sci_philosophy Александр Секацкий Шпион и разведчик - Инструменты философии ru rusec lib_at_rus.ec LibRusEc kit 2007-06-12 Tue Jun 12 03:56:54 2007 1.0

Секацкий Александр

Шпион и разведчик - Инструменты философии

Александр СЕКАЦКИЙ

Шпион и разведчик:

Инструменты философии

1. Парадокс шпиона

Разведчик сидит у камина, в своей конспиративной квартире, время от времени шевеля угли кочергой. В кои-то веки он наедине с собой, но диалог с этим любимым собеседником не клеится. Из глубин души подступает знакомая мелодия - Степь да степь кругом - и всячески мешает подведению промежуточных итогов. Штирлиц (это, конечно же, он) пытается стряхнуть наваждение - без особого успеха.

Он думает тяжкую думу шпиона. Если прислушаться к интересующему нас фрагменту самосознания разведчика (обобщенного разведчика), можно услышать примерно следующее: двадцать лет я свой среди чужих - достаточно, чтобы начать путать тех и других. Двадцать лет конспиративной жизни и ни единого прокола. Внедрение прошло успешно, "легенда" сработана лучше не придумаешь. Маскируясь и внедряясь, я стал лучшим из лучших в своем деле; меня ценят в рейхсканцелярии как прекрасного специалиста, порядочного человека и великолепного семьянина. Для пущей конспирации пришлось в свое время жениться, и ничего не подозревающая жена стала верным спутником жизни, родила двух чудных деток, Ганса и Фрица. Каждую неделю я выхожу на связь с Центром, передаю разведданные, указываю стратегические объекты, которые следует разбомбить, и лучшее время для бомбардировок. Там меня тоже ценят присваивают очередные воинские звания и награждают орденами. Но стратегический объект "X" я в шифровках не указываю - ведь рядом дом моей тещи, а у нее часто гостят детишки. В остальном я, конечно, патриот своей страны, и напрасно наши с ней воюют, - степь да степь кругом.

Перед нами описанное еще Гегелем "несчастное сознание, пребывающее в абсолютной разорванности". Но глубина коллизии в данном случае такова, что никакое самосознание не в силах перебросить через пропасть мостик Aufhebung. Уже здесь, на уровне буквального понимания, парадокс шпиона ставит проблему, неразрешимую, как и апории Зенона.

Способ взаимодействия разведчика с враждебным окружением принципиально отличается от взаимодействия воина с врагом. Шпион есть существо, сущность которого противоположна видимости (явлению). Легко ли ему живется в этой раздвоенности, устранение которой означало бы самоуничтожение? Ответ не так однозначен, как может показаться на первый взгляд. Более того, начиная с этого пункта, аналитика шпионажа приобретает общетеоретическое значение. Разгадывая простую загадку, почему шпион шпионит и что, собственно говоря, он при этом делает, мы подходим к тайне бытия субъекта и далее к тайне самой тайны как особой степени реальности. Достаточно перечислить атрибуты шпиона, чтобы получить категориальный аппарат для описания экзистенции: маска, открытая улыбка, черный плащ, готовность слушать, явка, пароль, вербовка, провокация, диверсия... Ряд не полон, в нем представлены лишь некоторые очевидности шпионской жизни, но даже перечисленного достаточно для формирования языка описания с мощной разрешающей способностью, не уступающего, по крайней мере, языку строительной метафоры с его "основаниями", "базисами", "постановлениями", "установлениями" и т.д. Удел шпиона не менее важен, чем удел строителя, он находится в самой сердцевине вопроса об аутентичности, без разведки вообще невозможно понять природу "подлинного-во-мне", поскольку другой принципиально лишен доступа на эту территорию - только свой. Или шпион.

Наконец, интерес к теме шпиона задан в качестве эстетической универсалии: устойчивый спрос на детектив во всех его видах позволяет говорить о встроенной шпионологической составляющей фигуры читателя (реципиента текста в широком смысле). Если эротика адресована инстанции чувственности (либидо), точке ее представительства в Я, благодаря чему и возникает телесно-символический резонанс, то и детектив имеет своего постоянного адресата - "шпиона-во-мне", причем идентификации с разведкой и контрразведкой даются одинаково легко - а это значит, что они равномощно представлены в шпионологическом пространстве психики. "Шпионить" и "обезвреживать шпиона" нам приходится чаще, чем "исправлять и наказывать".

Но вернемся к реальным шпионам, вновь задавшись вопросом: легко ли им шпионст-вуется?

Ответ таков: сладость и тяжесть шпионства по-разному распределены во времени. Вся сладость отнесена к началу карьеры разведчика, а горечь, наоборот, к ее концу. Мечта "стать разведчиком" входит в структуру подростковых грез, но, не получая буквальной реализации, откочевывает в сферу эстетического, где и формирует соответствующий резонатор, внутреннего "штирлица" и "матахари". Когда Башляр говорит о своеобразных "эйдосах" в сфере внутреннего символического, позволяющих припоминать то, что было не со мной, приводя в качестве примера экзистенциал Дома или Очага (именно наличие этих внутренних эталонов позволяет нам проверить точность предъявляемого писателем "художественного образа"), то, конечно, эйдосы "штирлица" и "матахари" должны быть упомянуты едва ли не в первую очередь. Как мы увидим в дальнейшем, они отражают не только заимствованный из символического межсубъектного пространства, но и сугубо персональный опыт. Однако, прежде чем перейти к его описанию, обозначим еще раз коллизию, именуемую парадоксом шпиона: первоначальный энтузиазм разведработы, связанный с уникальным позиционным преимуществом прижизненного инобытия, с эротизмом неопознанности и ролью человека-невидимки, сменяется сначала недоумением, а затем полной потерянностью. Время размывает ориентиры, и то, что было усилителем индивидуальности - глубокая законспирированность, - оборачивается своей противоположностью - так работает Иллюзион Времени, первоисточник всякой превратности в этом мире. Практика разведок учитывает данный фактор, один из бывших чинов ЦРУ недвусмысленно указывает, что "в оценке агентурой информации, поступающей от разведчика с большим стажем, следует обязательно вводить поправку на время".* Ту же цель имеет в виду неписаное правило обновления дипломатического корпуса, согласно которому дипломат может находиться в стране пребывания не более десяти лет. Ибо наступает момент, когда опыт работы, знание страны, круг знакомств из положительного фактора становится отрицательным.

* Horovitz D. Rules of Intelligence: How to Make a Spy. N.Y., 1976. P. 96,97.

Парадокс шпиона (пока речь идет о реальном разведчике) имеет несколько альтернатив развития, но все они связаны с глубоким психическим потрясением: 1) превозмогание все более частых наплывов (типа степь да степь кругом), отнимающее время и силы; 2)постепенное затухание диверсионно-разведывательной работы из-за утраты ориентиров - внутренняя "явка с повинной"; наконец, 3) переход к "двойной игре" - тяга к ней в какой-то момент начинает действовать с непреодолимой силой. Главная причина возникающего влечения - в том, что первоначальная сладость смены идентификации требует повторения. Поменяв однажды ряд важнейших экзистенциален, определяющих человеческий удел, - имя, родину, биографию и т. д., выпутавшись из связки, которая для простого смертною завязана мертвым узлом, агент вступает в пространство свободы, знакомое лишь настоящему номаду - одинокому кочевнику, пирату, транссексуалy. Его настоящей родиной становится не какое-то конкретное отечество людей, а сама среда шпионажа: так рождается Супершпион. Подавляющее большинство прославленных шпионов относятся именно к этой категории. В ведении двойной, а то и тройной игры так или иначе были заподозрены Мата Хари, Азеф, Парвус, Сидней Рейли всякий интересующийся историей разведки легко продолжит этот список. И здесь, уже на следующем диалектическом витке, мы достигаем новой развилки парадокса: именно они, супершпионы, подозреваемые в измене, сохранили верность однажды сделанному и вновь возобновляемому выбору - чему-то (или кому-то) оказавшемуся для них внутренне подлинным - штирлицу в себе. Достаточно лишь представить себе, в какие головоломные комбинации к захватывающие перипетии вовлекает супершпиона его двойная или тройная игра, чтобы матахари нашей души затрепетала от восторга.* Такого рода тотальный шпионаж является могучей преобразующей силой общемирового масштаба. Поскольку Супершпион не стеснен никакими узами, ничто и не сдерживает его диверсионно-агентурную мобильность. Ему не нужно ограничивать шпионаж интересами чужого дяди, постороннего субъекта - в равной мере отпадают и все прочие проявления остаточной сентиментальности. Только чистая траектория приключения увлекает Супершпиона, именно поэтому ему доступен жанр "провокация как шедевр".

* Особую инстанцию психики, отвечающую за соблазнение к шпионству, я предлагаю в честь выдающихся шпионов называть, соответственно, "штирлицем" и "матахари". Можно было бы, конечно, назвать внутренний шпионологический эйдос "комплексом Штирлица", но такое умножение сущностей загромождало и даже искажало бы смысл. Вполне достаточно писать штирлиц и матахари с маленькой буквы, чтобы было понятно, о чем идет речь.

Шпионаж "в себе и для себя", образующий сферу автономного законодательства чистого авантюрного разума, позволяет собрать уникальную коллекцию приключений, драгоценное ожерелье из локальных конфликтов, дипломатических скандалов и более мелких "кризисов". Воистину мастер двойной игры после очередной головоломной комбинации, изменившей градус самочувствия мира, смотрит на верноподданных всех времен и народов глазами Заратустры:

Все философы мира и все пророки

Казались мне маленькими детьми...

(Ю. Левитанский)

Однако, если шпионов по профессии не так уж много (впрочем, кто их считал), то число шпионов по призванию включает в себя практически весь род homo sapiens. Послушаем Хайдеггера.

