sci_philosophy Станислав Лем Прошлое будущего 2013 ru de Виктор Язневич sci_philosophy Stanisław Lem Die Vergangenheit der Zukunft de de Your Name FB Editor v2.0, FictionBook Editor Release 2.6.6 10 July 2013 D961A3B7-B5EB-4FC2-956A-F726D27207C0 1.0

1.0 - создание файла


Прошлое будущего

Станислав Лем

I

Название этого эссе никоим образом не содержит противоречия, а говорит прежде всего о тех прогнозах, под которыми я подписываюсь как автор и которые я сделал двадцать пять лет назад и ранее в своих небеллетристических произведениях. Точнее говоря, речь идет о прогнозах, которые были даны между 1954 и 1968 годами. И самым важным является 1963 год, так как в декабре этого года я передал своему польскому издательству «Сумму технологии». Во вступлении также отмечу, что я бы охотно доверил кому-нибудь другому сортировку и проверку моих разбросанных в различных произведениях попыток предсказать будущее «настолько далеко, насколько возможно». Но так как никто не выразил своей готовности сделать это, я вынужден своими силами предельно кратко отделить познавательное и ориентированное на будущее от беллетристического[1].

Здесь, по необходимости: из-за все-таки значительного временного промежутка между сегодняшним днем и тем временем, когда возникла «Сумма технологии» (а также родственные сочинения) и когда ни один эксперт не захотел посвятить себя этой вышеупомянутой проверке, можно сделать доброе дело, а именно: можно сравнить сделанные в далеком прошлом прогнозы с тем, что произошло на самом деле за этот промежуток времени. Правда, здесь я должен был бы добавить, что я едва ли смел надеяться на то, что смогу дожить хотя бы до небольшой части предсказанного. Ускорение темпа научно-технологических переворотов оказалось намного большим, чем я имел смелость полагать.

II

Возможно, стоит критически осмыслить так называемую теорему Поппера, где говорится, что в настоящее время мы никоим образом не можем знать то, что мы будем знать в будущем, так как мы бы знали это уже сейчас. Конечно, эта теорема верна в своем предельно строгом смысле: если бы кто-то в начале двадцатого века знал до последнего слова то, что напишет Томас Манн в «Волшебной горе», он бы мог написать роман раньше него. Но мысли Поппера все же нельзя придавать настолько конкретное значение. В этой теореме только высказано в форме противопоставления то, что в будущем какие-то отрасли знания и технологии будут каким-то образом прогрессировать. Крайности же простираются от абсурдного всезнания до банального незнания-почти-ничего. Герман Кан (см. Примечания автора, 1), один из известнейших, хотя и не самых успешных футурологов (так как из множества его прогнозов почти совсем ничего не оказалось правильным), попытался устранить вышеназванное несоответствие следующим образом.

Между невозможным всезнанием (о будущем) и незнанием-почти-ничего должна быть золотая середина. В качестве основы, в качестве границ для размышлений  («a frame for speculations») мы возьмем метод прогноза без неожиданностей («surprise-free prediction»). В эти рамки затем можно включить отклонения от течения событий в будущем времени без неожиданностей. Тогда эти отклонения являются «сценариями» Кана.

Само по себе это кажется вполне разумным. Но после некоторых размышлений метод оказывается абсурдным: «граница» является историей (рассказом), которая пуста, т. е. не наполнена «событиями». В одной фиктивной рецензии (Цезарь Коуска: «О невозможности жизни; О невозможности прогнозирования» – из тома «Абсолютная пустота»[2]) я задал следующие вопросы мыслителю на пороге 20-го столетия: «Считаешь ли ты вероятным, что вскоре откроют серебристый, похожий на свинец металл, который способен уничтожить жизнь на Земле, если два полушария из этого металла придвинуть друг к другу, чтобы получился шар величиной с большой апельсин? Считаешь ли ты возможным, что вон та старая бричка, в которую господин Бенц запихнул стрекочущий двигатель мощностью в полторы лошади, вскоре так расплодится, что от удушливых испарений и выхлопных газов в больших городах день обратится в ночь, а приткнуть эту повозку куда-нибудь станет настолько трудно, что в громаднейших мегаполисах не будет проблемы труднее этой? Считаешь ли ты вероятным, что благодаря принципу шутих и пинков люди вскоре смогут разгуливать по Луне, а их прогулки в ту же самую минуту увидят в сотнях миллионов домов на Земле? Считаешь ли ты возможным, что вскоре появятся искусственные небесные тела, снабженные устройствами, которые позволят из космоса следить за любым человеком в поле или на улице? Возможно ли, по-твоему, построить машину, которая будет лучше тебя играть в шахматы, сочинять музыку, переводить с одного языка на другой и выполнять за какие-то минуты вычисления, которых за всю свою жизнь не выполнили бы все на свете бухгалтеры и счетоводы? Считаешь ли ты возможным, что вскоре в центре Европы возникнут огромные фабрики, в которых станут топить печи живыми людьми, причем число этих несчастных превысит миллионы

«Понятно, – говорит профессор Коуска, – что в 1900 году только умалишенный признал бы все эти события хоть чуточку вероятными». Когда я сказал в одном интервью («Frankfurter Allgemeine Zeitung», 10 апреля 1987 г.), что сбудется только абсолютно невозможное, я не шутил. Тем не менее я посчитал возможным составление некоторых прогнозов. По существу, главная мысль моей «Суммы технологии» была совершенно проста.

