poetry antique_ant Гай Валерий Катулл Книга стихотворений

Гай Валерий Катулл (лат. Gaius Valerius Catullus) (ок. 87 до н. э. - ок. 54 до н. э.) - один из наиболее известных поэтов древнего Рима и главный представитель римской поэзии в эпоху Цицерона и Цезаря.

1986 ru la Сергей Васильевич Шервинский
Имя Отчество Фамилия REXX text to fb2 convertor by O'Razoff. 22.06.14 32303134-2D30-362D-3232-303835383332 1.0

Гай Валерий Катулл Веронский.

Книга стихотворений

Перевод С.В. Шервинского.

Об издании

Текст приводится по изданию:

Гай Валерий Катулл Веронский. Книга стихотворений. АН СССР (Литературные памятники). М., "Наука", 1986. Перевод С. В. Шервинского. Примечания М. Л. Гаспарова.

Перевод сделан по изданию: Catullus. Carmina / Iterum ed. H. Bardon, - Stutgardtiae, 1973.

Для комментария использованы также издания: Catullus. The poems / ed. with introduction, revised text and commentary by K. Quinn, - L., 1970; Ellis R. A commentary on Catullus / ed. 2. - Oxford, 1889; Catullus / ed. by E. T. Merrill. - Boston a. o., 1893; Catullus / hrsg. und erklдrt v. W. Kroll. - Stuttgart, 1968 (1. Aufl. - 1923); Catulli Veronensis liber / erklдrt v. G. Friedrich. - Leipzig - B., 1908; Catulli Veronensis liber / rec. et interpretatus est Aem. Baehrens, v. 2. - Lipsiae, 1885; Die Gedichte des Catullus / hrsg. und erklart v. A. Riese. - Leipzig, 1884.

Предисловие

Стихотворения Катулла сохранились чудом. Сам Катулл, по-видимому, издал лишь одну "маленькую книжку", вступлением к которой было нынешнее стихотворение № 1; она явно не обнимала всего написанного поэтом (может быть - только "безделки", написанные разными размерами). Кроме того, конечно, многие стихотворения (в первую очередь эпиграммы) ходили по рукам вне сборника. "Книга Катулла Веронского" (так она называется в основных рукописях) была составлена, почти несомненно, уже после смерти поэта кем-то из лиц, близких к его поэтическому кружку; этому редактору принадлежит и продуманная трехчастная композиция книги (ст. наст. изд., с. 181). Составитель позаботился включить в книгу даже незавершенные отрывки Катулла (видимо, таково происхождение № 2b, 14b, 58b, 78b), но некоторые ходившие под его именем стихотворения он упустил, и они для нас потеряны ("подражание любовным заклинаниям" - может быть, перевод из Феокрита, 2? - упоминает Плиний, "Естественная история", XXVIII, 19; ссылки на неизвестные нам стихи и даже цитаты из них есть у поздних грамматиков, см. наст. изд. с. 242). В таком виде сборник получил в античности широкую известность и часто переписывался, причем иногда в тексте возникали искажения (один такой случай в № 27 обсуждает Авл Геллий, VI, 20). На исходе античности о Катулле постепенно забывают и после VII в. перестают его цитировать. Если бы не счастливый случай, мы знали бы Катулла лишь по коротким разрозненным цитатам у авторов I-V вв., как знаем его товарищей-неотериков (см. с. 142). К счастью, один экземпляр его сборника на всю Европу сохранился в родной Катулловой Вероне и пролежал там в течение всего Средневековья, не привлекая ничьего внимания; лишь однажды, в 965 г., любознательный и сварливый веронский епископ Ратхер упоминает, что в Вероне ему случилось прочитать не читанного прежде Катулла. Эта веронская рукопись Катулла была вновь обнаружена только около 1300 г., на заре гуманизма. Во второй половине XIV в. с нее начинают делать списки, в XV в. - списки с этих списков, а плохо сохранившийся оригинал перестает привлекать внимание и постепенно теряется. Первое печатное издание Катулла появляется в Венеции в 1472 г.; и оно и следующие за ним опирались без разбора преимущественно на поздние списки. Выделять среди рукописей более надежные (для восстановления веронского архетипа) и менее надежные филология стала только в XIX в. В 1829 г. К. Лахманн выделил и положил в основу своего издания Катулла "Датанскую" рукопись 1463 г.; в 1866 г. Л. Швабе использовал "Сен-Жерменскую" рукопись 1375 г.; в 1867 г. Р. Эллис ввел в оборот "Оксфордскую", конца XIV в.; в 1896 г. - У. Хейл "Римскую", начала XV в. Предполагается, что Оксфордская рукопись была списана непосредственно с утраченного веронского архетипа, а Сен-Жерменская и Римская - с одной из первых копий с него. Впрочем, в этой реконструкции рукописного предания до сих пор много спорного, а целый ряд мест в стихах Катулла остается темен, и чтение их устанавливается исследователями по догадкам.

Стихотворения Катулла, как это принято у античных лириков, не имеют заглавий. В примечаниях заглавия даны им лишь условно.

1

Для кого мой нарядный новый сборник, Пемзой жесткою только что оттертый? Он, Корнелий, тебе: ты неизменно Почитал кое-чем мои безделки. Ты в то время, из италийцев первый, Нам дерзнул рассказать века в трех книгах - Труд ученый, клянусь, и преусердный. Так, каков он ни есть, прими мой сборник! А твоим покровительством, о Дева, Пусть он век не один живет в потомстве.

2

Птенчик, радость моей подруги милой, С кем играет она, на лоне держит, Кончик пальца дает, когда попросит, Побуждая его клевать смелее, В час, когда красоте моей желанной С чем-нибудь дорогим развлечься надо, Чтоб немножко тоску свою рассеять, А вернее - свой пыл унять тяжелый, - Если б так же я мог, с тобой играя, Удрученной души смирить тревогу!

3

Плачьте, о Купидоны и Венеры, Все на свете изысканные люди! Птенчик умер моей подруги милой, Птенчик, радость моей подруги милой, Тот, что собственных глаз ей был дороже. Был он меда нежней, свою хозяйку Знал, как девушка мать родную знает. Никогда не слетал с ее он лона, Но, туда и сюда по ней порхая, Лишь одной госпоже своей чирикал. А теперь он идет дорогой темной, По которой никто не возвращался. Будь же проклят, о мрак проклятый Орка, Поглощающий все, что сердцу мило, - Ты воробушка милого похитил!: О слепая судьба! О бедный птенчик! Ты виновен, что у моей подруги Покраснели от слез и вспухли глазки!

4

Корабль, который здесь вы, гости, видите, Хоть мал, а говорит, что был он всех быстрей, Что ни одна громадина плавучая Ни разу не могла опередить его, На веслах ли несясь, под парусами ли; Что это подтвердит и Адриатики Бурливой брег, и острова Кикладские, И Родос благородный с дикой Фракией, И Пропонтида, и лука Понтийская, Где - нынешний корабль - стоял он некогда Косматым лесом. На киторском темени Широко он шумел листвой глаголющей. Понтийская Амастра, щедрый буками Китор, все это знали вы и знаете, - Так говорит корабль. С времен запамятных Он возвышался у тебя на маковке, В твоем он море весла в первый раз смочил И через столько бурь с их злобой тщетною Хозяина доправил, слева, справа ли Юпитер кликал ветры иль, содействуя, Дул с двух сторон и ходу прибавлял ему. Обетов никаких береговым богам Он не принес ни разу до прибытия Морями всеми к озеру прозрачному. Так было. А теперь он тихо старится В укрытии, вам, братья, посвятив себя, Двойничный Кастор и двойничный Кастора.

5

Будем, Лесбия, жить, любя друг друга! Пусть ворчат старики - за весь их ропот Мы одной не дадим монетки медной! Пусть заходят и вновь восходят солнца, - Помни: только лишь день погаснет краткий, Бесконечную ночь нам спать придется. Дай же тысячу сто мне поцелуев, Снова тысячу дай и снова сотню, И до тысячи вновь и снова до ста, А когда мы дойдем до многих тысяч, Перепутаем счет, чтоб мы не знали, Чтобы сглазить не мог нас злой завистник, Зная, сколько с тобой мы целовались.

6

Флавий! Верно, о ней, своей любезной, Будь она недурна, не будь нескладна, Ты сказал бы Катуллу, не смолчал бы. Но молчишь ты, стыдясь, и я не знаю, Ты с какой же связался лихоманкой? Но что ты не вдовцом проводишь ночи, Громко ложе твое вопит венками И сирийских духов благоуханьем; И подушки твои, и та, и эта, Все во вмятинах, а кровати рама И дрожит, и трещит, и с места сходит. Бесполезно скрывать, и так все видно. Что? Да весь исхудал ты с перелюба, Значит много себе позволил дури. Лучше мне обо всем, и злом и добром, Сам скажи, - и тебя с твоей любовью До небес вознесу в стихах изящных.

7

Сколько, спрашиваешь, твоих лобзаний Надо, Лесбия, мне, чтоб пыл насытить? Много - сколько лежит песков сыпучих Под Киреною, сильфием поросшей, От Юпитеровой святыни знойной До гробницы, где Батт схоронен древний; Сколько на небе звезд в молчаньи ночи Видит тайны любви, блаженство смертных! Поцелуев твоих, чтоб было вдосталь Для безумца Катулла, нужно столько, Чтобы их сосчитать не мог завистник, Нечестивый язык не мог бы сглазить.

8

Катулл несчастный, перестань терять разум, И что погибло, то и почитай гиблым. Еще недавно были дни твои ясны, Когда ты хаживал на зов любви к милой, Которую любил я крепче всех в мире. Вы знали разных радостей вдвоем много, Желанья ваши отвечали друг другу. Да, правда, были дни твои, Катулл, ясны. Теперь - отказ. Так откажись и ты, слабый! За беглой не гонись, не изнывай в горе! Терпи, скрепись душой упорной, будь твердым. Прощай же, кончено! Катулл уж стал твердым, Искать и звать тебя не станет он тщетно. А горько будет, как не станут звать вовсе: Увы, преступница! Что ждет тебя в жизни? Кто подойдет? Кого пленишь красой поздней? Кого любить ты будешь? Звать себя чьею? И целовать кого? Кого кусать в губы? А ты, Катулл, решась, отныне будь твердым.

9

Ты, Вераний, из всех мне близких первый Друг, имей я друзей хоть триста тысяч, Ты ль вернулся домой к своим пенатам, Братьям дружным и матери старушке? Да, вернулся. Счастливое известье! Видя целым тебя, вновь буду слушать Об иберских краях, делах, народах Твой подробный рассказ: обняв за шею, Зацелую тебя в глаза и в губы. О! Из всех на земле людей счастливых Кто меня веселей, меня счастливей?

10

Вар мой с площади раз к своей подружке Свел меня посмотреть - я был свободен. Мигом я увидал, что потаскушка, Но собой недурна и не без лоска. Сели, стали болтать. Зашла беседа Про Вифинию - как, мол, там живется И как много нажить сумел я денег. Отвечал я, как есть: ни с чем вернулись Все: и сам я, и претор, и когорта, Никому не пришлось принарядиться. Да и претор - свинья: свои же люди, А ни на волос к ним вниманья!.. - "Все же, - Отвечают они, - ты, верно, добыл То, что там, говорят, вошло в обычай: Для носилок людей?" И захотелось Мне хвастнуть, что, мол, я других счастливей. "Уж не так, говорю, мне было худо, Хоть на долю мне край неважный выпал, Чтоб шести не купить верзил здоровых!" У меня же нигде, ни там, ни в Риме, Ни единого нет, кто мог бы ножку Старой койки моей взвалить на плечи: А распутнице что? Она сейчас же: "Мой Катулл, говорит, мне их на время Одолжи, дорогой! Добраться надо Мне к Серапису в храм". - "Ну что же, можно: Завтра: только они: я спутал малость: Так сказать, не мои: их мой товарищ Цинна Гай: так сказать: себе их добыл: Впрочем, он или я - совсем неважно: Ими пользуюсь вроде как своими:" До чего же груба ты и настырна, Человеку не дашь чуть-чуть забыться!

11

Фурий и Аврелий, везде с Катуллом Рядом вы, хотя бы он был за Индом, Там, где бьют в брега, грохоча далече, Волны Востока, - Или у гиркан, иль арабов нежных, Или саков, иль стрелоносных парфов, Или там, где воды окрасил моря Нил семиустый, Или даже Альп одолел высоты, Где оставил память великий Цезарь, Галльский видел Рен и на крае света Страшных бриттанов; Что бы ни послала всевышних воля, Все вы вместе с ним испытать готовы. Передайте ж ныне моей любимой Горьких два слова: Сладко пусть живет посреди беспутных, Держит их в объятье по триста сразу, Никого не любит, и только чресла Всем надрывает, - Но моей любви уж пускай не ищет, Ей самой убитой, - у кромки поля Гибнет так цветок, проходящим мимо Срезанный плугом!

12

Ты рукой, Марруцин Азиний, левой За игрой и вином нечисто шутишь: Под шумок у зевак платки таскаешь. Это что ж? Остроумие? Нет, дурень, Ничего нет глупей и некрасивей. Мне не веришь? Спроси хоть Поллиона, Брата, он и талант отсыпать рад бы, Чтоб проделки покрыть твои, мальчишка Знает толк в развлеченьях и остротах. Значит, гендекасиллаб колких триста Получай иль верни платок сетабский. Нет, не сам по себе платок мне дорог - Мнемосины он дар и дружбы доброй. Он Веранием и Фабуллом прислан Из Иберии дальней мне на память. Я подарок друзей любить обязан, Как Веранчика милого с Фабуллом.

13

Хорошо ты откушаешь, Фабулл мой, Если мил ты богам, на днях со мною, Только сам принеси с собой получше Да побольше обед, зови красотку, Да вина захвати и острых шуток! Если так, хорошо откушать сможешь, Драгоценный ты мой, а у Катулла Весь кошель затянуло паутиной. Но зато от души любовь получишь И подарок еще, нежней и тоньше: Ароматную мазь, моей подруге Подношенье Венер и Купидонов. Как понюхаешь, вмиг богов попросишь, Чтоб ты стал целиком, Фабулл мой, носом!

14

Если не был бы ты мне глаз дороже, Кальв мой милый, тебя за твой гостинец Ненавидел бы я ватиниански. Что такого сказал я или сделал, Что поэтов ты шлешь меня прикончить? Да накажут того клиента боги, Кто набрал тебе стольких нечестивцев! Небывалый подарок! Не иначе, Это Суллы работа грамотея. Что ж, оно хорошо, премило даже, Что не зря для него ты потрудился. Боги! Ужас! Проклятая книжонка! Ты нарочно ее прислал Катуллу, Чтобы он целый день сидел, как дурень, В Сатурналии, лучший праздник года! Это так не пройдет тебе, забавник! Нет, чуть свет побегу по книжным лавкам, Там я Цезиев всех и всех Аквинов, И Суффена куплю - набор всех ядов! И тебе отдарю за муку мукой. Вы же будьте здоровы, отправляйтесь Вновь, откуда нелегкая несла вас, Язва века, негодные поэты!

15

И себя, и любовь свою, Аврелий, Поручаю тебе. Прошу о малом: Если сам ты когда-нибудь пленялся Чем-нибудь незапятнанным и чистым, - Соблюди моего юнца невинность! Говорю не о черни, опасаюсь Я не тех, что на форуме толкутся, Где у каждого есть свои заботы, - Нет, тебя я боюсь, мне хрен твой страшен, И дурным, и хорошим, всем опасный. В ход пускай его, где и как захочешь, Только выглянет он, готовый к бою, Лишь юнца моего не тронь - смиренна Эта просьба. Но если дурь больная До того доведет тебя, негодный, Что посмеешь на нас закинуть сети, - Ой! Постигнет тебя презлая участь: Раскорячут тебя, и без помехи Хрен воткнется в тебя и ерш вопьется.

16

Вот ужо я вас Мерзкий Фурий с Аврелием беспутным! Вы, читая мои стишки, решили По игривости их, что я развратен? Целомудренным быть благочестивый Сам лишь должен поэт, стихи - нимало. У стихов лишь тогда и соль и прелесть, Коль щекочут они, бесстыдны в меру, И легко довести до зуда могут, - Не ребят, говорю, но и брадатых, Тех, которым не в мочь и ляжкой двигать. Из-за тысячи тысяч поцелуев Перестали меня считать мужчиной? Вот ужо я вас

17

О Колония, хочешь ты на мосту своем длинном Порезвиться и поплясать, да боишься решиться: Стар мостишко, столбами слаб, да и строен из дряни, Бедный рухнет того гляди в тину кверху ногами. Пусть же мост, как желаешь ты, ветхий сменится крепким И окажется даже впрок для священных плясаний. Я, Колония, между тем, всласть хочу насмеяться: Есть у нас гражданин один - вот кого бы охотно Я с моста твоего швырнул с головой и ногами; Только там, непременно там, где болотина шире, Где зловонная гуще грязь и бездоннее тина. Больно он не остер умом, понимает не больше, Чем в дрожащих руках отца годовалый младенец. А у глупого есть жена в лучшем возрасте жизни, Избалованней и нежней, чем козленок молочный: Вот за ней бы и глаз да глаз, как за спелою гроздью, А ему-то и дела нет, пусть гуляет, как хочет, Он лежит, не подымется, как в канаве ольшина, Чей у корня подрублен ствол топором лигурийца, И не чувствует, есть жена или все уж пропало. Точно так же и мой чурбан: спит - не слышит, не видит, И не знает, кто сам он есть, и живет он, иль мертвый. Вот его и хотел бы я с вашей сбросить мостины - Тут, авось, уж встряхнется он, как хлебнет из болота И оставит в густой грязи непробудную спячку, Как во вмятине вязкой мул оставляет подкову.

Стихотворения 18-20 отсутствуют

21

Ты, о всех голодов отец, Аврелий, Тех, что были уже и есть поныне, И которые впредь нам угрожают, Вздумал ты обладать моим любимцем, И притом на виду: везде мы вместе, Льнешь к нему и забавам всяким учишь. Тщетно. Сколько ни строй мне всяких козней, Все же первый тебя я обмараю. Если будете вы блудить, наевшись, Я, пожалуй, стерплю. Но вдруг - о горе! - Будешь голодом ты морить мальчишку? Это дело ты брось, пока прилично, Или бросишь, когда замаран будешь.

22

Суффен, которого ты знаешь, Вар, близко, - Прелестный человек: умен, остер, вежлив. Но он же и стихов насочинял бездну: В день выдает по десять тысяч строк с лишним. И не на палимпсесте он стихи пишет, Как водится, - папирус у него царский, На новых палках, шнур и переплет - красны, Свинцом линован свиток и оттерт пемзой. Но почитай стихи: и где ж Суффен прежний? Из них глядит пастух иль землекоп серый, И до чего же страшный, не узнать вовсе. Так, значит, тот, кого мы шутником звали И тертым остряком, или еще хуже, - На деле груб, грубее мужичья, только Своих стихов коснется. Для него слаще Минуты нет, когда стихи писать сядет. Как он любуется собой и как счастлив! Но все мы слабы: нет ведь никого, в ком бы Не обнаружился Суффен, хотя б в малом. Так суждено, у каждого своя слабость. Никто не видит сам, что за спиной носит.

23

Фурий, раб за тобой ларца не носит, Нет клопов, пауков, тепла в жаровне, Есть родитель зато с женой, чьи зубы Даже камень, и то глодать готовы. Ты с подобным отцом и с этой чуркой, То есть мачехой, жить отлично можешь. Что ж тут дивного? - все вы трое здравы, И желудок варит, и не дрожите, Что ваш дом погорит иль рухнет за ночь; Не грозит вам злодей, вам яд не страшен, Ни иная беда, каких немало. Тело ссохлось у вас, как роговое, Иль, вернее, любого рога тверже От жары и от стуж, - к тому же голод! Не на зависть ли всем такая доля? Не потеете, не течет из носа, И слюна не бежит, и нет мокроты. Но о том я скажу, что поопрятней, Что любой солоницы зад твой чище: За год десять лишь раз на низ ты ходишь, Да и какаешь ты бобом да галькой. Если ж их растирать начнешь в ладонях, Так и пальцев себе не замараешь. Эту выгоду, Фурий, это счастье Не считай пустяком, не презирай их! Так каких еще в долг тебе сто тысяч? Брось просить: и без этого ты счастлив!

24

Всех Ювенциев цвет, причем не только Ныне здравствующих, но живших раньше, Даже тех, кому жить еще придется, - Лучше денег ты сунь сему Мидасу Без раба и ларца, чтоб он не думал Впредь тебе докучать своей любовью. "Разве ж он не красив?" - Красив, да только Ни раба, ни ларца при нем не видно. Что захочется, делай с ним, но помни: Ни раба, ни ларца при нем не видно.

25

Распутный Талл, ты, неженка, нежней мозгов гусиных, Ты, мягче пуха кроличья, иль нитей паутинных, Дряблее плоти старческой, иль самой мочки уха, - И ты же, Талл, по части краж неистовее бури, Когда зевакам выпившим смежит богиня веки! Ты плащ мне возврати, о Талл, украденный тобою, Платок сетабский, пестрые, узорные вифинки, Их напоказ ты выставил, как родовые, дурень! Ты из когтей их выпусти и мне верни скорее, Не то бока завядшие и дрябленькие руки - Дождешься сраму! - жгучая тебе распишет плетка, И, как корабль, застигнутый жестокой бурей в море, Тогда ты под рукой моей заскачешь против воли!

26

Фурий, домик твой сельский от всех ветров Южных, северных, западных, восточных Загорожен, точней сказать, заложен, - По оценке, в пятнадцать тысяч двести. О, ужаснейший ветер и зловредный!

27

Мальчик, распорядись фалерном старым, Наливай мне вино покрепче в чашу, - Так Постумия, правя пир, велела, Пьяных гроздьев сама пьяней налившись. Ты же прочь уходи, вина погибель, Ключевая струя, ступай к суровым, - Здесь несмешанный сок Фиониана.

28

Вы, Пизонова рать, когорта нищих С легкой кладью - одни мешки пустые! Друг Вераний, и ты, Фабулл мой милый! Как же сладились вы с мерзавцем вашим? Вдосталь глада и хлада натерпелись? Знать, вписали расход взамен прихода На таблички свои? Так я, не смея Бросить претора, лишь расход итожу. Меммий, здорово ж ты меня и долго В три погибели гнул и бил дубиной! Ныне вижу: и вам пришлось не легче, Так же крепко и гнуты вы и биты. Вот, ищи себе впредь друзей из знати! Всех бессмертных молю, чтоб вы пропали, Вы, позорище Ромула и Рема!

29

Кто это в силах видеть, в силах вытерпеть, Коль не развратник, не игрок, не взяточник? Все у Мамурры, чем владела Галлия Косматая и дальняя Британния. Распутный Ромул, долго ль будешь все сносить? А он теперь, надменный, загордившийся, По всем постелям вдосталь нагуляется Невинным голубком, самим Адонисом! Распутный Ромул, долго ль будешь все сносить? Ты сам развратник, и игрок, и взяточник. Не с тем ли, полководец ты единственный, На острове том был, на крайнем, западном, Чтоб этот ваш блудящий хрен истасканный По двести и по триста тысяч клал в мошну? Какая щедрость - но с руки не левой ли? Уже ль еще он мало проблудил, проел? Сначала он добро мотал отцовское; Стал Понт ему второй добычей; третьей же - Иберия, - то помнит златоносный Таг; А днесь трепещут Галлия с Британией! Зачем же зло пригрели вы? Что может он? Лишь прожирать наследства за наследствами? Не для того ли, в Граде первомощные, Вы, тесть и зять, все привели к погибели?

30

Ты забывчив, Альфен, ты изменил верным товарищам, Не жалеешь того, кто у тебя верным дружочком слыл, Не колеблешься ты пренебрегать мною, коварнейший! Разве лживых друзей злые дела льстят небожителям? А тебе все равно: бросил меня в омуте бедствия! Что же делать, скажи, ежели нам верить уж некому? Мне не ты ли внушал, злой человек, чтобы душа моя Вся любви предалась, словно я мог верности ждать в любви? Прочь отходишь теперь: ты все слова, ты все дела твои Ветрам дал унести и облакам, по небу реющим. Ты меня позабыл; но божества - помнят, и помнит все Верность, карой грозя. Время придет - горько раскаешься.

31

Всех полуостровов и островов в царстве Нептуновом, в озерных и морских водах Жемчужина, мой Сирмион! О как рад я, Как счастлив, что я здесь, что вновь тебя вижу! От финов и вифинов воротясь к дому, Не верю сам, что предо мной ты вновь, прежний. О, что отрадней, чем, забот свалив бремя, С душою облегченною прийти снова Усталому от странствий к своему Лару И на давно желанном отдохнуть ложе! Вот вся награда за труды мои: Здравствуй, Мой Сирмион, ликуй: хозяин твой - дома! Ликуйте, озера Лидийского волны! Все хохочите, сколько в доме есть Смехов!

32

Я прошу, моя радость, Ипсифилла, Наслажденье мое, моя утеха, Днем проведать тебя позволь сегодня! А позволишь - смотри, чтобы не в пору За тобою никто не запер двери, Да сама никуда уйти не вздумай, Но меня поджидай и приготовься Девять кряду со мной сомкнуть объятий. Если так, разрешай скорей: нет мочи, - Пообедал я, сыт и, лежа навзничь,

33

Ты, общественных бань ворюга знатный, О, Вибенний отец с блудягой сыном, Всех грязнее отец в искусстве гнусном, Всех прожорливей сын глотает гузном. Вам бы лучше сбежать куда подальше: Все тут знают, каков отец грабитель, А шершавые ягодицы сына За медяшку и то никто не купит.

34

Мы - Дианой хранимые, Девы, юноши чистые. Пойте, юноши чистые, Пойте, девы, Диану! О Латония, высшего Дочь Юпитера вышняя, О рожденная матерью Под оливой делийской, - Чтоб владычицей стала ты Гор, лесов густолиственных, И урочищ таинственных, И потоков гремящих! В муках родов глаголема Ты Люциной-Юноною; Именуешься Тривией, С чуждым светом Луною! Бегом месячным меришь ты Путь годов, и хозяину Добрым полнишь ты сельский дом Урожаем, богиня. Под любым из имен святись И для племени Ромула Будь опорою доброю, Как бывала издревле!

35

Ты Цецилию, нежному поэту, Сотоварищу мне, скажи, папирус, Чтоб он ехал скорей в Верону, бросив Новый Ком и Ларийское прибрежье. На досуге он здесь прослушать сможет То, что друг его (он же мой) надумал. Если будет умен, он путь - проглотит, Пусть хоть тысячу раз его подруга Обвивает ему руками шею И помедлить еще умильно просит. Ведь она, коли мне доносят правду, Обмирает об нем, от страсти гибнет С той поры, как при ней, еще не кончив, "Диндимену" читал свою - тогда-то И зажглось в ней снедающее пламя. Но сердиться не буду: ты ученей Даже Музы Сапфо - и впрямь Цецилий Песнь про матерь богов отлично начал!

36

Срам Волюзия, смрадные "Анналы", Выполняйте обет моей подружки! И Венере святой, и Купидону Обещала она, что если только К ней вернусь и строчить не буду ямбов, Писанину дряннейшего поэта Возложить на алтарь хромого бога, Чтоб ее на дровах он сжег заклятых, - Вот надумала что остро и тонко Негодяйка моя богам в угоду! О, рожденная в море синем, всюду Чтут, богиня, тебя: святой Идалий, Урий плоский, Анкона и обильный Тростьем Книд, Амафунт и Голг и общий Адриатики всей притон Дуррахий, - Подтверди, что обет уже исполнен, Ибо он и не груб и не безвкусен. Вы же смело теперь в огонь ступайте С деревенщиной всей и всем зловоньем Срам Волюзия, смрадные "Анналы!"

37

Таверна злачная, вы все, кто там в сборе (Девятый столб от храма близнецов в шапках), Вы что ж, решили, что у вас одних трости? Что можете одни всех заиметь женщин, Мужчин же всех за смрадных принимать козлищ? Ужели, если в ряд сидите вы, дурни, Будь вас хоть сто, хоть двести, не решусь разом Всем стам и всем двумстам сидящим в рот вмазать? Еще добавьте: весь фасад норы вашей Я вам похабщиной пораспишу всякой, Раз девушка моя с моих колен встала, Которую любил я крепче всех в мире, Из-за которой я такие вел битвы, - И нынче села, богачи и знать, с вами, И любите ее наперебой все вы, Вы, голытьба, срамцы, хлыщи с глухих улиц!.. А больше всех - Эгнатий, волосач первый, Из кроличьего края, кельтибер кровный; Густая борода - твоя, болван, слава И зубы - по-иберски их мочой чистишь!

38

Плохо стало Катуллу, Корнифиций, Плохо, небом клянусь, и тяжко стало. Что ни день, что ни час, все хуже, хуже. Но утешил ли ты его хоть словом? А ведь это легко и так немного! Я сержусь на тебя - ну где же дружба? Но я все-таки жду двух-трех словечек, Пусть печальнее плачей Симонида.