2. Агент Dasein выходит на связь

"Dasein вступает в мир, отпадая от самого себя как настоящего в смысле чистой возможности, Dasein всегда заброшен в мир, попасть в который означает одновременно и пропасть, заброшенность в мир подразумевает растворение в совместности бытия, которая реально конституируется болтовней (Gerede), любопытством и двусмысленностью. Но быть вне собственного ощущаемого настоящего вовсе не значит собственно не быть - напротив, пребывание в несобственном составляет положительную сторону существования и даже нечто замечательное в мире"*.

* Heidegger M. Sein und Zeit. F/a M., 1978, S. 114.

Хайдеггер, один из самых проницательных философов XX столетия, словно бы воспроизводит уже знакомый нам внутренний монолог шпиона. Любопытно, что хотя текст "Бытия и времени" непосредственно повествует о многочисленных приключениях Disein после его "заброшенности в мир", о собственно биографических данных агента нам известно немногое - прежде всего, две вещи: Dasein отвечает на вопрос "кто?" и представляет собой "подлинное-во-мне". Остается лишь выстроить рабочую версию, держась, по возможности, ближе к тексту.

Ощущение заброшенности в мир и "обреченности" обнаруживается первой вспышкой самосознания. Хайдеггер, в отличие от Гегеля, не приписывает эту коллизию "несчастному сознанию" как некоему промежуточному этапу образованности, справедливо полагая, что сознание вообще производно от несчастья и если и может быть другим (например, счастливым), то лишь тогда, когда обладатель не пользуется им, довольствуясь советами чужих сознаний. Именно в брошенности находится колыбель самостоятельной мысли и самостоятельного бытия, и им требуется длительная конспирация, чтобы выжить - в противном случае неминуемо приведение к общему знаменателю. Точно так же требуется и надежное прикрытие (соответствующая "легенда") - иначе разоблачат - классифицируют, воспитают, т.е. заставят принести пользу попросту говоря, воспользуются тобой.

Рассмотрим подробнее акт десантирования в мир. Решение - судьбоносное для подлинности и аутентичности Dasein принимается, когда штирлиц (матахари) практически сформированы и проявляются уже вторичные шпионологические признаки. Подросток обнаруживает вдруг чужеродность окружающей его вселенной как пространства лицемерия и лжи. Принять всерьез законы изолгавшихся обитателей этого худшего из лучших миров значило бы утратить себя. Dasein осознает (точнее, пред-чувствует и пред-понимает, как говорит Хайдеггер) смертельную опасность прямого отождествления с царством болтовни и двусмысленности. Идентификация с das Man, с "одним из них" со всей очевидностью ведет к измене чему-то самому важному - замыслу Бога обо мне... Но, как уже было сказано, засветиться не менее опасно.

И вот в этой сверхкритической ситуации принимается единственно возможное решение als ob: имитировать законы заставаемой раскладки бытия, не принимая их всерьез, сохраняя дистанцию свободы. Стать разведчиком и диверсантом в этом пустотелом универсуме, оставаясь "себе на уме", т.е. обретая непроницаемость в себе и для себя, как и положено самосознанию. Так осуществляется заброска в мир, первая инициация к подлинности бытия, фиксируемая затем аналитикой Dasein.

Теперь можно бестрепетно слушать напутственные речи школьных директоров и прочих учителей жизни, зарабатывающих хлеб свой произнесением наставительных слов. Теперь, когда есть фига в кармане. Девиз юного шпиона конспирация и еще раз конспирация; пока главное - внедриться, сделать вид, сойти за своего... Трудно не разделить радости начинающего разведчика - его тонкую, филигранную игру принимают всерьез, даже не подозревая о двойном дне. Периодически в самосознании прослушивается отчет штирлица: пусть думают, что я на самом деле играю в их игры, учу их знания - это пустяки. Сейчас важно пробиться наверх - в ставку, в Генштаб, а уж там... и далее отчет штирлица становится все более неразборчивым, угасая в сладостной истоме. Уже на этом уровне проявляется дифференциация, отчет матахари звучит несколько иначе: "Раз всех этих лицемеров так интересует тело, я тоже буду играть на повышение. Пусть себе гоняются за фетишем, набавляя цену, последнее слово все равно за мной. Меня им все равно не получить, зато я их как следует поимею... Пусть пока ублажают мою чувственность, реагируя на отвлекающий маневр (тоже мне, обладатели), - я же над ними и посмеюсь..."

В отличие от штирлица инстанция матахари устроена сложнее и изначально ведет двойную игру. Связного с далекой родины, призывающего время от времени блудных агентов, она легко снабжает дезинформацией и с самого начала старается выпытать у штирлица его пароль, пытается узнать явки и подделать шифровки.

Но, конечно же, факт заброшенности в мир, как источник самодостоверности Dasein, не зависит от доминирующего резонатора.

Сущностное одиночество агента не абсолютно: вопрос "кто?", поднимаемый в "Бытии и времени", можно переформулировать в интересующем нас аспекте. Кто составляет шифровки и передает директивы? Кто находит нужный экзистенциальный диапазон, частоту (Ruf) оставленной родины и выходит на связь?* Агент может быть законспирирован так глубоко, что никакие исповедники и психоаналитики, никакие детекторы лжи не выведут его на чистую воду. Одно для него невозможно - не откликнуться на зов того, кто знает пароль. Услышав пароль, окопавшийся штирлиц немедленно выдает отзыв (что-то вроде "слушаю и повинуюсь"), и с этого момента "сам себе шпион" становится чьим-то агентом влияния.

* Проблема действительного первоисточника зова, адресованного Dasein, подробно рассматривает Авитал Ронелл (Avital Ronell. The Telephone Book. Nebraska Univ. Press. 1989).

С заброшенностью Dasein (на данном этапе) дело обстоит прямо противоположным образом, чем с агентом в узком смысле слова, засылаемым спецслужбами в тыл врага. Ведь Dasein приступает к внедрению и шпионажу, не собираясь ни на кого работать, поэтому задача резидента или его связного состоит в том, чтобы выбрать из бесконечного списка заброшенных тех, кто откликается на пароль. Задача имеет два решения:

1) создается некая "мудрость" произвольной формы и предъявляется всем и каждому методом проб и ошибок (по принципу "ищите и найдете; стучите, и отворят вам" - Матф. 7, 7). Поскольку, согласно Монтеню, "нет в мире такой глупости, которую хоть кто-нибудь не счел бы истиной", некоторое количество агентов влияния удается таким образом завербовать;

2) "пароль" подбирается индивидуально на основе предварительного изучения объекта.

Второй способ решения задачи, конечно, надежнее и, разумеется, дает больше попаданий. Однако точная реконструкция формулы, текста пароля относится к разряду труднейшего - еще знаменитый агент по кличке Гамлет верно заметил, что "сей инструмент посложнее флейты". Иммунная система сознания (внутренняя таможня и контрразведка) обеспечивает многоступенчатую защиту внутреннего мира от чужеродных влияний.

Чаще всего ее удается ввести в заблуждение лишь на короткое время, и в этом состоянии очарованности, раскрытости миру Dasein начинает "работать на прием", подвергается прямому инструктированию - но затем страта спохватывается и обезвреживает проникшие влияния, происходит отторжение вживленного передатчика, и сущностное одиночество шпиона восстанавливается.

3. Забвение бытия

Соглашаясь с Хайдеггером в том, что заброшенность есть экзистенциал, т.е. условие подлинности человеческого бытия, и что без матахари и штирлица невозможна достоверность Я, невозможен такой ранг реальности, мы вправе задаться вопросом: почему мир, в который заслано столько диверсантов, до сих пор не обрушился и пребывает, как говорят англичане, "still in one place"?

На это возможен единственный ответ: мир уже устроен так, что круговой шпионаж его не разрушает - более того, повседневность, сфера Weltlauf, явно подпитывается возобновляемой заброской, извлекает из нее материалы для своих построений и импульс скорости для собственного круговорота. Похоже, что Weltlauf защищен от вреда, наносимого шпионами, самой лучшей контрразведкой: на каждого шпиона приходится столько контрразведчиков, сколько не снилось не только Гиммлеру, но и всемогущему НКВД. Дело обезвреживания шпионов предоставлено самим шпионам.

Любой социум пронизан стихийной контрразведкой, и эта стихия легко может быть актуализована простым попустительством. Установление атмосферы недоверия, всеобщей подозрительности, доносительства не требует никаких дополнительных усилий. Однако задачи инстанции СМЕРШ*, ответственной за поддержание Weltordnung**, вовсе не сводятся к простому санкционированию стихии. Ведь выявить шпиона - это, в сущности, не проблема, ввиду обреченности Dasein на заброшенность в мир. Главная задача СМЕРШ как тотальной контрразведки состоит в том, чтобы не дать шпиону расконспирироваться.

* Группировка НКВД, созданная специально для разоблачения и устранения шпионов (буквально аббревиатура СМЕРШ означает "смерть шпионам"), в дачном случае рассматривается как подсистема социального субъекта.

** Weltordnung - "мировой порядок" - неотъемлемая часть Weltlauf, "течения событий". И то и другое, согласно Гегелю, поддерживается путем самонастройки, независимо от усилий самости. Weltordnung может выстраиваться и из целенаправленных усилий по его разрушению, именно потому, что "мир уже устроен так".

Ибо, возвращаясь на этой глобальном уровне к "парадоксу шпиона", следует отметить: агент на стадии внедрения, пока он глубоко законспирировав, не приносит никакого вреда. Скорее те же Штирлиц и Иоганн Вайс даже полезнее для страны обитания, чем рядовые граждане - ведь им нужно, чтобы все прошло без сучка и задоринки. Они энергичные и добросовестные работники, сплошь примерные семьянины с характером нордическим и стойким - до тех пер, пока не начнут передавать разведданные в Центр и не приступят к выполнению других заданий помимо внедрения. Поэтому, в отличие от ЦРУ, КГБ и Моссада, спецслужбы Weltordnung, имеющие дело с массовой заброшенностью в мир, устроены иначе, более тонко: они продлевают первый этап заброшенности (стадию внедрения) вплоть до срабатывания Иллюзиона Времени и проявления эффекта мегапаузы.