Земная жизнь – во всем своем многообразии, охватывающем миллионы видов, – это созданная viribus naturae[3] технология, и будет возможно перенять эту технологию, овладеть ею и соответствующим образом изменить потребности людей. Когда я писал об этом, в основу теоретической биологии был заложен только наследственный код, открытый и сформулированный Криком и Уотсоном в 1953 году. В то время мои соображения можно было представить себе так: наследственный код ДНК является «словом, которое станет плотью», «самоматериализуемой рецептурой», и однажды мы овладеем этим (генетическим) молекулярным языком, т. е. будем применять его в качестве принципиально нового вида технологии. Когда мы сегодня (в 1988 г.) создаем искусственное сердце, его владелец должен быть «подключен» к двигателю, что превращает его в инвалида. В противоположность этому естественное сердце является насосом, который уже содержит «двигатель» внутри своих стенок. Это настолько превосходит наши достижения, что никто не пытается технически это повторить, или скорее сымитировать. И в общем и целом во всех производственных процессах человека с того времени, как он взял в руку первый камень, чтобы его обработать, есть станок (вместо человеческой руки) и обрабатываемый предмет. В биологии вообще нет такого деления на инструмент и объект. Все «само себя создает». «Слово станет плотью». Это характерная особенность природы. Моя «Сумма» и ее прогнозы основываются на убеждении, что мы этому научимся.

В процессе работы над произведением я должен был преодолеть огромные трудности, так как крайне сложно четко разделить понятия принципиально несуществующей технологии и лежащего в ее основе теоретического знания. Итак, я говорил об «имитологии» и «генетической технике», потому что сегодняшнего привычного понятия «генная инженерия» еще не было. Манипулятивная и индустриализированная генная инженерия сейчас существует уже во многих сферах производства, не только в теоретической молекулярной биологии и медицине; уже есть соответствующие справочники и направления обучения. Но когда я в 1959–1960 годах начал писать «Сумму», еще не было ничего подобного. Кроме того, в «Сумме» я продвинулся до – так названного мною – понятийного горизонта эпохи, рассказывая о «выращивании информации» как о будущем продолжении принципиально преобразованного «биоинженерного искусства языка». Естественная биотехнология основывается на дарвиновском законе о «survival of the fittest»: выживет то, что наилучшим образом приспособлено к окружающей среде. Мое «выращивание информации» должно было бы преобразовать этот закон в директиву: «Выживает то, что выражает окружающий мир наиболее точно». «Выражение окружающего мира» означает автоматизированное построение теорий. Как конкретно нужно было бы осуществить основанную на биологической базе «рекомбинантной ДНК» самоорганизацию (познавательно ценных, эмпирических) теорий, я не знал ни тогда, при написании «Суммы», ни сейчас: это знание, согласно теореме Поппера, фактически нельзя предвидеть.

Тем не менее стратегическое главное направление «взятия власти» в области тех технологий, которые возникли в качестве биогенеза и биоэволюции viribus naturae (чтобы в конце концов породить и человечество), кажется, стало сегодня более определенным, чем двадцать семь лет назад (см. Примечания автора, 2).

III

В сердце Африки миллионы лет тому назад естественным образом возник ядерный реактор, остатки которого были обнаружены в наше время, чтобы доказать нам, что природа шла впереди нас и в области деления атомного ядра и получения атомной энергии. Таким образом, «футурогностический метод», который я применил как в «Сумме», так и в других работах, является чем-то почти банальным. Но институциональная футурология[4], представителем которой был умерший несколько лет назад Герман Кан, основатель «Rand Corporation», консультант Пентагона, автор многочисленных сценариев и книг, таких как «Thinking about the Unthinkable» (об атомной войне), «The Year 2000», «The Next Two Hundred Years» и т. д., применяла совсем другие методы для предсказывания будущего. Я хочу привести только один небольшой пример из его произведения, чтобы показать, как те прогнозы потерпели крах. В сборнике «198-е десятилетие. Коллективный прогноз на период с 1970 по 1980 годы»[5] (но в действительности он достигает примерно 1985 года) в разделе «Мировая политика» в статье «Модели 1980 года» Кан перечислил десять главных тенденций (trends), которые должны были обозначить «границы его предсказаний», в том числе:

1. Война или само по себе применение насилия должны «стать немыслимыми».

2. Развитие технологии и развитие других областей деятельности человека должны «еще сильнее» уменьшить историко-стратегическое значение многих географических областей, «для США уже сегодня» больше «нет таких жизненно важных областей».

3. Государства не будут больше применять насилие, чтобы овладеть чужой территорией, захватить добычу или в качестве наказания за оскорбление…

4. Также в будущем представляется невозможным религиозно или идеологически мотивированное насилие.

5. «США и ООН будут… готовы… сильно ограничить… успех военной агрессии…»

6. В 1980 году в следующем порядке будет уменьшаться размер валового национального продукта: 1. США, 2. СССР, 3. Япония, 4. ФРГ и Франция.

7. Что касается Китая, объяснял Кан, китайцы будут избегать индустриализации, потому что они думают, что «хорошее правительство должно только предоставлять своим крестьянам соответствующую пищу, одежду, кров, медицинское обслуживание… и все эти требования, кажется, в Китае уже выполнены» (Это он утверждал в 1969 году!).

Не будет преувеличением заметить, что сбылось все противоположное тому, что предсказал Кан для периода с 1969 по 1985 год. Дело дошло как раз до таких «неожиданностей», как китайская карательная кампания против Вьетнама, свержение шаха и установленная в Иране теократия, высокий уровень индустриализации Китая, вторжение в Афганистан, бессилие ООН, так же как и США, во всех войнах, кризис в Персидском заливе (который стал жизненно важным для Запада) и т. д. и т. п.

Не нужно много ума, чтобы понять, как все подобным образом разработанные прогнозы становятся сами себя высмеивающими фикциями.

Никогда не было и нет «истории без неожиданностей». Прогноз политического будущего мира так же невозможен, как прогноз хода значительного числа одновременных шахматных партий, результаты которых определят следующее «поколение игр» и т.д. Только фундаментальное исследование позволит предсказать его основные направления.