39

Эгнатий, красотой кичась зубов белых, Всегда смеется, всюду. На суде, скажем, Защитник уж успел людей вогнать в слезы - А он смеется. Или - над костром сына Единственного мать, осиротев, плачет, - А он смеется. Всюду и над всем, скалясь, Смеется! У него такая дурь сроду: По мне, он невоспитан и с дурным вкусом. Послушай же меня, Эгнатий друг: будь ты Из Рима, Тибура иль из Сабин родом, Будь бережливый умбр или этруск тучный, Иль черный и зубастый ланувин, будь ты Хоть транспаданец (и своих задел кстати!) Иль из иных краев, где зубы все чистят, Ты попусту смеяться перестань все же: Нет в мире ничего глупей, чем смех глупый. Но ты ведь кельтибер, а кельтибер каждый Полощет зубы тем, что наструил за ночь, И докрасна при этом трет себе десны. Чем, стало быть, ясней блестят его зубы, Тем, значит, больше он своей мочи выпил!

40

Что за злобный порыв, бедняга Равид, Мчит тебя на мои кидаться ямбы? Иль внушает тебе, не в пору призван, Некий бог между нас затеять ссору? Иль у всех на устах ты быть желаешь? Но зачем? Иль любой ты ищешь славы? Что ж, надолго останешься ославлен, Если вздумал любить моих любовниц!

41

Амеана, защупанная всеми, Десять тысяч сполна с меня взыскует - Да, та самая, с неказистым носом, Лихоимца формийского подружка. Вы, родные, на ком об ней забота, - И друзей, и врачей скорей зовите! Впрямь девица больна. Но не гадайте, Чем больна: родилась умалишенной.

42

Эй вы, гендекасиллабы, скорее! Сколько б ни было вас - ко мне спешите! Иль играется мной дурная шлюха, Что табличек вернуть не хочет ваших. Ждет, как вы это стерпите. Скорее! Ну, за ней, по следам! И не отстанем! - Но какая ж из них? - Вон та, что нагло Выступает, с натянутой улыбкой, Словно галльский кобель, оскалив зубы. Обступите ее, не отставайте: "Дрянь вонючая, отдавай таблички! Отдавай, дрянь вонючая, таблички!" Не смутилась ничуть? Бардак ходячий, Или хуже еще, коль то возможно! Видно, мало ей этого; но все же Мы железную морду в краску вгоним! Так кричите опять, кричите громче: "Дрянь вонючая, отдавай таблички! Отдавай, дрянь вонючая, таблички!" Вновь не вышло - ее ничем не тронешь. Знать, придется сменить и смысл, и форму, Коль желаете вы достичь успеха: "О чистейшая, отдавай таблички!"

43

Здравствуй, дева, чей нос отнюдь не носик, Некрасива нога, глаза не черны, Не изящна рука, не сухи губы, Да и говор нимало не изыскан, Лихоимца формийского подружка! И в провинции ты слывешь прекрасной? И тебя с моей Лесбией равняют? О не смыслящий век! о век не тонкий!

44

Сабинская ль, Тибурская ль моя мыза - Сабинская для тех, кто уколоть любит, Тибурская ж для тех, кто мне польстить хочет, Сабинская ль, Тибурская ль она, славно Я за городом здесь живу в моей вилле И даже выгнал из груди лихой кашель, В котором мой желудок виноват, ибо На днях объелся я роскошных блюд всяких У Сестия, когда читал тех яств ради Писанье против Анция, тугой свиток, Напитанный отравой и чумой злобы. Меня трепал озноб и частый бил кашель, Пока я не бежал сюда под кров мирный Крапивой и покоем исцелять хвори. Я вновь здоров - спасибо же тебе, вилла, За то, что ты к грехам моим была доброй. А ежели опять свой мерзкий хлам Сестий Пришлет мне с приглашением, - приму, что же, Но пусть он насморк с кашлем сам теперь схватит, Пусть у него, не у меня, стучат зубы За то, что кормит, обязав прочесть гадость.

45

Акму нежно обняв, свою подругу, "Акма, радость моя! - сказал Септимий. - Если я не люблю тебя безумно И любить не готов за годом годы, Как на свете никто любить не в силах, Пусть в Ливийских песках или на Инде Встречу льва с побелевшими глазами!" И Амур, до тех пор чихавший влево, Тут же вправо чихнул в знак одобренья. Акма, к другу слегка склонив головку И пурпуровым ртом касаясь сладко Томных юноши глаз, от страсти пьяных, "Жизнь моя! - говорит. - Септимий милый! Пусть нам будет Амур один владыкой! Верь, сильней твоего, сильней и жарче В каждой жилке моей пылает пламя!" Вновь услышал Амур и не налево, А направо чихнул в знак одобренья. Так, дорогу начав с благой приметы, Оба любят они, любимы оба. Акма другу одна милей на свете Всех сирийских богатств и всех британских. И Септимий один у верной Акмы, В нем блаженство ее и все желанья. Кто счастливей бывал, какой влюбленный? Кто Венеру знавал благоприятней?

46

Снова теплые дни весна приносит, Равноденствия смолкли непогоды С дуновением ласковым Зефира. Так простись же, Катулл, с фригийским краем, С изобильем полей Никеи знойной: К знаменитым летим азийским градам! Чуя странствия, вновь душа трепещет, Для веселых трудов окрепли ноги. Расставаться пора, прощайте, други! Те, кто вдаль уходил из дома вместе, Возвращаются врозь дорогой разной.

47

Порк и Сократион, Пизона руки, Обе левые! - глад и язва мира! Неужели Веранчику с Фабуллом Вас двоих предпочел Приап тот гнусный? За роскошный вы пир с утра садитесь, Наслаждаетесь всячески, мои же Дорогие дружки на перекрестке Ждут, когда ж пригласят и их откушать.

48

Очи сладостные твои, Ювенций, Если б только лобзать мне дали вдосталь, Триста тысяч я раз их целовал бы. Никогда я себя не счел бы сытым, Если б даже тесней колосьев тощих Поднялась поцелуев наших нива.

49

Самый Ромула внук красноречивый, Всех, кто жил и живет, еще, Марк Туллий, И премногих, что жить в грядущем будут, Благодарность тебе с поклоном низким Шлет Катулл, изо всех поэтов худший, Точно так изо всех поэтов худший, Как из всех ты патронов самый лучший.

50

На досуге вчера, Лициний, долго На табличках моих мы забавлялись, Как утонченным людям подобает, Оба в несколько строк стихи писали, Изощрялись то в том, то в этом метре, На вино и на шутки отвечая. Я вернулся домой, твоим, Лициний, Остроумьем зажжен и тонкой речью, Так, что, бедный, к еде не прикасался, Даже глаз не сомкнул мне сон спокойно: Весь я словно горел, всю ночь в постели Провертелся, скорей бы дня дождаться, Чтоб с тобой говорить, чтоб быть нам вместе. А потом, когда телом истомленным На кровати лежал я полумертвый, Это, милый, тебе сложил посланье; Из него о моих узнаешь муках. Так не будь гордецом и эту просьбу Ты уважь, на нее не плюнь, мой милый, Немесида тебя не покарала б, - Берегись ей вредить: грозна богиня!

51

Тот с богами, кажется мне, стал равен, Тот богов превыше, коль то возможно, Кто сидит напротив тебя и часто Видит и слышит, Как смеешься сладко, - а я, несчастный, Всех лишаюсь чувств оттого, что тотчас, Лесбия, едва лишь тебя увижу, - Голос теряю, Мой язык немеет, по членам беглый Заструился пламень, в ушах заглохших Звон стоит и шум, и глаза двойною Ночью затмились. Праздность, мой Катулл, для тебя зловредна, Праздности ты рад, от восторга бредишь; Праздность в прошлом много царей и славных Градов сгубила.

52

Ну что ж? Еще ли медлишь умирать, Катулл? Зобатый Ноний восседает в курии; Ватиний без стыда клянется консульством; Ну что ж? Еще ли медлишь умирать, Катулл?

53

И смеялся же я на днях в собранье: Там мой Кальв с удивительным искусством Все ватиниевы грехи представил, И в восторге, всплеснув руками, кто-то Вдруг вскричал: - "Ну и шиш, каков оратор!"

54

Голова у Отона с черепочек; Ляжки моет Герей, но по-мужицки; Воздух портит Либон при всех неслышно, - Ты и сам бы от них отворотился, И Суффиций, в котле вареный дважды, Будешь вновь на мои сердиться ямбы Недостойные, первый полководец? 58b Умоляю: коль тебе не трудно, Мне откройся, в какой ты тьме таишься. Я искал тебя на Малом Поле, В Цирке был, во всех был книжных лавках, Заходил к Юпитеру в храм священный, И Помпеево гульбище обегал, Там ко всем подходил девицам всяким, Тем, конечно, кто был лицом получше, Стал кричать, приставать к ним: "Эй, отдайте Мне Камерия, скверные девчонки!" А одна приоткрыла грудь, сказала: "Тут он, в розовых спрятался сосочках". Да, искать тебя - подвиг Геркулеса! 58b Если б стал я похож на стража Крита, Как Пегас носился бы, стал Ладом, Или же Персеем крылоногим, Иль конем белоснежным биги Реса, Всех прибавь летучих, оперенных, Ветры все призови с их быстрым летом, И свяжи и отдай их мне, Камерий, - Все ж до мозга костей я был бы выжат, Телом всем и всем нутром измаян, - Так тебя я разыскивал, мой милый!

55

Ну чего ж ты молчишь так горделиво? Лучше впредь сообщай, где пропадаешь. Выходи же смелей, не бойся света! Иль застрял у красоток белотелых? Если будешь молчать, зажавши губы, Лучший ты из даров любви упустишь, - Радует Венеру говорливость. Впрочем, губ не разжимай, коль хочешь, Лишь бы вашей любви я был участник.

56

Презабавная вещь, занятный случай! Он вполне твоего достоин слуха, Так посмейся, Катон, вослед Катуллу: В самом деле, такой забавный случай! Я мальчишку накрыл: молотит, вижу, Девку. Я - да простит Диона! - тут же Твердой палкой своей закончил дело.

57

Славно два подлеца развратных спелись, - Хлыщ Мамурра и любострастник Цезарь! Что ж дивиться? Обоих тоги в пятнах - Тот в столичной грязи, а тот в формийской. Пятна накрепко въелись, их не смоешь. Хворь одна у двоих: они - двояшки. Спят в постельке одной. Учены оба! В каждом поровну тать и соблазнитель. На девчонок идут единым строем. Славно два подлеца развратных спелись!

58

Целий, Лесбия наша, Лесбия эта, Эта Лесбия, что была Катуллом Больше близких, сильней себя любима, Нынче по тупикам и перекресткам Знаменитых лущит потомков Рема!

59

Бононка Руфа своему сынку Руфу И мать и зараз; Менений ей мужем, Она ж сынку ворует снедь с костров смертных: Едва лишь с дров исчез какой-нибудь хлебец, Сжигальщик меченый ее при всех лупит.

60

В горах либийских принесен ты был львицей, Иль Скиллой ты рожден, чей лает низ чрева, И так душа твоя черна, что ты в силах Без содрогания пренебрегать воплем Отчаявшегося? Нет у тебя сердца!

61

О, холма Геликонского Житель, племя Урании! Ты, что нежную к мужу мчишь Деву, о Гименей! Ио Гименею, Гимену! Ты чело увенчай венком Майорана душистого, Весел, в брачном иди плаще, Белоснежные ноги сжав Яркой обувью желтой! Привлеченный веселым днем, Звонким голосом брачные Песни пой! Ударяй ногой Оземь и потрясай в руке Смольный свадебный факел! Ныне с Манлием Виния (И к фригийцу-судье сама Не прекрасней Киприда шла!) В брак вступает при знаменье Добром добрая дева, Что взросла, как азийский мирт, Весь цветами осыпанный, - Хоры легкие нимф лесных Для утехи своей его Влагой росной питают. Так иди же, иди сюда! Брось утесы Феспийские И пещеры Аонии, Где прохладная льется вниз Нимфа к ним Аганиппа. В новый дом госпожу введи, К мужу страстью горящую, Оплети ей любовью дух, Как блуждающий вкруг ствола Плющ по дереву вьется. Вы же, девы невинные, Чей уже приближается День такой же, начните в лад, Пойте: "О Гименей! Ио Гименею, Гимену!" Чтобы шел к нам охотнее, Слыша, как его славят здесь, Свой священный исполнить долг, Вождь Венеры благой, благих Уз любви сочетатель. Бог какой на устах всегда У любимых и любящих? Кто из вышних людьми почтен Боле? О Гименей! Ио Гименею, Гимену! Дряхлый кличет тебя отец К детям, девушки в честь твою Поясок развязать спешат, Жадно, в трепете, юный муж Гимнам внемлет Гимена! В руки ярому юноше Ты цветущую девушку Отдаешь с материнского Лона. О Гименей! Ио Гименею, Гимену! Без тебя наслаждения, С доброй славой согласного, Дать не может Любовь - но даст, Коль захочешь! Какой же бог С этим богом сравнится? Дом не даст без тебя детей, И не сможет уже отец Обеспечить свой род - но даст, Коль захочешь! Какой же бог С этим богом сравнится? Без обрядов твоих святых Не дала бы защитников Для окраин страна - но даст, Коль захочешь! Какой же бог С этим богом сравнится? Так снимите ж с дверей засов Перед девою! Факелы, Видишь, кудри блестящие Разметали? Но медлит стыд: : Не поборет стыда и льет Слезы: время идти ей. Перестань же ты плакать, Ав- рункулея, и страх откинь: Ведь прекраснее женщины Завтра светлый не встретит день, Вставший из океана. У владельца богатого В пестром вешнем саду такой Гиацинта встает цветок! Но ты медлишь: Уходит день, - Выходи, молодая! Выходи, молодая, раз Ты согласна, послушайся! Видишь, брачные факелы Треплют кудри златистые? Выходи, молодая! Твой супруг, легкомысленно Любодейству предавшися, Чувству низкому следуя, Не захочет лежать вдали От грудей твоих нежных. Нет, как гибкая льнет лоза К близ растущему дереву, Так к объятьям твоим и он Будет льнуть. Но уходит день, - Выходи, молодая! О, постель, что для каждого: : Белой ножкою ложа. Сколько ныне супруга ждет Новых радостей! Сколько их Ночью ль темной, средь бела ль дня Вкусит он! Но уходит день, - Выходи, молодая! Взвейте, мальчики, факелы! Брачный, вижу я, плащ грядет! Выступайте и пойте в лад: "О Гимен, Гименей! Ио Гименею, Гимену!" Фесценнинские шутки пусть Раздаются - чего ж молчать? И орехов пусть мальчикам Даст наложник, - утратил он Ныне страсть господина! Дай же, дай же орехов им Ты, дружок нерадивый! Сам Наигрался орехами! Послужи-ка Таласию! Сыпь, наложник, орехов! Ты вчера еще был безус И селянками брезговал, - А уже брадобрей тебя Бреет! Бедный же, бедный ты!.. Сыпь, наложник, орехов! Скажешь ты, раздушенный муж: Нелегко отвыкать тебе От безусых? - да срок пришел! О Гимен, Гименей! Ио Гименею, Гимену! Знаем: лишь разрешенное Ты изведал. Но нет, не то Подобает женатому! О Гимен, Гименей! Ио Гименею, Гимену! Ты ж, супруга, коль просит муж, Берегись, не отказывай, Чтоб не шел он других просить! О Гимен, Гименей! Ио Гименею, Гимену! Вот как счастлив и как богат Перед тобою супруга дом. Будет он навсегда твоим, - О Гимен, Гименея! Ио Гименею, Гимену! До тех пор, пока белая Старость все не сведет концы, Головою седой тряся. О Гимен, Гименей! Ио Гименею, Гимену! С добрым знаменьем чрез порог Золотой перейди стопой Под лоснящейся притолкой! О Гимен, Гименей! Ио Гименею, Гимену! Посмотри же: внутри супруг Лег на ложе пурпурное, Весь к тебе устремился он. О Гимен, Гименей! Ио Гименею, Гимену! Нет, не менее, чем в твоем, Тайно в сердце его горит Пламя - глубже горит оно! О Гимен, Гименей! Ио Гименею, Гимену! Ручку тонкую девушки Бросьте, мальчики-спутники! К ложу мужнину пусть идет! О Гимен, Гименей! Ио Гименею, Гимену! Вы же, добрые женщины, Старикам своим верные, Уложите вы девушку! О Гимен, Гименей! Ио Гименею, Гимену! Время! Можешь идти, супруг! В спальню мужа взошла жена! Молодое цветет лицо, Словно белая лилия, Словно мак огнецветный. Но, супруг (мне свидетели Боги в том), ты не менее Сам прекрасен, Венерою Не забыт: Но уходит день: Так не медли же боле! И не долго промедлил ты - Вот идешь! Да поможет вам Всеблагая Венера. Ты Взял открыто желанное И любви не скрываешь. Тот песка африканского Иль сверкающих звезд ночных Подсчитает вперед число, Кто захочет исчислить игр Ваших тысячи тысяч! Так играйте ж и вскорости Принесите детей: нельзя, Чтоб остался столь древний род Без потомства. Все тот же, пусть Возрождается вечно! Вскоре маленький пусть Торкват Потянувшись ручонками С лона матери, радостно Засмеется родителю, Ротик приоткрывая. Пусть с родителем, с Манлием, Будь схож: из незнающих Пусть любой узнает его. Пусть стыдливость и матери На лице его будет. Пусть от матери доброй честь Так же сыну достанется, Как от матери, лучшей всех, Пенелопы, обрел навек Телемах свою славу. Дверь закройте, о девушки! Будет праздновать. Добрая, Ты счастливой живи, чета, Принося постоянные Жертвы юности бодрой!

62

Юноши Юноши! Веспер взошел. Подымайтесь! Веспер с Олимпа, Жданный нами давно, наконец свой факел возносит. Стало быть, время вставать, отходить от столов изобильных. Скоро невеста придет, и славить начнут Гименея. К нам, о Гимен, Гименей! Хвала Гименею, Гимену! Девушки Юношей видите ль вы, подружки? Вставайте навстречу! Правда, вечерней звезды показался огонь из-за Эты. Значит, время пришло, - поспешно юноши встали. Смело встали, сейчас запоют: нужна им победа! К нам, о Гимен, Гименей! Хвала Гименею, Гимену! Юноши Други, победная ветвь не легко нам достанется ныне: Девушки молча стоят, задумавшись, припоминают. Припоминают не зря, достойное что-то готовят. Дивно ли, если они так в мысли свои углубились? Мы же - и слух не настроен у нас, и рассеяны мысли. Нас победят поделом: победа усердие любит. Медлить поздно, пора! Берегитесь, внимательны будьте! Девушки скоро начнут, и нам отвечать им придется! К нам, о Гимен, Гименей! Хвала Гименею, Гимену! Девушки Веспер! Жесточе тебя несется ли в небе светило? Можешь девушку ты из объятий матери вырвать, Вырвать у матери вдруг ты можешь смущенную дочку, Чистую деву отдать горящему юноше можешь. Так ли жестоко и враг ведет себя в граде плененном? К нам, о Гимен, Гименей! Хвала Гименею, Гимену! Юноши Веспер! Какая звезда возвещает нам большее счастье? Брачные светом своим ты смертных скрепляешь союзы, - Что порешили мужи, порешили родители раньше. Но сочетают союз не прежде, чем ты загоришься. В радостный час что желанней тебя даруют нам боги? К нам, о Гимен, Гименей! Хвала Гименею, Гимену! Девушки Веспер жестокий от нас одну отторгнул, подруги: Ибо с приходом твоим всечасно бодрствует стража: Юноши Ночью скрывается тать, но сам ты его обличаешь, Лишь под названьем другим с востока появишься, Веспер. Плачутся девушки пусть и притворно тебя упрекают, - В чем упрекают тебя, не жаждут ли девушки тайно? К нам, о Гимен, Гименей! Хвала Гименею, Гимену! Девушки Скромно незримый цветок за садовой взрастает оградой. Он неизвестен стадам, не бывал он плугом встревожен; Нежат его ветерки, и росы питают и солнце, Юношам многим он люб, он люб и девушкам многим. Но лишь завянет цветок, подрезанный тоненьким ногтем, Юношам он уж не люб, и девушкам боле не люб он. Девушка так же: доколь не тронута, все ее любят. Но лишь невинности цвет оскверненное тело утратит, Юношей больше она не влечет, не мила и подругам. К нам, о Гимен, Гименей! Хвала Гименею, Гимену! Юноши Если на поле пустом родится лоза одиноко, Сил не имея расти, наливать созревшие гроздья, Юное тело свое сгибая под собственным весом, Так что верхушка ее до самых корней ниспадает, Ни садовод, ни пастух о лозе не заботится дикой. Но коль случайно сплелась она с покровителем-вязом, И садовод и пастух о лозе заботиться станут. Девушка так же, храня свое девство, стареет бесплодно. Но если в брак она вступит, когда подойдет ее время, Мужу дороже она и меньше родителям в тягость. Перед супругом таким теперь не упорствуй, невеста! Ты не упорствуй пред тем, кому тебя отдал родитель, Сам твой родитель и мать - во всем их слушаться надо. Девственность вся ли твоя? В ней есть и родителей доля: Третья часть у отца, и также у матери третья, Третья лишь часть у тебя! Так против двоих не упорствуй, Коль над тобою права с приданым отдали зятю. К нам, о Гимен, Гименей! Хвала Гименею, Гимену!

63

Чрез моря промчался Аттис на бегущем быстро челне И едва фригийский берег торопливой тронул стопой, Лишь вошел он в дебрь богини, в глубь лесной святыни проник, - Он во власти темной страсти здравый разум свой потеряв, Сам свои мужские грузы напрочь острым срезал кремнем. И тотчас узрев, что тело без мужских осталось примет, И что рядом твердь земная свежей кровью окроплена, Белоснежными руками Аттис вмиг схватила тимпан, Твой тимпан, о мать Кибела, посвящений тайных глагол, И девичьим пятиперстьем в бычью кожу стала греметь, И ко спутникам взывая, так запела, вострепетав: - "Вверх неситесь, мчитесь, галлы, в лес Кибелы, в горную высь, О, владычной Диндимены разблуждавшиеся стада! Вы, что новых мест взыскуя, вдаль изгнанницами ушли, И за мной пустились следом и меня признали вождем, Хищность моря испытали и свирепость бурных пучин, Вы, что пол свой изменили, столь Венера мерзостна вам, Бегом быстрым и плутаньем взвеселите дух госпожи! Нам теперь коснеть не время, все за мной, за мною скорей - Во фригийский дом богини, под ее фригийскую сень, Где звенит кимвалов голос, где ревут тимпаны в ответ, Где игрец фригийский громко дует в загнутую дуду, Где плющем увиты станы изгибающихся менад, Где о таинствах священных вдаль гласит неистовый вой, Где вослед богине рыщет без пути блуждающий сонм! Нет иной для нас дороги. В путь скорее! Ног не жалеть!" Так едва пропела Аттис, новоявленная жена, - Обуянный отвечает хор трепещущим языком, Уж тимпан грохочет легкий, уж бряцает полый кимвал. И на верх зеленой Иды мчится хор поспешной стопой. Их в безумьи, без оглядки, задыхаясь, Аттис ведет, Ввысь и ввысь, гремя тимпаном, их ведет сквозь темную дебрь. Так без удержу телица буйно мчится прочь от ярма. За вождем, себя не помня, девы-галлы следом спешат. Но едва примчались девы в дом Кибелы, в самый тайник, Обессиленные впали без даров церериных в сон, Их окутало забвенье, взор смежила томная лень, И в разымчивой дремоте их затих неистовый пыл. Но когда златого Солнца обозрел сияющий взор Бледный воздух, крепь земную и морскую грозную хлябь, И прогнал ночные тени прозвеневший топот копыт, - Вмиг от Аттис пробужденной Сон отпрянул и убежал, И на перси Пасифея приняла его, трепеща. Из разымчивой дремоты Аттис, умиротворена, Пробудившись, все, что было, стала думой перебирать, И рассудком ясным видит, без чего осталась и где, И назад уже стремится и обратно к морю спешит. Здесь, увидя ширь морскую и обильно слезы лия, К милой родине, горюя, одиноко стала взывать: "Край родной, земля родная, ты, родительница моя, Я ль тебя постыдно бросил, как своих бросает господ Беглый раб, и к дебрям Иды свой направил горестный путь, Чтобы жить, где снег не сходит, где морозны логи зверья, Чтоб в беспамятном порыве подбегать к убежищам их? Где, в каких широтах мира я тебя представить могу? Сами очи, сами жаждут устремиться взором к тебе В краткий срок, пока от буйства мой свободен бедственный дух. Я ли, дом родной покинув, в эти дебри перебегу? Край родной, друзья, угодья, мать с отцом - мне жить ли без вас. Форум, стадий и палестра, и гимнасий - брошу ли их? Горе, горе! Вечно плакать - вот отныне участь моя. Кем я был и кем я не был? Сколько я обличий сменил! Нынче дева, был я мужем, был юнцом и мальчиком был. Был я цветом всех гимнастов и красою был я борцов. У меня в дверях толпились, стыть порог мой не успевал, По утрам цветов венками был украшен празднично дом, В час, когда с восходом солнца полагалось с ложа вставать. Мне ли быть богам служанкой? Мне ли быть Кибеле рабой? Я ли буду оскопленный жить менадой, частью себя? Мне ль в горах зеленой Иды обитать, где холод и снег? Я ли дни сгублю младые у фригийских острых вершин? Где олень лесной таится, где кочует в чаще кабан? Что же, что ж я натворила! Как ужасно ныне казнюсь!" И едва такие звуки, излетев из розовых уст, До ушей богов бессмертных донесли нежданную новь, - Тотчас львам своим Кибела отпустила путы ярма И впряженного ошую тотчас так дразнить начала: - "Прянь, свирепый, поусердствуй, чтобы он в неистовство впал, Чтобы вновь в порыве яром он вернулся в чащи мои, - Он, кто в вольности чрезмерной мнит бежать от власти моей! Бей хвостом бока и спину, плетью собственною хлещи! Пусть ужасный вновь отдастся по глухим урочищам рев. На своей могучей вые ржавой гривой страшно тряхни!" Так рекла Кибела грозно и сняла со зверя ярмо. Сам свой норов возбуждает зверь свирепый - и побежал! Влево, вправо он кустарник, мчась, ломает шалой ногой. Вот уж близок берег пенный, близок мрамор зыби морской, Лютый зверь завидел деву и схватить добычу готов, - Но уже в самозабвеньи Аттис в дикий лес унеслась, Там служить своей богине навсегда осталась она. О Кибела, о богиня, ты, кого на Диндиме чтут! Пусть мой дом обходят дальше, госпожа, раденья твои, - Возбуждай других к безумству, подстрекай на буйство других!

