить куда угодно (бывали случаи, когда для съемочной группы они даже заказывали спецрейс) только за одно удовольствие попасть на Всесоюзный телеэкран. Теперь же денежки считают все, да и сами эти фирмы отнюдь не уверены в завтрашнем дне. К примеру, знаменитую Диксоновскую гидробазу, фирму, которая помогала нам больше всех, вообще собираются упразднить, а ее функции поделить между Архангельской гидробазой (предполагается, что она вообще будет курировать весь Северный морской путь) и Игарской гидробазой (эта будет курировать все движение по Енисею, включая Енисейский залив Карского моря). Как при этом можно будет обслуживать хотя бы все маяки, ума не приложу.

Целый день нынче провели на гидробазе, договариваясь с местным начальством об обеспечении наших летних съемок (летние эпизоды мы хотим снять в июле — августе). А пока ждали начальство, рассуждали с ребятами-гидрографами о том, как местной гидробазе можно было бы заработать побольше денег (лучше всего — валюты).

— Можно бочки собирать по всему побережью, — предложил экономный Давлетыч, — железных бочек тут повсюду валяется пропасть. Плющить их прессом и складывать в одно место. А потом пустить какой-нибудь большой пароход вдоль всего побережья по Северному морскому пути до самой Японии. Продать японцам за ихнюю валюту: и денежки загрести, и экологию побережья обустроить.

— Это вряд ли получится, — покачал головой гидрограф Сережа. — Во-первых, сейчас большинство этих железных бочек — возвратная тара, и цена каждой бочки (это шестьдесят рублей, между прочим!) довольно ощутимая, так что в наше время их никто не бросает...

— Но прежних-то, невозвратных бочек, сколько по всей Арктике валяется, — попытался влезть в разговор я.

— Во-вторых, — не обращая внимания на мою реплику, продолжал Сережа, — эти бочки надо ещё подготовить к прессовке: слить куда-то остатки содержимого (а почти каждая бочка чем-то наполнена — наполовину, на треть, на четверть) и проветрить. А это, должен вам сказать, труд. Сейчас на полярных станциях механикам и дизелистам платят по восемьдесят копеек за подготовку каждой бочки к прессовке. И у них есть специальные емкости для слива содержимого бочек: солярки отдельно, бензина, масла, керосина — все отдельно. А на побережье куда это все девать прикажете? В море сливать или на тундру?

— Это к вопросу об экологии, — добавил другой гидрограф, Никита.

— А в-третьих, — продолжал Сережа, — чтобы эта акция оказалась рентабельной, бочки надо свезти в какую-то точку, куда было бы удобно подойти кораблю. При таймырском бездорожье, да стоимости горючего, да еще при том, что каждый вездеходный след уродует тундру, дело это становится нерентабельным, бессмысленным да еще и экологически вредным.

— Можно еще бутылки собирать, — грустно заметил я. — Вон в овощехранилище их принимают, а если бы по всем арктическим поселкам проехаться да всю стеклотару оттуда вывезти...

— Вывозить бутылки в Японию глупо, — сказал Никита, — места они занимают много, а там их все равно будут переводить в стекломассу. Но бить бутылки для японцев в полярных условиях тоже нерентабельно. Разве что собирать лес (плавник) вдоль устьев рек по всему морскому побережью Арктики. Это, пожалуй, единственное дело, которое может принести хоть какую-то пользу и прибыль. Но леса этого не так уж и много, собирать его дорого и трудно, да к тому же он еще и паршивого качества.

— Так что шикарных заработков вам тут тоже не предвидится, — подытожил разговор я.

— Нам нет, — согласился третий гидрограф, Виктор.

— А кому?

— ДУКСу. Вот они действительно могут только так большую валюту заколачивать.

— А они на чем могут тут зарабатывать?