IV

К. О. Хондрих в газете «Frankfurter Allgemeinen Zeitung» от 30 апреля 1988 г. в статье о «видении будущего для индустриального общества» среди прочего писал следующее: «25 лет назад эксперты по будущему, в том числе и самые осторожные, были единодушны, например, в трех пунктах. До 1985 года атомные электростанции возьмут на себя почти все энергоснабжение индустриализированного мира, рак будет излечим, компьютеры смогут непосредственно выполнять переводы с одного языка на другие».

В своей «Сумме технологии» (1963) я утверждал, что в недалеком будущем не появятся компьютерные переводы, рак останется (до неопределенного времени) неизлечимым и ядерный синтез – это возможность далекого будущего. Некоторые из этих «негативных прогнозов» я обосновал десять лет назад в предисловии к изданию «Суммы» в ГДР. Там среди прочего я писал: «Что… касается биологии, то я был (как доказывает текст моей книги) оптимистом в отношении генной инженерии и пессимистом относительно ликвидации опухолевых новообразований. Шансы первой я считал значительными, потому что наследование в своих механизмах является комбинаторным, то есть (…) процессы соединения и разделения (…) отличительных признаков организма – это нормальное состояние в природе. Значит, перекомпоновывать подобно природе (…) можем и мы посредством целенаправленного вмешательства, если оно, являясь рекомбинацией генов, не противоречит основному механизму наследования. Напротив, опухолевые образования я считал (…) неизлечимыми из-за эффекта «ошибки», вызванного вирусами или потерей специфической информации. (…) Восстановление «потерянной» (разрушенной) жизненной программы посредством врачебного вмешательства извне технически невыполнимо. (…) Значит, в то время как генный инженер использует только потенциальные возможности, которые обычно присутствуют в организме, тот, кто хочет ликвидировать рак, должен будет полностью перестраивать основы «технологии организма» и встраивать защиту, которая в природе никогда и нигде не создавалась. (…) Итак, если человек поставит целью устранить опухолевые образования (…), то это будет одним из самых поздних, потому что одним из самых сложных, заданий генной инженерии»[6].

В «Сумме» в нескольких главах я также пытался доказать тезис, почему нужно пройти очень долгий путь к «искусственному интеллекту» машин. Уже немного раздраженно я объяснял в примечании к своему эссе «Признания антисемиота»: «Поразительно, как упорно повторяется ложь в связи с этой проблемой [т. е. о машинном переводе]. В книге «Les ordinateurs – mythes et réalités»[7] (Париж, 1968) Ж. М. Фонт и Ж. К. Кинью заявляют, что в СССР машина перевела «конкретный» роман Диккенса с оригинала на русский язык и перевод «был абсолютно приемлем» в сравнении с переводом, выполненным профессиональным переводчиком-литератором! Это абсолютная неправда. (…) И потому утверждение французских авторов, к сожалению, довольно типичное для определенного вида «научной популяризации», есть обычная фальсификация, которая является проявлением невежества или злой воли. Автоматизация переводов демонстрирует нерешительные и до сих пор ничтожные успехи, которым, однако, наверняка не приносят пользы подобные заявления, вводящие дилетантов в заблуждение»[8].

V

Приведенные цитаты должны документально служить здесь двойной цели. Во-первых, они подтверждают, что я со своим скепсисом относительно футурологии был еще осторожнее, чем те, которых Хондрих назвал «самыми осторожными» среди футурологов. Также я пессимистично оценил возможности промышленных термоядерных реакций. Во всех этих случаях мой скепсис был разумно обоснован. В исследовании рака так, как я процитировал. В компьютерной науке потому, что я смог определить зияющую пропасть между уже достигнутым и необходимой для перевода семантической компетентностью. В случае термоядерной реакции – из-за ряда физических и технических граничных условий, которые делают чрезвычайно сложным ее осуществление вне какой-нибудь звезды.

Но, во-вторых, моя задача в этом эссе не должна ограничиваться «очищением футурологических авгиевых конюшен». То, чего я не знаю, всегда меня активизировало; не в погоне за (тогда еще не существующей) модой на исследование будущего, а из любопытства я разработал прогнозы в «Диалогах» (1954–1957) и в «Сумме технологии» (1963), которые (к сожалению) в итоге получили лишь ничтожно малое распространение. В Польше этим не интересовался никто; за пределами польских границ мои дискурсивные произведения издавали еще хуже. «Сумма» появилась только в русской, венгерской, сербохорватской и немецкой редакциях[9]. Футурологи бывают исключительно самоназначенными, при этом слава и сфера влияния каждого автора зависят не от истинности его прогнозов – по большей части не существующей, что можно установить только впоследствии, – а от рекламы, от «амплификации», от «укрепления» в сфере влияния уже признанных футурологов-бестселлеров. Правительства ожидают достоверности от университетов и институтов, как, например, от Института Хадсона или «Rand Corporation» из-за количества их сотрудников, грандиозных размеров проектов, больших затрат – ясно, что никто не мог интересоваться человеком, который на непонятном польском языке, без малейших дотаций, без последователей, секретариатов, спонсоров, без доступа к футурологической литературе что-то выдумал и изложил на бумаге. Нет ничего более успешного, чем успех, и баста.

Все приверженцы методов, будь то метод Дельфи, метод «прогнозов без неожиданностей», метод «сценариев» и другой блеф, не обращали внимания на то, принимал ли кто-нибудь все это всерьез или нет. Когда меня назначили членом Комитета «Польша 2000»[10], я объяснил на первом заседании, что все, что можно будет сделать, останется неинтересным для политиков, а то, к чему они испытывают жгучий интерес, предсказать нельзя. Меня восприняли как адвоката дьявола, никто не пришел от моих слов в восторг.