64

Древле корабль из сосны, на хребте Пелиона рожденной, Плыл, как преданье гласит, по водам текучим Нептуна, В край, где Фасис течет, к пределам владыки Эета, В год, когда юношей цвет, аргосской краса молодежи, Страстно похитить стремясь Золотое руно из Колхиды, Быстрой решились кормой взбороздить соленые воды, Вёсел еловых концом голубую взрывая поверхность. Им богиня сама, что твердыни блюдет на высотах Градов, корабль создала, дуновению ветра покорный, Сосны своею рукой скрепляя для гнутого днища. Килем впервые тогда прикоснулся корабль к Амфитрите. Только, взрезая волну, в открытое вышел он море, И, под веслом закрутясь, побелели, запенились воды, Из поседевших пучин показались над волнами лица: Нимфы подводные, всплыв, нежданному чуду дивились. И увидали тогда впервые смертные очи В ясном свете дневном тела Нереид обнаженных, Вплоть до упругих сосцов выступавших из пены кипящей. Тут и к Фетиде Пелей, - так молвят, - зажегся любовью, Тут и Фетида сама не презрела брака со смертным, Тут и отец всемогущий вручил Фетиду Пелею. Вам, о рожденные встарь, в блаженное время былое, Вам, герои, привет, матерей золотое потомство! 23a Племя богов! Вам дважды привет! Благосклонными будьте! Часто я в песне своей призывать вас буду, герои! Первым тебя призову, возвеличенный факелом брачным, Мощный Фессалии столп, Пелей, кому и Юпитер, Сам родитель богов, уступил любимую деву. Ты ль не возлюбленный муж прекраснейшей дщери Нерея? Ты ли не тот, кому уступила внучку Тефия И Океан, что весь круг земной морями объемлет? Время пришло, и когда желанные дни наступили, В гости Фессалия вся сошлась к палатам Пелея. Вот уже царский дворец веселой полон толпою; Гости подарки несут, сияют радостью лица; Скирос весь опустел, Темпейские брошены долы, Пусты Краннона дома, обезлюдели стены Лариссы, - Все к Фарсалу сошлись, посетили фарсальские сени. Поле не пашет никто, у быков размягчаются выи, Не прочищают лозы виноградной кривою мотыгой, Вол перестал сошником наклонным отваливать глыбы; Не убавляет и нож садовника тени древесной; Дома покинутый плуг покрывается ржавчиной темной. Царский, однако, дворец на всем протяженье роскошно Светлым блестит серебром и золотом ярко горящим. Тронов белеется кость, на столах драгоценные чаши Блещут - ликует дворец в сиянии царских сокровищ. Посередине дворца - богини брачное ложе, Все из индейских клыков, пеленою покрыто пурпурной - Тканью, ракушек морских пунцовым пропитанной соком. Вытканы были на ней деяния древних героев, Славные подвиги их она с дивным искусством являла. Вот Ариадна, одна, с пенношумного берега Дии, Неукротимый пожар не в силах сдерживать в сердце, Смотрит, как в море Тесей с кораблями поспешно уходит; Видит - не может сама тому, что видит, поверить: Что, от обманчивых снов едва пробудясь, на пустынном Бреге песчаном себя, несчастная, брошенной видит. Он же, про деву забыв, ударяет веслами волны, Бурному ветру свои обещанья вручая пустые! С трав, нанесенных волной, в печали глядит Миноида, Как изваянье, увы, как вакханка из мрамора. Смотрит, Смотрит вдаль и плывет по волнам великих сомнений. Тонкий восточный убор упал с головы золотистой, Полупрозрачная ткань не скрывает шею нагую, И уж не вяжет тесьма грудей белоснежнее млека. Что упадало с нее, с ее прекрасного тела, Все омывали у ног морские соленые волны. Но не смотрела она на убор, на влажные платья, - Дева, надеясь еще, к тебе лишь, Тесей, устремлялась Сердцем и всею душой и всею - безумная - мыслью. Ах, несчастливица! Как омрачала ей дух Эрицина Плачем, не знавшим конца, тревог в ней тернии сея, С дня того, как Тесей, на мощь свою гордо надеясь, К злобному прибыл царю и увидел гортинские кровли. Город Кекропа пред тем, подавлен чумой жесточайшей, Дал, по преданью, обет искупить Андрогея убийство И посылать Минотавру, как дань, насущную пищу: Юношей избранных цвет и лучших из дев незамужних. Но, как от бедствий таких необширный измучился город, Сам свое тело Тесей за свои дорогие Афины В жертву отдать предпочел, чтобы впредь уже не было нужды, Не хороня, хоронить на Крит увозимые жертвы. Так на легком своем корабле, при ветре попутном, Он к горделивым дворцам Миноса надменного прибыл. Тотчас на гостя глядит желанья исполненным взором Царская дочь, что жила в объятиях матери нежных, Средь благовонных пелен своей непорочной постели, - Миртам подобна она, над струями Эврота возросшим, Или же ярким цветам, под дыханьем весны запестревшим. Девушка пламенный взор оторвать не успела от гостя, Как уже чувствует: зной разливается жгучий по телу, Вглубь, до мозга костей проникает пылающий пламень. Ты, о безжалостный бог, поражающий сердце безумьем, Мальчик святой, к печалям людским примешавший блаженство! Ты, о богиня, кому Идалийские рощи подвластны! О, по каким вы бросали волнам запылавшую деву, Как заставляли ее о русом вздыхать чужеземце! Как страшилась она, как сердце ее замирало, Как от пыланья любви она золота стала бледнее В час, как Тесей, устремясь с чудовищем буйным сразиться, Шел, чтобы встретить конец или славу добыть как награду! Хоть и напрасно, богам обещая угодные жертвы, Не позволяла слетать молениям с уст молчаливых, Как необузданный вихрь, что валит дыханием мощным Дуб, чьи на Тавре крутом под ветром колышутся ветви, Или же ломит сосну шишконосную с потной корою, И упадают они, накренясь, исторгнуты с корнем, Все, что вокруг, широко своим сокрушая паденьем, - Так и Тесей распластал свирепого, наземь повергнув: Тщетно воздух пустой полубык бодает рогами! Тут со славой Тесей обратно идет невредимый, Свой неуверенный шаг направляет он ниткою тонкой, Чтобы, когда Лабиринтом пойдет, по коварным изгибам, Не заблудиться ему в недоступных для взора покоях. Но для чего, отступив далеко от замысла песни, Стану еще вспоминать, как, родителя дома покинув, Бросив объятья сестры, объятья матери бедной, Плакавшей горько о том, что дочь дорогая исчезла, Дева всему предпочла любовные ласки Тесея? Иль как корабль уносил ее к пенному берегу Дии? Или о том, как супруг с забывчивым сердцем покинул Вскоре ее, когда еще сон ей сковывал вежды? Долго она, говорят, кипела душой исступленной И глубоко из груди исторгала звенящие клики; То в печали, одна, поднималась на горы крутые, Острый взор устремив на ширь кипящего моря; То против трепетных волн бежала в соленую влагу, Мягкий подол приподняв, обнажив белоснежные ноги. Вот ее скорбная речь, последние пени несчастной, С влажных слетавшие губ, холодевшей слезой орошенных: "Ты ль, вероломный, меня разлучив с алтарями родными, Здесь, вероломный Тесей, на прибрежье покинул пустынном? Иль, обещанья забыв, священною волей бессмертных Ты пренебрег и домой возвращаешься клятвопреступным? Или ничто не могло смягчить жестоких решений? Или в душе у тебя и малости нет милосердья, Чтобы хоть жалость ко мне почувствовал ты, бессердечный? Льстивым голосом ты не такие давал мне обеты, И не такие внушал надежды мне, злополучной, - Радостный брак мне сулил, говорил мне о свадьбе желанной! Все понапрасну; мои упованья развеяли ветры! Женщина пусть ни одна не верит клятвам мужчины И не надеется пусть, чтоб муж сдержал свое слово. Если, желаньем горя, к чему-либо алчно стремятся, Клясться готовы они, обещать ничего им не страшно. Но лишь насытилось в них вожделение жадного сердца, Слов уж не помнят они, не боятся они вероломства. Боги! Не я ли тебя из вихря самого смерти Вырвала и потерять скорей не решилась ли брата, Нежели в миг роковой тебя, обманщик, покинуть! Вот за какую вину на съеденье зверям и пернатым Я отдана, и никто мой прах не покроет землею. Львица какая тебя родила под скалою пустынной? Море какое, зачав, из бурной пучины извергло? Сиртами ль ты порожден, Харибдой иль хищною Скиллой? Так-то ты мне воздаешь за спасение сладостной жизни? Если уж были тебе наши брачные узы не милы Или отца-старика ты суровых укоров боялся, Все же ты мог бы меня отвезти в вашу дальнюю землю; Радостно было бы мне служить тебе верной рабою, Белые ноги твои омывать водою прозрачной Или на ложе твое стелить пурпурные ткани. Но, обезумев, зачем я ветрам, разуменья лишенным, Жалуюсь тщетно? Они, человеческим чуждые чувствам, Кликам не внемлют моим и дать не могут ответа. Он уже в море меж тем проплыл половину дороги, А на пустынной траве и следов человека не видно. Так и в последний мой час, надо мной издеваясь жестоко, Рок не пошлет никого мои скорбные выслушать песни. О всемогущий отец, Юпитер! Когда бы от века Наших гнозийских брегов не касались Кекроповы кормы, И никогда, ополчившись в поход на свирепого зверя, На берег Крита канат вероломный моряк не закинул, Умысел злой утаив под обличием, сладким для взора, И не вкусил бы, как гость, покоя под нашею кровлей! Ах! Но куда мне идти? Для погибшей какая надежда? Вновь ли к Идейским горам устремиться? Но грозного моря Бездна простерлась, увы, без края теперь между нами. Помощи ждать от отца, которого бросила я же, Следом за юношей мчась, обагренным погибелью брата? Иль утешенье найду в любви неизменной супруга? Морем не он ли бежит, выгибая упругие весла? Кровли нет надо мной - лишь берег, лишь остров пустынный: Выхода нет мне: вокруг только волны морские бушуют, Мне невозможно бежать, мне нет надежды, всё немо, Всё безотрадно кругом и всё о смерти вещает. Пусть! Но не раньше мои потускнеют глаза перед смертью, И не скорее душа истомленное тело покинет, Чем у богов за обман испрошу правосудной я кары И хоть в последний свой час узнаю небес справедливость. Вы, что деянья людей наказуете, мстя, Эвмениды! Вы, на чьей голове извиваются лютые змеи, Гневом чей лик искажен, в беспощадном сердце кипящим, - Мчитесь, о, мчитесь сюда, внемлите словам моих жалоб! Тщетно, злосчастная, их из глубин я души исторгаю, Сил лишаясь, пылая огнем и слепа от безумья. Если я вправду скорблю и жалуюсь чистосердечно, Не потерпите, молю, чтоб рыдала я здесь понапрасну, И, как Тесей вероломно меня одинокую бросил, Так пусть, богини, себе и своим принесет он несчастье!" Только исторгла она призыв свой из груди печальной И за жестокость его в смятенье о каре взмолилась, Волю явил повелитель богов - кивнул головою, - Затрепетала земля, всколебались угрюмые воды Моря, и сонм в небесах мерцающих звезд содрогнулся. Разум Тесея меж тем окутался тьмой беспросветной: Памяти сразу лишась, он все позабыл наставленья, Те, что в прежние дни неизменно в уме его были: Добрый не поднят был знак, не узнал скорбящий родитель, Что невредимо Тесей вновь узрел Эрехфейскую пристань. Передают, что, когда от стен пречистой богини Сына Эгей отпускал, ветрам его доверяя, Вот какие, обняв, он юноше дал наставленья: "Сын мой, ты, что один мне долгой жизни желанней, Ты, возвращенный едва мне в годы старости поздней, Сын мой, кого принужден я отдать судьбе неизвестной, Ныне мой рок и твоя беззаветная доблесть отторгнут Снова тебя от отца, - а мои ослабелые очи Я не насытил еще возлюбленным образом сына. Нет, не в веселье тебя провожу, не с легкой душою; Благоприятной судьбы не дозволю нести тебе знаки. Нет, сперва из груди я жалоб немало исторгну, Прахом летучим, землей свои я посыплю седины, Темные я паруса повешу на зыбкую мачту, - Пусть всю горесть мою, пожар скорбящего сердца, Парус иберский своей чернотою расскажет унылой. Если ж пошлет тебе Та, что в святом обитает Итоне, Благоволив наш род защищать и престол Эрехфея, Чтобы кровью быка свою обагрил ты десницу, Пусть в душе у тебя и в памяти будут всечасно Живы мои наставленья везде и во всякое время: Только лишь очи твои холмы наши снова завидят, Скорбные пусть со снастей корабельных опустят полотна, Белые пусть паруса на крученых поднимут канатах, Чтобы, завидевши их, познал я великую радость, Что невредимым тебя мне день возвращает счастливый". Помнил сначала Тесей отца наставленья, теперь же Вдруг отлетели они, как тучи, гонимые ветром, С горных слетают вершин, снегами вечно покрытых. А с крепостной высоты отец устремлялся очами Вдаль, и туманили взор ему постоянные слезы. И лишь завидел вдали из полотнища темного парус, Тотчас с вершины скалы он стремительно бросился в море: Думал отец, что Тесей безжалостным роком погублен. Так, возвратившись под сень, омраченную смертью отцовской, Жестокосердый Тесей испытал не меньшее горе, Чем Миноиде он сам, забывчивый сердцем, доставил. Дева в печали меж тем, на корму уходящую глядя, Много мучительных дум питала в душе оскорбленной. Но уж с другой стороны цветущий Иакх приближался С хором сатиров, с толпой силенов, на Нисе рожденных, - Звал он тебя, Ариадна, к тебе зажженный любовью. Буйной толпою неслись в опьяненье веселом вакханки, Вверх запрокинув лицо, "эвоэ!" восклицали протяжно. Тирсы одни потрясали - листвой перевитые копья, Те, растерзавши тельца, рассевали кровавые части, Эти извивами змей опоясали тело, другие Таинства знаки несли, в плетеных скрыв их кошницах (Лишь посвященным одним возможно те таинства ведать). Вскинувши руки, меж тем другие били в тимпаны Иль заставляли бряцать кимвалы пронзительным звоном; Роги у многих в устах хрипящий гул издавали, Страх наводящий напев раздавался из варварских дудок. В изображеньях таких богатая ткань устилала Брачное ложе, его украшая узорным покровом. Тут фессалийский народ, насытясь зрелищем этим, В сторону стал отходить и богам уступать свое место. Как, дуновеньем своим спокойное море тревожа, Будит зефир поутру набегающий зыбкие волны. В час, как Аврора встает у порога бегущего солнца, Волны же, тихо сперва гонимые легким дыханьем, Движутся - нежно звучит их ропот, как хохот негромкий, - Но уже ветер сильней, и множатся больше и больше, И, в отдаленье катясь, багряным отсветом блещут, - Так покидали дворец из сеней уходящие гости И по своим разбредались домам походкой нетвердой. После ухода гостей, с вершины сойдя Пелиона, Первым прибыл Хирон, подарки принес он лесные: И полевые цветы, и те, что в краю фессалийском Произрастают средь гор, и те, что в воздухе теплом Возле реки рождены плодоносным дыханьем Фавона, - Все их принес он, смешав и нескладно связав в плетеницы. Благоуханием их услажденный дом улыбнулся. Вскоре пришел и Пеней, покинув Темпейские долы, Долы, которые лес опоясал, с гор нависая, Те, что сестер Мнемонид прославлены хором искусным. Он не без дара пришел: с собою могучие буки С корнем и лавры он нес со стволом высоким и стройным, Трепетный также платан он влек и сестру Фаэтона Испепеленного; нес кипарис, возносящийся в небо. Их, друг с другом сплетя, перед входом дворцовым расставил, Чтобы он весь зеленел, осененный свежей листвою. После него Прометей появился, умом исхищренный, - Легкие знаки еще носил он той кары недавней, Что претерпел, вися на скале, над отвесным обрывом, Там, где тело его цепями приковано было. Вот и Родитель богов с детьми и святою супругой С неба сошел, - ты один не явился, о Феб златокудрый, С единородной сестрой, живущей в нагориях Идра, Ибо, как ты, и сестра на Пелея смотрела с презреньем И не хотела почтить Фетиды свадебный факел. Боги едва возлегли на ложах своих белоснежных, Поданы были столы с обильной и разной едою! Дряхлое тело меж тем качая слабым движеньем, Парки начали петь правдиворечивые песни. Тело дрожащее их обернувшая плотно одежда, Белая, около пят полосой окружалась пурпурной; А над их алым челом белоснежные вились повязки, Ловким движеньем рук они вечный урок выполняли: Левая прялку рука держала, одетую волной, Правая нитку легко, персты изгибая, сучила, Быстро пальцем большим крутя, ее оправляла, Круглое веретено вращая с подвешенным диском; Зуб работу равнял, ненужное все обрывая, И на иссохших губах шерстяные висели обрывки, Те, что, мешая сучить, на тоненьких нитках торчали. Возле же ног их лежала, хранясь в плетеных корзинах, Тонкая, нежная шерсть, руна белоснежного волна. Шерсть чесали они и голосом звонко звучащим В песне божественной так приоткрыли грядущие судьбы, В песне, которой во лжи обличить не сможет потомство: "Ты, о Эматии столп, о муж, прославленный сыном! Ты, что великий почет приумножил доблестью вящей, Слушай, что в радостный день тебе предскажут правдиво Сестры! А вы между тем, предваряя грядущие судьбы, Вейте бегущую нить, бегите, кружась, веретена! Скоро придет для тебя несущий желанное мужу Веспер, а с ним, со счастливой звездой, придет и супруга, Та, что наполнит тебе любовью ласковой сердце, Вместе свой нежащий сон съединить готова с тобою, Нежно руками обвив твою могучую шею. Вейте бегущую нить, бегите, кружась, веретена! Дом ни один никогда любви подобной не видел, Также любовь никогда не скреплялась подобным союзом Или согласьем таким, что царит у Фетиды с Пелеем. Вейте бегущую нить, бегите, кружась, веретена! Сын родится от вас - Ахилл, не знающий страха. Враг не спину его, но храбрую грудь лишь увидит. Будет всегда победителем он на ристаниях конских, Он быстроногую лань по горячему следу обгонит. Вейте бегущую нить, бегите, кружась, веретена! С ним герой ни один на войне не посмеет сравниться, Той, где тевкрская кровь окрасит берег фригийский, И разорит Пелопа коварного третий наследник Трои высокий оплот, сломив его долгой осадой. Вейте бегущую нить, бегите, кружась, веретена! Храбрую доблесть его и светлые мужа деянья На погребенье сынов вспоминать будут матери часто, Пряди седые волос распустив над горестным прахом, Немощно, дряхлой рукой в увядшую грудь ударяя. Вейте бегущую нить, бегите, кружась, веретена! Ибо как с желтых полей собирая обильную жатву, Жнет земледелец свой хлеб под жарко пылающим солнцем, Так он троянских сынов враждебным скосит железом. Вейте бегущую нить, бегите, кружась, веретена! Будет Скамандра волна свидетелем подвигов славных, Где постепенно она в Геллеспонт изливается быстрый: Грудой порубленных тел теченье ее преградится, Воды до самых глубин согреются, смешаны с кровью. Вейте бегущую нить, бегите, кружась, веретена! Будет свидетелем та обреченная смерти добыча В час, когда круглый костер, на холме воздвигнутый, будет Тела прекрасного ждать для жертвы заколотой девы. Вейте бегущую нить, бегите, кружась, веретена! Ибо, лишь только судьба позволит усталым ахейцам Цепи Нептуна порвать, оковавшие дарданян город, Над погребальным холмом прольется кровь Поликсены. Как под двуострым мечом бессильная падает жертва, Так на колени она повергнется телом безглавым. Вейте бегущую нить, бегите, кружась, веретена! Будьте же смелы теперь, в желанной любви сочетайтесь! Пусть счастливый союз супруга свяжет с богиней, Пусть жена наконец отдастся горящему мужу! Вечно ведущие нить, бегите, кружась, веретена! Завтра кормилица, вновь на рассвете ее увидавши, Шею ее окружить вчерашнею ниткой не сможет. Вейте бегущую нить, бегите, кружась, веретена! Пусть не волнуется мать, что дочь в разладе с супругом, Ей не позволит мечтать о рожденье внучат драгоценных. Вейте бегущую нить, бегите, кружась, веретена!" Так, предсказанья свои прорицая когда-то Пелею, Пели счастливую песнь воодушевленные Парки. Ибо нередко тогда к целомудренным домам героев Боги спускались с небес и в смертном являлись собранье, - Ибо еще никогда не страдало тогда благочестье. Часто Родитель богов, восседая в сверкающем храме, В праздник, бывало, когда годовые приносятся жертвы, Сам на земле созерцал, как сотни быков умерщвлялись. Часто и Либер хмельной с высокой вершины Парнаса Вел восклицавших тиад, растрепавших небрежные кудри. Ревностно Дельфы тогда, из ограды толпой высыпая, Бога спешили встречать, и дым алтарный курился. Часто в смертельном бою, бывало, участвовал Маворс, Или Тритона-ручья богиня, иль Дева Рамнунта. Вооруженных бойцов возбуждали бессмертные боги. Ныне ж, когда вся земля преступным набухла бесчестьем И справедливость людьми отвергнута ради корысти, Братья руки свои обагряют братскою кровью, И перестал уже сын скорбеть о родительской смерти, Ныне, когда и отец кончины первенца жаждет, Чтобы, свободный, он мог овладеть цветущей невесткой, Иль нечестивая мать, неведеньем пользуясь сына, Уж не боится святых опозорить бесстыдно Пенатов, Все, что преступно и нет, в злосчастном спутав безумье, - Мы отвратили от нас помышленья богов справедливых; Боги оказывать честь не хотят уже сборищам нашим, И не являются нам в сиянии света дневного.

65

Правда, что горе мое и тоска постоянная, Ортал, Мой отвлекают досуг от многомудрых сестер, И что не может душа разрешиться благими плодами Доброжелательных Муз, бурей носима сама, - Срок столь малый прошел с тех пор, как в пучине забвенья Бледную брата стопу Леты омыла волна. В дальней троянской земле на плоском прибрежье Ретея Брат мой лежит недвижим, отнят у взоров моих. Если к тебе обращусь, твоих не услышу рассказов, Брат мой, кого я сильней собственной жизни любил, Видеть не буду тебя, но любить по-прежнему буду, Песни печальные петь стану о смерти твоей. Как их в тенистой листве горевавшая Давлия пела, О беспощадной судьбе Итиса громко стеня. Все же и в горе тебе я, Ортал, стихи посылаю, - Их перевел для тебя, а сочинил Баттиад, - Так не подумай, чтоб мог я доверить гульливому ветру Просьбы твои, чтобы мог выронить их из души, Как выпадает порой из пазухи девушки скромной Яблоко, дар потайной милого сердцу дружка, Спрятанный скорой рукой в волнистые складки одежды И позабытый, - меж тем к ней уже мать подошла, Катится яблоко вниз, а девушка молча поникла, И на смущенном лице медлит румянец стыда.

66

Тот, кто все рассмотрел огни необъятного мира, Кто восхождение звезд и нисхожденье постиг, Понял, как пламенный блеск затмевается быстрого солнца, Как в им назначенный срок звезды уходят с небес, Как с небесных путей к высоким скалам Латмийским Нежным призывом любовь Тривию сводит тайком, - Тот же Конон и меня увидал, косу Береники, Между небесных огней яркий пролившую свет, Ту, которую всем посвящала бессмертным царица, Стройные руки свои к небу с молитвой воздев, Тою порою, как царь, осчастливленный браком недавним, В край ассирийский пошел, опустошеньем грозя, Сладостный след сохраняя еще состязанья ночного, Битвы, добывшей ему девственных прелестей дань. Разве любовь не мила жене новобрачной? И разве, В брачный вступая чертог, плача у ложа утех, Дева не лживой слезой омрачает родителей радость? Нет, я богами клянусь, - стоны неискренни дев. В том убедили меня стенанья и пени царицы В час, как на гибельный бой шел ее муж молодой. Разве ты слезы лила не о том, что покинуто ложе, Но лишь о том, что с тобой милый твой брат разлучен? О, как до мозга костей тебя пронзила тревога, Бурным волненьем своим всю твою душу объяв! Чувства утратив, ума ты едва не лишилась, а прежде, Знаю, с детства еще духом была ты тверда. Подвиг забыла ли ты, который смутит и храбрейших, Коим и мужа и трон завоевала себе? Сколько печальных речей при проводах ты говорила! Боги! Печальной рукой сколько ты вытерла слез! Кто из бессмертных тебя изменил? Иль с телом желанным В долгой разлуке бывать любящим так тяжело? Кровь проливая быков, чтобы муж твой любимый вернулся, Ты в этот час и меня всем посвящала богам, - Лишь бы вернуться ему! А он в то время с Египтом В непродолжительный срок Азию пленную слил. Сбылись желанья твои - и вот, в исполненье обетов, Приобщена я как дар к сонму небесных светил. Я против воли - клянусь тобой и твоей головою! - О, против воли твое я покидала чело. Ждет того должная мзда, кто подобную клятву нарушит! Правда, - но кто ж устоит против железа, увы? Сломлен был силой его из холмов высочайший, какие Видит в полете своем Фии блистающий сын, В те времена, как, открыв себе новое море, мидяне Через прорытый Афон двинули варварский флот. Как устоять волосам, когда все сокрушает железо? Боги! Пусть пропадет племя халибов навек, С ним же и тот, кто начал искать рудоносные жилы В недрах земли и огнем твердость железа смягчать! Отделены от меня, о судьбе моей плакали сестры, - Но в этот миг, бороздя воздух шумящим крылом, Единородец слетел эфиопа Мемнона - локридской Конь Арсинои, меня в небо неся на себе. Там он меня поместил на невинное лоно Венеры, Через эфирную тьму вместе со мной пролетев. Так Зефирита сама - гречанка, чей дом на прибрежье Знойном Канопа, - туда древле послала слугу, Чтобы сиял не один средь небесных огней многоцветных У Ариадны с чела снятый венец золотой, Но чтобы также и мы, божеству посвященные пряди С русой твоей головы, в небе горели меж звезд. Влажной была я от слез, в обитель бессмертных вселяясь, В час, как богиня меня новой явила звездой. Ныне свирепого Льва я сияньем касаюсь и Девы; И - Ликаонова дочь - рядом Каллисто со мной. К западу я устремляюсь, к волнам Океана, и следом, Долгий в закате своем, сходит за мною Боот. И хоть меня по ночам стопы попирают бессмертных, Вновь я Тефии седой возвращена поутру. То, что скажу, ты без гнева прими, о Рамнунтская Дева, Истину скрыть никакой страх не заставит меня, - Пусть на меня, возмутясь, обрушат проклятия звезды, - Что затаила в душе, все я открою сейчас: Здесь я не так веселюсь, как скорблю, что пришлось разлучиться, Да, разлучиться навек мне с головой госпожи. Где я была лишена умащений в девичестве скромном, После же свадьбы впила тысячу сразу мастей. Вы, кого сочетать долженствует свадебный факел! Прежде чем скинуть покров, нежную грудь обнажить, Юное тело отдать супруга любовным объятьям, Мне из ониксовых чаш праздничный лейте елей, Радостно лейте, блюдя целомудренно брачное ложе. Но если будет жена любодеянья творить, Пусть бесплодная пыль вопьет ее дар злополучный, - От недостойной жены жертвы принять не хочу. Так, новобрачные, - пусть и под вашею кровлей всечасно Вместе с согласьем любовь долгие годы живет. Ты же, царица, когда, на небесные глядя созвездья, Будешь Венере дары в праздничный день приносить, Также и мне удели сирийских часть благовоний, Не откажи и меня жертвой богатой почтить. Если бы звездам упасть! Вновь быть бы мне царской косою - Хоть бы горел Водолей там, где горит Орион!

67

(Поэт) Нежному мужу мила, мила и родителю тоже (Пусть Юпитер тебе много добра ниспошлет!), Здравствуй, дверь! Говорят, усердно служила ты Бальбу В годы, когда еще дом принадлежал старику. Но, уверяют, потом, когда уж хозяин загнулся, Не без проклятия ты стала служить молодым. Не обессудь, расскажи, почему же ты столь изменилась. Что перестала блюсти верность былую свою! (Дверь) Нет (уж, пусть извинит Цецилий, мой новый хозяин), Это вина не моя, как ни судили б о том, Нет, не скажет никто, что в чем-либо я погрешила. Видно, такой уж народ: все нападают на дверь! Ежели кто-либо где неладное что-то приметит, Сразу набросится: "Дверь, в этом виновница - ты!" (Поэт) В двух словах обо всем не расскажешь, чтоб было понятно; Ты постарайся, чтоб нам слушать и видеть зараз! (Дверь) Что ж я могу? Ведь никто ни спросить, ни узнать не желает. (Поэт) Я, вот, желаю. Мне все, не усумнясь, расскажи. (Дверь) Прежде всего: что хозяйку в наш дом ввели непорочной - Ложь. Не беда, что ее щупал былой ее муж - Тот, у которого кляп свисал, как увядшая свекла, Но говорят, что сыну отец осквернял его ложе, Тем опозорив совсем их незадачливый дом: То ли слепая любовь пылала в душе нечестивой, Или же был его сын сроду бесплоден и хил, - И приходилось искать человека с упругою жилой, Кто бы сумел у нее пояс девичества снять. (Поэт) Вот настоящий отец, который возвышенно любит, И не смутился отлить в лоно сыновней любви! (Дверь) Есть и другие дела, притязает на знанье которых Бриксия, что у пяты Кикновой башни лежит. Там, где спокойно струит свои воды желтая Мелла, Бриксия, добрая мать милой Вероны моей. Может она рассказать, как Постумий, а также Корнелий Оба блудили не раз с новой хозяйкой моей. Кто-нибудь может спросить: - "Но как ты об этом узнала, Дверь? Ведь хозяйский порог ты покидать не вольна, К людям не можешь сойти, к столбу ты привинчена крепко, - Дело одно у тебя: дом запирать - отпирать!" Слышала я, и не раз, как хозяйка, бывало, служанкам Много болтала сама о похожденьях своих, Упоминала о тех, кого я сейчас называла, (Будто бы нет у дверей ни языка, ни ушей!), Упоминала еще одного, чье имя, однако, Не назову, чтобы он рыжих не вскинул бровей. Ростом он очень высок; в делах о брюхатости ложной И подставных животах был он замешан не раз.

