sf_horror sf_history sci_philosophy sf_social home_sex Светлана Поли Последний Люцифер: утраченная история Грааля

Наверняка вы хотя бы однажды слышали о Священном Граале, о Велесовой книге, о Братстве Семи, о Люцифере, об ангелах Гаврииле и Михаиле, и о том, что Иисус Христос — Бог. Но знаете ли вы, что все эти понятия взаимосвязаны? Знаете ли, почему «камень откинут был» Строителями за ненадобностью, а затем стал краеугольным? И кто такие Строители? Что не поделили между собой Осирис и Адонай? Почему Сатану считают предателем? И за что царь Ману казнил своего сына, приковав его к скале? Почему тайные общества до сих пор ищут голову Иоанна Крестителя? Чему поклонялись на самом деле первые тамплиеры? Какое отношение к олимпийским богам имеют боги славян? И почему «последняя из рода» действительно последняя?

Я расскажу вам правду, «которая сделает вас свободными». Но правда будет чудовищно болезненной, ибо она лишит вас покоя и разрушит привычный вам мир.

ru
fylhtq FictionBook Editor Release 2.6.6 15 July 2014 http://samlib.ru/p/polipowa_s_b/romanposledniylcf.shtml 74082769-6434-497D-8E19-485A968D4208 1.0

1.0 — создание FB2 (fylhtq)


СВЕТЛАНА ПОЛИ

ПОСЛЕДНИЙ   ЛЮЦИФЕР: утраченная история Грааля

(роман)

Предисловие

Эту книгу я написала для себя. Да, иногда так бывает, когда пытаешься разобраться в информации, которую накопил за энное количество лет прожитой жизни, и понять события, которые происходили и происходят в мире. Поэтому без всякой оговорки посвящаю роман таким же неугомонным, вмеру недоверчивым искателям и любопытным исследователям, как я сама, которым мало во что-то верить, но хочется знать наверняка, хочется правды и истины, хочется понимать и осознавать, чтобы не быть слепым и беспамятливым.

Однажды наступил в моей жизни момент, когда вся цепочка известных исторических событий, о которых все мы знаем из истории, из легенд и сказок, сложилась для меня как мозаика, превратив эти разрозненные цветастые кусочки в живописную, не совсем прекрасную и идеальную, но вполне реальную картину, на которую мы смотрели всегда лишь с одного ракурса, а вот теперь наблюдаем и познаём эту же иллюстрацию к жизни совсем с непривычной стороны, как бы из иной реальности.

И вот я решила поделиться с читателями тем, что обрела сама. Но по известным причинам намеренно называю свой роман мистическим, хотя в нём есть реальные факты, подтверждённые археологами, историками и биологами, физиками и генетиками и другими учёными и есть реально существующие люди, описанные в романе. Как есть и теории, предположения и гипотизы, которые пока учёным нет возможности доказать или опровергнуть, ибо снова не хватает пресловутых фактов. Но я не учёный, лишь писатель, поэтому всей этой информации я придала удобочитаемый вид художественного произведения со всеми элементами романа, включая и вольную интерпретацию некоторых моментов истории.

Мне хотелось разобраться во всём самой, я пыталась понять: кто мы, откуда, зачем мы и что нас ждёт? Уникальны ли мы, одиноки ли во Вселенной? Сколько видов человекоподобных было на Земле до нас?

Кое-что я поняла. А значит и вам это удастся понять: я старалась не мудрствовать излишне.

Вы можете верить или не верить в то, что здесь я описала, это ваше полное право, и я не ставила своей целью что-то обязательно доказать, убедить читателей в чём-то или отпровергнуть известные факты, но если вы хотя бы задумаетесь над прочитанным и сделаете некоторые выводы, этого будет достаточно.

Приятного вам прочтения и размышления!

Пролог

Восточный Египет, Мафкет, зимнее солнцестояние 9 563 года до начала новой эры.

Лестница уходила вниз всё глубже и глубже, в чрево скалы, тёмное и сырое, мрачное и холодное. Уходила сюда, в Ковчег Вечности, в Колыбель северных богов, оставшихся богов, некогда величественных и могучих.

Пахло йодом, сырой землёй и какими-то эфирными маслами, похоже, ладаном. В воздухе ощущался привкус миндаля. Аромат розы и ладана приятно щикотал ноздри, кружил голову, будил воспоминания. Но путь ещё не закончен. Нужно спуститься ещё ниже. Подземный ход вёл всё вниз, в лабиринт переходов и пещер, в тайну, укрытую тысячелетиями и сотней тонн камней.