Сейчас, впоследствии, можно сразу отличить футурологический мусор от обоснованных прогнозов. К моей «Сумме» можно было бы приложить целый отраслевой толковый словарь, чтобы объяснить, что я при проектировании «выращивания информации» с помощью генной инженерии использовал грамматико-лексикографические понятия, потому что тогда не было таких названий, как «плазмиды», «ДНК-зонд», «рестриктазы», «лигазы», «моноклональные антитела» и ряда других. То же относится и к другим техническим приемам прогнозирования. В области прогнозирования критерии отбора совершенно отличаются от тех, которые применяются в эмпиризме для выбора «хороших естественнонаучных теорий». Эмпирическую теорию никогда нельзя проверить, и даже выдуманный Поппером метод фальсификации имеет свое «но». Конечно, прогноз может быть самым настоящим гаданием. «Метод комплексных трендов» так же мало достоверен, как и все уже приведенные. Нельзя создать долгосрочные метеорологические прогнозы, потому что движение воздушных масс частично является хаотическим вихревым движением, будущее которого неопределимо в том же самом смысле, как и исход ряда партий в бридж. При прогнозировании я придерживался того, что уже было верным: в первую очередь, биологические виды уже существовали, и важный вопрос звучал так, смогли ли бы мы тогда собрать молекулярный алфавит генов в какие-нибудь «биолинотипы» (см. Примечания автора, 3)? Между тем процесс разработки общего вида биореактора уже в разгаре.

Предсказать темпы роста знаний было принципиально невозможно (см. Примечания автора, 4). Было принципиально возможно верить в существование фактов, «сделанных» силами природы почти четыре миллиарда лет назад. Кроме того, я использовал простые логические модели, которые объясняли мне, например, что в природе, во Вселенной и также на нашей планете ни один экспоненциальный рост не может длиться сколь угодно долгое время. Поэтому в «Сумме технологии» я писал о процессах, «которые, возможно, заставили замолчать многие цивилизации во Вселенной». Тогда я еще не знал, что будут существовать «футурологи будущего» и «футурологи отсутствия будущего», то есть добродушные оптимисты и катастрофические пессимисты. Мое счастье, что их еще не было в то время, когда я с большим усилием писал «Сумму технологии».

VI

С моей стороны было бы мелочным и глупым, если бы я хотел уверить с помощью уже сказанного и того, что еще скажу, что «я был непризнан, но все же я был прав». Я не считаю, что очень важно оказаться правым. Как заметил уже цитированный автор из «Frankfurter Allgemeinen Zeitung», нам нужны прогнозы будущего, потому что человек не может жить без будущего. Установка на отсутствие будущего – это нигилизм. Наши государства всеобщего благоденствия, кажется, фокусируют все развернутые силы самых сложных технологий для того, чтобы организовать полную наслаждений жизнь среднестатистического человека в электронном каменном веке. Он сможет делать все «в действительности или посредством суррогатного переживания», ничего не понимая в микро- и мегасилах, которые будут его обслуживать. Речь идет о приемлемом, хотя и незнакомом в нашей культурной традиции скрещивании рая и ада. Именно зажиточной жизнью объясняются антиинтеллектуальные, иррациональные, «выступающие на грани магии», антинаучные составляющие духа времени, производящие на свет терроризм и сектантство.

Едва ли здесь уместно говорить о моем пессимизме относительно культуры. Так как мы не можем обратиться к трансцендентной этике и утвержденной свыше эстетике, то мы живем в то время, когда объектом искусства становится в первую очередь то, что во всей предыдущей человеческой истории никогда нельзя было бы выдать за объект искусства. Итак, грязь и кучи экскрементов, жирный стул, совершенно неудобная мебель, монтаж насмехающихся искажений всех пропорций или, если кратко, хаос, разрушение и отходы. Только те, кто не подчинены такому духу времени, большей частью народы, которые пытаются освободиться из-под гнета тоталитаризма, находят странным или ужасающим подобного рода направленность и выбор в искусстве.

Они не в состоянии понять, почему некоторые страстно жаждут омерзительного, так как им еще чужды райские преисподние автоматизированного удовлетворения всех помыслов и влечений. Растущая сложность нашего мира сделала государство все менее управляемой сферой. Этим положением мы обязаны «градиенту оглупения» среди политиков. Как говорит мой вымышленный Фейерабенд в романе «Осмотр на месте»: «Идиот, в особенности законченный, готов немедленно стать президентом США, вы только ему предложите. Человек поумнее сперва задумается, а мудрец скорее выскочит в окно». Как я слышу, хотя я этого совсем не понимаю, но имею достаточно наглости, чтобы это признать, мы живем в «постмодернистском» периоде «деконструктивизма». Все осмысленное и рациональное уже было испробовано. По-видимому, для наслаждения нам осталось только глупое, иррациональное и непонятное. А вдруг это результат заражения каким-то вирусом? Как рационалисту и глашатаю биологической братии мне нельзя громко говорить, о чем я думаю тайком: эта цивилизация с ее вседозволенностью нуждается в экстренном тормозе, в недемократическом, не идущем на уговоры, прямо-таки вызывающем страх тормозе. Мы исключили из нашего законодательства смертную казнь, но природа с этим не согласилась.

Кажется, мы движемся не к бесклассовому обществу всеобщего блага, и не к саморазвивающемуся сообществу, и не к «интеллигентному», кишащему громкими именами креативных авторов обществу, и также не к рискованному обществу вымирающих, а к горсточке высоко индустриализированных государств в вечном «холодном» осадном положении, к крепостям зажиточной жизни, штурмуемым умирающими с голоду, убогими, больными миллиардами третьего мира с ревом агонии – чтобы выжить в мире, в котором самые богатые будут обязаны своим выживанием личному, содержащемуся всегда в свежем состоянии «воздушному пузырю» и специально для них очищенной воде.