68

Ради того, удручен судьбы жестоким ударом, Ты мне послание шлешь с явными знаками слез, Чтобы тебя подхватил я у пенной пучины крушенья, К жизни тебя возвратил, вырвал у смерти самой, - Ибо тебе не дает святая Венера на ложе, Прежнем приюте любви, нежиться в сладостном сне, Не услаждают тебя песнопеньями древних поэтов Музы, и бодр по ночам твой растревоженный ум. Радостно мне, что своим меня называешь ты другом, Просишь вновь у меня Муз и Венеры даров. Но, чтоб о бедах моих ты не был в неведеньи, Аллий, И не подумал, что я гостеприимство забыл, Знай, как ныне я сам судьбы затопляем волнами, И у несчастного впредь счастья даров не проси! В годы, когда получил я белую тогу впервые, Был я в расцвете своем предан весельям весны. Вдоволь знавал я забав, была не чужда мне богиня, Та, что умеет беде сладости горькой придать. Но отвратила меня от привычных занятий кончина Брата. О горе! Навек отнят ты, брат, у меня. Брат мой, смертью своей ты все мое счастье разрушил, Вместе с тобою, о брат, весь наш и дом погребен. Вместе с тобой заодно погибли все радости наши, Все, что, живя среди нас, нежным ты чувством питал. После кончины его изгнал я из мыслей всецело Эти усердья свои, прежнюю радость души. Если ж коришь ты меня, что якобы стыдно Катуллу Медлить в Вероне, пока здесь из столичных любой Греет свои телеса в его опустелой постели, - Это уж, Аллий, не стыд, это, скорее, беда. Значит меня ты простишь; дары, о которых ты просишь, Скорбь у меня отняла: не подарить, чего нет. Кроме того, у меня и книг здесь мало с собою, - Я ведь в Риме живу, там настоящий мой дом, Там постоянный очаг, там вся моя жизнь протекает; Из упаковок своих взял я с собой лишь одну: Ежели все это так, не хочу, чтобы ты заподозрил Умысел некий во мне или души кривизну. Не по небрежности я не ответил на две твои просьбы: Все я послал бы и сам, если б имел, что послать. Я умолчать не могу, богини, в чем именно Аллий Мне помогал и, притом, в скольких делах помогал, Пусть же времени бег и недолгая память столетий. Дел дружелюбных его ночью слепой не затмят. Вам я скажу, а от вас пусть тысячи тысяч узнают, Пусть и мой ветхий листок впредь говорит за меня; ::. Пусть и посмертно о нем слава растет и растет; Пусть рукодельник паук, расстилающий поверху ткани, Аллия имя своим не заплетет ремеслом. Как я измучен бывал Аматусии двойственной счастьем, Знаете вы, и какой был я бедой сокрушен. Был я тогда распален подобно скале тринакрийской, Иль как Малийский поток с Эты в краю Фермопил. Полные грусти глаза помрачались от вечного плача, По исхудалым щекам ливень печали струя, Словно прозрачный ручей, который на горной вершине Где-то начало берет между замшелых камней И устремляется вниз, по крутому откосу долины, Через дорогу, где люд движется взад и вперед, И утомленных, в поту, прохладой бодрит пешеходов В час, когда тягостный зной трещины множит в полях; Тут-то, как для пловцов, кружащихся в черной пучине, Благоприятный встает ветер, дыша в паруса, Слезной молитве в ответ, Поллуксу и Кастору спетой, - Аллий бывал для меня, - верный помощник в беде. Поприще он широко мне открыл, недоступное прежде, Он предоставил мне дом и даровал госпожу, Чтобы мы вольно могли там общей любви предаваться, Здесь богиня моя в светлой своей красоте Нежной ногою, блестя сандалией с гладкой подошвой, Через лощеный порог переступила, входя. Лаодамия вошла не так же ли к Протесилаю, Пламенно мужа любя, в им недостроенный дом В час, как священная кровь по уставу заколотой жертвы Не призвала еще в дом благоволенья богов? О, пускай никогда не даст Рамнусийская дева Мне домогаться того, что неугодно богам! Как голодавший алтарь томился о жертвенной крови, Лаодамии пришлось, мужа утратив, узнать: Оторвалась поневоле она от шеи супруга Раньше, чем зиму зима в ходе обычном сменив, Так утолила любовь несытую страстной подруги, Чтобы сумела она в прерванном браке прожить. Парки знали о том, что муж ее вскоре погибнет, Если как воин пойдет вражеский брать Илион В оное время, когда совершилось хищенье Елены И призывала к себе Троя аргивских мужей - Троя, общий погост и Азии всей и Европы, Троя, горестный прах стольких отважных бойцов, Ныне не ты ль моему уготовила брату погибель Жалкую? Горе же мне: отнят мой брат у меня! Брат мой несчастный, увы, отрадного света лишенный, Вместе с тобою, о брат, весь наш и дом погребен, Вместе с тобою, увы, мои все отрады погибли, Все, что питал ты, живя, нежной любовью своей. Ныне лежишь далеко, и рядом чужие могилы, Где ни один близ тебя сродника прах не зарыт. Троя зловещая там, проклятая Троя постыдно Держит останки твои где-то у края земли - Там, куда, говорят, поспешала всей Греции младость, И покидала свои в отчих домах очаги, Чтобы Парису не дать с похищенной им любодейкой Мирное счастье вкушать в брачном покое своем! Вот злополучьем каким, прекрасная Лаодамия, Отнят был муж у тебя, жизни милей и души, Вот с какой высоты кипение страсти любовной В бездну низвергло тебя: так, по преданью отцов, Там, где Килленский Феней, зияют расселиной недра И осушают, осев, жирную почву болот, Пропасть же ту, говорят, неподлинный амфитрионов Выкопал сын, перерыв тайные глуби горы Древле, когда по веленью того, кто много был хуже, Меткими стрелами он чудищ стимфальских разил, Чтобы в ворота небес и новые боги вступили И чтоб недолго уже девою Геба была. Все же любви твоей глубь была этой пропасти глубже, И научила тебя иго носить, покорясь. Даже единая дочь у согбенного годами старца Так не лелеет сынка, поздно узревшего свет, Что наконец-то предстал, родового богатства наследник, И в завещание был дедом своим занесен. И уповавшей родни нечестивую радость рассеял, От благородных седин коршуна прочь отогнав. С белым своим голубком никогда никакая голубка Так не любилась, его клювиком острым своим Не уставая щипать и его поцелуи срывая Алчные, только одним женщинам вольным подстать. Ты же из женщин одна победила неистовство страсти, Лишь с белокурым своим мужем сойдясь навсегда. Не уступала ты ей ни в чем, иль разве в немногом, - Свет мой! - когда, приспешив, пала в объятья мои. А между тем Купидон, вокруг виясь и порхая, Реял и ярко сиял в тунике желтой своей. Если ж подруге моей одного не хватало Катулла, - Скромной прощу госпоже ряд ее редких измен, Чтоб по примеру глупцов не стать уже слишком несносным: Часто Юнона сама, первая между богов, Свой полыхающий гнев на провинности мужа смиряла, Новую весть услыхав о Сластолюбце своем. Впрочем людям ни в чем с богами равняться не должно: Брось отца-старика неблагодарную роль! Ведь не отцовской рукой была введена она в дом мой, Где ассирийских духов брачный стоял аромат. Маленький дар принесла она дивною ночью, украдкой С лона супруга решась тайно похитить его. Я же доволен и тем, что мне одному даровала День обозначить она камнем белее других. Вот я подарок в стихах, как мог, сочинил тебе, Аллий. Это ответ мой на все, чем ты способствовал мне, С тем, чтобы имя твое не знало ржавчины едкой Нынче и завтра, и впредь, долго и долго еще. Боги, прибавьте даров в изобильи, какими Фемида Вознаграждала в былом благочестивых мужей! Счастья же вам - и тебе, и той, кем жив ты, и дому, Где мы тогда с госпожой знали утехи любви. Будь же счастлив и тот, мне давший пристанище первым, Тот, которому всем был я обязан добром. Прежде же прочего ты, что меня самого мне дороже, Свет мой, чья сладкая жизнь сладость и жизни моей!

69

Не удивляйся тому, что женщины нет ни единой, Руф, согласной к тебе нежным прижаться бедром, Хоть порази ты ее подарком роскошного платья Или чистейшей воды пообещай ей алмаз. Портит все дело слушок, что в твоих волосатых подмышках, В самой их глубине, страшный таится козел. Вот и боятся его. Что ж странного? Он преопасный Зверь. Неужели же с ним будет красотка лежать? Значит, или скорей устрани вонючую пакость, Иль не дивись, что бегут женщины прочь от тебя.

70

Милая мне говорит, что меня предпочтет перед всяким, Если бы даже ее стал и Юпитер молить. Так, но что говорит влюбленному страстно подруга, Нужно на ветре писать или на быстрой волне.

71

Если кому-нибудь влез козел под мышки зловонный (И по заслугам!), кого злая подагра свела, - Этот соперник, твою у тебя отбивающий девку, Чудным образом слил две воедино беды. Только свершат они блуд, жестоко наказаны оба: Вонью он душит ее, сам - от подагры чуть жив.

72

Ты говорила не раз, что любишь только Катулла, Лесбия, - не предпочтешь даже Юпитера мне, И полюбил я тебя не так, как обычно подружек, Но как родитель - сынов или дочерних мужей. Ныне тебя я узнал и ежели жарче пылаю, Много ты кажешься мне хуже и ниже теперь. Спросишь: как? почему? При таком вероломстве любовник Может сильнее любить, но уж не так уважать,

73

Расположенья к себе заслужить ни в ком не надейся, Ни от кого никогда верности прочной не жди. Не благодарен никто. Другому оказывать благо - Проку в том нет, наживешь только унынье и гнет. Так, ненавидит меня и яростней всех и жесточе Тот, у кого я досель другом единственным слыл.

74

Геллий слушал не раз, как дядя бранил постоянно Тех, кто играет в любовь или болтает о ней. Чтобы того ж избежать, он смело супружницу дяди Взял в обработку, и тот стал Гарпократом самим. Малый достиг своего: теперь он может и дядю В дело пустить самого - тот и на это смолчит.

75

Вот до чего довела ты, Лесбия, душу Катулла, Как я себя погубил преданной службой своей! Впредь не смогу я тебя уважать, будь ты безупречна, И не могу разлюбить, что бы ни делала ты.

76

Если о добрых делах вспоминать человеку отрадно В том убежденьи, что жизнь он благочестно провел, Верности не нарушал священной, в любом договоре Всуе к богам не взывал ради обмана людей, - То ожидают тебя на долгие годы от этой Неблагодарной любви много веселий, Катулл. Все, что сказать человек хорошего может другому Или же сделать ему, сделал и высказал я. Сгинуло все, что душе недостойной доверено было, - Так для чего же еще крестные муки терпеть? Что не окрепнешь душой, себе не найдешь ты исхода, Гневом гонимый богов не перестанешь страдать? Долгую трудно любовь покончить внезапным разрывом, Трудно, поистине, - все ж превозмоги и решись. В этом спасенье твое, лишь в этом добейся победы, Все соверши до конца, станет, не станет ли сил. Боги! О, если в вас есть состраданье, и вы подавали Помощь последнюю нам даже и в смерти самой, - Киньте взор на меня, несчастливца! и ежели чисто Прожил я жизнь, из меня вырвите злую чуму! Оцепененьем она проникает мне в жилы глубоко, Лучшие радости прочь гонит из груди моей, - Я уж о том не молю, чтоб меня она вновь полюбила, Или чтоб скромной была, что уж немыслимо ей, Лишь исцелиться бы мне, лишь бы черную хворь мою сбросить, Боги, о том лишь молю - за благочестье мое.

77

Руф, кого я считал бескорыстным и преданным другом (Так ли? Доверье мое дорого мне обошлось!), - Ловко ко мне ты подполз и нутро мне пламенем выжег. Как у несчастного смог все ты похитить добро? Все же похитил, увы, ты, всей моей жизни отрава, Жестокосердный, увы, ты, нашей дружбы чума!

78

С Галлом два брата живут. Один женат на красотке, А у другого подрос премиловидный сынок. Галл со всеми хорош, - он и этих двоих поощряет - Пусть, мол, с красавцем юнцом тетка красотка поспит. Галл, однако же, глуп: давно и женатый и дядя, Учит племянника сам дяде рога наставлять.

79

Лесбий красавец, нет слов! И Лесбию он привлекает Больше, чем ты, о Катулл, даже со всею родней. Пусть он, однако, продаст, красавец, Катулла с роднею, Если найдет хоть троих поцеловать его в рот.

80

Геллий, скажи, почему твои губы, подобные розам, Кажутся нынче белей зимних чистейших снегов, Если взглянуть на тебя, когда утром ты из дому выйдешь Или в восьмом часу после полдневного сна? Не приложу и ума, что сказать. Но, может быть, правду Шепчет молва, что Да, конечно! О том вопиют изнуренные чресла Виктора, и от того след у тебя на губах.

81

Как же ты мог не найти, Ювенций, в целом народе Мужа достойной красы, с кем бы ты сблизиться мог? А полюбился тебе приезжий из сонной Пизавры, Мраморных статуй бледней с раззолоченой главой! Сердце ты отдал ему, его предпочесть ты дерзаешь Мне? Берегись же, пойми, что преступленье творишь!

82

Если желаешь ты быть драгоценнее глаз для Катулла, Квинтий, или того, что драгоценней и глаз, Но отнимай у него, что глаз ему драгоценней, Ежели есть что-нибудь, что драгоценнее глаз.

83

Лесбия часто меня в присутствии мужа порочит, А для него, дурака, радость немалая в том. Не понимает осел: молчала бы, если б забыла, - Значит, в здравом уме. Если ж бранит и клянет, - Стало быть, помнит, притом - и это гораздо важнее - Раздражена, - потому так и горит, и кипит.

84

"Хоммода" стал говорить вместо общего "коммода" Аррий, Вместо "инсидиас" - "хинсидиас" говорит. Воображает, что он образчик тончайшего вкуса, Если, хотя бы с трудом, "хинсидиас" произнес. Мать, вероятно, его и вольноотпущенник дядя Так говорят, а до них - матери мать и отец. В Сирию послан он был, - и тогда отдохнули все уши, Стали все те же слова чисто звучать и легко. Мы перестали дрожать, что привьются такие словечки, - Но неожиданно весть страшная к нам донеслась: Только лишь Аррий успел переплыть Ионийское море, - Как Хионийским уже стали его называть.

85

Ненависть - и любовь. Как можно их чувствовать вместе? Как - не знаю, а сам крестную муку терплю.

86

Квинтии славят красу. По мне же она белоснежна, И высока, и пряма - всем хороша по частям, Только не в целом. Она не пленит обаяньем Венеры, В пышных ее телесах соли ни малости нет. Лесбия - вот красота: она вся в целом прекрасна, Лесбия всю и у всех переняла красоту.

87

Женщина так ни одна не может назваться любимой, Как ты любима была искренно, Лесбия, мной. Верности столько досель ни в одном не бывало союзе, Сколько в нашей любви было с моей стороны.

88

Что же он, Геллий, творит? - известно, что мать и сестрица Зуд облегчают ему ночью, рубахи спустив. Разве же ты не слыхал, что тот, кто препятствует дяде Мужем доподлинно быть, занят преступной игрой? И преступленья не смыть, о Геллий, ни крайней Тефии, Ни Океану не смыть, легких родителю нимф. Если бы даже, свершить не успев преступлений тягчайших, Голову низко нагнув, стал он казнить сам себя.

89

Худ стал Геллий. А что? Живет при матери доброй, Да и здоровой вполне, и с миловидной сестрой, Сколько в родне у него прелестных девушек разных, Кстати и дядя добряк - как же ему не худеть? Пусть он не трогал того, что ему не положено трогать, Ясно и так, что ему не исхудать мудрено.

90

Да народится же маг от неслыханной связи любовной Геллия с матерью; пусть персов изучит волшбу! Матери с сыном родным породить полагается мага, Ежели только не лжет их нечестивый закон. Пусть же будут богам его заклинанья угодны В час, когда жертвенный тук в пламени таять начнет.

91

Геллий, не потому тебе доверял я всецело В этой несчастной моей и безнадежной любви, Не потому, что тебя я считал человеком надежным И неспособным ко мне гнусные чувства питать, - Нет: потому что тебе не матушка и не сестрица Та, к которой меня злая снедала любовь. И не настолько с тобой, я думал, мы были друзьями, Чтобы за это одно мог ты мне яму копать. Ты по-иному судил. Тебя привлекает любое Дело, если ты в нем чуешь преступный душок.

92

Лесбия дурно всегда, но твердит обо мне постоянно. Нет, пропади я совсем, если не любит меня. Признаки те же у нас: постоянно ее проклинаю, Но пропади я совсем, если ее не люблю.

93

Меньше всего я стремлюсь тебе быть по сердцу, Цезарь: Что мне, белый ли ты, черный ли ты человек?

94

Хрен пустился блудить. Пустился блудить? что ж такого? Как говорят у людей: овощу нужен горшок.

95

"Смирну", поэму свою, наконец мой выпустил Цинна, Девять посевов и жатв он протрудился над ней, Триста тысяч стихов успел в то же время Гортензий: ::: "Смирну" везде разошлют, до вод глубоких Сатраха Свиток ее развивать будут седые века. А в Падуанском краю Анналы Волузия сгинут И на рубахи пойдут тамошним карпам речным. Будь же в сердце моем необъемистый подвиг поэта, - Чернь же радует пусть дутый болтун Антимах.

96

Если к могилам немым долетев, от нашего горя Может повеять на них миром и радостью, Кальв, Страстно желаем ли мы возврата любви не забытой Или же плачем о днях дружбы, когда-то живой, - Верно Квинтилия так не горюет о ранней кончине, Сколь веселится, твою верную видя любовь.

97

Нет, я сказать не смогу, что хуже (простите мне, боги!) Пахнет - Эмилиев рот или Эмилиев зад. Рот ли грязней у него, или зад у него неопрятней, Чище все-таки рта и приспособленней зад. Главное: он без зубов. А зубы Эмилия - с локоть, Кажет он десны - точь-в-точь старый дорожный сундук, А между ними провал - как отверстие потной мулицы, Ставшей пузырь облегчить в жаркий полуденный час. Многих он женщин имел, из себя он корчит красавца, - А не послать ли осла в мельне вертеть жернова? Что же о тех я скажу, кто его обнимать не стыдится? Больше им было б к лицу гузно лизать палача!

98

Лучше подходит тебе, чем кому-либо, пакостный Вектий, То, что народ говорит про болтунов и шутов: Славно таким языком, лишь только представится случай, Задницы можешь лизать и сапоги мужичья. Ежели нас погубить всех сразу желаешь ты, Вектий, Рот лишь открой - и уже сделал ты дело свое.

99

Я у тебя за игрой похитил, мой нежный Ювенций, Сладостный с губ поцелуй - сладостней пищи богов. Не безнаказан был вор. О, помню, более часа Думалось мне, что повис я в высоте на кресте. Стал я прощенья просить, но не мог никакими мольбами Хоть бы на йоту смягчить твой расходившийся гнев. Лишь сотворил я беду, ты тотчас следы поцелуя Истово начал с лица всей пятерней обтирать. Словно затем, чтоб моей на лице не осталось заразы, Будто пристала к нему уличной суки слюна! Кроме того, не скупясь, предавал ты меня, несчастливца, Гневу Амура, меня всячески ты распинал. Так что тот поцелуй мимолетный, амбросии слаще, Стал мне казаться теперь горше полыни самой. Если проступок любви караешь ты столь беспощадно, То я могу обойтись без поцелуев твоих.

100

Целию мил Авфилен, а Квинтий пленен Авфиленой, - Сходят с ума от любви, юных веронцев краса, Этот сестру полюбил, тот брата, - как говорится: Вот он, сладостный всем, истинно братский союз. Счастья кому ж пожелать? Мой Целий, тебе, несомненно, - Редкую дружбу свою ты доказал мне, когда Неудержимая страсть у меня все нутро прожигала, Будь же, мой Целий, счастлив, знай лишь победы в любви.

101

Брат, через много племен, через много морей переехав, Прибыл я скорбный свершить поминовенья обряд, Этим последним тебя одарить приношением смерти И безответно, увы, к праху немому воззвать, Раз уж тебя самого судьба похитила злая, - Бедный, коль на беду отнят ты был у меня! Ныне же, как нам отцов завещан древний обычай, Скорбный обряд совершу, - вот на могилу дары; Пали росою на них изобильные братнины слезы. Их ты прими - и навек, брат мой, привет и прости!

102

Ежели есть человек, хранить умеющий тайны Друга, которого он честную душу познал, Я, мой Корнелий, таков, святому закону причастен, - Можешь отныне меня ты Гарпократом считать.

103

Лучше отдай мне, Силон, мои десять тысяч сестерций И сколько хочешь потом будь и заносчив и груб, Если же любишь деньгу, тогда перестань, умоляю, Сводником быть и притом груб и заносчив не будь.

104

Значит, веришь и ты, что я мог оскорбленьем унизить Ту, что мне жизни милей и драгоценнее глаз? Нет, - а если бы мог, не пылал бы столь гибельной страстью. Ты же, совсем как Таппон, призракам верить готов.

105

Тщетно пытается хрен на Пимплейскую гору взобраться; Вилами тотчас его музы оттуда спихнут.

106

Каждый, кто с крикуном красивого мальчика видит, Скажет: как жаждет юнец, чтобы купили его!

107

Если что-либо иметь мы жаждем и вдруг обретаем Сверх ожиданья, стократ это отрадней душе. Так же отрадно и мне, поистине злата дороже, Что возвращаешься ты, Лесбия, к жадному мне. К жадному ты возвращаешься вновь, и сверх ожиданья; Ты ли приходишь, сама! Ярко отмеченный день! Кто же сейчас счастливей меня из живущих на свете? Что-либо можно ль назвать жизни желанней моей?

108

Если народ, о Коминий, твою седовласую старость С пятнами мерзостных дел казнью пресечь порешит, - Прежде всего твой язык, враждебный достойнейшим людям, Вырвут и тут же швырнут коршуну в жадную пасть. Вынут глаза - пожрет их глоткою черною ворон, Потрох псы поедят, всё, что останется, - волк.

109

Ты безмятежную мне, моя жизнь, любовь предлагаешь - Чтобы взаимной она и бесконечной была. Боги, сделайте так, чтоб могла обещать она правду, Чтоб говорила со мною искренно и от души, Чтобы могли провести мы один навсегда неизменный Через всю нашу жизнь дружбы святой договор.

110

Мы, Авфилена, всегда хороших подруг восхваляем, - Уговорившись, они плату законно берут. Ты же, сперва обещав, ничего не дала мне, ты - недруг! Взять и оставить ни с чем - это уж злостный обман. Честная выполнит долг, стыдливая не обещает, Но, Авфилена, вперед деньги у всех забирать И оставлять ни при чем подобает развратнице жадной, Что беззастенчиво всем тело свое продает.

111

Да, Авфилена, всю жизнь одним быть мужем довольной - Это похвально для жен, даже похвальней всего. Но отдаваться подряд кому-либо все-таки лучше, Чем потихоньку себе братьев от дяди рожать.

112

Нос, ты очень велик. Однако спускаться на площадь Не с кем тебе. Почему? Всем подставляешь ты зад.

113

В пору, мой Цинна, когда Помпей стал консулом, двое Спали с Мециллой. Теперь консулом стал он опять. Двое остались при ней, но выросла тысяча рядом С каждым из них. Семена мечет обильно разврат.

114

Хрен богатеем слывет: у него близ Фирма именье. Как не прослыть, коли в нем всякого столько добра. Пашни, луга и поля, и птицы, и рыбы и звери, Только все не в прок; выше дохода расход. Пусть же слывет богачом, но лишь бы всего не хватало; Будем именье хвалить, лишь бы он сам захирел.

115

Много у Хрена земель: под покосами югеров тридцать Сорок под пашню полей; прочее - море воды. Как же ему не вступить в состязанье с богатствами Креза, Если в именье одном столько добра у него? Нивы, луга, леса преогромные, пади, болота, К гиперборейцам самим, до Океана дошли! Да, это все велико, но сам он и этого больше - Не человек, а большой, всем угрожающий Хрен.

116

Долго я формы искал, как ищет охотник, прилежно, Чтоб Баттиада стихи мог я тебе поднести, С тем, чтобы мягче ты стал и свои ядовитые стрелы Впредь перестал бы метать, в голову целясь мою. Вижу теперь, что мои пропадают напрасно усилья, Геллий, и ты ни во что просьбы не ставишь мои. Знай, от любых твоих стрел я укроюсь полою накидки, Ты же от каждой моей будешь мученье терпеть.

ПРИМЕЧАНИЯ

1.

Посвятительное стихотворение к прижизненному сборнику стихов ("книжечке" небольшого объема); при составлении посмертного собрания было поставлено во главе его (ср. ниже, № 14b). Одно из самых популярных в древности стихотворений Катулла; размер его (фалекий) стал нередок в посвятительных стихах (Марциал, кн. I, III, V, VI, XI; Авсоний, XXIII - "…Так веронский писал поэт когда-то…"). Корнелий Непот, приблизительно одних лет с Катуллом, родом тоже из Предальпийской Галлии, был историком и стихотворцем-любителем; его "Летопись" в трех книгах, которую здесь имеет в виду Катулл, представляла собой синхронистическую роспись событий римской и мировой истории с мифологических времен до последних лет - при сбивчивости античной хронологии это действительно требовало учености и усердия. До нас дошло лишь извлечение из другого его труда, "О знаменитых людях": здесь мимоходом упоминается и Катулл как лучший (наряду с Лукрецием) поэт своего времени ("Аттик", 12).

Ст. 1. Для кого… - Начальный вопрос - подражание зачину пролога Мелеагра Гадарского к его греческой антологии "Венок", вышедшей лет за 40 до книги Катулла ("Палатинская антология", IV, 1).

Ст. 2. Пемзой жесткою… - Античная книжка имела вид папирусного свитка шириною в нашу тетрадь, обернутого вокруг палочки, за которую держал его читатель; верхний и нижний обрезы свитка (особенно в дорогих подносных экземплярах) выглаживались пемзой и иногда окрашивались.

Ст. 5. …в то время… - т. е. когда Катулл был еще начинающим поэтом, а Непот уже известным ученым - ок. 60 г.

Ст. 9. Дева… - Муза (или богиня Минерва), покровительница поэзии. Это заключение - общеэллинистический мотив "вечного памятника" поэту в его стихах (ср. знаменитую оду Горация III, 30).

2.

Ручные воробьи не раз упоминаются латинскими поэтами (особенно Марциалом, не без влияния Катулла: см. I, 9, 3; 109, 1; IV, 14, 13; VII, 14, 3; XI, 6, 16; XIV, 77; в других местах упоминаются ручные попугай, ворон, соловей, дятел). Воробей был посвящен Венере (на колеснице, запряженной воробьями, является Венера в гимне Сапфо) и особенно годился в герои любовного стихотворения. "Воробышек" было ласкательным словом у влюбленных еще в комедиях Плавта. Хозяйка воробья не названа по имени, но уже древние не сомневались, что это Лесбия (Марциал, VII, 14: "…любимая нежным Катуллом / Плакала Лесбия, ласк птички своей лишена"). Стихотворение построено как пародия на гимн: обращение, описание божества в его действиях, заключительное пожелание.

2b.

В рукописях за № 2 следуют такие три стиха:

…Так мне мило, как девушке проворной

Было яблоко мило золотое,

Поясок развязавшее девичий.

Речь идет об Аталанте, быстроногой деве-охотнице аркадских мифов. Она согласилась выйти замуж лишь за того, кто победит ее в беге; победил ее Гиппомен (или Миланион) тем, что стал на ходу ронять золотые яблоки, подарок Афродиты, и Аталанта, не утерпев, каждый раз наклонялась за ними и задерживала бег. Если этот отрывок связан с предыдущим, то в выпавшем тексте могла содержаться, например, мысль: "Мне этого так же хотелось бы, как Аталанте - яблок…".

3.

Парное стихотворение к предыдущему (ст. 4 повторен оттуда буквально). Как предыдущее пародирует форму гимна, так это - форму плача. Образцы эпитафий животным были в эллинистической поэзии - например, эпитафия Симмия на смерть куропатки ("Палатинская антология", VII, 203), кончавшаяся: "В самый последний твой путь ты к Ахеронту идешь". Катуллу, в свою очередь, подражали Овидий ("Любовные элегии", II, 6) и Стаций ("Сильвы", II, 4), написавшие элегии на смерть ручных попугаев. Стихотворение насыщено поговорочными выражениями ("глаз… дороже", "меда нежней") и словесными повторами (ст. 3-4).

Ст. 1. …о Купидоны и Венеры… - Редкий оборот вместо "Венера и Амуры": так как Амуров - Купидонов, воплощение страстей, обычно в свите Венеры представляли себе нескольких, то по аналогии с этим и "Венеры" названы во множественном числе, тем более, что уже Платон ("Пир", 180) различал двух Венер, земную и небесную, а Цицерон ("О природе богов", III, 23, 59) - четырех. Возможно и влияние изображений Венеры вместе с тремя Грациями.