Ступени, высеченные из основной каменной породы много тысячелетий назад, уже истёрлись и отполировались от частого трения о подошвы сандалий тех, кто спускался сюда, чтобы придаться здесь не только медитации и воспоминаниям о былом могуществе богов Натуру.

Вниз, всё дальше и дальше. Вот отблески факелов вспыхнули впереди внизу. Вот тени легли на отёсанные стены лабиринта, высветив на мгновение засохшие корешки растений некогда пробивавшихся через горную породу. Когда-то здесь было море, глубокое и коварное, затем стала низина, заполненная водой, и вот теперь это — всего лишь горная гряда, пустынная и безжизненная.

Там внизу в глубине скалы, где подземный ход заканчивался древним подземным храмом неферов Натуру, этих бессмертных богов, как впоследствии назовут их смертные люди, уже собрались на тайную встречу восемь светлокожих и рослых жрецов в длинных, тонких и прозрачных белых одеждах с накинутыми на головы капюшонами.

Мель-Хор осторожно ступил на последнюю ступеньку перед входом в зал и осмотрел его оставшимся после далёкого в прошлом сражения единственным глазом. Сколько раз он бывал здесь, сколько молился водиночку и с братьями и сёстрами, сколько дел они обсуждали здесь вместе, сколько судеб было изменено, сколько принято сложных и драматичных решений, вынесено судебных вердиктов, повелений, рассмотрено споров…

Храм выглядел весьма скромно: никаких излишеств, никаких особых украшений и изысков, кроме статуй в углублениях храма, вытесанных по периметру пещеры из той же породы, что и сам храм, да гладко отполированного пола с девятиконечной звездой в центре, выложенной камнем другого цвета. И было здесь девять четырёхметровых статуй, в каждой нише по одной, которая теперь возвышалась за спинкой каменного кресла каждого жреца-нефера или Не-ибраа, как называли сами себя боги.

Братья и сёстры все были в сборе, ждали только его, Верховного жреца и предводителя, сына того, кто когда-то нарушил все законы рода ради смертных; ждали сына того, кто покинул трон и империю предков ради свободы, ради возможности сделать свой осознанный выбор; сына того, кто пошёл против воли Великого Отца, чтобы в будущем основать новую великую цивилизацию, плоды которой будут в будущем пожинать смертные люди на протяжении последних тринадцати тысяч лет. Все ждали сына Осириса.

Как и его отец Ормус, прозванный смертными подданными впоследствии Асуром или Осирисом, Мель-Хор мечтал о справедливости для всех живых существ, он не отделял смертных от бессмертных, а людей от животых. Любая жизнь была священна для него и его братьев и сестёр по ордену и по крови, священной крови, крови богов Натуру, светлокожих и голубоглазых бессмертных.

За пустующим пока креслом Мель-Хора возвышалась статуя полуобнажённого мужчины с головой льва. За креслом Гебра-Птаха находилась статуя полностью обнажённого мужчины с головой сокола. За Хури-Тотнасом было воплощение ибиса с раскрытыми крыльями за спиной, за Варах-Нутрой — воплощение женщины с пышной грудью, крутыми бёдрами и коровьей головой, за Салаф-Бастрой — изящное воплощение юной и тонкой девушки с головой кошки, за Самал-Анубахом — воплощение крепкого мужчины с головой кобры с раскрытым капюшоном, за Рафа-Маатрой — женское воплощение с головой молодой овцы, за Нафан-Седехом — крокодила, за Хегду-Вахом — воплощение мужчины с головой коня и с неестественно большим фаллосом. Все статуи кроме статуи Верховного жреца Мель-Хора изображали полностью обнажённые человеческие тела с головами животных. И набедренная повязка в виде узкого передника на статуе за креслом Мель-Хора была не стыдливой завесой, а привилегией. Ибо одежда означала принадлежность к миру разумных божественных созданий и воспринималась как знак царственности среди всех смертных и бессмертных, среди животных и людей. Одежду позволялось носить только богам, неферам Натуру и их потомкам, царям человеческим и жрецам, то есть только лишь разумным созданиям. Эти статуи были своего рода гербами провинций, номов или тотемами божественных кланов.

Сверху через узкую как щель скважину в просторное помещение святилища проникал снаружи солнечный свет. Он падал в определённое время на грани большого кристалла с девятью отверствиями, плавающего в центре зала в некоем энергетическом поле, и, разбившись на девять лучей, отблесками расходился по девяти углам храма, освещая каменные изваяния и всех присутствующих разноцветными радужными красками.