— Да ведь у них все полярные станции в подчинении. А единственное, что может приносить тут валюту, — это путешествия. По полярным рекам, побережью, по островам, просто по тундре. Ведь полярные станции, разбросанные по всему Таймыру, это готовые базы для приема туристов. Притом с полным оснащением, с транспортными связями, с системами жизнеобеспечения. А скажем, двухнедельное путешествие по Гренландии стоит в десять раз дороже, чем месяц кайфа где-нибудь на Багамах. И охотников до полярных путешествий — пруд пруди по всему миру.

Последнее, что нам осталось снять, это полярную весну. Нам нужно запечатлеть припай и большие полыньи, куда величественно обрушиваются огромные глыбы льда, голубого, зеленого и розового. Но для этого непременно нужен южак — сильный южный ветер. Но пока что дует какой угодно ветер: северный, западный, восточный, но только не тот, что нам нужен.

Сегодня нас пригласили в дом к нашим художникам на встречу с учеными-парапсихологами, причем, как ни странно, новосибирцами — из Сибирского отделения академии медицинских наук. Они занимаются здесь передачей своих мыслей на огромное расстояние (с Диксона в Новосибирск). Эти научные эксперименты они производят в расположении местных воинских подразделений (у пограничников). Начальник местной погранзаставы проникся к этой науке таким уважением, что бесплатно предоставил ученым все: жилье, питание, солдат для подсобных работ — и даже сделал им в военных мастерских из алюминия какие-то «зеркала Козырева». Главный сибирский парапсихолог (то ли кандидат, то ли даже доктор наук) считает Арктику с ее гигантскими магнитными полями, полярными сияниями, магнитными бурями и прочими напастями идеальным местом для своих опытов. Он пытался прямо при нас передать кое-что из своих мыслей в Новосибирск, но особенных успехов в этом не достиг. Правда, он пообещал показать нам свой видеофильм, где ему это удалось, причем удалось с блеском.

Улетали мы домой при начинающейся пурге. Вместо двух самолетов «Як-40» (норильского и красноярского рейсов) пришел только один, да и тот непонятно как сел в такую погоду. Из двух рейсов с трудом скомпоновали один, причем все пассажиры были с приличным багажом (только у нас его было аж двести килограммов). Благодаря нашим связям в авиаотряде (достаточно сказать, что провожать нас пришел не только Олег, но и сам начальник авиаотряда Георгий Николаевич), нам не только удалось устроиться на этот рейс самим со всем нашим имуществом, но и пристроить двух полярников с «Медвежки»: кока Бориса и великана дизелиста Валентина. Они отправлялись домой после зимовки.

Как известно, лучшее — враг хорошего, в чем мы получили возможность убедиться еще раз: наши зимние материалы, снятые в Диксоне, оказались настолько хороши, что художественный совет студии посчитал, что их вполне хватит на фильм (тем более что пленки было истрачено предостаточно). Так что посылать нас на летние съемки, посчитало студийное начальство, вовсе незачем. Но на Диксоне нас ждали: гидрографы готовы были предоставить нам (совершенно бесплатно!) судно для съемок, и мы могли идти на нем до самых шхер Минина, а может, и до мыса Челюскин (кстати, по первоначальной заявке наш фильм так и назывался: «Мыс Челюскина»). Огромных трудов стоило нам с Борисом Борисовичем уговорить главного редактора отправить на досъемки хотя бы нас двоих. Он скрепя сердце дал разрешение, но Аэрофлот судил иначе. Ни на июль, ни на август месяц ни одного билета на Диксон категорически не было.

А вместо этой поездки нежданно-негаданно случилось у меня прекрасное поле на реку Боярку (это правый приток реки Хеты, которая, сливаясь с Котуем, образует великую сибирскую реку Хатангу) в составе советско-американской геологической экспедиции. Много чего было у нас там интересного, включая известие о путче ГКЧП в Москве (то-то перепугались тогда наши американцы!). Но это уже совсем другой рассказ.