И вот - уже знакомая картина: Dasein, стремясь сохранить свою подлинность, скрыться от разоблачения и даже, если удастся, от подозрения, кропотливо выстраивает свое самоотчуждение в их мире, тратит дни, месяцы, годы, чтобы освоиться на малопригодной для жизни планете, где все неподлинно, упиваясь невидимостью своей сокрытой сущности, сладчайшим нектаром шпионствования. Между тем, жизнь по придуманной легенде продолжается со всеми вытекающими отсюда последствиями, мало-помалу легенда обрастает плотью, бытие погружается в забвение. Экзистенциал заботы (Sorge) растворяет обреченность заброшенности, и остается лишь удивляться проницательности Хайдеггера, назвавшего "заботой" эту часть траектории Dasein в честь замечательного разведчика Рихарда Зорге.

Всмотримся еще раз в происходящее. Dasein, переводимое иногда на русский как "здесьбытие", под воздействием времени начинает испытывать величайшие трудности в различении "da" и "dort", "здесь" и "там". Подлинное (da) укрывается от контрразведки, и выстраивается "false self system", по выражению Ричарда Лэйнга; Я наигрывается в некотором другом месте - "там" (dort), и в эту наигранность, в эту ложную самопрезентацию постепенно переносится центр тяжести Я. Мое "da" незаметно мигрирует, и я внезапно оказываюсь "там" - ничего не поделаешь, "ибо где сокровище ваше, там будет и сердце ваше" (Матф. 6, 21). Обретение Dasein в Dortsein, будучи предельным выражением парадокса шпиона, есть коллизия гораздо более глубокая и запутанная, чем разборки господина и раба. Мир переполнен агентами, с которыми никто так и не вышел на связь*, - но именно это обстоятельство прочнее всего связывает их друг с другом. Или, иначе, прочнее всего люди связаны друг с другом как враг с врагом.

* Хотя попытки наладить связь с Центром предпринимались неоднократно: "...войди в комнату твою и, затворив дверь твою, помолись Отцу твоему, Который втайне; и Отец твой, видящий тайное, воздаст тебе явно" (Матф. 6, 6).

Можно было бы подумать, что, проникшись заботами инопланетян, лазутчик все же становится одним из них и со спокойной душой перестает осуществлять миссию, реализовывать призванность и т. д., одним словом, прекращает агентурную деятельность. Это верно лишь отчасти - матахари постепенно атрофируется, если не переходит к двойной игре, штирлиц усыхает, переставая получать шифровки из Центра. Тем не менее о достигнутом душевном спокойствии говорить не приходится. Хайдеггер справедливо предостерегает: "Это успокоение в ненастоящем бытии не соблазняет, однако, к бездеятельности и застойности, а вовлекает в разнузданность "хода событий" (Weltlauf). Обреченность миру, таким образом, не обретает покоя. Искусительное успокоение усиливает обреченность пропадания"*.

* Хайдеггер М. Бытие и время // М. Хайдеггер. Работы и размышления разных лет. М., "Гнозис", 1993. С. 42. Пер. А. В. Михайлова.

Одной из тем самосознания становится тема предательства Духовной Родины, не заглушаемая никаким фармаконом. Остается, правда, надежда, что хотя бы после смерти через своего Резидента (Мессию) призовет нас назад Отец наш небесный - ведь мы столько раз пытались выйти с ним на связь, - но передатчик не отвечал или передавал слишком неразборчивые инструкции. Психология религии всегда пыталась описать это состояние, справедливо полагая, что именно здесь срабатывает "естественное религиозное чувство" (в отличие от религиозной мысли).

Известное выражение "пора позаботиться и о душе" (о спасении) вполне может быть интерпретировано как явка с повинной. Шпион, загнавший себя в угол, добровольно сдается властям - притом, ввиду полной наступившей неразберихи между da и dort (окончательной запутанности своих и чужих), сдается первым попавшимся властям - хоть "Отцу, который втайне", хоть спецслужбам Weltordnung. Спецслужбам такой материал, в принципе, не нужен (или нужен как выжатый лимон), у них есть задача и поважнее - удерживать еще активных агентов в состоянии законспирированности, т.е. воспроизводить самое динамичное, работоспособное подразделение общества. Есть основания полагать, что и горним властям пропавший лазутчик не слишком нужен; скорее всего, в Центре его давно уже списали. При такой массовой заброске агентуры могут потеряться целые поколения. Ведь одно дело, когда связному (скажем, пастырю) удается отыскать заблудшую овцу и наставить ее на путь истинный - тут есть повод для радости, поскольку речь идет о шпионе, еще пригодном для диверсий и передаче разведданных; и другое дело, когда овца (а точнее, загнанная лошадь) ни на что больше не годится...

По-видимому, раскаяние или покаяние, осуществленное в состоянии полного душевного упадка, выгорания всех движущих сил от эроса (либидо) до штирлица, ни одну из Инстанций уже не интересует. Агент попросту дезавуируется, вычеркивается из всех анналов. Это вовсе не значит, что его оставят в покое (тут, конечно, Хайдеггер был прав) - напротив, теперь никто не пошлет связного, который бы мог его успокоить. Дезавуирование означает полное отключение передатчика, а значит, и прекращение передачи успокоительных позывных. "Покой нам только снится" - так вправе сказать о себе шпионы всех времен и народов, предпоследняя нота в гамме полного забвения бытия всегда трагическая.

Мы научились без труда распознавать голос Эроса в многоголосом хоре искусства - было бы крайне любопытно идентифицировать мотив экзистенциального шпионажа во всем спектре его проявлений (сублимаций). А ведь переход из "заброшенности в мир", в безысходность сопровождает пронзительная песнь матахари, в которой говорится о безвозвратной утере связи с Центром. Вот как озвучивает ее Уолт Уитмен:

Мы по жизни идем

Как на похороны к себе

Завернутые в собственный саван.

Степь да степь кругом.

4. Исходы из заброшенности

Невыход из конспирации нельзя, собственно говоря, назвать поражением Dasein, ведь феноменологически здесь получается обман обманщика - важнейший узловой пункт круговорота всеобщей аферистики, первоисточника динамизма Weltlauf. Мы убедились, что мир подготовлен к заброске агентов, готов оказать им должный прием - ибо этот мир и сложился как постоялый двор (Дом Бытия) для засланных и непрерывно засылаемые лазутчиков.

Вопрос, "откуда" заброшен агент, относится к числу самых запутанных. Хайдеггер уклоняется от ответа, понимая, что придется так или иначе пересказывать миф Платона о пребывании души в сфере чистых эйдосов: "Отпадение Dasein нельзя поэтому рассматривать как "падение" из некоего более чистого и более высокого "первородного состояния". Об этом у нас не только нет никакого оптического опыта, но и онтологически мы не имеем никаких возможностей и направляющих нитей для интерпретаций"*. Впрочем, какой-то опыт все же есть - но он расположен принципиально за пределами бодрствования, вне поля активного сознания. Далекая родина вспоминает-ся (вспоминает себя) в наплывах сновидений и грез**. Да еще штирлиц направляет искусству экзистенциальный заказ, можно сказать, объявляет конкурс на лучшую картинку с абрисом далекой родины. Произведения, отправляемые на конкурс соискателями, обычно узнаются по названию: "Другие берега", "В поисках утраченного времени", "Детство Люверс". В записках о потерянном рае процессы воспоминания и воображения ничем ее отличаются друг от друга с точки зрения подлинности результата - вообще визуальный образ еще более расплывчат, чем тени на стене пещеры. Акустическая связь с Центром несомненно прочнее поэтому в конкурсе, объявленном штирлицем, Музыкант превосходит Писателя и Художника. Как известно, Юстаса связывала с Центром русская пианистка, в ее отсутствие Штирлиц слушает Эдит Пиаф, получая при этом надлежащую подзарядку. На самых ранних стадиях заброшенности роль музыки особенно велика. Последние два-три десятилетия через позывные рока осуществлялась массовая самоидентификация начинающих агентов. Универсальный пароль "Yellow Submarine" - придавал силы для противостояния и диверсий, "Taste of Honey" напоминал о сладости невидимой отчизны. Но различить истинный зов бытия среди акустических имитаций ничуть не легче, чем опознать визуальный образ, - пожалуй, степень соблазна даже выше ввиду особой задействованности канала. Вот и агент по кличке Dasein попался на имитацию - не помог даже тренаж в разведшколе Хайдеггера***. Однако в момент написания "Бытия и времени", одной из самых честных и героических книг нашего столетия, Хайдеггер еще не подозревал, что сам будет пленен на вражеской территории и даже не доктором Sorge, а все теми же пресловутыми спецслужбами Weltordnung - стража времени заставила его опознать в качестве послания с родины Dasein лесные тропки, размеренную речь крестьян Шварцвальда. Чаша и башмаки, предъявленные в качестве вещественного доказательства, сыграли свою рель. Что поделаешь, такая уж тяжкая шпионская доля - даже лучших связных, даже Резидентов, не отозванных своевременно в Центр..

* Там же. С. 42.

** Об этом хорошо написано у Башляра в "Поэтике пространства" и "Поэтике грезы".

*** Помимо книги Авитал Ровелл можно обрашться и к Лаку-Лабарту: Lacoue-Labarthe P. La fiction du politique: Heidegger, 1'art et la politique. Strasbourg. 1987.

Как знать, возможно и Ницше, проживи он еще в здравом уме пару десятилетий, "разглядел" бы по-настоящему фальшивомонетчиков, нашел бы свою прелесть в слишком человеческом и воспел бы сельского пастора, музицирующею соседа, торговца зеленью (он уж точно сделал бы это лучше Честертона и Сент-Экзюпери) и прогнал бы своих зверей. Но героическое безумие уберегло великою разведчика от явки с повинной.