Здесь было шесть мужчин разного возраста и три юные женщины. Все они были светлыми с лёгким оливковым оттенком кожи, слишком рослыми для того времени, более двух метров, и с ярко синими глазами. Только у метатрона его единственный глаз от времени потерял яркость и выглядел почти белёсым и прозрачным.

Перед креслом Верховного жреца находилось каменное ложе. На нём священные предметы: простая золотая чаша на короткой и широкой ножке, серебряный кувшин, похожий на амфору, свёрток выбеленной ткани, свиток книги, стопка золотых скрижалей, стопка бирюзовых скрижалей, метровый жезл с изумрудом, размером с кулак, на конце и… золотой впрыскиватель с медными иглой на одном конце, воронкой для вливания жидкости посередине цилиндра и полым, как тростник, отверстием на другом конце. Религия! Это был самый таинственный и самый священый предмет ордена, который сегодня можно было бы назвать просто прототипом шприца.

При виде вошедшего Мель-Хора жрецы и жрицы неспешно поднялись с кресел и в знак почтетния склонили перед ним покрытые капюшонами головы. Верховный жрец и метатрон — правитель тысячелетия подошёл к кристаллу в центре помещения и вставил в верхнее отверстие свой кристалл в виде алмазного стержня четырёх сантиметров в ширину и пятнадцати в длину; потом прошёл на своё место и сел в кресло. Остальные присутствующие поднялись со своих мест и также вставили свои кристаллы в оставшиеся отверстия. Помещение тут же наполнилось галографическими изображениями созвездий и различных географических мест на планете Земля, а также многочисленными текстами с описаниями событий прошлого и предостережениями предков.

Мель-Хор по-старчески тяжело вздохнул и глянул выцветшим глазом из-под тяжёлых седых бровей на самых молодых представителей братства. Ему уже исполнилось три тысячи двести сорок восемь лет. Он был стар и утомлён; его белые седые пряди и борода свисали из-под капюшона, обрамляя плечи и грудь древнего старика как отложной воротник.

— Мы никогда не забудем Великого Промуза, нашего великого брата, — вздохнул Мель-Хор и продолжил, — который освободил наши души от бремени несправедливости и рабства. Мы никогда не забудем отца вашего, Эсхлепы, который пожертвовал собой ради спасения смертных, — почтительно сказал Мель-Хор, обращаясь к двум самым молодым жрецам. — И зная такую слабость к смертным, вы, Самал-Анубах и Салаф-Бастра, сын и дочь отца своего, помните об этом, и не приближайтесь к людям слишком близко, дабы люди не раскрыли вас и не пленили. Ибо хуже смерти может быть только пленение и служение под властью отпрысков Красноглазого. В таком случае, лучше принять смерть, нежели стать источником зла на планете. Ибо предки наши пришли на эту землю, бежав от архонта, дабы никогда не повторить судьбу тех, кто не смог отказаться от его прелестей рабства и унижения.

— Мы благодарны тебе, Мель-Хор, царь неферов Натуру, что ты спас нас от гнева царя Ману, пожертвовав троном своего отца. И клянёмся соблюдать Закон и быть верными тебе, как мы были преданы прежде отцу твоему, Осуру, благородному Ормусу, сыну Великого Ману!

Внуки Промуза и дети Эсхлепы склонились в почтительном поклоне перед основателем ордена Ормуса, сыном царя Ормузда, записанного в летописи ордена под именем Осириса и убитого кровожадным красноглазым Адонаем в попытке захвата власти над миром смертных. Летопись сохранит и имя Промуза, названного потом Прометеем, и имя Эсхлепы, названного Эскулапом. И царство Адоная нарекут землёй Ад или Садом, а смертных потомков Адоная нарекут Адамами.

Сегодня же Братство Девяти должно было выбрать нового метатрона на следующее тысячелетие и решить судьбу человечества, выжившего после многодневного метеоритного дождя и последующего за ним потопа. Старый Мель-Хор или просто Гор сам выказал желание уйти на покой. И перед выборами он давал сейчас последние распоряжения:

— Помните братья и сёстры: мы — Носители Света, мы жрецы Святого Слова Господа нашего и мы Учителя смертных детей наших. Мы Строители народов праведных, их Создатели. И камень положенный нами в основании новой цивилизации, станет фундаментом новой расы разумных. Нам запрещено разглашать тайну нашу и делиться ею с неразумными смертными, дабы не сотворить смертных архонтов. Ибо мы уже узнали, на что способны те, кто берётся исповедовать нашу веру в полной мере.