Ст. 12. Орк - римский бог смерти (греческий Аид - Плутон) и его подземное царство ("откуда нет выхода" - описание, в греческой поэзии традиционное, но в латинской прижившееся лишь после Катулла).

Ст. 18. …глазки - (разговорное уменьшительное). Клодия, предполагаемый прототип Лесбии, славилась именно красивыми глазами: "волоокой" называл ее Цицерон ("К Аттику", II, 14, 1).

4.

По возвращении из поездки в Вифинию (ст. 11) в свое имение на озере Гарда близ Сирмиона (ст. 24, ср. № 31), Катулл в благодарность богам за благополучное путешествие посвятил в местный храм изображение того корабля, на котором он плыл. Стихотворение написано как пересказ посвятительной надписи при этом приношении, по греческому обычаю сделанной от лица самого посвящаемого предмета; некоторые комментаторы предлагают видеть в нем монолог Катулла (или храмового сторожа), показывающего гостям предметы местного святилища.

Ст. 1. Корабль… - В подлиннике слово phasellus, собственно, египетский челнок в форме фасоли (отсюда название), который делали, однако, и довольно большим для морских переездов.

Ст. 6-13. …и Адриатики / Бурливой брег… - Перечисляются (в обратной перспективе) этапы пути корабля: он был сделан из леса, росшего на горе Китор в Малой Азии, между Вифинией и Пафлагонией (о местном буке упоминает даже "География" Страбона, XII, 3, 10), спущен на Черное море (Понт) в ближнем городе Амастре (Амастриде), принял на борт Катулла, видимо, в одном из портов Мраморного моря (Пропонтиды), посетил на севере Эгейского моря берег Фракии, а на юге - Родос, через Кикладские острова достиг Коринфа, здесь волоком через перешеек попал из Эгейского моря в Ионийское, а потом в Адриатическое, по которому довез Катулла до устья По. И Киклады и, особенно, Адриатика считались опасными и бурными местами, а "дикая Фракия" - разбойничьим краем. Такой перечень напоминает список должностей (cursus honorum) знатного покойника - обязательный элемент римских эпитафий и панегириков.

Ст. 22. …береговым богам… - Обеты за спасение от крушений. Ср. Вергилий, "Георгики", I, 436: "Спасшись, тогда моряки вам на суше исполнят обеты, / О Панопея, Ино с Меликертом и Главк-беотиец!.."

Ст. 27. Двойничный Кастор и двойничный Кастора, - Кастор и его брат Поллукс - созвездие Близнецов-Диоскуров, покровителей мореплавания: их знаком были огни св. Эльма. Ср. № 68, 65.

5.

"О поцелуях" - Ср. № 7; оба стихотворения были очень популярны в античности, о них упоминает Марциал, XI, 6; XII, 59; VI, 34: ("…Сколько Катулл умолял дать Лесбию, я не считаю: / Жаждет немногого тот, кто в состояньи считать!"). Ключевое слово basium ("поцелуй") избегалось в классической латыни и, быть может, было диалектизмом Предальпийской Галлии, родины Катулла; но оно вытеснило все иные синонимы и легло в основу соответствующих слов во всех романских языках. Концовка стихотворения - от ходячего представления о том, что всякое чрезмерное обилие грозит "завистью богов" и возмездием, поэтому лучше не вести ему точного счета: для колдовства, "наводящего порчу", необходимы точные данные о всяком предмете.

6.

Мысль этого стихотворения (и близкого к нему № 55) - от общего места греческой морали, сформулированной еще у Платона, "Пир", 182d: "по общему мнению, юношей достойных и благородных лучше любить открыто, чем тайно, хотя бы они были и не так хороши собой". Адресат ближе неизвестен.

7.

"О поцелуях" - Ср. № 5 с тою же концовкой на мысли о "сглазе". Стихотворение обыгрывает контраст между древней простотой основного образа "много, как песчинок в песке и звезд на небе" (повторяется потом в № 61, 199-203) и изысканностью географических реалий.

Ст. 4. Под Киреною, сильфием поросшей… - Кирена - греческая колония на африканском берегу (в нынешней Ливии), основанная, по преданию, в VII в. до н. э. царем-заикой Баттом, могила которого в центре города чтилась как святыня. Вокруг Кирены росло пряное лечебное растение сильфий ("ласерпиций", ассафетида), служившее главным предметом ее торговли и изображавшееся на ее монетах (правда, ко времени Катулла это, по-видимому, уже было лишь преданием; через сто лет, по свидетельству Плиния Старшего, XIX, 38, это растение уже окончательно перевелось в Кирене и доставлялось лишь из Персии и Индии). К югу от Кирены лежала Ливийская пустыня и в ней (в 500 км от Кирены) знаменитый оазис с храмом египетского Аммона, отождествлявшегося с Зевсом - Юпитером. Уроженцем Кирены и потомком Батта считался Каллимах, ведущий александрийский поэт III в. до н. э., образец стиля для Катулла и его друзей; весь этот набор образов как бы подсказывает читателю его имя.

8.

"На размолвку с возлюбленной" - Героиня - по-видимому, Лесбия: ст. 8 перекликается с посвященным Лесбии № 87 (некоторые комментаторы идут еще дальше и считают, что ст. 4 "хаживал на зов любви к милой" - это воспоминание о свиданиях в доме Аллия, № 68, и т. п.). Примечательно, что здесь нет обычного катулловского мотива - упоминаний об изменах возлюбленной, но она уже называется "преступной" (ст. 15) как вероломная. Обращение к самому себе на "ты" повторяется у Катулла в № 46, 51, 52, 76, 79; упоминание о себе в 3-м лице - в № 6, 7, 11, 13 и мн. др.; здесь эти формы катулловского эгоцентризма чередуются. Отрывистость (каждый стих - отдельная фраза) и обилие повторов вносит в интонацию черты заклинания. Стиль стихотворения в подлиннике более снижен, чем в переводе: оно насыщено словами и оборотами из языка комедии ("сходить с ума" - из Теренция, "что погибло, почитай гиблым" - из Плавта; более мелкие особенности языка переводу не поддаются).

9.

"На приезд из Испании" - Этот Вераний (ближе неизвестный) вместе с Фабуллом (героем № 13) упоминаются далее в № 12 (по поводу той же поездки в Испанию - "иберские края", ст. 7) и в № 28 и 47 (по поводу другой поездки, по-видимому, в Македонию). Вероятно, это были такие же молодые люди, как Катулл, набиравшиеся опыта в свитах провинциальных наместников.

10.

Редкий у Катулла пример стихотворного рассказа, ни к кому не обращенного: этим стихотворение напоминает отрывок из сатиры Луцилия или Горация. Вар, о котором говорится в стихотворении, - или Альфен Вар из Кремоны (адресат № 30), или Квинтилий Вар, поэт и критик (Гораций, "Наука поэзии", 438), впоследствии друг Вергилия и Горация, оплаканный в оде Горация, I, 24 (возможный адресат № 22). Написано вскоре после возвращения из вифинской поездки в 56 г.; то же недовольство нещедрым начальником, претором Меммием (ст. 11) - и в № 28, с такими же бранными выражениями. Этот Г. Меммий, сначала враг, а потом приверженец Цезаря, претор 58 г. и неудачливый кандидат в консулы 54 г., покровительствовал не только Катуллу: ему посвятил свою поэму "О природе вещей" Лукреций Кар.

Ст. 14. …Вошло в обычай… - Ср. Цицерон, "Против Верреса", II, 5, 11, 27: "его носили в носилках с восемью носильщиками, как водилось у вифинских царей…". В Риме носилки стали входить в употребление при Гракхах, за два поколения до Катулла, а Юлию Цезарю через десять лет после Катулла уже пришлось ограничивать моду на эту роскошь. Обычно число носильщиков было шесть (ст. 19); восемь считалось уже важничаньем.

Ст. 26. …к Серапису в храм. - Этот египетский бог считался целителем и иногда отождествлялся с Асклепием-Эскулапием: собеседница Катулла притворяется больной, которой естественно следовать к Серапису на носилках. Храм Сераписа (и Исиды) находился, по-видимому, близ Марсова поля, за городской чертой: в пределах города служение египетским богам было запрещено в 58 г., за два года до стихотворения Катулла.

Ст. 29. Цинна Гай - герой стихотворения № 95, поэт, будущий трибун 44 г.; ср. ниже (с. 144) его фр. 3, писанный из Вифинии.

11.

Считается, что это последнее из стихотворений, посвященных Лесбии, хотя имя ее здесь и не названо. Для переклички с первым из этих стихотворений, № 51, оно написано сапфической строфой. Дата - не раньше 55 г. (первый поход Цезаря в Британию, ст. 12). Адресаты - видимо, те же, с которыми Катулл бранится в № 16 и (порознь) в № 15, 21, 23, 26; явное противоречие между этой бранью и обращением к ним как к "спутникам" в нашем стихотворении заставляет многих комментаторов видеть здесь иронию. Все стихотворение образует одну фразу в 24 строки (ср. № 65).

Ст. 2-12. Рядом вы… - в подлиннике comites, так называлась свита римских должностных лиц в провинциях, таким "спутником" сам Катулл ездил в Вифинию при Меммии (№ 28 и 10). Здесь Катулл воображает себя полководцем или спутником полководца на одном из краев римского света - в Парфии, на которую готовил поход Красс (гирканы у южного берега Каспийского моря и саки в Средней Азии были парфянскими союзниками), в Египте, где в это время наводил порядок Габиний (а из Египта открывался путь к "арабам нежным" Южной Аравии, страны благовоний), в Галлии, откуда в этом году Цезарь делал первые вылазки за Рен (Рейн) в Германию и за Ламанш в Британию.

Ст. 23. Гибнет так цветок… - Может быть, реминисценция из Сапфо, фр. 117 (из эпиталамия, ср. № 62): "Как гиацинт, что в горах пастухи, пасущие стадо, / Топчут своими ногами, к земле пурпуровый цветик…" - характерный для Катулла перенос образа из женской поэзии в мужскую.

12.

Адресат неизвестен, но младший брат его, Г. Азиний Поллион (ст. 6-9), хорошо известен: это будущий полководец-цезарианец, участник гражданских войн, консул 40 г., знаменитый оратор, историк и поэт, друг и покровитель Вергилия; он родился в 76 г., и в пору стихотворения Катулла ему могло быть лет 16-20 ("мальчишка", ст. 8). Род Азиниев происходил из апеннинской области, где жило племя марруцинов, отсюда прозвище адресата. Кража платков, которыми вытирали руки за едой (их подавал хозяин, но часто приносили с собой и гости, так что легко было выдать чужой платок за свой) была в Риме бытовым явлением - ср. эффектную эпиграмму Марциала, XII, 28 (29). У Катулла эта тема повторяется в № 25.

Ст. 1. …рукой… левой… - По обычному поверью, что правая рука для хороших дел, а левая - для дурных; русская поговорка "твое дело лево" - неправо, криво (Даль): ср. "Щит твоей неподстать для кражи созданной шуйце!" (Овидий, "Метаморфозы", XIII, 111). Ср. ниже, № 29, 14 и № 47, 1.

Ст. 7. …талант… - греческая денежная (счетная) единица, самая большая в античном мире (статуя в рост человека стоила полталанта); здесь - как неопределенно большая сумма.

Ст. 10. …гендекасиллаб… триста… - "Одиннадцатисложники", фалекии, любимый размер катулловских стихотворений, в том числе и сатирических, как это (ср. № 42, 1). Чаще сатирические стихи назывались "ямбами", как в № 36 и 40.

Ст. 11. …платок сетабский - Ср. № 25, 7. Сетаб в Испании (Иберии) близ Валенсии был известен своим льном (Плиний Старший, XIX, 9).

Ст. 13. Мнемосина - богиня памяти; в подлиннике здесь родственное греческое слово, означающее "памятка".

Ст. 14. …Веранием и Фабуллом… - Ср. № 9 и 13; видимо, эти друзья Катулла побывали в Испании в свите какого-то наместника, как потом в Македонии (?) - в свите Пизона, № 28 и 47.

Ст. 17. Веранчик - точный перевод столь же необычной формы Veraniolus.

13.

Приглашение на пир, для которого, однако, все должен устроить сам Фабулл. Адресат - друг Катулла, уже упоминавшийся (вместе с Веранием) в № 9 и 12. Преувеличивая собственную бедность (традиционным мотивом: "Сундук твой затянуло паутиною…" - говорится еще в комедиях Афрания, ф. 412), Катулл пародирует здесь стиль греческих эпиграмм, обращенных к покровителям, - например, своего современника Филодема ("Палатинская антология", XI, 44; Пизон, к которому обращается Филодем, - тот самый, с которым Вераний и Фабулл, по-видимому, в 56 г. ездили в Македонию, см. № 28):

Завтра, любезный Пизон, тебя в своем скромном жилище

Ждет в девятом часу музолюбивый твой друг

С тем, чтоб отпраздновать пир, в двадцатых справляемый числах;

Здесь не обилен хмельной Бромий в хиосском вине,

Но за столами друзья твои верные, но разговоры

Слаще польются, чем мед на феакийских пирах.

Если же ты, Пизон, поглядишь на меня со вниманьем,

То уж наверно обед будет гораздо пышней.

14.

Об этом поэте, ораторе, покровителе и друге Катулла ср. № 50, 53, 96 (в № 53 - о его речи против Ватиния, претора 55 г.; отсюда здесь "ватиниански" в ст. 3). Стихотворение написано к карнавальному празднику Сатурналий (ст. 15) 17-21 декабря, когда принято было обмениваться подарками (сатурнальным подаркам посвящена целиком XIV книга Марциала, где подарок 195 - это стихи самого Катулла). Кальв прислал Катуллу в шутку несколько книг дурных поэтов. Катулл удивляется, откуда они у Кальва - не иначе, их прислал ему в благодарность за защиту в суде "грамматик Сулла" (ст. 9; может быть, Эпикад, вольноотпущенник диктатора Суллы, упоминаемый Светонием, "О грамматиках", 12) или иной клиент, и Кальв хочет теперь от них избавиться. За это Катулл грозит ему подобным же подарком - стихами дурных поэтов Суффена (которому посвящено стихотворение № 22), Цезия (ближе неизвестного), Аквина (ср. Цицерон, "Тускуланские беседы", V, 63: "из всех поэтов, которых я знал, - а я водился даже с Аквинием, - каждый считал себя лучше всех…") и им подобных (ст. 18-19).

14b.

За № 14 в рукописях следует трехстишие:

Если вы, над безделками моими

Оказавшись читателями, ваших

Рук презрительно прочь не отведете…

По-видимому, это набросок или фрагмент вступления или заключения к сборнику стихов: может быть, к тому же, из которого заимствовано стихотворение № 1 (первое вступление - посвящение Непоту, второе - обращение к читателю: так строились и некоторые другие античные стихотворные книги), может быть - к какому-нибудь другому, тоже вошедшему в состав "Книги Катулла Веронского".

15.

С поручением надзора над Ювенцием (имя которого, впрочем, не названо; о том, что из этого вышло, см. № 21). Дальний образец этого ревнивого предостережения - Каллимах, "Ямбы", 5 (фр. 195).

Ст. 17. Раскорячут тебя… - традиционное в Греции, а потом и в Риме (Гораций, "Сатиры", 1, 2, 133; Ювенал, 10, 317) наказание для прелюбодеев, застигнутых на месте преступления.

16.

С бранью за обидные подозрения. Повод к столкновению - № 48, о поцелуях Ювенция (ст. 3 "мои стишки", ст. 12 "тысячи тысяч поцелуев"). "Развратниками" (impudici) в римском общественном мнении считались только те, кого называли molles, effeminati; от упреков в этом и отругивается Катулл, считая возможным называть себя "целомудренным" и "благочестивым". Тем не менее, эти строчки (5-6) получили широчайшую популярность в латинской литературе не в специфическом, а в общепринятом смысле: их цитирует Плиний Младший, IV, 14 (в защиту собственных, не дошедших до нас, стихов), парафразируют Марциал, XI, 15, 13 ("Нравы вовсе не наши в этой книжке") и Овидий, "Скорбные элегии", II, 353-354 ("Верь, что нравы мои на мои стихи непохожи - Муза игрива моя, но целомудренна жизнь"). Противоположное суждение - у Сенеки, "Письма", 114, 3 ("Не может быть душа одного цвета, а ум другого").

17.

"На бестолкового мужа" - По-видимому, раннее стихотворение Катулла. Считается, что Колония - это нынешняя Колонья немного восточнее Вероны, лежавшая, действительно, среди болот. Мосты и гати считались в римской религии священными объектами, на них совершались торжественные обряды с плясками (ст. 2, 6 - в подлиннике, как кажется, намек на местную жреческую коллегию "плясунов" - салиев, подобную римской); может быть, здесь это сопровождалось обрядовыми песнями (типа древних фесценнин), приносящими плодородие. В подражание такой песне и написано стихотворение Катулла с обильными архаизмами и частыми аллитерациями в старом вкусе. Жители городка будто бы укрепили свой мост для обрядовой пляски, но все же не уверены в его прочности; Катулл предлагает для верности принести умилостивительную жертву богам - сбросить с моста старого мужа ("стариков с моста!" - Фест, 450 Л. - было латинской пословицей, хранившей память о реальном таком обряде).

18-20.

В рукописях Катулла за № 17 следует сразу № 21; но французский гуманист М. А. Мюре, издавая Катулла в 1554 г., вставил сюда три стихотворения из "Приапей", сборника безымянных стихов I в. до н. э. - I в. н. э., посвященных богу похоти и плодородия Приапу; они печатались здесь под № 18-20 вплоть до XIX в., и когда были исключены, то нумерацию издатели оставили без изменений. Два из них были приписаны Катуллу без всяких оснований; третье же упоминается как катулловское еще Теренцианом Мавром, грамматиком III в. н. э., как пример "приапейского размера" (ср. № 17):

Эту рощу дубравную | посвящаю Приапу

По закону Приапова | дорогого Лампсака,

Геллеспонтского города | в славном устричном крае,

Где тебя предпочтительно | величают пред всеми.

21.

Речь идет об Аврелии, который отбивает у поэта мальчика Ювенция (см. № 15). Катулл попрекает его голодной бедностью (ст. 1, "всех голодов отец", вычурное выражение по образцу "Геродот - отец истории" и т. п., может быть, подсказано Плавтом, у которого в комедии "Стих" парасит Геласим говорит, что голодовка - мать его, и он, в свою очередь, носит ее в себе).

22.

К (Квинтилию?) Вару, см. примеч. к № 10. Этот Суффен упоминался в числе других столь же неизвестных поэтов в № 14, 19; здесь он описывается вдобавок (иронически?) как светский денди.

Ст. 5. И не на палимпсесте… - Палимпсест - пергамент, с которого счищен прежний текст; такой второсортный материал использовался (наряду с восковыми табличками, № 42) для черновиков, Суффен же пишет прямо набело.

Ст. 6. …папирус… царский… - высший сорт египетского папируса; далее перечисляются другие приметы роскошного издания - строки ровно разлинованы свинцом, свиток обернут на хорошую палку, вставлен в футляр-переплет, перевит шнуром, обрез начищен пемзой (ср. № 1).

Ст. 21. …что за спиной носит. - У каждого человека на груди висит сума с чужими пороками, а за спиной - со своими, первые он видит, вторые - нет (басня Эзопа, 229, ср. латинский пересказ Федра, IV, 10).

23.

Насмешка над голодной бедностью Фурия - из ревности, как показывает № 24 (с дословными перекличками). Стихотворение построено на фигуре иронии: "ты не боишься клопов, потому что у тебя нет постели; пожаров, потому что у тебя нет дома" и т. д. (парадоксы такого рода охотно использовались стоико-киническими проповедниками); кульминационный довод "голодание полезно для здоровья" встречался у аттического комика Антифана ("…С такой еды не станешь ты горячечным").

Ст. 19. …солоницы… чище… - Начищенная солонка была наследственным предметом семейной гордости; Гораций писал, как даже в бедном доме "отчая блестит на столе солонка" (II, 16, 14).

Ст. 26. …сто тысяч? - 100 000 сестерциев были довольно большими деньгами по тому времени: за доносы о заговоре Катилины (Саллюстий, 30) рабам была обещана свобода и 100 000 сестерциев.

24.

Предостережение против ухаживаний бедняка Фурия (ср. № 23, 26). В обращении - каламбур: "всех Ювенциев цвет" звучит похоже на "всех юношей цвет".

Ст. 4. …сему Мидасу… - возможен также перевод:

Лучше дай все Мидасовы богатства

Молодцу без раба и без шкатулки,

Но не дай, чтоб любовью докучал он!

Мидас - мифический фригийский царь, в руках которого все предметы превращались в золото (Овидий, "Метаморфозы", XI).

25.

Талл, банный вор (ср. № 33), ближе неизвестен (греческое имя Талл встречается в надписях катулловой Вероны). Катулл грозит ему плетьми - наказанием для рабов.

Ст. 3. Дряблее мочки уха… - Это редкое сравнение почти тотчас за Катуллом повторил Цицерон, "К Квинту", II, 15, 4 (54 г.).

Ст. 5. …смежит богиня веки! - Очень темное место с испорченным текстом, перевод по смыслу.

Ст. 7. …платок сетабский… - Из Испании, подарок Верания и Фабулла (№ 12, ср. № 9). - …вифинки… - какой-то предмет, вывезенный Катуллом из вифинской поездки 57-56 гг.: комментаторы предполагали здесь вифинские перстни (упоминаются в фрагменте Мецената), ножи (упоминаются у Варрона), расписные шкатулки или писчие дощечки.

26.

Вновь насмешка над бедностью Фурия (ср. № 23, 24). В ст. 1 перевод по чтению vestra; при чтении nostra была бы насмешка над собственной бедностью (ср. № 13): "Фурий, домик наш сельский…".

Ст. 3. …заложен… - игра двумя значениями слова opposita; соответственно, "зловредный" - тоже в двух значениях, "нездоровый" (от которого загораживаются) и "разорительный".

27.

Стихотворение было популярно, комментарий к вычурному ст. 4 сохранился у Геллия, VI, 20. Обед на греческий лад заканчивался выпивкой; "распорядителем выпивки" ("царем") назначался один из застольников, реже - как здесь - застольниц; упоминаемая Постумия (видимо, гетера-вольноотпущенница) ближе неизвестна. Распорядитель назначал сорт, количество и меру разбавки выпиваемого вина: обычно пили вино, разбавленное водою наполовину или даже больше, но под конец пира переходили к все более крепкому. Этот момент и представлен в стихотворении. Шутка "Все, в чем вода, не в пользу для души людской" встречается уже в греческой комедии (Дифил, II, 560 К).

Ст. 1. Фалерн - популярное италийское вино среднего качества; лучшим считался фалерн 15-летней давности (Плиний Старший, XXIII, 34). "Фионианом" (ст. 7) он изысканно назван по Вакху, сыну Семелы, среди богов получившей имя Фионы.

28.

На возвращение из провинции. Катулл в 57-56 гг. был в провинции Вифинии в свите ("когорте") пропретора Меммия (см. № 10), а его друзья (см. примеч. к № 9) - в другой провинции, в свите другого наместника, Пизона, видимо, Л. Кальпурния Пизона Цезонина, консула 58 г., проконсула Македонии в 57-55 гг., по возвращении подвергшегося свирепым обличениям Цицерона ("Против Пизона", 55 г.) - в частности, и за злоупотребления во время македонского наместничества. Однако и Катулл и его друзья обманулись в своих надеждах на наживу - отсюда непристойная брань Катулла (ст. 9-10). Ср. № 47.

29.

Мамурра из города Формий (Гораций, "Сатиры", I, 5, 37; Плиний Старший, XXXVI, 48) был начальником саперных работ сперва при Помпее в войне с Митридатом Понтийским (66-62 гг.), потом при Цезаре в его испанском наместничестве (61 г.) и в галльских кампаниях (с 58 г.). Политической карьеры он не сделал, но так разбогател, что Цицерон упоминает его как общеизвестный образец пагубы, пошедшей от Цезаря ("К Аттику", VII, 7, 6); Плиний пишет, что он первый в Риме облицевал свой частный дом мрамором и обставил цельномраморными колоннами. Почему Катулл из всех цезарианцев выбрал для настойчивых нападок (№ 57, а также под кличкой "Хрен" - ср. здесь в ст. 13 - № 94, 105, 114, 115) именно его, неизвестно; предполагать, что главным мотивом было любовное соперничество за Амеану (№ 41, 43, с намеком на комедийную ситуацию любовника, любовницы и хвастливого воина-соперника), по меньшей мере, наивно. В данном стихотворении нападки на Мамурру служат лишь опорой для нападок на его высоких покровителей Цезаря и Помпея. Написано стихотворение между летом 55 г. (первый поход Цезаря в Британию, ст. 4 и 20) и летом 54 г. (смерть Юлии, дочери Цезаря и жены Помпея, ст. 24).

Ст. 3-4. Галлия Косматая - заальпийская, в отличие от долины По (это ее официальное название в Риме).

Ст. 5. Распутный Ромул… - Здесь: Цезарь как претендент на "царское" единовластие. Это прозвище прилагалось и к Сулле (Саллюстий, "История", I, 4, 5), и к Помпею (Плутарх, "Помпей", 25), и к Цицерону (Псевдо-Саллюстий, 4, 7).

Ст. 8. …голубком… Адонисом… - т. е. под покровительством Венеры как ее священная птица и как ее любовник.

Ст. 15. …с руки не левой ли? - См. примеч. к № 12, 4.

Ст. 19. Иберия - Испания; это первое в античной литературе упоминание, будто река Таг (Тахо) золотоносна, потом оно станет общим местом. В настоящее время никаких следов золота в Тахо нет.

Ст. 30. Вы, тесть и зять… - Цезарь и Помпей, союз которых вновь упрочился после встречи триумвиров в Луке в 56 г.; отсюда озлобление их политических врагов.

30.

"Неверному другу" - Комментаторы XIX в. видели в ст. 7-8 указание, что Альфен вовлек когда-то Катулла в любовь к Лесбии; но вероятнее, что речь идет о любви Катулла к самому Альфену. По теме и интонации стихотворение перекликается с № 38. П. Альфен Вар - известный юрист, сверстник (и, может быть, земляк - из Кремоны) Катулла, впоследствии сменный консул 39 г. и друг Вергилия. Тождествен ли он с Варом, адресатом № 10 и 22, неясно.

31.

Ст. 3. Сирмион - мыс на южном берегу Бенакского озера близ Вероны (ныне оз. Гарда) - Катулл называет его "Лидийским" (ст. 13), потому что этруски, древнейшие жители этих мест, считались выходцами из малоазиатской Лидии. Здесь до сих пор показывают развалины "Катулловой виллы", но на самом деле они не старше IV в. н. э. Стихотворение написано по возвращении из вифинской поездки в 56 г. ("от финов и вифинов", ст. 5 - двух давно слившихся племен, давших имя Вифинии) "к своему Лару" (ст. 9), богу домашнего очага. Ср. № 46.

32.

Героиня ближе неизвестна, имя ее - греческое, переиначенное на латинский лад.

Ст. 3. …днем… - В послеполуденную сиесту.

Ст. 8. Девять… объятий… - Условное (заговорное) число; ср. эпиграмму Филодема, современника Катулла, в "Палатинской антологии", XI, 30, и Овидий, "Любовные элегии", III, 7, 26.

Ст. 11. и тунику и паллий. - Нижняя и верхняя одежда римлян в повседневном быту; в официальных случаях вместо паллия (плаща) надевали тогу.

33.

"Отца и сына" - Адресаты ближе неизвестны. Воровство одежды в банях упоминается как обычное явление в Риме от Плавта до Петрония. Рифма в ст. 3-4 воспроизводит созвучие подлинника.

34.

Неизвестно, написан этот гимн для исполнения на каком-нибудь настоящем празднике в честь Дианы (в марте или августе), подобно "Юбилейному гимну" Горация, или как простое лирическое упражнение, подобно оде I, 21 того же Горация; второе вероятнее. Диана прославляется как Латония (дочь Латоны, разрешившейся от бремени на Делосе, ст. 8), как Луна ("с чуждым светом", отраженным от Солнца, ст. 16), как Тривия-Геката, богиня ночи, и как Люцина-"Светлая", богиня-покровительница рожениц, отождествляемая также с Юноной, богиней брака. Как богиня охоты она покровительствует диким лесам (ст. 9-12), а как размерительница месяцев - сельским работам (ст. 17-20). Распределение строф между хорами юношей и девушек (ср. № 62) неизвестно.

35.

Стихотворение обращено к другу-стихотворцу из Нового Кома на Ларийском озере (ныне Комо, к северу от Милана), ближе неизвестному. Писано из Вероны, видимо, вскоре после возвращения из Вифинии (№ 4 и 31).

Ст. 6. …друг его (он же мой)… - Так Катулл вычурно называет самого себя.

Ст. 14. "Диндимену" читал свою… - "Диндимена", заглавие поэмы Цецилия, - имя Кибелы, Матери богов, о которой сам Катулл писал в стихотворении № 63: свидетельство общего интереса сверстников Катулла к восточным культам.