В общих чертах вывод Хайдеггера верен: мы не имеем ни "оптического опыта", ни "онтологической возможности" для идентификации Далекой Родимы, первоисточника подлинности. Dasein действительно отвечает на вопрос "кто?" ( 25) - но не отвечает на вопрос "откуда?". В отличие от буквального шпиона, которой под влиянием времени постепенно забывает, "откуда он", экзистенциальный шпион погружен в забвение бытия с самого момента заброшенности, и даже допрос с пристрастием не заставит его вспомнить ни географию (или небографию) духовного отечества, ни имени Резидента. Вопрошаемый знает только "здесь бытие" - самая пристальная феноменология бессильна расширить это знание. За левым порогом "здесь бытия" начинается сфера абсолютной фальсификации, за правым порогом, именуемым смертью, - зона молчания. Обладает достоверностью лишь сам факт происхождения "не от мира сего"*, входящий в определение подлинности, но редко кому сообщаемый. Гадалки всегда используют эту точечную достоверность для вхождения в доверие - достаточно сказать "вы попали не в тот век, вы предназначались совсем для другого мира, разминулись со своим временем", вляпать про какую-нибудь эпоху испанских грандов - и после такой "проницательности" можно смело собирать дивиденды. Хотя очевидно, что человек, вообще не знакомый с ощущением своей заброшенности в мир, просто не добирает мерности для бытия в ранге субъекта (личности). Для того чтобы "здесь бытие" (Da sein) могло быть, оно (он, она) должны быть "не отсюда" - в противном случае мы имеем дело с формальным присвоением определенностей первого лица, без обретения "подлинного-во-мне". Без пульсации штирлица и матахари бурный поток Weltlauf мелеет и обращается в болото, но для инициации экзистенциального шпионажа вполне достаточно самого факта заброшенности: чтобы произошел взрыв, катастрофа - словом, бытие от первого лица (Я-присутствие), нужно выдернуть чеку гранаты, оторвать от Духовной Родины, лишить чего-то. Так в химии молекула, лишившаяся атома, становится активным реагентом - свободным радикалом. Агент, оторванный от центра, получает импульс (Sprung), утилизуемый затем спецслужбами СМЕРШ, инстанцией "контр-Dasein".

* Подобным же образом определяется понятие "вещи-в-себе" у Канта: мы знаем, что за явлением стоит нечто, но не можем сказать, что именно. Гегель попытался отменить "вещь в себе" за "ненадобностью", но фактически лишь удалил ее из сферы самоотчета. Дело в том, что вердикт о сосуществовании выносится не интенцией чистого разума и не законодательством практического разума, а "отдельной способностью души".

Надо тем не менее сказать, что исходы из заброшенности всегда образуют некое поле возможностей. Рассмотрим еще одну типичную конфигурацию: приключения шпиона, вторая серия. Перед нами вновь "юноша, обдумывающий житье". Реализуя "обыкновенное шпионское", он решает внедриться "к ним" - в какую-нибудь религиозную общину, секту, политическую партию, - словом, в некую компактную подсистему "их" лицемерного мира. Целью внедрения является абстрактное продвижение наверх - вообще, дальность броска представляет собой самодостаточную ценность во всякой заброшенности. Лазутчик имеет весь набор соответствующих преимуществ - имитируя внешние "правила игры", он не тратит времени на обживание внутреннего. Ценностная проблематика сообщества предстает перед ним в форме тригонометрической задачи, которую он/она решает с помощью встроенного интригометра, своеобразной логарифмической линейки, входящей в устройство штирлица и, особенно, матахари.

Неудивительно, что недавний выпускник разведшколы внутренней философии (где главная дисциплина - как быть самому-себе-хитрым) получает преимущество в скорости иерархического продвижения. И можно себе представить реверберации штирлица, когда интригометр не подводит! Открываются нужные двери, отстраняются ненужные люди - агент трепещет от кульминаций штирлица, по сравнению с которыми сексуальный оргазм просто буря в стакане воды, - это тем более относится к растянутой во времени кульминации матахари, типа салона госпожи де Севинье (или госпожи де Вердюрен, если обратиться к Прусту).

Однако наш шпион наивен и девственно чист - хотя бы потому, что не знает, в чем состоит главная трудность, которую невозможно ни рассчитать, ни даже предусмотреть с помощью интригометра. Дело в том, что в своем карьерном движении вверх, проходя через слои верных, агент нарушает технику безопасности при обращении с групповыми ценностями. Чужие убеждения, если они в течение какого-то времени высказываются от первого лица, начинают проявлять радиоактивные свойства - происходит процесс их спонтанного деления, и ничего не подозревающий носитель начинает против воли разделять их. Как раз отсюда шпион не ждет подвоха, ибо он не учитывает риск "утечки вовнутрь" и самопроизвольного отравления принципами, первоначально принятыми в качестве формальных правил игры. Сколько верных адептов, надеясь половить рыбку в мутной воде, сами попались на крючок!*

* Неудача миссии точно так же вытесняется в подсознание, как и "любовные неудачи" и другие травматические факторы. Шпион, совершивший фактическую явку с повинной, может пребывать в полной уверенности, что у него и не было никаких диверсионных измерений - подобно тому, как пациент психоаналитика пребывает в неведении относительно своих инцестуозных влечений.

Альтернативный исход из заброшенности связан с уже знакомой нам фигурой Супершпиона, которому удалось сохранить всю полноту беспринципности, необходимую для прорыва на самый верх. Сверхобманщик избегает замедления, поскольку его штирлиц справляется с помехами, интригометр работает на полную мощность и ежедневно соблюдается завет Талейрана: "Бойтесь первых порывов души, они могут быть искренними".

Супершпион в экзистенциальном смысле - это тот, кто проходит в святая святых, ни разу не провзаимодействовав с благодатью. И, поскольку рядовой агент справиться с такой задачей явно не в состоянии, понятно, что именно из числа сверхобманщиков формируются высшие эшелоны власти - во всяком случае, в компактных подсистемах Weltlauf. История только христианских религиозных сект полна подтверждениями преимуществ двойной игры. Ересь катаров, распространившаяся в конце XIII века на юге Франции, может служить характерным примером. Катары отличались исключительной радикальностью в соблюдении христианских заповедей, стремясь восстановить "чистоту первоначальной веры". Даже простые крестьяне, примыкавшие к секте, соблюдали обет безбрачия, не говоря уже о строгости постов. Что же касается духовных вождей движения, так называемых "parfais" ("совершенных"), то они, как водится, только руководствовали истиной других, но отнюдь не руководствовались ею сами. Карая рядовых верующих за малейшие послабления, лидеры буквально купались в разврате. Так, во время следствия выяснилось, что один из кюре, принадлежавший к числу parfais, имел целый гарем наложниц*.

* См. сводку данных в работе Ю. Л. Бессмертного "К изучению матримониального поведения во Франции XII-XIII ее." (альманах "Одиссей". 1989. С. 98-114).

Естественно, катары не являются исключением, как не являются исключением секты - достаточно вспомнить череду непогрешимых монстров, сменявшихся на папском престоле, - подобные экземпляры нечасто встречаются даже в уголовном мире. Об истории политических партий говорить излишне. Шеф гестапо Мюллер как-то сказал Штирлицу, своему коллеге по шпионскому делу: "Никому верить нельзя. Даже себе". И помолчав, добавил: "Мне - можно".

Нам тем не менее следует исходить из факта, что мир до сих пор не обрушился. Это значит, что экзистенциальные спецслужбы каким-то образом справляются и с двойными агентами, и с супершпионами. Каким же?

Во-первых, даже среди шпионов по профессии двойных агентов не так уж много - они представляют в основном "гильдию мастеров", вписанных золотыми буквами в историю разведок. Во-вторых, что касается собственно экзистенциальных супершпионов, то они выполняют исключительно важную функцию "контролеров ОТК" - проверяют на прочность устои общества. Сверхобманщики прочесывают горизонты социальности, разрушая все, что может быть разрушено, и оставляя после себя лишь воистину незыблемые установления. Они - санитары общества.

Вспомним: за исторически сопоставимый период времени римская курия и духовные вожди катаров насчитывали в своих рядах примерно равное количество "подонков". Однако католическая церковь, в отличие от катаров, существует и по сей день, она прошла и выдержала испытание сверхобманщиком. По-видимому, свой "Хаким-под-покрывалом" должен появиться в каждом союзе верных, и, покуда этого не произошло, говорить о подлинной жизнеспособности рано.

Наконец, роль двойного агента крайне важна для создания общей ауры гиперподозрительности, атмосферы крайне необходимой для принятия решения о заброске в мир. Пронизывающее лицемерие улавливается встроенным детектором лжи, и срабатывает импульс третьего рождения*: пробуждается штирлиц (матахари) как самостоятельная инстанция психики - Dasein начинает внедряться и конспирироваться, а не груши околачивать. Суммарная энергетика мира возрастает. Так, в хасидской космологии мир создается путем сжатия (контрактации) - "цимцум" и "разбиения сосудов": первичная аскеза Бога ограничивает самодостаточность и дает место активности.

* М. К. Мамардашвили в свое время заметил, что эпитет "дваждырожденный" относится не только к брахману, но и к каждому человеку, поскольку он человек. Под вторым рождением имеется в виду выбор духовного отечества. Но для подлинности первого лица необходимо еще и третье рождение - акт заброшенности в мир. Если нет во мне шпиона, то нет и меня. Поэтому картезианская экспликация самодостоверности - cogito, ergo sum принципиально предназначена для других, она не может быть внутренним рефреном. Первичные позывные Я (внутреннее самоозвучивание) гораздо точнее сформулированы в песне колобка:

Я от бабушки ушел,

Я от дедушки ушел,

От тебя, <лицемерный мир>,

и подавно уйду.

5. Краткая феноменология шпионажа

Источники, свидетельствующие о наличии разведывательной миссии у каждого посланца, разнообразны: феноменология шпионажа простирается от теории познания до высших этажей чувственности и структур обыденной жизни. Многие вещи в этом мире останутся необъясненными и даже неопознанными, если мы не обратимся к функциям штирлица и матахари. Мишель Фуко, указав на родство опыта в широком смысле и практики пыток, был, безусловно, прав* (достаточно вдуматься в значение русского слова "пытливость"), но он, так сказать, начал с конца, с интерпретации дознания как специфического приема контрразведки. Между тем очная ставка с природой, вызванной в лабораторию, возможна лишь как результат предшествующих усилий по выведыванию тайн и сбору улик. Назвав свою книгу "Надзирать и наказывать", Фуко оставляет лакуну для подразумеваемого первого тома, который можно было бы озаглавить "Шпионить и выслеживать".