На что все присутствующие согласно закивали головами. На лицах некоторых читалось сожаление и разочарование, а на других нескрываемая боль утраты.

— Но особо запретно нам сношаться в любом качестве с адамами, потомками Адоная, которого иногда люди называют Адонисом, а сами его потомки называют себя истинным народом Божиим и наследниками Великого Бога на Земле. Ибо они станут искать вас по всему свету, дабы пленить также и вас, дабы кровь ваша сделала их вновь бессмертными, ибо отныне за их зло и грехи Богиня лишила их благодати бессмертия: среди них больше не рождаются боги. Берегитесь красноглазых детей нынешнего архонта, берегитесь детей Адоная, который и родных братьев своих не пощадил ради единоличной власти своей над миром людей. Берегитесь его, ибо он враг всего живого на планете. Он есть архонт. И пусть ваш титул Вестников Света и Подателей Жизни не отвернёт вас от Истины, даже если весь мир ополчится на вас из-за непонимания или злобного наущения потомков Адониса, даже если станут поносить вас и оскорблять за Истину. Мы последние представители нашей расы. И эта планета наш единственный дом, так как наши собратья на соседних планетах погибли очень давно. И их дом стал безжизнен и пустынен. Помните, вы — истинные господа здесь и отвечаете за тех, кого приручаете. А потому держите тайну нашего рода дальше от сердца и головы вашей, ибо она уже не только нам принадлежит, но и Богине Земле, сему Благу Живому. Мы ответственны за беды на земле и в океанах. Нам и быть отныне наблюдателями за спокойствием в мире людей, зверей и богов. Помните о последней трагедии, не забывайте о том, насколько разрушительной бывает тяга смертных к знанию Истины, и насколько они деградируют, когда их становится слишком много. И камень сей, — указал он на кристал горного хрусталя в виде девятиконечной объёмной звезды, плавающей в некоем магнитном поле в центре зала в трёх метрах от пола, — есть символ наш. Мы — строители, каменщики, создатели цивилизаций. Этот свет, — указал он на кристалл, — есть свет Истины. И как Солнце освещает Землю, так и свет Истины освещает наши души. Не отрекайтесь от Истины и Света, как отреклись от них другие, и Истина со Светом спасут вас тогда, когда это будет более всего необходимо.

— Да свершится по слову твоему, Святой отец наш, — отозвались присутствующие.

Все жрецы склонились в лёгком поклоне перед метатроном Мель-Хором в знак покорности его закону, и снова присели на свои места.

— Теперь же поручение моё вам. Последнее. Мы с Нафан-Седехом и Варах-Нутрой остаёмся на этой земле Мафкет, которую назовём страной чёрных скал, жилищем Истины, обитающей в вышине земли Птаха. На нас обязанность создания здесь цивилизации великих учителей и жрецов-просветителей, ибо народ этот незлобив и имеет тягу к земле. Позже мы отправимся на Заход солнца, к берегу Большого моря. Гебра-Птах, молодой Хури-Тотнас и Рафа-Маатра идут в Нод Ханан и в землю исполинских кедров. И на вас обязанность создания народа праведных земледельцев. Найдите среди смертных семью чистую и добрую, и соединитесь с нею. А Хегду-Вах, Самал-Анубах и Салаф-Бастра отправятся в Междуречье, в землю Сеннаар к шумаритам Ессинарти и к Великим горам на Восходе солнца. На вас обязанность — избрание из народа, что под гнётом Адонаевым, праведников и создание из них кочевого народа, не привязанного ко греху Адонаеву, народа ценителей природы и животных, народа врачевателей и странствующих учителей, которые спасут другие народы от кровавого гнёта этого архонта. Сделайте их носителями Истины. Но не торопитесь с избранными. Проверьте их долгими годами, а если потребуется и столетиями, прежде чем давать знания. Избирите лишь тех, кто достоин. Если отыщете всего лишь одного, не отчаивайтесь. И один может стать предводителем народов. Я слышал о праведном Арии, что живёт на севере царства Адонаева. Уведите его из земли архонтовой и посвятите в тайну жизни. А здесь соберётесь в следующий раз через сто лет, в день зимнего солнцестояния, как и ныне. Но уже без меня. Берегитесь хищников Адонаевых, берегитесь его злых серафимов огненных, бьющих из-под земли в тех местах, берегитесь сладких речей и приятной наружности его демонов, ибо огонь страсти — их оружие, которым они порабощают смертных и губят души их во славу Красноглазого[1] и для обретения им власти над Миром. Ради него они принесут в жертву и Правду, что зовём мы Истиной, и премудрость прежних поколений наших, и жизнь всякую этого мира, и прольётся тогда много невинной крови. Ваше же оружие — холодный рассудок. Ибо наш Господь — Истина… Помните, та земля кишет серафимами и светящимися голубым светом эргами, сжигающими всех глупых и беспечных. Они схожи с нашей Силой, но неконтролируемы. Не раскрывайте себя никогда. Но если случится сие, лучше умереть, но не попасть в руки нечестивых. Не ходите поодиночке, всегда путешествуйте по трое или в паре. И пусть сердца ваши всегда остаются чистыми, как и ваши тела. И пусть речи ваши будут бесстрастными, как и разум.