Ибо, к сожалению, такие ученые, как Барри Коммонер, были правы, когда они докладом Римскому клубу писали нам на стене «mene mene tekel upharsin». Площадь, занимаемая лесами во всем мире, в течение этого столетия уменьшилась на 30%; через десять лет число жителей Земли превысит шесть миллиардов, время удвоения численности мирового населения, несмотря на все эпидемии, даже СПИД и массовое умирание от голода, будет ускоряться и дальше, и в каждый час 1990 года будет безвозвратно уничтожаться какой-нибудь очередной вид живых существ. Уже сейчас ежегодно погибают тысячи видов вследствие тотальной перегрузки биосферы. Можно ли против этого что-то сделать? Несомненно. Но в то же время: то, что в принципе возможно, нельзя осуществить вследствие реальных, традиционно прочных, исторически укоренившихся обычаев и нравов, а то, что можно сделать, отодвинет катастрофу только незначительно, в предстоящее столетие.

VII

Издаваемый в США «Citation Index» дает возможность узнать, насколько значимы в естественных науках и граничащих с ними областях (например, в статистике и математике) определенные книги или статьи – так как познавательная ценность определяется по длине «цитатного хвоста», который тянут за собой соответствующие публикации. Хотя мои произведения распространены примерно на 35 языках и приблизительно в 18 миллионах экземпляров книг[11], я не могу гордиться тем, что я один из тех, кому удалось предсказать будущее, пусть даже и частично. «Citation Index» ссылок ставит мне здесь ужасное «неудовлетворительно», потому что в результате отсутствия футурологических или родственных цитат (например, в философии техники, исследовании будущего) в иностранных публикациях он вешает на меня ярлык «игнорируемого человека», автора, несуществующего в этой области. Значит, я могу без всякого преувеличения сказать, что все, что я сделал в «футурогностическом измерении», было полностью не признано. Но с этим, по-видимому, можно мириться, учитывая абсолютное равнодушие, которое продемонстрировал мир в отношении зловещих прорицаний многих всемирно известных исследователей, Римского клуба и всех его ужасных сценариев для XXI столетия, концепции нулевого роста (Zero growth) и т. д.

И в самом деле, не нужна была особенная мудрость, чтобы уже 28 или 30 лет назад определить, что экспоненциальный, то есть неограниченный в предельном диапазоне рост на конечной поверхности Земли невозможен. Что в то время нельзя было осознать, так это исключительно быстро истощающуюся допустимую нагрузку земной биосферы за счет разрушительно расширяющейся техносферы. Сегодня угроза в целом и в различных отдельных областях диагностирована, но сделано же почти ничего не было. Катализаторы для двигателей внутреннего сгорания или фильтры для промышленных установок (дымовых труб), включая водоочистительные установки, микроскопичны по своим защитным силам по сравнению с уже существующим всеобъемлющим заражением и загрязнением, а требуемых не только мной «технологий второго поколения», которые должны были бы бороться с ущербом, приносимым в первую очередь энергетическими и производственными установками, в глобальном масштабе вообще не существует. Таким образом, прогноз о самых богатых индустриальных обществах как о «государствах в осадном положении», которые окружены умирающими от голода массами третьего мира, возможно, тоже маловероятен, потому что эти государства не смогли бы стать крепостями ни против отравленного воздуха, ни против зараженных водных источников. Разве только склониться к тому, чтобы серьезно принять те ужасные сценарии, которым мы в семидесятые годы обязаны научной фантастике: мертвая земля, покрытая горами трупов, а под огромными стеклянными куполами, как заключенные, внуки сегодняшних богачей. Если отдельные научные и технологические отрасли будут проверены в своих устремлениях в будущее, то все же можно будет представить вполне убедительные, т. е. понимаемые в будущем несовершенном времени, факты. Речь идет примерно о том, что американцы называют technology assessment, то есть не только о деталях какой-то технологии в ее конечном состоянии после фазы ускоренного развития, а сверх этого, о представлении возможных путей этого развития, причем в общую картину стоит включить и социальные стимулы и сопротивление (например, морального свойства).

Я цитирую фрагменты из «Суммы» (1963): «Можно получить конечный результат естественных процессов не посредством полного плагиата у Природы, а войдя в поток этих процессов, так сказать, «сбоку». (…) Представим себе, что нам удалось побудить [человеческую] яйцеклетку  к эмбриогенезу. (…) Вначале развивается весь плод, но в некоторой фазе этого развития мы удаляем «лишние» для наших целей части и заботимся лишь о том, чтобы сформировался мозг. (…) Здесь мы можем столкнуться, скажем, с обвинениями этического характера. Чтобы их избежать, мы отказываемся от использования человеческой яйцеклетки, а только копируем ее наследственность, переписываем всю наследственную информацию, содержащуюся в ней. (…) Роль «материала для копии» выполняет синтезированная нами (а значит, не происходящая из организма) система рибонуклеиновых кислот; яйцеклетка дает только «инструкцию», как эти молекулы кислот соединять. (…) И сначала мы делаем эти наши «искусственные» хромосомы в исходной точке развития. Если и этим кто-то останется недоволен, то мы сделаем еще больший крюк. Наследственную информацию (хромосом) мы изложим символическим языком химии в письменной форме, после этого искусственно произведем соответствующие хромосомы и позволим таким образом полученной «яйцеклетке из лаборатории» пойти в эмбриогенетическое «производство». Как видно, здесь наши действия стирают разницу между «естественным» и «искусственным»[12].

В «Путешествии двадцать первом» моих «Звездных дневников» один монах говорит об этом следующее: «Церковь может время от времени давать оборонительные сражения, однако, пока она защищает один фронт – ну хотя бы неприкосновенность зачатия, – прогресс, не ввязываясь в лобовую схватку, обходным маневром обессмысливает защиту старых позиций. Тысячу лет назад Церковь защищала материнство, а знание упразднило понятие матери: сперва оно разделило акт материнства надвое, потом вынесло его из тела вовне, затем научилось синтезировать зародыш, так что три века спустя защита утратила всякий смысл; а тогда уж Церкви пришлось дать согласие и на дистанционное оплодотворение, и на зачатие в лаборатории, и на роды в машине, и на духа в машине, и на машину, приобщенную таинств, и на исчезновение различия между естественно сотворенным и искусственным бытием»[13].