* Foucault M. Surveiller et punir. P., Seul, 1975.

Почему сладчайшее имеет форму тайны, независимо от того, идет ли речь о тайне природы или о тайном наслаждении? Почему истина есть нечто принципиально потаенное и сокровенное, и даже "несокрытость" истины, провозглашенная Хайдеггером, при ближайшем рассмотрении оказывается особой, наиболее изощренной формой сокрытости, своеобразной "светомаскировкой". Шпион (допустим, агент познания) повсюду находит следы камуфляжа. Иногда он обнаруживает умело расставленные ловушки, а иногда обнаруживает себя уже в такой ловушке и тогда понимает, что передавал в Центр дезинформацию, попавшись на видимость (на блесну) и не распознав сущность (невидимое). Стойкий интерес к детективу объясняется просто - в нем на конкретном, хорошо очерченном примере воспроизводится всеобщий опыт бытия. В самом деле сыщиков в мире едва ли больше, чем сварщиков, но детали работы сварщика никого не интересуют, тогда как тайны профессиональной деятельности сыщика способны удерживать наше внимание часами; более того, структура обладает такой принудительностью, что от нее "невозможно оторваться", пока не выяснится, "кто шпион". Опыт сыщика и шпиона, мягко говоря, оказывается ближе к телу, чем опыт сварщика, - по степени достоверности он вполне сопоставим с опытом любящего и возлюбленного. Любопытно, что интерес к предмету не уменьшается, даже если мы осознаем, что мы все заброшены в мир со своей миссией и легендой (разумеется, подобная мысль приходила в голову не только Хайдеггеру) - все равно душа наша трепещет, когда шпиона называют по имени и предъявляют улики, - такой же резонанс возникает и когда разведчик обводит всех вокруг пальца - ибо у нас есть орган для отреагирования и того и другого исхода как сладчайшего; в экзистенциальном шпионаже каждый сам себе и разведчик, и контрразведчик - четные и нечетные состояния чередуются - в пульсации штирлица.

Подробная феноменология шпионажа как пребывания в мире пока еще дело будущего, сейчас достаточно указать на отдельные узловые моменты. Вот музыкальная шкатулка с секретом - она доставляет специфическое удовольствие своему обладателю, если устройство механизма неведомо другим - мы имеем дело с простой, атомарной манифестацией штирлица, с наслаждением их невинным неведением... В современном "научном мире" такие простейшие выплески проявляются в основном в мистификации детей: ребенок радуется Деду Морозу, неожиданному подарку под елкой, а родители радуются, что манипуляции скрытой пружинки создают такую прекрасную видимость. Другим примером элементарной конспиративной эмоции может служить кредо Владимира Юмангулова: "Тайком выпьешь грамм сто коньячка и занимаешься своими делами. Главное - никто даже не подозревает; все кругом ходят трезвые, как идиоты, и думают, что ты один из них". Впрочем, ввиду крайней популярности подобной конспиративной эмоции (особенно в среде актеров, преподавателей и вообще "учителей жизни" всех мастей) не исключено, что некоторые из этих "ничего не подозревающих окружающих" к числу трезвых идиотов причисляют тебя.

Вообще говоря, полюс "утаивания от всех" и полюс "персонального выведывания" резонируют эмоцией равной мощности; эту эталонную величину можно отсчитывать как один хитрован по шкале штирлица. Экзистенциальный шпионаж проходит через аттракторы в несколько таких единиц, а в случае двойной и тройной игры интригометр способен развивать мощность в десятки и даже сотни хитрованов. Эрос в чистом виде никогда не может породить заряд подобной мощности, поэтому контроль за предельной мотивацией поведения всегда остается у штирлица и матахари (чем более длительные промежутки времени мы рассматриваем, тем более это верно).

Как бы ни был человек охоч до зрелищ, организованное шоу остается лишь эрзацем сладчайшего. Именно к подглядыванию человек испытывает страсть, а к зрелищу только склонность. Определение Бога-Перводвигателя, данное Аристотелем - "тот, кто движет, оставаясь неподвижным", - подвергается корректировке со стороны Dasein. Для агента, заброшенного в мир, Бог есть тот, кто видит, оставаясь невидимым. Неоднократно обращавшийся к этому вопросу Фуко в одной из последних работ формулирует его следующим образом: "Позволю себе указать на общую и тактическую причину, представляющуюся мне самоочевидной: власть выносима только в том случае, если она маскирует существенную часть своей субстанции... Ее успех пропорционален способности скрывать свой собственный механизм"*. Важно, однако, не то, в какой мере власть выносима, а в какой мере она действительно представляет собой сладчайшее.

* Foucault M. Tlie Historv of Sexuality. Vol. 1. N.Y., 1978. P. 86.

Открытая экспозиция своего места в иерархии может, конечно, служить мотивом к обладанию властью, но в чистом беспримесном виде такой мотив занимает среди движущих сил Weltlauf достаточно скромное место. Позиционная составляющая власти предполагает полное безразличие к конкретной личности. Кем бы ни оказался случайный наполнитель ячейки, ему перепадет положенная порция фимиама, поскольку она изначально адресована не имени собственному, а соответствующему топосу, некоему месту в системе мест. Желанность именно первого места объясняется, прежде всего, дальностью броска как самодостаточной ценностью во всякой заброшенности, однако величина этого показания, измеренного в хитрованах, не слишком значительна. Можно вспомнить вылазки, периодически совершаемые из позиционной системы, - от Нерона до Петра I, но еще характернее многочисленные анекдоты, приписывающие властителям подобные вылазки. Рассказчики этих анекдотов, стремясь передать наслаждение властью, безошибочно связывают его с реакцией штирлица как совершенно необходимого резонатора для экстаза высшей пробы. Только периодическая миграция из позиционной обозримости в гущу Weltlauf позволяет сохранять свежесть присутствия во власти, подставлять под восходящие струи воскурений не мертвую раковину (место в системе мест), а живое внутреннее.

Аналогичным образом дело обстоит и с эротическим наслаждением. Физиологический порог насыщения достигается здесь довольно быстро, и дальнейшая прогрессия сладчайшего связана уже с задействованием шпионских струнок, с подглядыванием и подслушиванием, с монопольным знанием тайных пружинок. Наблюдатель пребывает в экстазе, пока его НП не запеленгован и не отслежен, тогда штирлиц и эрос заходятся в резонансе, измеряемом уже десятками хитрованов. Фрейд, считавший вуайеризм частной разновидностью фетишизма, проглядел здесь саму суть дела, прекрасно известную, например, создателям порноиндустрии, которые всегда вводят фигуру наблюдателя для усиления эффекта (хотя, конечно, сама форма зрелища не позволяет по-настоящему задействовать любопытство Dasein).

Ближе всего к истине подошел Жак Лакан: "Зрелище мира в этом смысле оказывается всевидением. Фантазия находит подтверждение в перспективе абсолютного бытия Платона, которое трансформируется во все-видимость, видимость отовсюду. На предельном горизонте опыта созерцания мы находим этот аспект все-видения в самоудовлетворении женщины, которая знает, что на нее смотрят, при условии, что смотрящий не знает, что она знает, или не показывает этого.

Мир во всевидимости, но не в эксгибиционизме - вот абсолютная приманка для взора (gaze)"*.

* Lacan Jacques. The Four Foundamental Concepts of Psycho-Analysis. N.Y., 1978. P. 75.

Лакан, очевидно, прав в том, что максимум резонансного (шпионско-эротического) возбуждения можно отложить именно по шкале матахари, причем лишь в том случае, если речь идет, как минимум, о двойной игре - что как раз и имеет место в описываемом им случае. Важно также отметить, что очертания мира, открывающиеся подглядывающему, нессобщаемы напрямую. Трансляция подсмотренного непременно оказывается уже неким "шоу", зрелищем само "чувство первооткрывателя" передаче не подлежит, его может провоцировать только супершпион в обход прямой визуализации (явленности).

Переизбыток зрелищных форм характерен для наиболее примитивной организации Weltlauf, когда "глазение" и "праздношатание" Dasein отвлекает агента от всматривания и подглядывания, т.е. от углубленной сущностной работы, и оптическая пелена застилает онтологический горизонт. "Пуританская Америка, где религия - это грандиозное представление, шоу Иисуса, основанное на спецэффектах, является, несмотря на всю свою технологию, последним оставшимся примитивным обществом. Социальность здесь исчислима"*. Наблюдение Бодрийара свидетельствует, конечно, об упущениях в работе спецслужб, однако эти "упущения" создают специфическую атмосферу, в известном смысле уравнивающую рядового агента и Супершпиона, - Америка предстает как грандиозная разведшкола низшей ступени, которую благополучно заканчивают и агенты с недоразвитым штирлицем.

Baudrillard J. America. L.-N.Y., 1988. P. 9.

Перейдем теперь к гносеологическому измерению субъекта, где шпионские аксессуары играют не меньшую роль, чем в эротическом или "властном" измерении. "Тайное знание" притягивает агента, независимо от того, что является его предметом - скрытое наслаждение женщины, механизм музыкальной шкатулки или скрытые движущие силы "высокой политики". Ученый, подсматривающий в микроскоп за амебой, и вуайер, часами следящий за освещенными окнами, занимаются хотя и разной деятельностью, но сходящейся к одной и той же точке; у любопытства оказывается общий привод - штирлиц, непрерывно генерирующий свои импульсы. Структура "тайного знания" есть гносеологическая конструкция, аттрактор для познающих, приманивающий их еще до всякого содержания. Организация знания по рангам доступа (уровням посвященности) на протяжении веков была единственно возможной формой консолидации знания, прочным сосудом для хранения самовозрастающего логоса ибо только такая структура могла мобилизовать Sprung заброшенности, самую мощную мотивацию человеческой деятельности.