И, поднявшись с кресел своих, вновь склонились все жрецы в низком поклоне перед старым жрецом и, сойдя со своих мест, подошли к кристалу горного хрусталя для возложения на него рук и для общей молитвы о мире.

Часть I Последняя из рода

1

Юго-западная Россия, Ростов-на-Дону, 1996 год новой эры. Территория, бывшая когда-то западным владением царя Ману.

В маленькой тёмной комнатке на застеленном тяжёлой скатертью столе стояла зажжённая свеча, рядом лежал раскрытый дневник.

«Говорят, ангелы бесстрастны… Так нас, кажется теперь называют… Что у них холодный рассудок, что они бесполы и что живут вечно… Хотела бы я посмотреть в глаза тем, кто так говорит. Возможно, рассудок у нас и, правда, устойчив. Но насчёт бесстрастия и полного отсутствия всяческих эмоций я бы поспорила. Да и утверждение, что мы бесполы, полный вздор. Бесплодны, — да, но не бесполы. Причём бесплодны не все ангелы. Хотя и сама бесплодность тоже под вопросом. Если мы теперь не имеем детей, это не значит, что мы не способны к другому виду творчества. Мы рождаем идеи. И наши идеи, порой, живут дольше, чем плотское создание из крови и плоти. А идей у нас бывает куда больше, чем человеческих отпрысков в самой плодовитой семье. Что же касательно вечной жизни, то и здесь полный вымысел. Любая вечность относительна…

Но вот это древнее родовое пророчество… Уже столько времени прошло… Я устала ждать, когда оно исполнится. Уже устала… Я теряю последнюю надежду… Она угасает с каждым веком… И я теряю Силу… Я устала… Нет больше сил нести это бремя…».

А далее стихи…

   «Осенним утром распустилась роза.    Та самая, что для тебя росла.    Но оказалось, ты всего лишь муза    И вдохновенью моему родня.    Я мысленно сорву цветок прекрасный,    Прижму к груди, накину сверху плащ    И выйду в дождь, к тебе, октябрь хмурый,    Чтоб заглушить так собственный свой плач.    Не тороплюсь, раз утро запоздало —    В твоём саду уже растут цветы.    И моя роза под плащом завяла.    Не от мороза, а от пустоты.    Прощальный вздох истерзанного сердца    Я удержу, чтоб не раздался стон.    Гадать не стану, были мы знакомы    На самом деле или то был сон.    Остановлюсь перед закрытой дверью    И положу, роняя лепестки,    Последнюю, ещё живую розу    На твой порог — надгробие любви»[2].

Всю ночь падший ангел прорыдала, обняв подушку и поджав колени к груди. Содрогаясь от душевных конвульсий, она никак не могла успокоиться, всё всхлипывая и всхлипывая. Ничто не могло её успокоить. Разум её молчал, ибо происходящее уже не поддавалось никаким разумным объяснениям. И только сердце не могло найти покоя, всё израненное и кровоточащее. Оно саднило с такой невыносимой болью, что выворачивало душу наизнанку. Душа металась, пыталась найти выход из адского заточения плоти.

— Всё напрасно, — всхлипывала Анжела. — Я уже чуть ли не в ногах у людей ползаю, чтобы вымолить у Бога милость и подняться, наконец, с колен унижения, одиночества и непонимания.

Она сползла с кровати, стала на колени перед открытым окном и, собрав ладони, принялась взывать к Богу, глядя в звёздное небо.