Примечания

1

СНИИГГиМС — Сибирский научно-исследовательский институт геологии, геофизики и минерального сырья. (Здесь и далее примеч. авт.)

2

Фрам — по-норвежски «вперед». Так назывался корабль Фритьофа Нансена, на котором великий путешественник дрейфовал в арктических льдах.

3

НИИГАА— Научно-исследовательский институт геологии Арктики и Антарктики.

4

«Богетом» Петр Дмитриевич называет бокхед — уникальное и очень ценное природное сырье, высокомолекулярное органическое соединение. Это очень дорогая вещь: топить бокхедом все равно что топить даже и не деньгами, а валютой.

5

Прошу помнить, что этот дневник писался в одна тысяча девятьсот семьдесят втором году.

6

Владимир Анатольевич Вакар — один из известнейших полярных геологов, личность особенная и заслуживающая отдельного разговора. Впрочем, речь о нем впереди, здесь только упоминание.

7

КАПШ — каркасная арктическая палатка Шапошникова.

8

Об этом я рассказывал в первом томе своих «Записок», посвященных Колыме.

9

Фон Деникен — немецкий режиссер-кинодокументалист, создатель знаменитого фильма «Воспоминание о будущем».

10

Фамилия Люси — Андреева.

11

Напомню, дневник свой я писал в одна тысяча девятьсот семьдесят втором году. К моменту подготовки рукописи штраф за вылов гольца уже был сто пятьдесят рублей за хвост. Каков он сейчас, сказать затрудняюсь.

12

Это цитата из «Тысячи и одной ночи».

13

Бывал на Мааре-Сале и я, причем даже присутствовал при разгрузке корабля, но это отдельный рассказ.

14

Умер этот знаменитый полярник в конце семидесятых годов, причем умер нелепой смертью. Случился у него инфаркт, не слишком обширный, но полярники все-таки вызвали для него санрейс. А дело было шестого ноября, когда во всех производственных коллективах принято было прямо на рабочем месте отмечать светлый праздник. Пришел санрейс, а в нем, кроме летчиков, никого: ни врача, ни медсестры (или медбрата). Пришла машина в Хатангу, а там ее никто не встречает. Ну, больной и пошел сам, своими ногами в больницу. А в больнице уже давно все гремят стаканами. «Послушай, дед, — сказали ему врачи, — протерпи маленько. Приходи после праздников — мы тебя вылечим в лучшем виде. А сегодня, сам понимаешь...» Ну, полярник вздохнул, развел руками, вышел на крыльцо, упал там и умер. Эту грустную историю рассказали мне потом в Хатанге. То есть то, чего не сумели сделать немцы на войне, сделали наши врачи в светлые революционные праздники.

15

Никакого отношения к табаку это блюдо не имеет, и, вообще говоря, это «гусята-тапака», ибо грузинская толстостенная сковорода с крышкой и грузом на ней, в которой готовят это блюдо, называется «тапа».

16

Бывал я впоследствии на озере Таймыр, знаю, что это за стихия, и опишу это в одном из своих последующих дневников. Сейчас же со всей ответственностью могу сказать, что выбранный нами на Тулай-Киряке вариант был совершенно безрассудным.

17

Еще раз напомню, что этот дневник я писал в одна тысяча девятьсот семьдесят втором году. Сейчас, к сожалению, Владимира Анатольевича Вакара давно уже нет в живых.

18

Учик — «верховой» олень, то есть олень для верховой езды.

19

А был это, еще раз напомню, одна тысяча девятьсот ceмьдесят второй год. Тогда шутки с Первым отделом были плохи!

20

К сожалению, Н.Н.Урванцев уже умер на девяносто втором году жизни. Дай бог всякому такую жизнь и судьбу!

21

Я уже рассказывал о Никифоре Бегичеве в первой части этого тома.

22

Мы очень рады встрече с вами! (англ.)

23

И это я описывал в первой части данного тома моих "Записок".

24

И об этом тоже я писал в первой части данного тома своих «Записок».