Это было написано семнадцать лет назад, когда еще не дошло до хорошо известного сегодня «разделения материнства на две части», но направление развития прогресса в области биотехнических технологий очень хорошо видно как в первой, 29-летней давности, так и во второй, 17-летней давности, цитатах. Неудивительно, что сегодня я читаю очень модные дискуссии о дозволенном и недозволенном в эмбриогенетически ориентированной биологии с «sentiment du déjà vu». Я предполагал это за четверть столетия, и не только «биотехнический» компонент, но и ожесточенные столкновения одобренных религией и/или гуманистически-агностически укоренившихся моральных требований с «прогрессом». Кроме того, во многих рассказах и романах (не в последнюю очередь в написанном между 1975 и 1980 годами «Осмотре на месте») я символически изобразил трагикомическую борьбу законодателей с аннулирующим их кодексы ходом «прогресса».

VIII

Само собой разумеется, здесь я могу упомянуть лишь некоторые избранные крохотные выдержки из работ, которыми я занимался десятилетиями.

Сейчас я хочу вернуться к самому давнему, т. е. самому раннему, прогнозу: он был составлен в 1953-54 годах и опубликован в 1957 году в томе «Диалоги», вышедшем небольшим тиражом в 3000 экземпляров и в то время не получившим в Польше ни одной рецензии. Понятийный аппарат был заимствован из области кибернетики, потому что мне нужна была какая-нибудь терминология, но не существовало еще ни синергетики, ни кибернетической социологии, ни математических теорий катастроф или хаоса.

Я пытался найти причину возникновения сил, которые в «истинном социализме» приводят всю систему к непериодическим колебаниям. Другими словами, речь шла о колебаниях в политической линии между двумя крайностями, в общем словоупотреблении именуемых «заморозками» и «оттепелью», которые сменяют друг друга. Эти колебания я назвал «осцилляциями второго рода», потому что хорошо известные при капитализме экономические подъемы и спады конъюнктуры действовали в моей модели в качестве «осцилляций первого рода». При социализме, который централизованно объединяет политическую и экономическую власть, в моем представлении, должны были бы действовать несколько факторов, образующих своего рода порочный круг, так как утопический план Маркса нельзя провести в жизнь без применения насилия; но так как у подобным образом реорганизованного общества недостает мотивации для производительности, для инструментальной, познавательной и художественной креативности, государство в качестве надсмотрщика должно стать вездесущим. В конечном счете это ведет к стагнации, которая вынуждает центральный аппарат власти «ослабить» ограничительное применение насилия. Дело доходит до «новой экономической политики», которая, однако, – о ужас – склоняется к рыночно ориентированной, то есть «капиталистической» системе. Гайки закручивают крепче, и тогда государство ведет себя как осциллятор. «Для приведения в действие и последующего ускорения не обладающих автоматизмом процессов производства разрастаются две гигантские организации: бюрократическая пирамида надзора и пирамида репрессивного аппарата. Общественный труд питает эти машины принуждения. Такова реализация плана сотрудничества свободных со свободными...»[14]

И далее, в другом месте того же текста: «Создается впечатление, что одна и та же централизованная модель не разрушается при определенных условиях и действует в государствах разной величины при разном применении силы для гашения осцилляции; в большом государстве необходимо, понятное дело, более значительное применение силы, чем в малом, из чего можно сделать ложный вывод о том, что правители большого государства обладают большей объективной склонностью к автократическому порядку, к тирании, чем главы малых стран. По существу, здесь обнаруживается только проявление определенной динамической закономерности, столь же объективной, как и та, по которой у слона такие огромные ноги по сравнению с любым другим, меньшим, чем он, млекопитающим»[15].

Из вышесказанного я хотел сделать вывод, что и «период колебания» зависит от уровня развития государства. Точнее говоря, в этом отношении речь не шла ни о каких политических прогнозах, кроме того факта, что так мною названные «осцилляции» должны быть непериодическими, равно как и колебания конъюнктуры при капитализме, поэтому они не допускают относящиеся к определенному времени прогнозы. По моим «древним», потому что возникшим тридцать пять лет назад, «Диалогам», так же как и по «Сумме технологии», видно, как плохо быть слишком ранним предвестником. Такой человек даже не может стать Кассандрой своего времени, ведь, хотя ее и не слушали, имя Кассандры осталось нам известным. Преждевременный провозвестник удивительных или ужасных вещей часто остается неизвестным и по имени. Я ничуть не сомневаюсь в том, что это эссе вместе с томом, где оно находится, как капля воды, невидимо утонет в океане литературы, прибывшей в последнее время потоком.

Я написал эссе не для того, чтобы похвалиться некоторыми своими прогнозами или показать то заранее предвиденное будущее, которое в том и этом уже стало прошлым, а также не для того, чтобы претендовать на первенство в ожидании «перестройки». Я написал его для моего сына, чтобы показать ему, что, несмотря на все препятствия, все же возможно заметить те тени, которые отбрасывает грядущий век; ибо как сказал поэт: «Coming events cast their shadows ahead»[16].