Ст. 17. …ученей / Даже Музы Сапфо… - т. е. поэтессы VII-VI вв. Сапфо, за которой твердо закрепилась (со времен эпиграммы Платона, "Палатинская антология". IX, 506) прозвище "Десятая Муза". У александрийских поэтов и ученых она была в почете, Катулл перевел из нее стихотворение № 51.

36.

"О стихах Волюзия" - Подруга поэта (как обычно, принято считать, что это Лесбия) повздорила с ним, он стал писать на нее язвительные стихи ("ямбы", ст. 5), тогда она согласилась примириться, но с тем, чтобы Катулл в честь этого сжег эту "писанину дряннейшего поэта" (может быть, намек на автохарактеристику Катулла в № 49); Катулл же подменяет свои стихи исторической поэмой Волюзия (ср. о нем № 95, 7), который-де поэт еще того дряннее. Этот Волюзий ближе неизвестен; высказывалось мнение, что это зашифрованное имя Танузия, историка, нападавшего на Цезаря (Светоний, "Юлий", 9; Плутарх, "Цезарь", 22), чьи "Анналы" тоже были очень длинными (Сенека, "Письма к Луцилию", 93, 10), но, по-видимому, не стихотворными, а прозаическими.

Ст. 7. …алтарь хромого бога… - Костер Вулкана, бога огня; в подлиннике изысканный эпитет-неологизм "медленноногого" (tardipedi).

Ст. 8. …на дровах… заклятых… - "„заклятыми" называются деревья, посвященные богам подземным и отвратительным; на костре из них следует по указу сожигать зловещих уродов и иные пагубные знаменья" (Макробий, III, 20, 3).

Ст. 11. О, рожденная… - Далее перечисляются места культа Венеры: на Кипре - Идалий, где она вышла из моря на сушу, Голг с древним ее храмом и Амафунт с общим храмом ее и Адониса; на Адриатике - Урий (связь его с Венерой неизвестна), Анкона с храмом Венеры Морской и Дуррахий (ныне Дуррес), людный перевалочный пункт между Италией и Грецией; на малоазиатском берегу Эгейского моря - Книд с храмом, знаменитым Праксителевой статуей нагой Афродиты. Книдские тростники упоминает еще Плиний Старший, XVI, 156.

37.

Кабаки ("таверны") были местом времяпровождения простонародья, сенаторам прямо запрещалось посещать их, и люди высших сословий заходили туда лишь в поисках острых ощущений. Говорится ли у Катулла о настоящем кабаке (ст. 2 "девятый столб от храма Близнецов в шапках", т. е. от храма Диоскуров на форуме: Кастор и Поллукс часто изображались в круглых колпаках; столбы перед домами служили вывесками кабаков, а непристойные изображения и надписи на стенах, упоминаемые в ст. 10, сохранились на многих зданиях в Помпеях), или, метафорически, о частном доме, с которым он был в ссоре, сказать трудно. Ссора была из-за женщины: обычно считается, что из-за Лесбии, потому что ст. 12 "Которую любил я крепче всех в мире" повторяется в № 8, 5 (где, впрочем, Лесбия тоже не названа по имени), но, конечно, Катулл мог применить такую четкую формулу и к другой женщине. Цицерон в речи "За Целия", 48, говорит, что Клодия "раскрыла дом свой для всякой похоти и напоказ вела себя, как блудная девка", - но это такая же ораторская гипербола, как и у Катулла. Упоминаемый в конце Эгнатий "из кроличьего края", ст. 18 (из испанской Кельтиберии, где водился особый вид кроликов "неисчислимой плодовитости". - Плиний Старший, VIII, 127) - подробнее обличается в № 39.

38.

Адресат - поэт того же круга, что и Катулл (Овидий, "Скорбные элегии", II, 436, перечисляет его в ряду эротических лириков вслед за Катуллом, Кальвом, Тицидой, Меммием, Цинной и др.), он же и оратор, адресат ряда писем Цицерона, погибший в 41 г. в гражданской войне на стороне сената против Антония и Октавиана. По настроению стихотворение перекликается с № 30; комментаторы XIX в. считали их предсмертными произведениями Катулла, разочарованного в любви и умирающего в чахотке.

Ст. 8. …печальнее плачей Симонида. - Греческий лирик Симонид Кеосский (556-467) прославился хоровыми песнями (в том числе надгробными "френами" - он считался начинателем этого жанра) и эпиграммами (в том числе эпитафиями).

39.

Ср. № 37, 17-20. О том, что кельтиберы (группа племен центральной и северной Испании, смешавшихся из древних жителей Испании, иберов, и пришлых, кельтов) имели обыкновение мыться и чистить зубы мочой, упоминают Страбон (III, 4, 16, с. 164) и Диодор (V, 33, 5). Этнографы отмечали такой же обычай у эскимосов и чукчей. В Риме же зубы обычно чистили порошком пемзы или золой пережженных костей, рогов, раковин и т. п. Насмешки над людьми, которые смеются только затем, чтобы блеснуть зубами, восходят еще к аттической комедии (Алексид у Афинея, 568c).

Ст. 2-5. На суде… - куда Эгнаций приглашен как друг подсудимого; …над костром… - куда он приглашен как друг дома, и в обоих случаях должен соблюдать пристойную скорбь.

Ст. 9-10. …будь ты из Рима… - в Риме у людей зубы хороши из-за светской привычки к уходу за ними, в Тибуре - от здорового климата, в апеннинской Сабинской земле - от здорового образа жизни (см. № 44 и примеч.), в Умбрии - ради экономии на лечении, в Этрурии - ради удовольствий обжорства (тучность этрусков подчеркнута на всех античных изображениях), у ланувийцев в Лации - просто от природы; но даже им не рекомендуется смеяться без причины (комментарий Р. Эллиса). Жителей своей родной Транспаданской области (к северу от По) Катулл причисляет сюда как бы для справедливости.

Ст. 11. …бережливый умбр… - перевод по рукописному чтению; в издании Бардона принято чтение "Будь растолстелый умбр…" (pinguis вместо parcus).

40.

Равид - лицо неизвестное. По интонациям и отдельным словам стихотворение близко к № 15 и поэтому связано скорее с соперничеством из-за Ювенция, чем с соперничеством из-за Лесбии. "Ямбами" (ст. 2) здесь, как и в № 54, 6, названы бранные стихи любого размера, в том числе и фалекиевского (которым написано и это стихотворение, и № 54). О долгой славе своих стихов (ст. 7) Катулл говорил еще в № 1, 10.

41.

Амеана - гетера, любовница "лихоимца формийского" (ст. 4) Мамурры, героя № 29 (ср. № 57, 4); описание ее безобразия детализируется далее, в № 43; цена в 10 000 сестерциев за любовные услуги (фантастически высокая) повторяется в стихотворении № 103 о своднике Силоне. Текст последних строк испорчен; Бардон принимает более изысканное чтение "…больна: не умеет спросить образную медь (т. е. металлическое зеркало), какова она взаправду".

42.

В основе стихотворения - древний народный правовой обычай: вместо того, чтобы обращаться в суд, потерпевший мог собрать друзей, окружить обидчика в людном месте, хором выкрикнуть свою обиду и потребовать компенсации. Так и здесь: женщина, к которой Катулл посылал свои стихи (комментаторы вполне произвольно отождествляли ее с Лесбией или с Амеаной), написанные на восковых табличках (см. примеч. к № 50), отказывается их возвратить, и Катулл скликает вокруг свои стихи: пусть они требуют, чтобы укравшая вернула им их таблички.

Ст. 1. Гендекасиллабы - по названию размера этого и других схожих стихотворений, ср. примеч. к № 12, 10.

43.

"Которую сравнили с Лесбией" - Ср. № 41, 4, где повторяется стих, упоминающий "лихоимца формийского" Мамурру, о котором см. № 29. Стихотворение интересно как свод примет женской красоты по римскому вкусу; ср. "неказистый нос" выше, № 41, 3; "с тощим задом, носастая, с тальей короткой, с большою ступнею" (Гораций, "Сатиры", I, 2, 93); о мужчине - "глаза влажные, веки опухшие,… слюнявые губы, хриплый голос" (Апулей, "Апология", 59); наоборот, черные глаза упоминаются как достоинство у Горация ("Оды", I, 32, 11), а длинные руки - у Проперция (II, 2, 5).

Ст. 6. …в провинции… - имеется в виду Галлия, или Предальпийская (если стихотворение написано в Вероне), или Заальпийская (если Мамурра на Цезаревой службе возил туда и Амеану).

44.

Публий Сестий, народный трибун 57 г., друг и подзащитный Цицерона (который, однако, не раз упоминает о скверном характере Сестия - "К брату Квинту", II, 4, 1, "К Аттику", IV, 3, 3), пригласил Катулла к себе на обед для обсуждения своего последнего сочинения - речи против Анция (лица неизвестного).

За обедом Катулл простудился и в шутку объявляет причиной этого бездарную речь хозяина ("холодный слог" - обычное выражение в античной литературной критике). Он отводит душу на своей вилле, лечась от кашля отваром из крапивы (ст. 14) - обычное латинское лекарство, рекомендуемое и Плинием, XXII, 35. Вилла эта лежит километрах в 40 к востоку от Рима; ближе ее к Риму расположен Тибур с его пышными садами и здоровым климатом, место аристократических загородных резиденций, а дальше нее от Рима - земля сабинов с ее лугами, оливковыми рощами и сельской простотой жизни (столь ценимой Горацием, который жил там лет 30 спустя). К этой вилле и обращается в своем стихотворении Катулл.

45.

Герои ближе неизвестны; комментаторы допускают возможность, что это не реальные лица, а идеальные фигуры счастливых любовников. Имя Септимия указывает на римлянина из хорошей семьи, имя Акмы - на греческую вольноотпущенницу. Чихание у греков и римлян считалось знаменьем для последнего сказанного слова - так уже у Гомера, а выражение "благосклонно чихнули Эроты" - у Феокрита, 7, 96. Благоприятной считалась у греков правая сторона, у римлян левая, - таким образом, стихотворение нарочито стилизовано под греческие нравы. Упоминание о богатствах Сирии и Британии (ст. 22) указывает на 55 г. - поход Цезаря в Британию и подготовку Красса к походу на Восток. В том же 55 г. Помпей на пышных играх при освящении храма Венеры вывел для травли 600 львов - это могло подсказать образ в ст. 7 (Плиний Старший, VIII, 53-54, там же: "вся сила львов - в их взгляде").

46.

На отъезд из Вифинии весной 56 г. в свите Меммия (см. № 31 и 4). Вифиния с ее главным городом Никеей (ст. 5) была страной плодородной, но полуварварской и разоренной недавней войною (№ 10, 28, 47), обратный же путь лежал мимо старинных греческих городов эгейского берега Малой Азии (ст. 6), всегда привлекавших внимание римских туристов: за 10 лет до Катулла Катон Младший нарочно замедлил вернуться с Востока в Рим "из желания постранствовать по историческим местам Азии" (Плутарх, "Катон", 12), а через 35 лет после Катулла Гораций спрашивал приятеля, как показались ему Хиос, Лесбос, Самос, Смирна и Колофон - "достойны иль нет своей славы?" ("Послания", I, 11, 1-2). Морской сезон на Средиземном море открывался в середине марта, но в равноденствия (ст. 2) и в солнцеворот перебивался опасными бурями (Плиний Старший, XVIII, 221). Весенний западный ветер Зефир считался при этом более "добрым" у римлян, чем у греков, потому что на Италию он дул с моря, а на Эгейское море с холодных гор Пинда; Катулл (ст. 3) смотрит на него глазами римлянина.

47.

Порк (точнее, Порций) и Сократион - ближе неизвестные спутники проконсула Пизона и соперники Катулловых друзей Верания и Фабулла из той же свиты (см. № 28). Им больше повезло нажиться, и Катулл попрекает их воровством (ст. 1, "руки, обе левые" - см. примеч. к № 12, 1), развратом (Пизон назван Приапом, ср. Цицерон, "Против Пизона", 28, 69) и обжорством (ст. 5, "пир с утра", тогда как обычно в дополуденное время занимались только делами).

48.

"О поцелуях" - Тема перекликается с знаменитыми стихами к Лесбии, № 5 и 7.

Ст. 3. Триста тысяч - для обозначения бессчетно большого числа - поговорочно, ср. № 9, 2.

Последствием этого стихотворения была ссора Катулла с Аврелием и Фурием, № 16.

49.

Повод неизвестен, время тоже; гиперболически самоуничижительный стиль заставлял многих комментаторов видеть здесь иронию (ср. № 1 о своих "безделках"). Последний стих, действительно, двусмыслен и может пониматься "как ты - лучший за всех заступник" - тогда это может быть насмешкой над адвокатской неразборчивостью в выборе подзащитных (так, Цицерон обвинял Ватиния в 56 г. и защищал его в 54 г.; в обвинении оба раза принимал участие Кальв, поэтому для Катулла эти процессы были небезразличны, ср. № 14 и 53). Катулл мог дурно относиться к Цицерону за то, что тот осуждал неотерическую поэзию и аттицистическую прозу Кальва и других его друзей; и мог хорошо относиться за его речь "За Целия" против изменницы Клодии (Лесбии) в 56 г. и за его жестокую вражду с Клодием, братом Клодии, которого Катулл (судя по № 79) не любил.

50.

Ср. № 14. Стихотворение написано по римскому эпистолярному этикету - с точки зрения адресата: не "я пишу тебе ночью, усталый…", а "я писал тебе ночью, усталый…"

Ст. 2. …на табличках моих мы забавлялись. - Деревянные таблички, крытые воском, служили для черновых записей и в античности и долгое время в средние века.

Ст. 20. Немесида (она же Рамнунтская дева в № 64, 395, № 66, 71, № 68, 77) - богиня возмездия, в частности за любовные обиды (у лирических поэтов).

51.

"О любовном томлении" - Перевод знаменитого стихотворения Сапфо (фр. 2, сохранился в цитате в анонимном трактате "О возвышенном", 10), обращенного к ученице, которую она ревнует к жениху. Вот его подстрочный перевод (курсивом даны места, опущенные или измененные Катуллом):

Видится мне равен богам

Тот мужчина, который напротив тебя

Сидит и изблизи сладкий

Слышит голос

И желанный смех, а от этого мое

Сердце в груди замирает:

Довольно мне быстрого на тебя взгляда, и уже

Говорить я не в силах,

Но ломается мой язык, тонкий

Тотчас пробегает под кожею огонь,

Глаза ничего не видят, шумом

Оглушен слух,

Обливаюсь я потом, дрожь

Всю меня охватывает, зеленее травы

Становлюсь, и чтоб умереть, немного,

Кажется, мне осталось;

Но все нужно вытерпеть…

Катулл вводит в стихотворение обращение к адресату - "Лесбия" (т. е. "лесбосская девушка"); видимо, после этого оно и стало для него постоянным псевдонимом его возлюбленной. Что Клодия стала "Лесбией" в честь самой Сапфо, - менее вероятно: Сапфо, по античному преданию, была чернява и некрасива. Катулл оборвал свой перевод на 3-й строфе, а 4-ю добавил от себя, чтобы она резко переосмыслила и весь предыдущий текст. В латинской поэзии такие повороты лирического сюжета были не редкостью (таков знаменитый второй эпод Горация с лирическим содержанием и сатирическими кавычками в концовке), но поэтам и филологам нового времени такой ход был непривычен, поэтому еще с XVI в. (комментарий Ахилла Стация, 1566) стало высказываться мнение, что 4-я строфа Катулла - или ошибка редактора, присоединившего к законченному стихотворению посторонний отрывок (как в № 2b, 14b, 78b), или подделка переписчика. Некоторые филологи держатся этого мнения до сих пор.

По тому же образцу Сапфо сделано описание связи души с телом у современника Катулла - Лукреция (III, 152-157, пер. Ф. А. Петровского):

…Если же дух потрясен сильнейшей тревогой, мы видим,

Что и душа целиком то же самое чувствует в теле:

Пот выступает на нем, бледнеет вся кожа, немеет

Оцепенелый язык, заплетается речь, застилает

Мраком глаза, звон в ушах, подкосились колени, и видно

Часто нам, как человек от ужаса падает наземь…

Ст. 8. Голос теряю… - Этот стих пропущен в рукописях Катулла и восстанавливается издателями по греческому тексту Сапфо.

Ст. 13-16. Праздность, мой Катулл, для тебя зловредна… - Общее место античной моралистики: ср. в латинской поэзии еще у Теренция, "Самоистязатель", 109: "Всему тому виною - праздность крайняя! В твои года я занят не любовью был…" и т. д., а потом - в тираде Овидия, "Лекарство от любви", 135-150: "Праздность рождает любовь и, родив, бережет и лелеет; Праздность - почва и корм для вожделенного зла…" и т. д. Цари и грады, погибшие от изнеженности, - Сарданапал, Крез, Александр в Вавилоне, сибариты в Сибарисе и пр. В каком соотношении находится содержание катулловой строфы и 5-й строфы Сапфо, от которой сохранилось лишь начало, указывающее на подобный же композиционный перелом, - мы не знаем.

52.

Ноний ближе неизвестен (Плиний Старший, XXXVII, 87, со ссылкой на это стихотворение упоминает, что сын его, сенатор, был казнен в 43 г. Антонием, желавшим присвоить себе его драгоценный опал, а внук его был консулом, по-видимому, в 35 г. н. э.). П. Ватиний, наоборот, был одним из самых заметных карьеристов-цезарианцев, против него произносили речи и Цицерон (в 56 г.) и Кальв (см. № 53), он был квестором в 63 г. (и уже тогда клялся своим будущим консульством - Цицерон, "Против Ватиния", 6), трибуном в 59 г., получил, по-видимому, твердое обещание консульства при договоре триумвиров в Луке в 56 г., стал претором в 55 г. (перебив эту должность у Катона Младшего, что было большим политическим скандалом); к этому времени, вероятно, и относится стихотворение Катулла. Консульства он достиг, но только в 47 г. и только "сменного", на несколько дней; некоторые исследователи полагают, что Катулл дожил до этого времени и написал эту эпиграмму о реальном, а не предполагаемом консульстве Ватиния, но это маловероятно. Ватиний, как и Ноний, страдал зобом (Цицерон, "Против Ватиния", 39; "К Аттику", II, 9, 2), отсюда объединение двух имен.

53.

Похвала ораторскому таланту Кальва, как № 50 - похвала поэтическому таланту. О Ватинии ср. № 52 и примеч.; ср. также № 14, 3. Кальв выступал с речами против Ватиния не меньше трех раз - по-видимому, в 58 г. с обвинением в насилии против претора Меммия, будущего начальника Катулла в Вифинии; в 56 г., одновременно с Цицероном; в 54 г., с обвинением в подкупах при добывании претуры предыдущего года. Эти речи его пользовались наибольшей славой и читались еще через полтораста лет, при Таците ("Разговор об ораторах", 21 и 34; "особенно вторая речь - она богата красивыми словами и мыслями и хорошо рассчитана на судейский слух"). Какая из этих речей дала повод для стихотворения Катулла, неизвестно. Концовочное "Ну и шиш…!" ("Кальв был маленького роста, за что и Катулл в стихах называет его salaputium disertum" - Сенека Старший, "Контроверсии", VII, 4, 7) - перевод условный, соответствующее латинское слово (по-видимому, непристойное) более нигде не встречается.

54.

Текст стихотворения испорчен (после ст. 1 в рукописях повторяются строки № 50, 16-17), строки несвязны. Может быть, перед нами незавершенный набросок или группа набросков; может быть, к ним же принадлежит не попавший в "Книгу Катулла Веронского" отрывок

И тебе не сбежать от наших ямбов, -

цитируемый со ссылкой на Катулла Порфирионом в комментариях к Горацию. Все упоминаемые лица ближе неизвестны, даже имена их восстанавливаются с сомнением; Цезарь "старается любой ценой войти в дружбу с людьми из самых низов", писал Цицерон ("К близким", VIII, 4, 2). Судя по ст. 6-7 (с реминисценцией из № 29, 12), это стихотворение написано после № 29, т. е. в 55/54 г.

Ст. 5. …в котле вареный дважды. - Намек на миф о Медее, которая таким колдовством вернула молодость Ясонову отцу; видимо, значит: "молодящийся старик",

Ст. 6. …ямбы… - см. примеч. к № 40.

55+ 58b.

Ст. 14-23 этого текста составляют в рукописях отдельный отрывок, расположенный после № 58, и перенесены сюда, между ст. 13 и 14 стихотворения № 55, предположительно. Главный признак единства текста - стихотворный размер: только здесь Катулл пользуется расшатанным, неравносложным фалекием (что передано и в переводе). Адресат стихотворения ближе неизвестен; тема его - лихорадочный поиск молодого человека по целому городу - не раз возникает в комедиях (Плавт, "Амфитрион", 1009 сл.; "Эпидик", 196 сл.; Теренций, "Братья", 713 сл.). Маршрут поиска (ст. 3-6): с Малого Марсова поля на Целийском холме, через Большой Цирк ("плутовскою" называет его публику Гораций, "Сатиры", I, 6, 113) к Тибру, потом к северу в центр города - форум с лавками (в том числе книжными) и храмом Юпитера Капитолийского над форумом, и наконец, дальше в сторону Большого Марсова поля, где летом 55 г. Помпей открыл большой каменный театр с портиком, сразу ставшим модным местом. Мифологические сравнения (58b, 1-10) уподобляют героя медному великану Талу, трижды в день обегавшему весь Крит при царе Миносе (Платон, "Минос", 321; Аполлодор, 1, 9, 26); Ладу, знаменитому олимпийскому бегуну-победителю (Павсаний, III, 21, 1); Пегасу, крылатому коню; Персею в крылатых сандалиях; коням "биги" (колесницы) фракийского царя Реса, украденным Одиссеем и Диомедом ("Илиада", VIII); и ветрам в мешке, подаренным Эолом Одиссею ("Одиссея", X).

56.

Адресат - или Валерий Катон, поэт и грамматик, которого хвалили Тицида и Цинна и над которым посмеивался в стихах Фурий Бибакул (см. с. 146); или М. Порций Катон Младший, будущий герой гражданской войны против Цезаря, прославившийся самоубийством в Утике в 46 г., - при всей своей знаменитой строгости нрава он в быту отличался склонностью к неуклюжему юмору. В частности, на приятеля, отбившего у него невесту, Катон писал сатирические ямбы, "подражая едкости Архилоха" (Плутарх, "Катон Младший", 7). Стихотворение Катулла зачином своим тоже подражает зачину одного из фрагментов Архилоха (фр. 107 Д) (пер. В. В. Вересаева):

Эрасмонов сын, Харилай мой! Вещь тебе смешную,

Любимейший друг, расскажу я - вдоволь будет смеху!

57.

Ср. № 29. "Цезарь не скрывал, что в стишках о Мамурре Катулл заклеймил его вечным клеймом" (Светоний, "Юлий", 73) - может быть, с намеком на ст. 5. Здесь, в отличие от № 29, политическая тема прямо не затрагивается, а перечисляются лишь общие пороки, в том числе и неудачливая "ученость" (ст. 7): Цезарь был автором сочинения по грамматике и любительских стихов, Мамурра тоже "лез на Парнас" (№ 105).

58.

"О падении Лесбии" - Обычно считается, что это стихотворение (как и № 11) относится к последнему разрыву Катулла и Лесбии; но, конечно, подобные приступы гиперболического отчаяния могли быть у него и раньше. Во всяком случае, ст. 3 перекликается с № 8, 5 и № 37, 12. Адресат стихотворения - может быть, веронский Целий, поверенный Катулла в № 100, а может быть, М. Целий Руф (82?-46), народный трибун 52 г., претор 48 г., видный молодой оратор и политик, сперва поборник сената, потом Цезаря, светский человек, славившийся мотовством и распущенностью, корреспондент и подзащитный Цицерона в процессе 56 г. Целий тоже был любовником Клодии, сам (по-видимому) с нею порвал, и она обвиняла его в попытке отравить ее. В этой речи Цицерона ("За Целия", 38 и 49) и содержатся самые знаменитые цицероновские характеристики Клодии и ее распутства.

59.

Руфа - ближе неизвестна; прозвище "Руфа" означает "рыжая" - обычный предмет насмешки. Судя по упоминанию Бононии (Болонья), стихотворение относится к веронской поре жизни Катулла. Перевод непристойных ст. 1-2 дан условный. Побираться, таская еду, выставляемую на кладбищах душам мертвых ("с костров смертных", ст. 3 - нарочитое преувеличение), считалось пределом нищенского падения.

60.

Подлинник не дает возможности различить, обращено стихотворение к мужчине или женщине. Отрывочное стихотворение, перекликающееся с жалобами Ариадны в № 64, 154. Образец - Еврипид, "Медея", 1342-1343: "Ты львица, а не женщина! в тебе / Тирренской Скиллы дикая порода…" Скилла (ст. 2) - чудовище, хватающее пловцов с проплывающих кораблей; у Гомера изображается исполинской женщиной с тремя туловищами и шестью руками ("Одиссея", XII), но у поздних поэтов - женщиной с одним туловищем, опоясанным по бедрам песьими головами.

61.

Виния (в рукописи Юния) Аврункулея ближе неизвестна. Манлий, может быть, тождествен с Л. Манлием Торкватом, будущим претором 49 г., павшим в 47 г. в Африке на стороне помпеянцев против Цезаря; Цицерон высоко ценил его как оратора ("Брут", 265) и вывел поборником эпикурейства в диалоге "О предельном добре и зле", где, между прочим, упоминается и о его любви к поэзии (I, 72).

Римский брак был сложным обрядом. Основная часть его справлялась днем в присутствии жрецов и свидетелей: подписывался контракт о приданом, посаженая мать ("пронуба") соединяла руки жениху и невесте, совершались установленные символические действия (при патрицианском браке новобрачные вкушали от полбенного хлеба и сидели на креслах, покрытых овчиной; при плебейском невеста была "продаваема" жениху за медную монету, которой ударяли о весы), приносились жертвы богам, а затем устраивался пир в доме отца невесты. С наступлением темноты начиналось шествие, провожавшее невесту в дом жениха, - с факелами (ст. 77, 98 и др.), флейтами (у Катулла не упоминаются), пением непристойных "фесценнинских песен" (ст. 126) и разбрасыванием орехов, символизирующих плодовитость (ст. 127). Невесту вели три мальчика-дружки, у которых оба родителя были в живых: один нес впереди факел (в этой роли Катулл представляет самого бога брака - Гименея, ст. 15), два других держали ее за руки (ст. 181-182), а перед домом жениха передавали ее посаженым матерям ("добрым женщинам" - единомужницам, ст. 186). У дверей она натирала косяки жиром ("лоснящаяся притолка", ст. 168) и переступала порог, не задевши, во избежание дурного знамения (ст. 166). Катулл сопровождает это описание римского обряда припевом "О Гимен, Гименей…" из песен, сопровождавших аналогичный греческий обряд.

Пять частей стихотворения - славословие богу Гименею (ст. 1-75), песня перед домом невесты (76-120), во время шествия (121-155), перед домом жениха (156-190) и перед порогом брачного покоя (191-235: "эпиталамий" в узком смысле слова). Ст. 80-83 и 112-114 не сохранились.

Ст. 1-2. …холма Геликонского / Житель… - Гименей, бог брака, считался сыном одной из Муз (по Катуллу - Урании, ст. 2, может быть, по сходству с Венерой-Уранией; другие называют Каллиопу, Клио, Терпсихору), а обителью Муз была гора Геликон с источником Аганиппой, возвышавшаяся в Беотии (Аонии) близ города Феспий (ниже, ст. 27-30).

Ст. 1-10. Ты чело увенчай… - Гименей изображается в женском свадебном уборе - венке, плаще (точнее, фате желтого свадебного цвета) и сандалиях.

Ст. 17. …к фригийцу-судье… - К Парису, судившему спор трех богинь о красоте.

Ст. 56. В руки… юноше… - Здесь и ниже (ст. 66 "даст… детей") использованы юридические формулы римского брака, по которому жена поступает "под руку" (во власть) мужа "для произведения детей".

Ст. 72. …защитников… - Воинами-легионерами могли быть только полноправные римские граждане, рожденные в браке, справленном по полному обряду.

Ст. 93. Гиацинта встает цветок! - Имеется в виду не современный гиацинт, принесенный с Востока только в средние века, а какая-то порода темного ириса или дельфиния: "гиацинтовыми" называет Гомер кудри Одиссея ("Одиссея", VI, 231).

Ст. 115. Белой ножкою ложа. - В отделке из слоновой кости. Ср. подобный же мотив во фрагменте Тициды (с. 145).

Ст. 128-129. Орехов пусть… даст наложник… - "Мальчики-наложники… покидая свою постыдную службу, разбрасывали орехи, детскую свою забаву, словно в знак, что уже гнушаются ребячествами", - пишет Сервий (комментируя вергилиевские слова "муж, сыпь орехи". - Эклога 8, 30). Обычно на свадьбе, конечно, орехи разбрасывал сам жених: образ "наложника" вводит только Катулл.