Тайные организации познающих периодически возникают и по сей день как шпионские явки в чистом виде; их устойчивость и притягательность обеспечивается законспирированностью, ограничением доступа для чужих, специальным паролем (использованием "языка посвященных", т.е. попросту жаргона, имитирующего отсутствующий язык Далекой Родины). Инкорпорация неофита осуществляется путем завербовывания, где решающая процедура состоит в оказании особого доверия и даже в приоткрывании горизонта тайны. Возникая на "ровном месте", подобные организации прежде всего изменяют рельеф - от "ровного места" не остается и следа; формируется ландшафт из проломов и трещин, где легко может укрыться шпион, - это и есть, собственно, горизонт человеческого, обладающий достаточной мерностью для "здесь бытия". История полна примеров таких объединений, которые являются чистыми манифестациями штирлица, при этом спектр целей может варьировать от чисто познавательных (получение эзотерического знания) до планетарных и мироопрокидывающих.

Диссидент Владимир Буковский описывает в своих мемуарах некий типичный образец эфемерного "общества", существовавшего лишь в силу соответствия шпионологическим критериям, т.е. на ровном месте:

" - Общество, - говорил он своим тихим бесцветным голосом, - это как организм: у него тоже должны быть мускулы, грубая сила, но должны быть и нервы и мозг, должны быть глаза и уши.

Он аккуратно намекал, что мы с ним относимся к мозгу, а мне полагалось ощущать трепет, восторг и благодарность, оттого что я причислялся к избранным. Он умел быть настойчивым, убедительным и ни разу не нарушил того стиля таинственной двусмысленности, который царил у нас в организации. От любого прямого вопроса он умел уйти весьма ловко, постоянно оставляя тебя в неясности относительно истинного значения своих слов. Поражало, что всех нас он знает на память, со всеми нашими особенностями, достоинствами и недостатками, но знает как-то внешне, не чувствуя. Вряд ли он понимал, что оказался абсолютным властелином нескольких десятков смертников. И наши устремления интересовали его постольку, поскольку помогали управлять. Мне казалось, что ничего, кроме личной власти, его не интересует"*.

* Буковский В. И возвращается ветер. М., 1990. С. 91-92. Буковский, минуя "первую истину" экзистенциального шпионажа (о том, что каждый есть шпион, заброшенный в мир), совершенно определенно усматривает "вторую истину": "Получалась какая-то нелепость - наше членство в подпольной организации делало нас совершенно безопасными для властей. Так, глубоко законспирировавшись и для камуфляжа вступив, например, в партию, человек может преспокойно всю жизнь прожить. Работать, ходить на партийные собрания и, практически, поддерживать эту власть. Для пущей конспирации можно даже в КГБ поступить на службу!" (Там же, с. 93). Иными словами, парадокс шпиона не укрылся от внимания опытного диссидента.

Можно, конечно, сказать, что ребятам попался неважнецкий резидент, не умеющий по-настоящему обращаться с паролем, использовать заложенную в нем творческую мощь: "Истинное и аутентичное слово (Parole) откровения есть слово, творящее из ничего, из своей собственной произнесенности, - тем самым оно открывает свою пустоту"*.

* Lacan J. Ecrits: A Selection. N.Y. 1977. P. 61/271.

Теперь самое время обратить внимание на принципиальные различия между двумя формами творческой активированности слова - приказом и паролем. Самостоятельная сила приказа как слова возможна лишь в том случае, когда он, так или иначе, снабжен паролем; или приказ не самостоятелен, а представляет собой простое словесное оформление экстравербальной силы, например системы принуждения. Пароль есть вообще универсальный адаптер влияния, его сверхпроводник, используемый как микродобавка к любой действенной инструкции. Но еще важнее топологические различия между повелевающими инстанциями, которые уже заложены к моменту заброски в мир. Одна из них, инстанция Сверх-Я, подробно описана Фрейдом. По большей части она и в самом деле воплощает авторитет Отца, но для нас важно, что инструкции Сверх-Я записаны субъектом, уже испытавшим вторую истину экзистенциального шпионажа: в содержании записи мы находим "размышления шпиона перед явкой с повинной" и даже предупреждения контрразведки. Привод Сверх-Я, опирающийся на совесть, страх и вообще "бдительность", влечет к дознавательно-следственной деятельности. Действие этого передатчика резко усиливается на излете заброшенности по мере угасания первоначального импульса.

Владеющего передатчиком Сверх-Я, умеющего включать его на полную мощность, мы обычно именуем харизматическим лидером. Он призывает к послушанию и подчинению, и Dasein повинуется, распознавая персональный оклик, предуказанную частоту радиовещания. И все же эхо приказа указывает на дистанцию удаления; упорствующий в шпионстве легко может скрыться от харизматического лидера, приняв, например, более строгие меры конспирации и по-прежнему оставаясь самому себе хитрым.

Совсем иначе обстоит дело, когда на связь выходит другая повелевающая инстанция, ласково выговаривающая слова пароля - вплоть до воспроизводства неповторимой интонации. Тогда Dasein слышит так называемый "мама-язык", и это слушание Хайдеггер определяет как "первичную и настоящую в собственном смысле открытость Dasein для своего наиглубочайше-личного можествования, как слушание голоса друга, которого всегда носит с собой любое Dasein. Dasein слушает, потому что понимает... и как понимающее бытие в мире пребывает вместе с другими и... в этой послушности принадлежит к ним"*.

* Хайдеггер. Бытие и время. 34// Работы и размышления разных лет. М., 1993. С. 26. Перевод А. В. Михайлова незначительно модифицирован.

Владеющий мама-языком Другой (насколько это возможно) по аналогии может быть назван матахаризматическим лидером. Слова мама-языка не создают эхо-эффекта дистанции, они вообще не поддаются представлению в виде внешней инструкции. Эти позывные Далекой Родины встроены изнутри в форму желания, они транслируются исключительно на собственной частоте матахари, совпадая с биением пульса.

В отличие от рупора Сверх-Я матахаризматические повеления передаются негромко - в них приходится вслушиваться, добиваясь предварительного уединения души, отключения гула бытия: оглохшие от гула бытия уже не реагируют на тумблер громкости. Как говорит герой одного из рассказов Владимира Маконина, "барабанов они не слышат, пойте им тихо". Разведчики, окликая друг друга, попадают на заповедную частоту невзначай. Только Супершпиону доступна клавиатура матахари (даже Ubermensch Ницше тут бессилен) - но и среди них еще не родился тот, кто мог бы исполнить на ней что-нибудь, кроме "собачьего вальса". Мир еще ждет заброшенности такого посланца (мессии).

Впрочем, даже простейший аккорд, составленный из интонаций матахаризматического повеления, может быть достаточен для перевербовки. У бедного Dasein нет сил противостоять прямому включению, ибо он еще не знает третью истину заброшенности. В отличие от двойного агента, он полагает, что "хотя другие могут за меня думать, решать, даже бояться, но во всяком случае никто не может за меня хотеть". Двойного агента на этом не проведешь, ибо ему ведома третья истина заброшенности, которая гласит: "В этом мире нет вещей неподдельных, есть только вещи еще не подделанные".

Именно с провоцирования хотения другого и начинается настоящая работа интригометра, зона сладчайшего, топос, куда вновь сходятся драйвы эроса, логоса и воля к власти. Поскольку, например, у каждого из заброшенных есть резонатор поиска истины (обыкновенное шпионское), отождествление с "путем ученичества" дается легко - естественна идентификация с Карлосом, а не с Диком Хуаном; вообще интерес сосредоточен на фигуре, получающей просветление, а не на фигуре, дающей просветление ("кеншо").

Наставляемый на путь истины может поверить гуру, а может оказаться самому себе хитрым, в любом случае он остается по эту сторону чувственно-сверхчувственного барьера - его штирлицу порой просто не хватает шкалы для отмеривания экстаза, который омывает дом бытия Супершпиона. Путеводитель по пространству интриг возможен лишь в рамках более подробной феноменологии шпионажа; иногда ее блестящие фрагменты попадаются в писаниях французских моралистов XVII-XVIII вв. - Ларошфуко, Лабрюйера, Сен-Симона, Шамфора и др. Здесь достаточно привести слова одного из лучших агентов Воли-к-Произведению, Льва Толстого, имеющие прямое отношение к теме: "Худший человек - это тот, кто живет чужими мыслями и своими чувствами, а лучший тот, кто живет своими мыслями и чужими чувствами".

6. Шпион внутри шпиона, а в нем сидит шпион

Про агента Dasein нам известно, что ему всегда противостоит Другой. Начиная с Сартра, почти все заметные представители французской философии писали об этом, далеко не всегда, впрочем, достигая уровня проницательности Хайдеггера. Собственно, против Другого (или Других) и осуществляется шпионаж - и наоборот, спецслужбы СМЕРШ, выслеживающие шпиона (бедного шпиончика), - это глаза и уши коллективного Другого.

Увы, такая упрощенная схема не дает представления о глубинах шпионологического измерения бытия. Тот, кто противостоит Я (Dasein), в качестве Другого не слишком опасен - он не претендует на мое имя, на местоимение "я" в моей речи, для его обмана достаточно элементарной конспирации. Шаг в сторону - и мой голос сливается с голосами других, еще шаг в сторону - и я, оставляя свой автоответчик в хоре других, продолжаю свой диверсионный рейд в тылу врага. Утверждение Лакана, что мое желание определяется признанностью Другого, сильно смахивает на легенду, разыгранную агентом Dasein для представителей спецслужб, - но мы пока отложим рассмотрение этого вопроса, тем белее что оппозиция Я и Другого, гораздо более примитивная, чем пара сущность/явление (и тем более видимое/невидимое), на сегодняшний день исчерпала свои эвристические возможности и смертельно надоела.