Примечания автора

1. Чрезвычайно возросшее – особенно в пятидесятые и шестидесятые годы – количество литературы, посвященной проблеме атомной войны (Г. Кан внес значительный вклад в этот процесс своими книгами «Thermonuclear War» и «Thinking about the Unthinkable») всегда раздражало меня как неверно сформулированное и неверно представленное явление, с которым неверно боролись. Самое примитивное размышление делает такую войну невозможной и заведомо «излишней», поскольку она должна была бы происходить между государствами, которые строят много атомных реакторов для получения энергии в мирных целях. Для меня с самого начала было вполне само собой разумеющимся, что последствиями любой войны, ведущейся с использованием так называемых традиционных средств (например, больших бомб с огромной силой взрыва, сравнимой с английскими «blockbusters» во Второй мировой войне), неизбежно стало бы и разрушение многих атомных электростанций, которые служат для получения энергии. Поэтому страна, бомбардируемая «традиционным» способом, пострадала бы и от радиоактивных облаков пепла – сейчас, после предельно опасной аварии Чернобыльской АЭС, это можно лучше себе представить, чем двадцать лет назад. В моих глазах все это дело было раздуто до сенсации ради сенсации: иначе почему такой понятный каждому ребенку школьного возраста аргумент не заставил умолкнуть этот вселяющий страх шум вокруг войны с применением водородной бомбы, мне непонятно до сегодняшнего дня.

2. Наши технологии действенны по большей части в макрообласти. Когда речь идет о создании вещей, которые малы, как «чипы», разработчики ориентируются на микрообласть, используя макроинструменты. Уже в 1959 году Ф. Фейнман предложил ряд машин («envisioned a succession of machines»), которые должны были производить прогрессивно все более маленькое «потомство». Микрограница состояла бы из молекулярных «машин». Это «руководство по разработке» противостоит конструктивному принципу природы в биоэволюции, так как жизнь из отдельных цепочек атомов становится авторепликатором с помощью самоорганизации, которая потом в процессе эмбриогенеза позволяет вырасти зрелым организмам из одноклеточной материи. Мое «выращивание информации» должно было происходить не среди микро- или макро-«машин», а среди носителей информации различного порядка и величины. Эволюцию в ее совокупности можно рассматривать в качестве огромного обучающего процесса; но самоорганизация – это не «самообучение», а селективное накапливание и соединение требуемой для «биостроительства» информации. Но в то время, как согласно строительному плану организм из генов, то есть способных к развитию «носителей инструкций» (из «сокращенного варианта» потенциального организма), созревает до полной формы вида, в моем «автоматизированном создании теорий» неизменные величины окружающей среды (в качестве ее самых характерных черт) должны были бы (микроминиатюрно) выкристаллизоваться в «теорию». Или, иначе говоря, те свойства окружающей среды, которые «существенны» для ее состояния, должны были бы быть «выбраны» из молекулярных полимеров и «переведены» на «язык» непериодических кристаллов. Сама по себе мысль ничуть не является такой уж бессмысленной, как можно было бы представить с первого взгляда. Объем информации человеческой половой клетки примерно соответствует объему информации книги из тысячи страниц. Взрослый человек содержит примерно в тысячу раз больше информации. Это кажется удивительным, так как информация, необходимая для создания организма, в тысячи раз больше, чем содержится в оплодотворенной яйцеклетке. Откуда, собственно говоря, приходит дополнительная информация, чтобы компенсировать этот огромный дефицит? Из окружающей среды и из взаимного расположения и функций отдельных клеток, тканей и органов. Таким образом, половая клетка – это «механизм, который информативно соединяет окружающую среду и себя», что напоминает «принцип Мюнхгаузена» (Мюнхгаузен, как известно, вытащил себя из болота за собственную косу). Это возможно, потому что эмбрион способен к обучению: он впитывает и использует не всякую информацию, а выбирает необходимую «ему для дальнейшего развития». Если это возможно, попробуем представить себе инверсию таких процессов: молекулы, которые «питают», или «обучают», окружающую среду познавательно важной информацией, чтобы (без университетских профессоров) разрабатывать теории!

Похожие – хотя более скромные – идеи обсуждались в последние годы в специальной литературе, например, так называемая «нанотехнология». Но она не имеет ничего общего с эпистемой. К. Эрик Дрекслер издал в 1986 году книгу о «нанотехнологии»[17]. В ней речь шла, в первую очередь, о микромашинах, которые, управляемые нанокомпьютерами, сокращенно называемыми «Nands», должны проникать в человеческое тело с лечебными целями. В соответствии со своей величиной они должны быть построены из отдельных молекулярных цепочек. Еще одним вообразимым на понятийном горизонте нашего времени, «крайне изощренным» применением этого нанотехнологического принципа являлась выдуманная в моем романе «Осмотр на месте» (1982) «этикофера», которая в виде везде присутствующей (в воздухе, в воде, в человеческом теле) парящей «разумной молекулы» приняла роль врача, ангела-хранителя и спасителя в беде. (Больше на эту тему можно найти в книге «Информационные и коммуникативные структуры будущего. Материалы симпозиума по творчеству Станислава Лема»[18]).

А. К. Дьюдни написал в 1988 году в «Scientific American» (Январь 1988, с.91): «Конечно, это все мечта – по крайней мере, сейчас. Мы почти на пороге возможного погружения в наносферу».

Если сегодня это мечта, то чем, собственно говоря, это было двадцать семь лет назад?

3. «Биологическое строительство» сильно зависит от граничных условий окружающей среды. Когда в воздухе было примерно 50% кислорода, а не 21%, как сегодня, и когда плотность атмосферы тоже была намного больше, чем в настоящее время, на суше благодаря соответствующим образом «разогреваемому» обмену веществ могли появиться весящие сто тонн гигантские ящеры, и другой ящер, Quetzalcoatlus Northropi, мог летать с размахом крыльев в 15 метров и массой тела в 80 кг. (Обо всем этом можно было сделать вывод из заключенных в янтарь воздушных пузырьков, возраст которых много миллионов лет).