Ст. 134. Послужи-ка Таласию! - "Таласию!" - ритуальный возглас на римских свадьбах, смысл которого был неясен уже в классическую эпоху; в частности, Таласий считался латинском богом брака, подобным Гименею.

Ст. 136-137. Ты вчера еще был безус / И селянками брезговал… - Подразумевается: "когда хозяин, выезжая на виллы, брал тебя с собою".

Ст. 194. Словно белая лилия… - Условный перевод названия неизвестного растения parthenice ("девическое"). "Хотя мы под словом парфеника и отыскали русское название "стенник", но белый цвет этого растения, признаемся, нам незнаком; для нас довольно грации сравнения" (Фет).

Ст. 206-208. Тот песка африканского… примеры несчетного множества, как в № 7.

Ст. 213. …столь древний род… - Манлии Торкваты были знатным патрицианским родом, гордившимся предками-героями еще с IV в. до н. э.

Ст. 228-230. …как от матери… - Т. е. Телемах, сын Одиссея, обязан своим добрым именем не в последнюю очередь доброй славе Пенелопы, знаменитой верностью своему мужу.

62.

Это единственное стихотворение Катулла, сохранившееся не только в веронской рукописи и списках с нее, но и отдельно - в составе парижской "рукописи де Ту" (codex Thuanens) IX в., антологии латинских лирических стихотворений. Изображается момент, когда пир в доме отца невесты уже кончен, а выход невесты к шествию происходит только в конце стихотворения. Промежуток занят перекличкой хоров, в которой каждая пара реплик варьирует одну и ту же тему; такие стилизации народных песен были разработаны Феокритом и другими александрийцами. Римских реалий в стихотворении нет, фон греческий, причем совершенно условный: предполагается, что горы Олимп (на севере Фессалии) и Эта (на юге Фессалии) стоят рядом (ст. 1, 7).

Ст. 1. Веспер - планета Венера как вечерняя звезда; как утренняя звезда ("под названьем другим", ст. 35) она называлась Фосфор.

Ст. 28. Что порешили мужи… - Т. е. брачный контракт заключается днем, а невеста жениху вручается вечером.

Ст. 33-35. В несохранившихся строках, по-видимому, девушки говорили: "Ночной Веспер благоприятствует краже: вот и у нас похитили подругу"; юноши отвечают: "Да, Веспер приводит ночь, но он же под именем Фосфора приводит и день".

Ст. 53. Ни садовод, ни пастух… - Точнее: "Ни земледел, ни бычок…" - бычков впрягали в плуг, которым в виноградниках проводили борозды между лозами для стока воды.

Ст. 64. Так против двоих не упорствуй… - Греческая пословица (восходящая к мифам о Геракле); переосмысление ее применительно к трем третям девства - причудливое новшество Катулла.

63.

В мифологии Аттис - это имя любимца фригийской богини Кибелы (или Кивевы); центральным местом ее культа был город Пессинунт в глубине Малой Азии близ горы Диндимы (отсюда третье имя, "Диндимена", ст. 13, ср. 91), другим - гора Ида (ст. 30) в прибрежной Малой Азии близ Трои; эту Иду смешивали с другой Идой, на Крите, а Кибелу отождествляли с чтившейся на Крите Реей, матерью Зевса и других богов. Как богиня плодородия она чтилась экстатическими оргиями под звуки тимпанов (бубнов) и кимвалов (литавр), жрецы ее должны были вести аскетический образ жизни и обычно подвергали себя оскоплению архаическим каменным ножом. Эти жрецы назывались галлами (ст. 12) по названию малоазийской реки (отсюда же название "галлиямба" - редкого стихотворного размера, которым написано это стихотворение), а предводитель их назывался Аттис. Судьба такого Аттиса и представлена в стихотворении Катулла (может быть, по неизвестному эллинистическому образцу); возможно (но не более того), что толчок к нему дала Катуллу поездка в Малую Азию в 57-56 гг. Впрочем, культ Матери Богов был хорошо известен в Риме, пользовался официальным признанием с 204 г., в честь нее справлялись ежегодные Мегалесийские игры, процессии ее жрецов выразительно описывал Лукреций (II, 600-643).

Ст. 8. Аттис… схватила… - До оскопления Катулл говорит об Аттисе в мужском роде, после оскопления - в женском (ср. ст. 27 "новоявленная жена"); именно как приметы женственности упоминаются "белоснежные руки".

Ст. 22. …в загнутую дуду… - Духовые инструменты считались изобретением мифического фригийского сатира Марсия (а струнные - исконно греческими); обычно дудки ("флейты", как часто неправильно переводят) делались из прямого камыша, но в изображениях встречаются и изогнутые.

Ст. 23. Менады - вакханки: экстатические культы Кибелы и Вакха (священным растением которого был плющ), имели много общего.

Ст. 36. …без даров церериных… - Не вкусив хлеба.

Ст. 43. Пасифея - харита, жена бога сна Гипноса.

Ст. 53. …где снег не сходит… - Преувеличение, снег на Иде лежит только зимой: ср. ст. 30, 70 "зеленой Иды".

Ст. 60. Форум, стадий и палестра… - Стадий (стадион) служил для упражнений в беге, палестра - в борьбе; гимнасий - двор с прилегающими постройками для телесных упражнений вообще. Они считались приметами истинной греческой культуры с ее заботой о теле - гимнасий был в каждом, даже самом маленьком, греческом городе. Аттис, как и Катулл и каждый античный человек, испытывает перед дикой "негородской" природой не романтическое умиление, а ужас.

Ст. 66. …цветов венками… украшен… - Так украшали двери дома молодого человека его поклонники.

Ст. 76. …львам своим Кибела… - Кибела изображалась могучей женщиной в венце, похожем на башню, и на колеснице, запряженной львами.

Ст. 91. О Кибела… - Такая же охлаждающая концовка, как бы берущая в кавычки весь пафос основной части стихотворения, как и в № 51. Если "Аттис" - переложение эллинистического стихотворения, то эта концовка и здесь могла быть прибавлена самим Катуллом.

64.

Стихотворение разрабатывает один из самых популярных греческих мифов. Свадьба смертного Пелея с богиней Фетидой (как и другой мифологический брак - Кадма с Гармонией), на которой гостями были сами боги, представлялась символом счастливого прошлого, когда люди и боги были близки. Об этой свадьбе упоминается и у Гомера ("Илиада", XXIV, 61-63), и в фрагментах Гесиода, и у Пиндара (Пиф. 3); однако конкретный эллинистический образец, послуживший основой для Катулла, неизвестен. Морской богине Фетиде было предсказано, что она родит сына, который будет сильнее своего отца; узнав это, Юпитер не решился соединиться с нею, а уступил ее (ст. 27) в жены смертному - аргонавту Пелею, и она родила ему Ахилла. Однако обычно рассказывалось, что брак Пелея с Фетидой предшествовал походу аргонавтов, справлялся на горе Пелионе, и кентавр Хирон предсказывал будущее Ахилла (так у Еврипида, "Ифигения в Авлиде", 1036-1074). Катулл переменил завязку, чтобы ввести важный для него мотив любви с первого взгляда между Пелеем и Фетидой.

Стихотворение построено по частой в эллинистических эпиллиях схеме - в рамку основного рассказа вставлен оттеняющий дополнительный; здесь это история брошенной Ариадны (тема, по тем же александрийским образцам популяризированная в Рима Овидием, "Героиды", 10; "Метаморфозы", VIII, 173-181; "Фасты", III, 459-516). План всего стихотворения - симметричный: вступление (1-30), смертные гости на свадьбе (31-49), изображение покрывала с вытканной историей Ариадны (50-266), божественные гости на свадьбе и вещая песня Парок (267-380), заключение (381-407). План вставной части тоже симметричный: в центре - жалобы брошенной Ариадны (124-201), перед этим - предыстория на Крите (76-123), после этого - предыстория в Афинах (202-248), в заключении - явление Диониса-Вакха для брака с Ариадной (251-264). Таким образом центр тяжести в обоих построениях единообразно смещен к концу (песня Парок, явление Вакха). Оба сюжета, обрамляющий и вставной, известны античному искусству; две росписи с изображением брошенной Ариадны найдены в Помпеях.

Ст. 1. Древле корабль из сосны, на хребте Пелиона рожденной… - Реминисценция знаменитого начала "Медеи" Еврипида, переложенной на латинский язык Эннием: "О, если бы дубравы пелионские / Под топорами сосен бы не рушили…" Пелион - гора в южной Фессалии, близ Пелеева царства, часто упоминаемая в мифах.

Ст. 3. В край, где Фасис течет… - т. е. в Колхиду, царство Эета, сына Солнца и отца Медеи. Фасис - ныне Риони.

Ст. 8. Им богиня сама… - Афина-Полиада ("Градодержица"), наставница людей в мореходстве. Арго изображается здесь как первый в мире корабль (ср. ст. 11), хотя дальше оказывается, что Тесей уже плавал на кораблях к Миносу и от Миноса; это - непоследовательность мифологической хронологии, замеченная уже самими древними (Федр, IV, 7).

Ст. 23a. Стих сохранился не полностью и дополнен Перлькампом.

Ст. 28-30. …дщери Нерея… внучку Тефия и Океан… - Тефия и Океан, дети Неба и Земли, были родителями Нерея и старших морских нимф, Океанид; Нерей был, в свою очередь, родителем младших морских нимф, Нереид, в числе которых была Амфитрита, ставшая женой Посидона (выше, ст. 11 - в переносном значении "море"), и Фетида, героиня поэмы.

Ст. 37. Все к Фарсалу сошлись… - В греческих мифах столица Пелея не названа; Катулл помещает ее в крупнейший город южной Фессалии, где находилось древнее святилище Фетиды (Страбон, IX, 5, 6). Гости же к нему являются даже из северной Фессалии (Краннон, Ларисса, Темпейская долина) и с острова Скироса, где потом будет воспитываться сын Пелея Ахилл.

Ст. 39. Не прочищают лозы виноградной кривою мотыгой… - В Италии виноградные лозы привязывали к деревьям или шестам, в Малой Азии давали им виться по земле, в Греции был в ходу и тот и другой способ; здесь Катулл указывает на второй.

Ст. 45. Тронов белеется кость… - Римская реалия: слоновой костью отделывались "курульные кресла" главных римских должностных лиц.

Ст. 52. …с пенношумного берега Дии… - Дия - сказочный остров, положение которого неопределенно; в "Одиссее", XI, 325, говорится, что Ариадну убила Артемида "тихой стрелой, наущенная Вакхом, на острове Дии". Когда этот мрачный миф был вытеснен более радостным, кончавшимся свадьбой Ариадны и Вакха, то Дия стала отождествляться с Наксосом, местом древнего культа Диониса-Вакха (впервые - у Каллимаха); видимо этой традиции следует и Катулл.

Ст. 71. Эрицина - римское прозвище Венеры (по ее сицилийскому храму в Эриксе).

Ст. 75. …гортинские кровли. - Гортина - город на Крите близ главного Миносова города Кносса; поэтому "гортинский", как и "кносский" (ст. 172) значит "критский".

Ст. 76. Город Кекропа… - Афины (по имени древнейшего афинского царя, сына Земли).

Ст. 77. …Андрогея убийство… - Андрогей, сын критского царя Миноса и брат Ариадны, был в Афинах на состязаниях, вышел победителем, был из зависти убит афинянами, и за это Минос заставил Афины каждый год посылать по семь юношей и девушек на съедение критскому чудовищу Минотавру.

Ст. 80. …необширный измучился город… - изящная ученая подробность: напоминание, что Афины стали большим городом только при Тесее (организовавшем "сселение" из окрестностей), а до этого занимали лишь акрополь и были так слабы, что не выдержали осады Миноса.

Ст. 83. Не хороня, хоронить… - Т. е. оплакивать заживо: стилистический оборот, заимствованный из греческого языка.

Ст. 86. Тотчас на гостя глядит… - Пробуждение любви Ариадны к Тесею изображено по образцу пробуждения любви Медеи к Ясону в "Аргонавтике" Аполлония Родосского, кн. III.

Ст. 89. …над струями Эврота… - В Спарте; мирт рос в этих местах (Павсаний, III, 22, 9), но в поэзии упоминался редко: мирт был мирным растением, а Спарта воинственной.

Ст. 95. Мальчик святой, к печалям людским примешавший блаженство! - Ср. 36, 3 (эпитет "святой") и 68, 18 (сладость и горечь любви).

Ст. 96. …богиня, кому Идалийские рощи подвластны! - Венера, см. 36, 12.

Ст. 100. …золота стала бледнее… - Бледность смуглой кожи сравнивается с золотом, как ниже, № 81, 4.

Ст. 118. …сестры… матери… - Матерью Ариадны была Пасифая, дочь Солнца, страдавшая противоестественной любовью к быку; сестрой - Федра, будущая жена Тесея, погибшая от несчастной любви к своему пасынку Ипполиту. Эти мотивы, при всей беглости упоминания, тоже вписываются в картину, рисуемую Катуллом.

Ст. 143. Женщина пусть ни одна не верит клятвам мужчины… - Этот стих буквально цитируется Ариадною в "Фастах" Овидия, III, 475, где она, заподозрив в измене уже и Вакха, восклицает: "Женщина пусть ни одна, - вновь крикну, - не верит мужчине!.."

Ст. 150. …и потерять скорей не решилась ли брата… - Чудовищного Минотавра, для борьбы с которым Ариадна дала Тесею спасительную нить (ст. 113; ср. ст. 181). Здесь вновь присутствуют ассоциации с судьбой Медеи, которая, спасая Ясона от погони, убила своего брата Абсирта, но потом все же была брошена Ясоном.

Ст. 154. Львица какая тебя родила… - Ср. № 60 и примечание о реминисценции из той же еврипидовской "Медеи".

Ст. 156. Сиртами ль ты порожден… - Сирты - опасное мелководье у песчаных берегов Ливии; упомянуты в параллель Харибде, символизирующей морскую глубину.

Ст. 159. …отца старика… суровых укоров… - Неожиданное сближение трагического образа Эгея с комедийным образом старика-отца, всегда недовольного сыном.

Ст. 172. …гнозийских [кносских] брегов не касались Кекроповы кормы… - См. выше примечания к ст. 75-76.

Ст. 178. …к Идейским горам… - Т. е. на родной Крит (о критской горе Иде см. примечание к № 63).

Ст. 204. …кивнул головою… - Знаменитый жест Зевса из "Илиады", I, 528.

Ст. 211. …Эрехфейскую пристань. - Афинскую, по имени древнего царя Эрехфея, прадеда Эгея (ср. ниже ст. 229).

Ст. 216. Ты, возвращенный едва… - Тесей родился и вырос на чужбине, а к Эгею в Афины пришел лишь незадолго до описываемых событий: характерный для Катулла чувствительный мотив.

Ст. 222. Благоприятной судьбы… знаки… - т. е. белые паруса.

Ст. 227. …иберской своей чернотою… - "Черноватый пурпур" по словам Сервия (комментарий к "Энеиде", IX, 582), выделывавшийся в Испании с помощью ржавчины местного железа.

Ст. 228. …Та, что в святом обитает Итоне… - Афина: так назывались город в Беотии и гора в южной Фессалии (место свадьбы Пелея и Фетиды!), оба со святилищами Афины.

Ст. 241. А с крепостной высоты… - С афинского акрополя; по другому преданию, Эгей бросился в море с южного аттического мыса Суния.

Ст. 261. Иакх - одно из имен Вакха-Диониса (в мистическом культе Элевсинской троицы - Цереры, Прозерпины и Иакха).

Ст. 252. …на Нисе рожденных… - Ниса - сказочная гора где-то на Востоке, на которой младенец Вакх был воспитан Силеном.

Ст. 256. Тирсы одни потрясали… - Тирс, виноградный прут с шишкой на конце, был непременной принадлежностью культа Вакха.

Ст. 259. Таинства знаки несли, в плетеных скрыв их кошницах… - По обряду элевсинских мистерий, см. примеч. к ст. 251.

Ст. 264. …из варварских дудок. - Дудки (флейты) считались фригийским изобретением, ср. № 63, 22.

Ст. 282. Фавон - латинское имя Зефира, западного ветра (см. примечание к № 46).

Ст. 285. Пеней - одна из крупнейших греческих рек, протекающая в Фессалии по Темпейской долине (см. примеч. к ст. 37).

Ст. 287. …сестер Мнемонид… - Муз, дочерей Мнемосины, богини памяти; одним из их обиталищ была Пиерия, область к северу от Пенея. Текст испорчен, перевод по конъектуре Гейнзиуса.

Ст. 290. …сестру Фаэтона… - Т. е. тополь: сестры-Гелиады, плакавшие о своем брате Фаэтоне, упавшем с солнечной колесницы, были обращены в тополя (Овидий, "Метаморфозы", II).

Ст. 294. Прометей - главный виновник свадьбы Пелея и Фетиды: это он открыл пророчество, что Фетида родит сына сильнее, чем отец. "Умом исхищренный" - приблизительная этимология его имени. "Легкие знаки… кары" - рубцы от цепей и орлиного клюва: может быть, также вделанный в перстень кусок скалы, где он страдал (Плиний Старший, XXXVII, 2).

Ст. 300. С единородной сестрой… - Артемидой; в Идре (Идриаде в Карии) она чтилась в образе подземной Гекаты. У Гомера, "Илиада", XXIV, 62, Аполлон присутствует на свадьбе Пелея и поет песню под звуки лиры; откуда у Катулла (или его источника) мотив "презренья" к Пелею, неясно: может быть, Аполлон, будущий заступник Трои и враг Ахилла, переносит эту вражду и на его отца?

Ст. 314. …веретено… с подвешенным диском… - Этот диск на нижнем конце веретена своею тяжестью придавал ему лишнюю энергию вращения.

Ст. 323. Ты, о Эматии столп… - Эматия - поэтическое название Македонии, но здесь оно по смежности перенесено на Пелееву Фессалию.

Ст. 339. Враг не спину его, но храбрую грудь лишь увидит… - Реминисценция из "Илиады", XIII, 289-290, о Мерионе: "Верно, не в выю тебе, не в хребет бы оружие пало: / Грудью б ты встретил копье…"

Ст. 344. …тевкрская кровь… - Тевкры (и, ниже, ст. 367, "дарданяне") - поэтическое название троянцев.

Ст. 345. Пелопа коварного третий наследник - Агамемнон: или по смене поколений Пелоп - Плисфен - Атрей - Агамемнон (не общепринятый вариант), или по смене власти Пелоп - Атрей - Фиест - Агамемнон (так у Гомера, "Илиада", II, 105 сл.). Пелоп-родоначальник назван "коварным" за то, что он убил колесничего Миртила, помогшего ему прийти к власти, и за это был проклят со своими потомками.

Ст. 357. Скамандр - река под Троей; битва на ее берегах описывается в "Илиаде", XXI.

Ст. 362. …та обреченная смерти добыча… - Поликсена, дочь Приама, после победы греков принесенная в жертву над могилой Ахилла.

Ст. 367. Цепи Нептуна… - Стены Трои, сложенные когда-то Нептуном (и Аполлоном) по приказу Юпитера.

Ст. 377. Шею ее окружить вчерашнею ниткой не сможет… - Поверье, что при потере девственности шея толстеет, известно у разных народов, но в латинской поэзии с достаточной внятностью больше не выражено нигде.

Ст. 391. Вел восклицавших тиад… - Тиады - то же, что и вакханки: экстатические спутницы Либера (италийское имя Вакха).

Ст. 394-395. Считалось, что в священном Аполлоновом городе Дельфах Аполлон обитает только летом, а зимою на его место торжественно вселяется Вакх. Маворс - Марс (архаическая форма имени), Тритона-ручья богиня - Афина-Минерва (одно из объяснений ее не совсем ясного прозвища "Тритогения"), дева Рамнунта - Немезида (по ее храму в аттическом городе).

65.

Сопроводительное послание при переводе из Каллимаха (Баттиада, ст. 16, - т. е. потомка Батта, легендарного основателя Кирены, откуда был родом Каллимах, - ср. № 7) - по-видимому, при № 66. Адресат - знаменитый римский оратор, консул 69 г., старший современник и соперник Цицерона, сам писавший стихи (о которых Катулл в № 95 отзывается весьма нелестно). В подлиннике стихотворение представляет собой один длиннейший синтаксический период - может быть, имитируя ораторский стиль адресата. Написано, по-видимому, одновременно с № 68, где тоже говорится о смерти брата в Троаде ("на плоском прибрежье Ретея", ст. 7).

Ст. 6. …Леты… волна… - Лета, река забвения в подземном мире, в таком качестве впервые упоминается в греческой литературе у Платона ("Государство", 621c), в римской - здесь.

Ст. 13. Давлия (по названию местности в средней Греции) - Филомела, обращенная в соловья и плачущая о своем убитом племяннике Итисе. Отец Итиса Терей изнасиловал Филомелу и вырезал ей язык; за это Филомела и сестра ее, жена Терея, убили Итиса и накормили Терея мясом сына.

Ст. 20. Яблоко… - обычный в Греции знак объяснения в любви. Здесь это намек на стихи Каллимаха об Аконтии и Кидиппе (из сборника "Причины"): влюбленный Аконтий послал равнодушной Кидиппе яблоко с надписью "Клянусь выйти за Аконтия", она прочла ее вслух, и эти слова оказались ее клятвою и т. д.

66.

Перевод стихотворения Каллимаха из сборника "Причины" (ученые элегии о причинах различных обычаев, явлений, предметов - в данном случае, созвездия). Береника Киренская была женой (и двоюродной сестрой, ст. 22) Птолемея III Евергета (247-222). Вскоре после воцарения и свадьбы Птолемей должен был выступать на войну против Селевка Азиатского (гиперболически изображенную в ст. 35-36); Береника, молясь о его благополучном возвращении, отрезала локон своих волос и посвятила их Афродите Зефиритской (ст. 57-58) - под этим именем была причтена к богам недавно умершая Арсиноя, тетка Береники и Птолемея. Но наутро волосы исчезли из храма. Царь был в гневе (потому что недоброжелатели, завладев ими, могли магическими операциями погубить и его и царицу); но придворный астроном Конон Самосский (ст. 1-6), друг Архимеда, спас положение, объявив, что эти волосы вознесены на небо (как когда-то "венец Ариадны", Северная Корона, ст. 59-60) и стали созвездием: название "Волосы Береники" было присвоено группе слабых звезд между Львом, Девой, Большой Медведицей ("Каллисто", "Ликаонова дочь", ст. 66) и Волопасом ("Боот", ст. 68), до этого не имевшей названия ("несут безымянность", писал о них незадолго до того Арат в своей астрономической поэме, ст. 145). Потом это название забылось и вновь было восстановлено в астрономической литературе уже в XVII в. при Тихо Браге. Каллимах описал это придворное событие по горячим следам; папирусные отрывки его элегии сохранились (фр. 110), вот их подстрочный перевод. Написано стихотворение от лица самой вознесенной в небо косы Береники.

(1) Увидевший в чертежах все пределы и то, где движутся [звезды]…

(7) …Конон усмотрел в воздухе и меня, Береникину

Косу, которую принесла она в дар всем богам…

(40) …Головою твоею и жизнью твоею, [царица], поклялась я…

(44) …перелетает быстрый потомок (?) Фии [Солнце? Борей?]

Бычий рожон матери твоей Арсинои, а через

Афон плыли гибельные ладьи мидян.

Что в силах мы, косы, ежели даже такие горы

Уступают железу? Да сгинет халибский род:

Злой посев выведши из земли, показал он первым

[Миру], и научил [людей] млатному ремеслу.

Тосковали по мне, по новоотрезанной, кудри-сестры;

Но мигом знамый родич эфиопского Мемнона, [Зефир],

Закружив, устремил быстрые свои крылья, -

Женственный ветер, конь опоясанной фиалками Локрийской Афродиты [Арсинои],

И схватил меня дыханием, и сквозь влажный унесши воздух,

Возложил меня на лоно Киприды.

Эта сама Зефирийская [Арсиноя] его к этой цели

[Избрала], канопских насельница берегов,

Чтобы не только невестины, Миноидины [Ариаднины]

[Волосы лучили свой свет] на людей;

Но чтобы меж многих числилась светочей

И я, Береникина прекрасная коса,

Водами омытую [Океана], к бессмертным всходящую,

Вместила меня Киприда, новую между старых звезд…

(67) …Поспешая в осенний Океан…

(75) …Но все это не столько мне приносит радости, сколько

Горя во мне, что уж не коснусь я той головы,

Из которой в девичестве много пила я ароматов,

А в супружестве уже не отведаю мирра.

Ст. 6. Тривия - Луна (см. примеч. к № 34, 15), влюбленная в прекрасного пастуха Эндимиона; когда она сходит к нему на карийскую гору Латм, происходят новолуния и лунные затмения.

Ст. 12. В край ассирийский… - Т. е. сирийский (частое в античности отождествление): в Сирии находилась Антиохия, столица Селевка Азиатского.

Ст. 27. Подвиг забыла ли ты… - Отец Береники хотел выдать ее за Птолемея III, а мать - за Деметрия, брата македонского царя. Деметрий приехал в Кирену, но был принят недоброжелательно и вскоре убит по обвинению в прелюбодеянии с царицей-матерью. Каллимах и Катулл считают, что в заговоре против него участвовала и Береника.

Ст. 43. …из холмов высочайший… - Гора Афон на фракийском берегу; Ксеркс, царь персов ("мидян"), в своем походе на Грецию в 480 г. не пожелал обводить флот вокруг его опасных скал и прорыл канал через перешеек между Афоном и материком.

Ст. 44. …Фии блистающий сын - Гелиос - Солнце.

Ст. 48. …племя халибов… - Народ в железорудном Закавказье, иногда считавшийся изобретателем обработки железа (наряду с мифическими киклопами и дактилями).

Ст. 51. …плакали сестры… - Другие кудри, оставшиеся на голове Береники.

Ст. 53-54. Единородец слетел… - Темное место. Почему обожествленная Арсиноя названа "Локрийской", неизвестно; может быть, по совпадению названий "Зефирия" - ее храма близ Канопа к востоку от Александрии (ст. 58) и "Зефирия" - мыса возле города Локров в Южной Италии. Братьями Мемнона (сыновьями Зари) были, между прочим, ветры всех сторон света, и один из них, западный Зефир, мог считаться "слугой" (ст. 58) Арсинои по имени ее храма Зефирия; но с конями ветры обычно не отождествлялись.

Ст. 55, 58. Венера и Зефирита - та же Арсиноя ("Афродита Зефирская").

Ст. 68. Долгий в закате своем… - Боот (Волопас) назван так еще у Гомера ("Одиссея", V, 272): это созвездие, вытянутое полосой от горизонта к полюсу, опускается за горизонт в течение четырех часов (по счету Арата и Евдокса).

Ст. 69. …стопы попирают бессмертных… - Богов, живущих выше звезд.

Ст. 70. Тефия - океан, окружающий землю (точнее - сестра и жена бога Океана, см. № 64, 29).

Ст. 71. Рамнунтская Дева - Немезида (см. примеч. к № 64, 394): она может наказать говорящую косу за то, что та ставит человеческую приязнь выше небесного удела.

Ст. 79. Вы, кого сочетать… - Логика перехода от эпической части к просительной: "в девичестве Береники я мало получала умащений, а в замужестве ее не успела ими насытиться; поэтому пусть новобрачные приносят мне в жертву именно благовония". В Греции замужние женщины душились сильнее и обильнее, чем девушки. Оникс (ст. 82) считался таким камнем, в сосудах из которого благовония долго не портились (Плиний Старший, XXXVI, 60).

Ст. 94. Хоть бы горел Водолей там, где горит Орион! - Водолей и Орион - созвездия на противоположных сторонах неба; смысл: "и пусть тогда хоть все смешается в небесах".

67.

Разговор, полный не совсем понятных намеков на местные веронские сплетни. Раннее сочинение Катулла. Дом, с дверью которого разговаривает поэт, принадлежал старому Бальбу, потом его наследнику Цецилию; этот женился на молодой вдове из соседней Бриксии - хоть и вдова, она выдавала себя за девственницу, потому что ее первый муж был бессилен, но на самом деле она была в Бриксии любовницей собственного тестя и трех других мужчин. Это обличительное содержание вложено в форму, напоминающую "песни под дверью" возлюбленной, пародические образцы которых встречаются еще у Аристофана (а в Риме у Плавта) и которые через александрийскую поэзию перешли в римскую элегию (Проперций, I, 16; Овидий, I, 6); такое несоответствие формы и содержания должно было восприниматься комически.

Ст. 32. Бриксия, что у пяты Кикновой башни лежит. - Бриксия - нынешняя Брешия в 70 км к западу от Вероны, город галлов-ценоманов; о том, что Верона была основана его выходцами (ст. 34), не упоминается более нигде. "Кикнова башня" (текст испорчен, перевод условен) - место неизвестное. Упоминаемая далее Мелла (ст. 33) - приток По недалеко от Бриксии.