Реальная опасность, подстерегающая Dasein, а именно угроза собственной аутентичности, состоит не в столкновении с Другим, а в проникновении семян Чужого, паразитарных микрофрагментов, не признающих суверенитета Я ни в качестве "господина", ни даже в качестве "раба", пытающихся оккупировать территорию Я, захватить имя собственное (мое собственное имя). "Чужой" - это не "Другой" хотя бы потому, что для него не существует статуса Другого, для него Dasein не отвечает на вопрос "кто?"

Откуда же заносится во "внутренний мир" семя Чужого, как око там оказывается? Послушаем размышления Фрейда, высказанные им, правда, по другому поводу. "Импульсивные желания, которые никогда не переступают через Оно, а также впечатления, которые благодаря вытеснению опустились в Оно, виртуально бессмертны - спустя десятилетия они ведут себя так же, как и в момент возникновения"*.

* Фрейд 3. Введение в психоанализ. Лекции. М., 1991. С. 346.

Фактически мы присутствуем при начале истории под названием "Происхождение шпиона", но только речь идет не о Dasein, засылаемом в мир с миссией осуществления своей подлинности, "здесь-бытия", а об опаснейшем враге, засылаемом навстречу, о Чужом, проникающем во внутренний мир. Паразиты Weltlauf (мы, многогрешные) в свою очередь поражены паразитами: "Признать в них прошлое, суметь обесценить их и лишить заряда энергии можно только в том случае, если путем аналитической работы они станут осознанными, и на этом в немалой степени основывается терапевтическое действие аналитического лечения"*.

* Там же.

Следовательно, семена Чужого (или вообще "чужие") - это виртуально-бессмертные обитатели подсознания, как изначально дислоцированные в нем, так и проникшие извне - "Опустившиеся в Оно", по словам Фрейда. Все они - производные времени, отпавшие от его естественного течения, некие хронохимеры. Их отличительная особенность в том, что они "не проходят", остаются "теми же самыми" и спустя десятилетия. Психоаналитик борется с ними, играя на понижение ("обесценить"), используя, например, такое оружие, как история болезни. Ведь "болезнь" такого рода боится истории: возникшее не проходит лишь в том случае, когда удается скрыть следы своего возникновения.

Итак, в подвалах бесознательного, где хранятся зародыши монстров, время не течет, сюда и проваливаются обрывки нетекущего или вялотекущего времени, некие нереализованности, "обсессии", не получившие доступа к хроноэкспозиции времен Я. Все они - законспирированные агенты, мечтающие внедриться и овладеть формой Я. В индуистской и буддистской терминологии это "голодные духи", жаждущие перерождения в более высоких аватарах. В Ведах говорится о "сонмище голодных духов", и понятна их ненасытная жажда - ведь плоть всегда в дефиците - вот духам и призракам и приходится вести отчаянную борьбу за воплощение. Поскольку тела, наиболее пригодные для вселения, находятся под юрисдикцией Я, главная диверсионная задача Чужого - отщепить модус субъектности (произвести деперсонализацию).

Конечно, если бы надежда защититься от вторжения сводилась только к "аналитической работе", все тела давным-давно были бы уже захвачены Чужими ясно, что внутренняя контрразведка Dasein организована, по крайней мере, не хуже, чем спецслужбы Weltlauf. Множество зародышей-хронохимер блокируются на подступах к сознанию - роль пограничных столбов и колючей проволоки могут выполнять моральные запреты. Все же через КПП проходят не только свои, но также переодетые и хорошо законспирированные "чужие" - их при наличии мало-мальски убедительной "легенды" (вроде фрейдовской "рационализации") пропускают на территорию Я. Само по себе это еще не представляет угрозы. С проникшим агентом может совершиться метаморфоза, уже известная нам как парадокс шпиона: навязчивость вбирает в себя санкционированные цели Я и тем самым работает на штирлица.

Универсальным естественным способом избывания является сновидение, и для понимания происходящего во сне таинства следует обратиться к такому проницательному наблюдателю, как Джеймс Хиллмэн: "Когда мы интерпретируем происходящее с нами во сне как свидетельство психической жизни Я, мы допускаем одну коренную ошибку, проходя мимо очевидной вещи, не замеченной Фрейдом и, разумеется, его последователями. Мы отдаем себе отчет, что снящееся нам есть нечто воображаемое - но "воображаемым" в этом же смысле является прежде всего субъект - тот, кому снится. Я сновидца отличается от бодрствующего Я хотя бы тем, что оно само снится, равно как и все происходящее с ним. Я, видящее сон, есть событие сновидения, причем основополагающее событие"*.

* Hillman J. The Dream and the Underworld, N.Y., 1979, P. 102.

Сны, в сущности, мне не принадлежат, поскольку тот, кому они принадлежат, - временный гость в этом теле, пусть даже мой собственный десант, "я-представитель", тихо отслаивающийся в небытие. В океане сновидений Я уступает свою форму и модальность голодным духам - благо, навык делегирования прекрасно отработан в операции fort/da. Ребенок забрасывает привязанную катушку, а потом подтягивает ее к себе: агент возвращается с донесением. Пример, предложенный Фрейдом, не случайно стал самой мощной моделирующей системой освоения мира. Лакан построил на нем свою алгебру "маленького объекта" petit а, вполне шпионологическую теорию познания. Но в данном случае "petit а" не возвращается назад: Я сновидца заранее приготовлено к от-знаванию и от-чувствова-нию, оно по определению есть "смертник".

Итак, основная операция группы СМЕРШ выглядит следующим образом. Требуется обезвредить свернувшийся в кольцо обрывок ненастоящего времени, который ведет себя воистину как голодный дух, пытаясь во что бы то ни стало субъективизироваться. Ему и предоставляется его вожделенное, форма Я - но это приманка, разновидность уже упоминавшейся false self system. Чужой заманивается в отплывающий кораблик, предназначенный к затоплению, в пустую оболочку, которая развеется с первыми лучами дневного света*. Сновидение выступает как основной прием контрразведки Dasein, осуществляющий нейтрализацию агентуры Чужих, уже пробравшихся через иммунную систему (таможню) Я. Семена сорного времени, потерявшие всхожесть, т.е. способность давать ростки будущего**, отреагируются естественным образом. Через сон идет "отзнавание" повседневных "первичных сцен" - обиды, зависти, ревности, вины. С помощью массированной ночной операции Dasein удается отвязаться от этих навязчивостей: утро вечера мудренее.

* Фрейд говорил о виртуально-бессмертных обитателях Оно, но в поисках более точного описания можно обратиться к Гегелю, описавшему "дурную бесконечность" - упрямое, безостановочное перечисление одного и того же. В данном случае мы как раз имеем дело с такой разновидностью дури - с дурным бессмертием.

** Во сне всякий нормальный человек уступает место шизофренику или потенциальному шизофренику, тем самым избавляя свое бодрствование от этой патологической угрозы.

Поэтому наряду с трансцендентальным субъектом познания (Я-познающее), в единство Я входит и трансцендентальный субъект развоплощения конкурентов от-знавания. Поскольку данная инстанция или является подсистемой штирлица, или находится с ним в теснейшем симбиозе, ее можно назвать "мюллером" - в самом деле, для внутренней службы безопасности Dasein трудно предложить лучшее название. И хотя рабочий механизм от-знавания не менее сложен, чем трансцендентальный субъект познания, а последствия его поломки могут быть просто катастрофическими (утрата аутентичности, безумие) - мюллер тем не менее, как и положено Мюллеру, остается в тени. В силу общей неразработанности шпионологического дискурса, наши сведения о деятельности мюллера крайне скупы: его служба "и опасна, и трудна, и на первый взгляд как будто не видна", а между тем - непрерывная реставрация охранных рубежей Я, обезвреживание проникших агентов обеспечивают рутинное благополучие в форме Я, простую длительность подлинного субъекта во времени. Стоит вовремя не распознать кристаллизацию какого-нибудь квази-субъекта из структуры застоявшегося времени - и последствия не заставят себя ждать. Если не удается вытеснить агента в подсознание - ибо он многолик и навербовал сторонников, не удается продлить его законспирированность и постепенно перевести ее в сублимацию (т. е. устроить ему "парадокс шпиона"), не удается вывезти в челноке Я-сновидца и затопить в океане сновидений, - это значит: мюллер спекся.

Приходится обращаться к помощи Другого, прибегать к психоаналитической процедуре - увы, протез не лучшая замена естественному органу. К тому же даже и эти ограниченные возможности психоанализа имеют смысл только на ранних стадиях образования навязчивостей: Фрейд честно предупреждал, что его метод годится только для неврозов, но не для психозов.

Итак, посмотрим, что происходит, когда Dasein не справляется с проникшим на ею территорию агентом (агентами). Метаморфоз Чужого развертывается последовательно, по всем правилам агентурной работы. Сначала сверхценная идея, вытесняя прочие мысли из настоящего (времени), начинает доминировать в аналитическом круговороте, подсовывая трансцендентальному субъекту только себя. Затем она проникает в моторику (навязчивые действия, длинные цепочки шизофренической ритуализации и т. д.). Она все чаще высказывает себя - a Dasein, бедняга, думает, что высказывает себя, а не ее (его). Наконец - итоговая диверсия, перерезание коммуникаций между всеми подсистемами, расщепление Я.

Территория Я, захваченная Чужим или Чужими, это Terra Schizophrenia, порабощенная страна, где отменено течение времени и нет ни прошлого, ни будущего, ни настоящего, а царит зацикленное в дурном бессмертии ненастоящее: вечное "одно и то же", мания, одержимость. Шизофреник психически и экзистенциально не стареет, поскольку ему нечего предъявить к проживанию-в-будущее. У квазисубъекта принципиально отсутствует внутренняя достоверность возраста.