4.Важны обстоятельства, которые ведут к неверному прогнозу. В недавно написанной статье[19] о СПИДе я утверждал, что вирус иммунодефицита человека (ВИЧ), будучи однажды в качестве провируса транскрибированным назад в дезоксирибонуклеиновую кислоту и введенным в ДНК-звено клетки хозяина (например, лимфоцита вспомогательного класса), там не сможет больше быть выявленным (и тем более уничтоженным какими-нибудь средствами). Я считал, что «способность вируса становиться невидимым», когда он уже проник в геном лимфоцита, и в ближайшие восемьдесят лет останется тем фактом, который нужно будет объяснить.

Несколько недель спустя сообщили, что американская фирма «Cetus Corporation» запатентовала следующий метод обнаружения вируса: наследственное вещество вируса «вынуждают» размножаться посредством химической реакции, вызванной специфической полимеразой. То есть неподвижный и «скрытый» вирус каталитически «заставляют» массово размножаться, и его размножение устанавливается: предполагают, что таким способом провирус, то есть инфекцию СПИДа, можно диагностировать и даже тогда, когда в анализе крови только одна лимфоцитарная клетка содержит провирус в геноме. К «вынужденному» размножению провирус приводится ферментом, который был получен из теплоустойчивых бактерий, живущих в горячих источниках.

Принятие во внимание этой возможности априори все же не должно было исключаться. Ход мыслей, который привел меня к неверному утверждению, можно было бы воспроизвести следующим образом: провирус состоит из нуклеотидов, которые, отдельно взятые, ничем не отличаются от отдельных нуклеотидов лимфоцитов или, в общем, от любых нуклеотидов, потому что наследственный код всегда состоит из одних и тех же «нуклеотидных символов». Таким образом, «введенный» в геном хозяина провирус выглядит как ряд других «символов нормального наследственного кода», и, следовательно, его нельзя отличить от остальных «символов» хозяина. Но все же я не принял во внимание довольно элементарное обстоятельство, что речь все-таки идет о целом, которое имеет способность к независимому размножению, если его к этому побудить. Хотя с самого начала возможность такого «побуждения» с помощью каталитического вещества была абсолютно неизвестной, но априори ее также нельзя было и исключать. Конечно, намного легче заставить провирус размножаться – так как это его нормальная, ведущая к смерти, специфическая возможность – чем уничтожить его в «спрятанном состоянии», одновременно не уничтожив клетки хозяина, так как против вредящего воздействия провирус защищен своим почти полным сходством с нормальным геномом хозяина. Но вирус должен «разоблачить» себя однажды в будущем, и в этом его слабое место, а именно можно каталитически вынудить встроенный в гены вируса «замедленный запуск» к «немедленному запуску». Если бы я об этом подумал, я бы по меньшей мере не заявил, что и в следующие 80 лет невозможно будет диагностировать «спрятанный» в геном провирус. Таким образом, в общем и целом заранее не следует исключать то, что принципиально возможно на основании известных нам признаков и особенностей какого-либо факта.

Первоисточник:

Lem S., Die Vergangenheit der Zukunft. – Aus: Vor der Jahrtausendwende /hg. v. Peter Sloterdijk. – Frankfurt am Main: Suhrkamp Verlag, 1990, Bd. 1 (edition suhrkamp 1550), s.170-196. Это же в кн. Lem S., Die Vergangenheit der Zukunft. – Frankfurt am Main: Insel Verlag, 1992, s.59-90.


Примечания

1

О предсказаниях С. Лема в беллетристике см. в его статьях «Что мне удалось предсказать» и «Повторение сказанного» – в кн. «Лем С., Молох». – М.: АСТ, 2005, с.703-718. Здесь и далее примечания переводчика.

2

См. в кн. «Лем С., Библиотека XXI века». – М.: АСТ, 2002, с.137-159.

3

Силы природы (лат.).

4

О классификации футурологии см.: «Лем С., Зонд в рай и ад будущего». – Млечный путь, 2013, №1.

5

Das 198. Jahrzehnt, Eine Team-Prognose für 1970 bis 1980. – Hamburg: Christian Wegner Verlag, 1969.

6

Lem S., Summa technologiae. – Berlin: Verlag Volk und Welt, 1980, s.11-12.

7

«Компьютеры – мифы и реальность» (фр.).

8

См. в «Лем С., Мой взгляд на литературу». – М.: АСТ, 2009, с.54.

9

К настоящему времени еще на латышском, чешском и, наконец-то, в 2013 г. на английском языках.

10

Комитет Президиума Польской Академии наук, образованный в 1972 г. В задачи Комитета входило планирование развития страны, предсказание будущего для принятия соответствующих упредительных мер. По просьбе Комитета в 1981 г. Лемом был написан доклад «Прогноз развития биологии до 2040 года» (см. в кн. «Лем С., Молох». – М.: АСТ, 2005, с.683-798).

11

К настоящему времени книги С. Лема изданы на 47 языках тиражом более 30 миллионов экземпляров.

12

См. в кн. «Лем С., Сумма технологии». – М.: АСТ, 2002, с.293-295.

13

См. в кн. «Лем С., Приключения Ийона Тихого». – М.: АСТ, 2002, с.239.

14

См. в кн. «Лем С., Диалоги». – М.: АСТ, 2005, с.231.

15

Там же, с.236.

16

«Наступающие события отбрасывают тень вперед» (англ.).

17

Drexler K.E., Engines of Creation: The Coming Era of Nanotechnology. – New York: Anchor Book, 1986, 320 pp.

18

Informations- und Kommunikationsstrukturen der Zukunft. Bericht anlässlich eines Workshop mit Stanislaw Lem / Hrsg. Hennings R.-D. u.a. – München: Wilhelm Fink Verlag, 1983, 208 s.

19

«Жизнь в эпоху СПИДа» – Lem S., Leben in der AIDS-Zeit. – Züricher Fabrikzeitung, Nr.48, December 1988; это же в кн. «Lem S., Die Vergangenheit der Zukunft». – Frankfurt am Main: Insel Verlag, 1992, s.91-122.