Ст. 47. …в делах о брюхатости ложной… - т. е. он пользовался такой славой развратника, что женщины притворялись беременными, чтобы потребовать его к ответу и получить отступного (?).

68.

Одно из самых сложных стихотворений Катулла. Оно состоит из трех частей (ст. 1-40, 41-148 и 149-160): вторая - это элегия в честь Аллия, друга Катулла, написанная по его просьбе; первая - посвятительное послание при ней (как № 65 при № 66), третья - краткое послесловие. Таким образом, общее построение стихотворения - концентрическое; построение центральной элегии - тоже концентрическое: в воспоминание о своей любви (51-148) вставлено сравнение возлюбленной с Лаодамией (73-130), в него - отступление о Трое (87-104), а в него - плач о смерти брата (91-100). Аллий, адресат элегии - лицо неизвестное; имя его в рукописях настолько испорчено, что многие исследователи считают ст. 1-40 и ст. 41-160 двумя стихотворениями к разным лицам, "Малию" (или Манлию, иногда произвольно отождествляемому с адресатом № 6) и "Аллию". Ситуация, изображенная в стихотворении, по-видимому, такова. Когда-то у Аллия были в Риме дом и любовница; Катулл в нее влюбился, добрый друг поделился с ним (ст. 68), и они некоторое время наслаждались любовью втроем (точный смысл слов "общая любовь", communis amor в ст. 69). Потом Катулл уехал в Верону (ст. 28), красавица ушла от Аллия (ст. 5-6), и он просит Катулла вернуться, чтобы вновь наладить их отношения; (ст. 10, 28-30); а Катулл отвечает, что тоска о брате мешает ему вернуться, и желает другу с подругой примирения и счастья (ст. 155-160), Такое понимание (см.: Horvath I. K. Chronologica Catulliana. - Acta Antiqua. Budapest, 8, 1690, с небольшими вариантами) не является общепринятым: большинство ученых под впечатлением восторженных слов Катулла о своей подруге (ст. 70-72, 159-160), отождествляют ее с Лесбией, но все опирающиеся на это интерпретации заводят в непреодолимые сложности.

Ст. 5. …святая Венера… - В этом эпитете (sancta от sancire, ср. № 36, 3) есть значение "утверждать, санкционировать, освящать": она для Катулла - богиня прочного любовного союза.

Ст. 10. …Муз и Венеры даров. - Т. е. стихов и услуги в любви; или (как предпочитали понимать прежние комментаторы) "стихов о любви". Эти две просьбы упоминаются и ниже, ст. 39.

Ст. 15. …когда получил я белую тогу… - Белую тогу взрослого вместо окаймленной тоги подростка римляне надевали при совершеннолетии, около 16 лет.

Ст. 17. Вдоволь знавал я забав… - Это слово означало (lusus) не только любовь, но и сочинение стихов (ср. примеч. к ст. 10); именно оно имеется в виду ниже, ст. 26.

Ст. 18. Та, что умеет беде сладости горькой придать… - Венера (ниже, ст. 51, названная "двойственной"): парадоксальные определения такого рода восходят к Феогниду (1353: "Горечь и сладость в любви, и приманка в ней есть, и суровость…"). Попутно это намекает на чтимого Катуллом Каллимаха, чьи эпиграммы Мелеагр (вступление к "Венку", 52) называет "сладостно-горестный мед".

Ст. 22. …дом погребен. - Т. е. брат не оставил наследников, а Катулл еще не женат. Стих повторен ниже, ст. 94.

Ст. 33. …и книг здесь мало с собою… - Жалоба, характерная для "ученого поэта", который должен вдохновляться образцами и сверяться с ними; потом ее повторит Овидий в стихах из изгнания ("Скорбные элегии", III, 14, 37). "Упаковки", в которых Катулл хранит книги (ст. 36), - это круглые футляры, вмещающие по нескольку свитков (обычно - несколько "книг" одного сочинения).

Ст. 41. …богини… - Музы, обращение к которым было обещано в ст. 10.

Ст. 51. Аматусия - Венера - Киприда по названию города Амафунта на посвященном ей Кипре (упоминается в № 36, 14).

Ст. 53. Был я тогда распален подобно скале тринакрийской… - Имеется в виду огнедышащая Этна (Тринакрия - мифологическое название Сицилии).

Ст. 54. Малийский поток - горячие источники в средней Греции, давшие название ущелью Фермопил ("Горячим воротам").

Ст. 57-62. Словно прозрачный ручей… - Развернутое сравнение по образцу Гомера ("Илиада", IX, 14-15) и Феокрита (7, 76: "Дафнис же плакал, как снег, лежавший на Гема вершинах…" и т. д.).

Ст. 65. …Поллуксу и Кастору… - Эти братья - Диоскуры считались покровителями мореплавателей: ср. № 4, 27.

Ст. 73. Лаодамия вошла… - Лаодамия была женой Протесилая, первого из греков, павшего под Троей: "в Филаке он и супругу, с душою растерзанной, бросил, / Бросил и дом полуконченный…" ("Илиада", II, 700-701). Из этих слов Гомера развивается (в классической форме - у Еврипида в несохранившейся трагедии "Лаодамия") миф о том, что павший Протесилай и Лаодамия так тосковали друг о друге, что она спала с его восковой статуей, а он воротился к ней на одну ночь из царства мертвых, после чего, по-видимому, Лаодамия тоже умерла. Этот миф был популярен у александрийцев, и еще Левий (начало I в. до н. э.) переложил его по-латыни в лирическом размере под заглавием "Протесилаодамия" (сохранилось 7 малопонятных фрагментов). Катулл предоставляет эту романтическую часть мифа ассоциациям читателей, а сам ограничивается гомеровским мотивом и мотивом гнева богов (за то, что Протесилай и Лаодамия от избытка страсти справили брак раньше, чем брачный покой был достроен и освящен жертвоприношением).

Ст. 109. Килленский Феней - город в Аркадии, где показывали две глубокие расселины в земле, сделанные будто бы Гераклом ("недоподлинный амфитрионов сын", ст. 111-112: он совершал избиение чудовищных медных птиц в соседнем Стимфале - один из 12 подвигов, за которые он был принят в сонм богов и стал супругом Гебы, ст. 115-116), чтобы дать отток реке, затоплявшей Феней (Павсаний, VIII, 14).

Ст. 117. …любви твоей глубь… - Обращение к Лаодамии; о ней же далее, ст. 129-130.

Ст. 131. Не уступала ты ей… - Обращение к подруге; она представляется подобной Венере (ср. "богиня моя" в ст. 70) с ее спутником Купидоном в желтой тунике (точнее, шафранной: цвет свадебной одежды, ср. № 61, 10).

Ст. 142-143. Впрочем, людям ни в чем… - Текст не совсем ясен, многие издатели предполагают здесь лакуну. По-видимому, Катулл обращается к самому себе (как в № 8 и др.), убеждая себя - и, косвенно, Аллия - не пенять на измены подруги, как комедийный отец, блюститель нравственности.

Ст. 148. …камнем белее других. - Ученый намек (ср. № 107, 6) на фракийский обычай отмечать счастливые дни белыми, а несчастливые черными камешками (Плиний Старший, VII, 131).

Ст. 157. …тот, мне давший пристанище первым… - очень испорченное место, перевод по общему смыслу; ни имя неожиданно появляющегося персонажа, ни его роль в романе Катулла, Аллия и их подруги не ясны.

69.

Адресата большинство комментаторов отождествляло с М. Целием Руфом, подзащитным Цицерона, любовником Лесбии, к которому, по-видимому, обращена ревнивая эпиграмма № 77 (и, может быть, № 73) и доверчивая № 58. Правда, Целий был модным красавцем, щеголем и сердцеедом, так что описание Катулла с его образом не вяжется, - но в этом, вероятно, и был комизм. Попрек козлиным запахом был расхожей бранью - ср. Гораций, эпод 12, 5. Развитие этой эпиграммы - в № 71.

70.

Видимо, относится к Лесбии, так как ст. 2 (с традиционным образом любовных клятв - ср. Плавт, "Касина", 302: "А я сказал: пускай Юпитер просит сам - / Не уступлю жену!..") перекликается с посвященной ей эпиграммой № 72. Концовка - от греческого поговорочного выражения; ср. еще у Софокла, фр. 741: "Я на воде черчу все клятвы женские!.."

71.

Это как бы вторая, более заостренная редакция эпиграммы № 69 на Руфа. Комментаторы, настаивающие, что этот Руф - Целий, любовник Лесбии, предполагают соответственно, что эпиграмма обращена к Метеллу, постылому мужу Лесбии, отравленному ею (?) в 59 г.

72.

"О любви и уважении" - Ср. № 75. "Любовь" и "уважение" - условный перевод ключевых для Катулла понятий amare и bene velle (см. выше, с. 201). "Не предпочтешь даже Юпитера мне" (ст. 2) - перекличка с № 70, 2. "Любить только одного" - перифраза известного эпитета замужних женщин: "единомужница".

73.

Адресат неизвестен; отождествления (с Альфеном из № 30; с Руфом из № 77) вполне произвольны. "Интонация - опять феогнидовская": практически-нравственная дидактика (Р. Эллис).

74.

Этот Геллий предположительно отождествляется с Л. Геллием Попликолой, будущим консулом 36 г. до н. э. Его отец, тоже Л. Попликола, консул 72 и цензор 70 г., развелся с его матерью Поллой (которая потом вышла за Мессаллу, отца известного полководца, оратора и покровителя поэта Тибулла) и женился на второй жене; сын его был уличен в прелюбодеянии с этой мачехой и даже в покушении на жизнь отца; но отец потребовал, чтобы дело дали для разбора ему самому и красноречивой защитой оправдал преступного сына (Валерий Максим, V, 9, 1). Этот эпизод, видимо, и дал пищу для пятикратных нападок Катулла на кровосмесительство Геллия (ср. № 88-91). Известен и еще один Геллий Попликола, старший единоутробный брат Луция Марция Филиппа, консула 56 г., приверженец Клодия; его бранит Цицерон ("За Сестия", 110-111), поминая его мотовство, "поганый рот" и занятия греческой философией; может быть, это и есть "дядя" катулловского Геллия. Это усиливает комизм эпиграммы: традиционный римский образ "дяди" - это семейный "цензор" (Цицерон, "За Целия", 25), пожилой суровый блюститель нравственности (ср. Гораций, III, 12, 3).

Ст. 4. Гарпократ - по греческим представлениям, египетский бог молчания: жест египетского бога-младенца Гора (Гор-пахерд) с пальцем во рту (так египтяне изображали детей) греки понимали как приглашение к молчанию.

75.

"О любви и уважении" - Ср. № 72 и 85. Многие издатели, начиная со Скалигера (1577), считают это четверостишие оторвавшейся концовкой стихотворения № 87, но без достаточных оснований. В подлиннике подлежащее стихотворения - "душа Катулла": это она губит себя служением (officium) любви и не может ни уважать (bene velle) Лесбию, ни перестать ее любить (amare); эту характерную отстраненность не удалось передать в переводе. Греческий образец этого стихотворения - у Феогнида, 1091-1094 (пер. В. Вересаева):

Тяжесть, одну только тяжесть любовь мне твоя доставляет,

Ни ненавидеть тебя я не могу, ни любить.

Знаю я, как тяжело ненавидеть друзей своих прежних,

Но тяжело и любить тех, кто не хочет того.

76.

По-видимому, это стихотворение подводит итог роману Катулла с Лесбией, хотя имя ее не названо; начальные слова bene facta (добрые дела) перекликаются с ключевым понятием № 72 и 75 bene velle ("уважать", "благоволить"). Элегия имеет двухчастное строение: ст. 1-16 с обращением к себе (как в № 8; "крепись…"), ст. 17-26 с обращением к богам (как в № 36); мысль постепенно движется от прошлого (1-8) к настоящему (9-16) и будущему (17-26). Центральная сентенция "Долгую трудно любовь покончить внезапным разрывом…" (ст. 13), при всей ее серьезности у Катулла, восходит к греческой комедии: ср. Менандр, фр. 228 (262): "…Нелегкий труд - / В единый день изгнать безумье долгое!" и анонимный фр. 276 K: "…Нелегкий труд - / Избыть так быстро близость застарелую!"

77.

"О его неблагодарности" - Адресат обычно отождествляется с оратором М. Целием Руфом, подзащитным Цицерона в процессе 56 г. против Клодии; так как Целий, подобно Катуллу, был в числе любовников Клодии, то это достаточно правдоподобно (ср. № 58 и безымянную № 73). Однако это лишь гипотеза: прямых указаний на любовное соперничество в эпиграмме нет. Менее вероятно, что этот Руф тождественен с носителем козлиного запаха в № 69.

78.

Адресат ближе неизвестен. В рукописи эта эпиграмма записана слитно с последующим отрывком.

78b.

За № 78 в рукописях следует отрывок неизвестной эпиграммы:

Только жалею о том, что чистые чистой девицы

Ты испоганил уста грязной своею слюной.

Но от расплаты тебе не уйти: для всех поколений

Скажет старушка молва, кто ты такой и каков.

Различные комментаторы предлагали считать его концовкой № 77, или 79, или 80, или 91; но ни одна из этих комбинаций не убедительна.

79.

Если Лесбия - это Клодия, то Лесбий - это, несомненно, брат ее П. Клодий Пульхр, трибун 58 г., знаменитый враг Цицерона; "Пульхр" буквально значит "красавец", отсюда это слово в ст. 1 и 3. В Риме ходили упорные слухи, будто он состоит в кровосмесительной связи с сестрой (Цицерон, "За Целия", 32, 36, 78 и др.), отсюда этот намек в ст. 1-2. Концовка эпиграммы, однако не совсем ясна.

80.

См. № 74. Примыкает к циклу инвектив № 74, 88-91, 116; главным мотивом перекликается с № 59 и 97-98. "Полдневный сон" (ст. 4) - сиеста на время полуденного зноя; счет часов в Риме начинался с рассвета, полдень приходился на 6 часов, сон до 8 часов считался изнеженно долгим.

81.

"С ревностью" - Некоторые комментаторы произвольно отождествляют соперника с Аврелием, адресатом № 15 и 21 (натянутая игра слов Aurelius - inaurata "раззолоченная").

Ст. 3. Пизавра - город в Умбрии; он не имел гавани и поэтому мог слыть "сонным" (точнее, "мертвецким", moribunda - намек на нездоровый климат?).

Ст. 4. …с раззолоченной главой! - Позолоченные статуи ставились в Риме с 181 г. до н. э. в большом количестве; золото сравнивается с бледностью, как в № 64, 100 (см. примеч.)

82.

Адресат, по-видимому, тождественен с веронским Квинтием из № 100, а женщина, за которую они спорят, - с Ауфиленой (№ 100, 110-111), хотя старые комментаторы охотно видели в ней Лесбию.

83.

Если Лесбия - это Клодия, то муж ее - Кв. Метелл Целер, претор 63 г., наместник Предальпийской Галлии в 62 г., консул 60 г., умерший в 59 г. (ходили слухи, что он отравлен Клодией); стало быть, эпиграмма написана до 59 г. Впрочем, под словом vir мог подразумеваться и не муж, а постоянный любовник ("Лесбия часто меня при своем мужчине порочит…"). В последнем стихе перевод сделан по конъектуре Липсия coquitur; при обычном чтении loquitur будет "…так и горит и ворчит".

84.

Видимо, имеется в виду Кв. Аррий, второстепенный оратор "из подручных Красса", упоминаемый Цицероном ("Брут", 242). "В Сирию послан он был" (ст. 7), вероятно, в походе Красса на Парфию, начавшемся осенью 55 г. Осмеиваемая манера произношения развилась в латинском языке в I в. до н. э. (отчасти под греческим влиянием), была предметом живых обсуждений (Варрон, Цезарь, Цицерон) и обычно считалась вульгарной ("постоянное придыхание делает речь простонародной" - Нигидий Фигул у Геллия, XIII, 6). Катулл именно на то и намекает, что речь Аррия выдает его простонародное происхождение, по крайней мере, по материнской линии ("вольноотпущенник дядя", ст. 5). Commoda значит "выгоды" (в частности, займы), insidiae - "козни"; Квинтилиан подтверждает (I, 5, 20 - конец I в. н. э.), что с придыханием произносились даже такие слова, как corona, centurio и praeco, "как это до сих пор можно видеть в надписях; об этом написана известная эпиграмма Катулла".

85.

По сходству мысли с № 72 и 75 считается, что относится к Лесбии; заключительный образ (excrucior) перекликается с № 76, 10. Не поддается переводу игра глагольных форм, объединяющих вопрос и ответ: "…ты спросишь, почему я это делаю? Не знаю, но что со мною делается, я чувствую…" В греческой поэзии основной образ этого двустишия впервые появляется у легкомысленного Анакреонта (фр. 79: "Люблю и не люблю тебя, / И буйствую и не буйствую…"), а потом становится предметом обсуждения у философов ("чрезмерная любовь, говорит Феофраст, часто бывает причиною возникновения ненависти", - Плутарх, "Катон Старший", 37) и из греческой комедии попадает к Теренцию ("Евнух", 72: "и тошно, и любовь горит"). Из русских переводов этого непереводимого по краткости парадокса (odi et amo = "ненавижу и люблю"), кроме приведенных в "Дополнениях", заслуживают внимания еще два перевода:

И ненавижу тебя и люблю. - Почему же? - ты спросишь.

Сам я не знаю, но так чувствую я - и томлюсь.

(Ф. А. Петровский)

И ненавижу ее и люблю. Это чувство двойное.

Боги, зачем я люблю? и ненавижу зачем!

(Я. Э. Голосовкер)

Первый интересен тем, что в нем подставлено слово "тебя" вместо обычного "ее" (что вполне возможно), второй - смелостью, с какой видоизменена "рассудочная" часть стихотворения, не соответствующая романтическому представлению о Катулле.

86.

Квинтия, которую сравнивали с Лесбией, ближе неизвестна (сестра веронского Квинтия, № 82 и 100?). Темой женской красоты стихотворение пересекается с № 43; здесь она заостряется и терминологически (что не поддается переводу) - обсуждается новое в латинском языке слово formosa, которое для Катулла охватывает не только прежнее pulchra "красивая", но и venusta "обаятельная". Ср. Сенека, "Письма к Луцилию", 33, 5: "не та красива, у которой хвалят руку или ногу, а та, у кого весь облик не позволит восхищаться отдельными чертами" (пер. С. А. Ошерова); Петроний, фр. 31:

Мало иметь красоту; не пошлым женщина видом

Полюбовавшись в себе, может мечтать про успех.

Шутки, изящная речь, улыбки, остроты, игривость

Часто бывают сильней, чем чистота естества.

Только там красота, где что-то в ней есть от искусства;

Если же воля слаба, то обаянью конец.

87.

В подлиннике стихотворение говорит о Лесбии не во втором, а в третьем лице; от этого строгий параллелизм эпиграммы (ослабленный в переводе) выступает еще четче. Конъектура "ты любима", по которой переведено стихотворение, введена была Скалигером, чтобы связать его с № 75, которое он считал оторвавшейся его концовкой.

88-90.

Ср. № 74. Геллиев грех напоминает Катуллу ходячие представления греков и римлян о том, что персидские жрецы-"маги, говорят, сходятся со своими матерями и дочерями и даже сестрами, таков их устав" (Ксанф, фр. 28 М.). Об Океане и его жене Тефии ("крайней", обтекающей мир со всех сторон) см. примеч. к № 64, 29.

91.

Стихотворение, по-видимому, хронологически предшествует трем предыдущим, воспроизводящим его центральный мотив (ст. 5-6 о кровосмесительстве), но не эффектно-парадоксальную логику. О дружбе Катулла с Геллием ср. № 116.

92.

Стихотворение перекликается с № 83 на мужа Лесбии, но более схематически отточено. Значению гиперболического "проклинаю" (deprecor) в ст. 3 посвятил особую заметку Авл Геллий ("Аттические ночи" VII, 6).

93.

Видимо, грубый ответ на предложение Цезаря помириться (после № 29 и 57 и перед № 54, т. е., в 55-56 гг.?). Потом, как известно из Светония ("Юлий", 73), Цезарь все-таки добился примирения. "Белый ли… черный ли" (ст. 2) - выражение поговорочное, ср. Цицерон, "Филиппики", II, 41; Федр, III, 15, 10.

94.

Герой этой и трех других эпиграмм (№ 105, 114, 115) обозначен у Катулла непристойным словом mentula, эвфемически переведенным "хрен" (а у Фета - "хлыщ"). Прямое обыгрывание этого прозвища и представляет собой данная эпиграмма. "Горшок за овощами пошел" - несомненная пословица, но у других авторов она не встречается нигде. Считается, что под "Хреном" имеется в виду Мамурра, герой № 29 и 57 (на основании ст. 29, 13), но почему в одних эпиграммах Катулл называет Мамурру собственным именем, а в других условным, удовлетворительно не объяснено; по-видимому, цикл о "Хрене" сложился отдельно от № 29 и 57 (раньше, в пору веронской юности, судя по № 43? или позже, когда примирение с Цезарем мешало Катуллу называть цезарианца настоящим именем?).

95.

"Поэме Цинны" - Г. Гельвий Цинна, друг Катулла, упоминался в № 10; его небольшая поэма о кровосмесительной любви царевны Смирны к ее отцу Киниру, правителю Кипра (где течет река Сатрах, ст. 5) и о ее превращении в дерево, источающее благовонную смирну (мирру), вошла в поговорку продолжительностью работы над ней: отсюда знаменитый совет Горация ("Наука поэзии", 388: "…до девятого года / Ты стихи храни про себя…"). Катулл противопоставляет его ученую краткость многословию стихов оратора Гортензия Гортала (адресанта № 65) и историка Волюзия ("героя" № 36); они сравниваются с Антимахом Колофонским, знаменитым греческим эпиком (ок. 400 г.), на которого за его многословие нападали александрийские поэты-новаторы во главе с Каллимахом; тем самым Цинна невысказанно уподобляется самому Каллимаху, а это для поэта катулловского круга - высший комплимент.

96.

"На смерть его жены" - О Кальве см. № 14, 50 и 53. Отрывки из собственных стихов Кальва на смерть жены см. в Дополнениях; мотив загробной радости в них перекликается с Катуллом. "Римские поэты воспевали любовниц под условными именами, а жен под настоящими" (А. Ризе).

97.

Эмилий ближе неизвестен. В Палатинской антологии есть сходные эпиграммы на человека с вонючим ртом (XI, 241-242 и 415, автор - Никарх), но они относятся уже к I в. н. э.

Ст. 6. …старый дорожный сундук… - Ploxenum - диалектизм ("Катулл нашел это слово на берегах По" - Квинтилиан, I, 5, 8): может быть, признак, что стихотворение написано в молодости в Вероне.

Ст. 10. …в мельне вертеть жернова. - Наказание для провинившегося раба.

98.

Вектий (или Виктий, в рукописях - разночтения) - лицо неизвестное; может быть, это Л. Веттий, темный доносчик, в 62 г. обвинявший Цезаря в причастности к заговору Катилины, а в 59 г. - целый ряд сенаторов в заговоре против Помпея; этому доносу не поверили, Веттий был взят под стражу и умер в тюрьме.

99.

Ср. № 48. Стихотворение комически играет медицинскими терминами, сглаженными в переводе (в ст. 14 названа в подлиннике чемерица, популярное в древности лекарство). Некоторые романтически настроенные филологи XIX в. (в том числе В. Лэндор, известный поэт) считали подложным заключительное двустишие, иронической прозой закругляющее эпиграмму.

100.

Адресат и его друг (ср. № 82) - неизвестные веронские приятели Катулла; об Авфилене см. № 110-111. Тождествен ли этот Целий адресату № 58, любовнику Клодии, - сомнительно.

101.

"Над его могилою" - О своем брате, скончавшемся в Троаде и погребенном у моря в Ретее близ древней Трои, Катулл уже писал в № 65 и 68; в нашем стихотворении ст. 6 частично повторяет № 68, ст. 20 и 92. Катулл посетил могилу брата во время вифинской поездки 57-56 гг. и по римскому обычаю совершил на ней возлияния вином, водой, медом и маслом (ст. 3, 8). Стихотворение написано в традиционной форме эпитафии (ср., напр., Мелеагр, "Палатинская антология", VII, 476) - и заканчивается словами "привет и прости!" (ave atque vale) - заключительным восклицанием римского похоронного обряда, часто появляющимся в надгробных надписях.

102.

Адресат (ср. № 1?) и повод ближе неизвестны. О Гарпократе, боге молчания, см. примеч. к № 74, 4.

103.

Грубый и алчный сводник - традиционная фигура римской комедии. Катулл обнажает условность этого типа, указывая: алчность и грубость в действительности только мешают друг другу. Цифра 10 000 сестерций (фантастически высокая) повторяется в № 41 в сходной ситуации.

104.

Считается, что речь идет о Лесбии ("ибо только о Лесбии мог Катулл сказать „жизнь моя". - Р. Эллис), хотя сам Катулл в № 92 признавался: "постоянно ее проклинаю". Слова "жизни милей" ("жизнь моя") повторяются в № 109, 1 и № 68, 155; "драгоценнее глаз" - № 3, 14 и 82; оба - в № 45. Ни адресат, ни упоминаемый в конце стихотворения Таппон ближе неизвестны.

105.

"Сочиняющего стихи" - См. примеч. к № 94. На "ученость" Мамурры есть намек в № 57, 7. Пи(м)плейская гора - в Пиерии, македонской области, посвященной Музам; "вилами" - частое поговорочное выражение.

106.

Крикун (глашатай) - непременный участник распродаж, объявляющий цены, в том числе и на рабов. Старые комментаторы произвольно отожествляли этого мальчика с Ювенцием или с Клодием.

107.

На примирение после ссоры. Эпиграмма намеренно многословна: каждое слово повторяется по 2-3 раза в разных сочетаниях. В ст. 6 намек на обычай отмечать счастливые дни белыми камешками - ср. № 68, 148 и примеч.

108.

Может быть, адресат - П. Коминий из Сполеция, упоминаемый Цицероном как известный обвинитель (в частности - Корнелия, подзащитного Цицерона в громком процессе 66-65 гг.); это может объяснить политический оттенок слов "достойнейшим людям" (ст. 3: boni называли себя сенатские олигархи). Эпиграмма напоминает проклятия в "Ибисе" Овидия (167-178), образцом которого (и, по-видимому, Катулла) был Каллимах.

109.

Ср. № 70. По-видимому, обращено к Лесбии. Программные для этики Катулла слова "дружбы святой договор" (sanctae foedus amicitiae) перекликаются с № 76, 3; № 87, 3; № 77, 6; № 96, 4; № 100, 6. Слова эти - из латинской дипломатической терминологии и не раз употребляются у историков (Ливий, 42, 12; Саллюстий, "Югурта", 104; Тацит, "Анналы", II, 58).

110-111.

Авфилена упоминается в № 100 и, может быть, в № 82. Мотив кровосмешения повторяется в № 88-90 и был, по-видимому, расхожим общим местом в этом типе эпиграмм.

112.

Адресат - лицо неизвестное. Очень темная эпиграмма, построенная на малопонятном каламбуре со словом multus: "большой, многочисленный", "говорливый, докучный" (?) "пассивный развратник" (??).

113.

Первое консульство Помпея (вместе с Крассом) - 70 г., второе (тоже вместе с Крассом) - 55 г.; за эти 15 лет число любовников Мециллы увеличилось в тысячу раз. Эпиграмма приобретает остроту, если считать (как некоторые комментаторы), что Мецилла - это искаженное или зашифрованное имя Муции, жены самого Помпея в 70 г., которая, как уверяли, изменяла ему с Юлием Цезарем и с которой он развелся в 61 г. Цинна, к которому обращается автор, - поэт, герой № 95 (ср. № 10).

114-115.

См. примеч. к № 94; концовка № 115 повторяет то же обыгрыванье самим Катуллом данной клички. Описываемое поместье лежало близ пиценского города Фирма на Адриатике и было очень небольшим (югер - четверть гектара), даже включая рыболовные угодья ("море воды", № 115, 2), так что гиперболическое его описание (до Океана, где воюет покровитель Мамурры Цезарь, и до гиперборейцев, блаженного Аполлонова народа на крайнем севере) иронично; иронично и сравнение его с легендарными богатствами лидийского царя Креза (VI в. до н. э.).

116.

Геллий, неверный друг Катулла (№ 91), происходил из семьи, не чуждой литературным и философским интересам (см. примеч. к № 74), поэтому Катулл хотел "поднести" ему (mittere: переслать, перевести или посвятить, как Гортензию - № 66?) какие-то стихи из Каллимаха ("Баттиада", как в № 65, 10); до нас они, по-видимому, не дошли.

Ст. 7. …укроюсь полою накидки… - защитная поза при драке ("обернув руку плащом, я изготовился к бою", - говорит герой Петрония, 80). Что подразумевает Катулл за этой метафорой, не совсем ясно.