По существу, вечную жизнь Чужого ограничивают лишь биологические ресурсы организма - (не)собственного тела, или Брата Осла, как называл его Франциск Ассизский.* И здесь трудно удержаться от напрашивающегося вывода: чем дольше длится заброшенность Dasein, его пребывание в мире, тем более возрастает вероятность роковой ошибки, допускаемой, например, в работе сновидений, да и в других отделах контрразведки и погранслужбы. Соответственно, возрастает угроза решающей диверсии и последующей оккупации Чужим. И коль скоро экспансия империи Terra Schizophrenia радикально пресекается лишь отмиранием захваченных тел, то возможно, что слишком медленное продвижение человечества к своей сверхзадача - к модернизации или замене самого слабого лимитирующего звена - органического носителя Я, тела имеет немалый смысл**. Упрямство глупого Брата Осла по отношению к понуканиям своего умного младшего Брата Погонщика не потому ли так велико, что вызвано нежеланием возить Чужого седока?

* Тема Брата Осла рассматривается в ряде работ Б. В. Маркова.

** Если бы бессмертие физическою тела было обретено сейчас, оно было бы бессмертием не для себя, а для захватчика, Чужого. Пока теория экзистенциального шпионажа делает лишь первые шаги, синтез тела должен быть приостановлен: в грядущее бессмертие нельзя проносить роковые имена, это слишком опасно.

Далее. Нельзя не заметить явный параллелизм между персонажами демонологии и агентами, проникающими во внутренний мир Dasein. Две общие черты можно выделить сразу же. Во-первых, виртуальное бессмертие обитателей Оно (бессознательных мотивов) и проникших в него агентов явно коррелирует с дурным бессмертием призраков, вампиров, голодных духов и прочих кощеев. Характерно, что мифы и сказки практически никогда не сообщают о естественной смерти представителей потусторонних сил - обычно речь идет об их принудительном развоплощении. Появляется герой, который либо отправляет нечисть в могилу вместе с обезображенным, уже ни на что человеческое не годным телом - либо возвращает захваченную плоть законному владельцу. Психиатрия пока тщетно ожидает явления такого героя.

Во-вторых, все потусторонние существа психологически просты, или, лучше сказать, атомарны. Для них характерно нулевое самосознание, полностью совпадающее с функциональным предназначением. Точно таковы и наши агенты: в целостной картине психической жизни они создают осложнения, но сами по себе они элементарны. Как мономеры, входящие в состав сложной органической молекулы. Обратимся вновь к Фрейду, пока еще не превзойденному знатоку внутренней контрразведки Dasein: "Если такая психическая организация, как болезнь, существует длительное время, то она ведет себя в конце концов как самостоятельное существо, она проявляет нечто вроде инстинкта самосохранения, образуется своего рода modus vivendi между нею и другими сторонами душевной жизни, причем даже такими, которые, в сущности, враждебны ей"*. Это верно. Но очевидно и другое - как "самостоятельное существо? болезнь никогда не дотягивает до реальности субъекта, она остается типичным квазисубъектом с нулевым самосознанием, демоном, пребывающим в аватаре ракшаса.

* Фрейд 3. Введение в психоанализ. Лекции. М., 1991. С. 245.

Опираясь на эти два пункта, продолжим сопоставления в поисках сходств и различий. Приглядевшись, можно заметить, что демонология и психология как бы описывают разные стадии метаморфоза. В волшебных сказках и фильмах ужасов мы сталкиваемся с диссеменацией Чужого, уже "проросшего из семени (споры)" и меняющего плоть как перчатки. Психология (психиатрия), напротив, занимается почти исключительно ранней стадией метаморфоза, когда невротический агент не стяжал еще ни одной субъектной характеристики, еще не отпал от породившей (или вскормившей) его психики и представляет собой некую особенность поведения.

Такой разности акцентов есть свое объяснение. Дело в том, что только ранняя стадия метаморфоза Чужого проходит в среде психического и может быть названа психической стадией. Но когда вызревание заканчивается, и из кокона психики вылупяется готовый квазисубъект, монстр, его деятельность уже не поддается описанию в категориях психологии, ибо его собственная "психика" атомарна, определяется простой, далее не разложимой формулой типа "ах, как я зол", "ох, как я велик", "меня хотят убить" и т. д. При этом предыдущая среда обитания, в которой происходило окукливание, теперь напрочь разрушена и представляет собой "остаточную психику", по существу - руины того, что некогда было субъектом.

И здесь юрисдикция психологии заканчивается, поскольку кончается сама сфера "Психе", здесь царство простейших... Остаточная психика шизофреника претерпевает коллапс, автономные территории лишаются права автономии: нет человека более цельного, чем маньяк. Именно он может узнать только то, что "уже знает", и понять лишь то, что "уже понимает": агент по кличке Dasein и агент по кличке Чужой в равной мере непсихологичны как агенты, только один из них имеет внутренний мир, а другой (Чужой) - не имеет. Психология прежде всего наше внутреннее дело, а коли нет никаких внутренних дел, то нет и психологии (монада Psyche отсутствует).

Нечувствительность современной философии и психологии к шпионологическому измерению препятствует пониманию метаморфоза в последовательности (или непоследовательности) стадий. Диалектика, как некая частная процедура, описывает только такие трансформации, где из любой произвольно взятой точки траектории видна точка старта. Между тем путешественнику, вышедшему из царства Психе, назад тем же путем уже не вернуться. Общий случай метаморфоза не сохраняет стартовой точки: эпилептический припадок не связан следом памяти с соседними модусами проживания, он не из этого биографического единства - его время не расходуется в манифестации, а значит, не приобретает никакого иноприсутствия. Нельзя помнить того, что не осталось в прошлом, того, что не дано ни в каком иноприсутствии. Диалектика описывает процессы, связанные имманентностью переходов в некой единой процессуальности, но она теряется и спотыкается, сталкиваясь с радикальной заброшенностью, с каким-нибудь строгим метаморфозом, когда течение собственного времени прочно перебивается временем чужого.

К классу таких метаморфозов относится, например, метемпсихоз - душа ничего не помнит о прежней аватаре, воплотившись в новую - или довольствуется "воспоминаниями", которые сфальсифицированы резидентом (супершпионом). Сюда же относятся раздвоение личности, припадок, амок, сон и пробуждение...

7. Подвиг разведчика

Terra Schizophrenia. Выжженная земля. Ослабевший штирлиц как тень перемещается от стены к стене - он даже не знает, в тюрьме он или в лабиринте - во всяком случае, где-то в глубоком подполье. Все захвачено или разрушено Чужими - они пользуются теперь бесхозным имуществом Я. Штирлиц слеп, ибо смотровое окошко сознания уже давно захвачено Чужим - с тех пор все данные восприятия поступают к Одержимому; точнее говоря, к Одержавшему, к Победителю.

- Зачем они ему, - думает штирлиц, - ведь практически вся информация внешнего мира для этого монстра избыточна. Вся моя иерархия целей, глубина замыслов, вся автономия отдельных способностей не нужна этому захватчику, застрявшему в своей мономаниакальной идее.

Кричать, взывать к кому-нибудь бесполезно, да, собственно, и нечем кричать - штирлиц глух и нем. Штаб-квартира Я оккупирована - разумеется, занята и радиорубка, речевой центр Dasein. Чужие поочередно выкрикивают моим голосом какие-то глупости, размахивают моими руками. Осталась тень: я теперь как голодный дух, думает штирлиц.

Степь да степъ кругом.

Но надо пробиться к передатчику, попробовать выйти в эфир - это единственная надежда.

Уже не первый раз штирлиц пытается проникнуть в штаб-квартиру, но вслепую, на ощупь - разве пройдешь? На рубежах сознания встречает стража - и сбрасывает вниз, в чертог теней, к слепым ласточкам. Подлые пограничники! Когда-то ведь неплохо служили штирлицу, подстраховывая дальность броска... Вновь звучат некогда пропущенные мимо ушей слова мюллepa, звучат тихо, как только способен передать их внутренний голос внутреннего голоса:

- Никому нельзя верить.

Даже себе.

.........

Мне - можно.

Золотые слова. Поздно, слишком поздно.

Одкатсо час выбран удачно, кажется, ранний рассвет, точка перегиба всякого метаморфоза. По фоновой вибрации передатчика штирлиц угадывает порог Штаб-квартиры. Стража до сих пор не спохватилась. Есть шанс. Собраться с силами - во что бы то ни стало.

Невероятно, пройдены все посты. Еще мгновение - есть! штирлиц прильнул к смотровому окошку сознания. Свет по векам ударил, трубы зазвучали, подключились блоки оперативной и долгосрочной памяти. Впервые за несколько лет восстановлена полнота присутствия Dasein. Но надо спешить. Не то слово, нельзя терять ни минуты. Передатчик Dasein начинает по всем частотам транслировать сигнал бедствия. Сигнал - мольба о последней надежде с Выжженной Земли, он не изменился с тех пор:

Я, Гея-Земля, взываю к Тебе

О, Зевс-Громовержец, спаси что осталось...

Задумчивый психиатр смотрит на пациента. Опять новый голос, какой-то незнакомый, совсем охрипший. Опять никакой логики. Delirium. Обострение. Придется завтра госпитализировать.

Ясно, помощи ждать не приходится. Вот если бы был экзорцист, умевший изгонять Дьявола, - но та техника уже никому более не ведома. Этот даже не понимает, кто говорит. Ему и невдомек, что речевой центр захватывается в первую очередь - сразу после Диверсии. И вместе со всеми подсистемами, с инстанциями резонов и аргументаций.

Все, передатчик отключен - больше ни слова. Теперь действительно последний шанс. Разведчик включает правую панель моторики. Скорее, надо успеть. Чужие уже ломятся в Башню - спохватились, гады. Ноги слушаются плохо, руки едва шевелятся, дыхание сбито. Понятно, почему маньяк такой сильный - ему ведь не жаль этого тела.

Добрести до дома. Так. Где-то была веревка. Вот она. Не до мыла, поздно. Выдержит ли крюк? Штирлиц снова слеп - чужие отключили восприятие с левой панели. Но веревка затянута: сейчас, негодяй, сейчас, сволочь. Матахари, хватило сил, табуретка упала. Все, Чужой уничтожен.