— Господи! Господи, услышь меня! Отец, для чего ты оставил меня здесь обделённой Божьей благодатью? Для чего? Сколько мне ещё мучиться вдали от Блага? Неужели же я и правда последняя и больше не осталось бессмертных?! Чего Ты ждёшь от меня? Чего Ты хочешь? Я каюсь! Я осознала ошибку моих предков. Так зачем же так жестоко наказывать весь род?! Господи! Отец! Помоги мне!

* * *

Наутро Анжела, женщина на вид лет тридцати пяти, ростом выше обычного землянина, решила прогуляться, подышать свежим воздухом после бессонной ночи.

Шёл мелкий дождь.

Она набросила на плечи плащ с капюшоном и безо всякой надежды на спасение отправилась бродить по августовским улицам Ростова. Анжела спустилась к Дону, прошла мимо Собора, тоскливо посмотрев на него, спустилась по Газетному переулку мимо синагоги, некогда приютившей её. Окинула здание благодарственным взглядом и спустилась на набережную.

Дождь усилился.

Анжела нарочно не взяла с собой зонт, не желая больше сопротивляться всяческим испытаниям Божьим, и мечтая лишь о том, чтобы её добили уже окончательно грозой и молниями и больше не мучили. Находиться среди равнодушных, жестоких и бесчувственных людей больше не было её ангельских сил.

Возможно ли прощение и спасение для таких, как она? Если да, то кто же в силах ей помочь? Кто обладает такой Силой, чтобы помочь отверженному херувиму вновь обрести веру в людей и присутствие Бога на Земле спустя тысячелетия? Кто спасёт её род от вековых проклятий? Кто вдохнёт жизнь в её душу? Она ещё помнила поучения своих наставников, что дух есть дыхание жизни, а душа — внутренняя личность, сосуд, в который попадает дух и потом оживляет тело. Но куда делся её дух? Во что превратилась её внутренняя личность, её душа?

Она помнила всё пережитое, к сожалению помнила.

А может быть, это не проклятие, а эволюция? — думала она. Может, пришло время народу бессмертных вымереть окончательно, как мамонтам, уступая место смертным людям «однодневкам»? И может быть тогда ей не сопротивляться, не искать спасения, а принять судьбу, как приговор, как приняли её все вымершие виды, когда-либо существовавшие на этой планете?

Но так невообразимо тягостно соглашаться с концом! Как же это горько и больно, фатально и катастрофично!

Говорят: надежда умирает последней. Почему говорят именно так? Почему «умирает», а не «угасает», к примеру? Или «покидает»… Может, потому, что лишиться надежды — самое страшное? Похоже на то. Лишиться надежды — это лишиться веры в собственное будущее. Надежда на спасение умирает, тает как утренняя дымка? Угасает… Но может быть, всё же есть способ выжить? Может быть ещё…

Давным-давно Анжела обращалась за советом и к своим соплеменникам, ангелам, когда могла ещё найти их. Правда, это было очень и очень давно. Но поглощённые неземными мыслями, занятые глобальными проблемами ангелы, не ведающие истинной реальности, увлечённые высокими идеями или патриотическими порывами, далёкими от земных желаний живой плоти, они были глухи к её мольбам. Обращалась позже и к зверям в надежде, что те лучше её поймут, так как от природы имеют подсознательную тягу и уважение к материи. Но человекоподобные звери чурались странных желаний и осуждали её, не понимая подобных душевных терзаний и метаний этой странной высокой женщины. А она не могла им рассказать правду. Ведь они были смертными. Обращалась она и к людям. Но не нашлось ни единого Истинного Человека, согласившегося спасти душу ангела, протянуть ему руку помощи, дабы он вновь обрёл статус Истинного Божественного Творения и вернулся в Божью семью, давно уже осознав ошибку своих предков.

Земные ангелы, или бессмертные боги Натуру, как прежде их называли древние люди и как сами они себя величали, действительно были первыми полноценными разумными человекоподобными творениями Бога на суше. Но как выяснилось за прошедшие десятки тысяч лет, — всё же не самыми совершенными. Со временем им на замену пришли более совершенные создания, способные приспосабливаться к любой среде обитания, выживать в жаре и в морозе и ценить жизнь, такую мимолётную. Звери. Они были не только выносливее, сплочённее и организованнее ангелов, но и красивее их. Звери имели почтение к Богу и Господу, они умели любить, были более общительные, звери пытались жить по закону и предпочитали порядок во всех сферах своего бытия. Они купались в любви Бога, беспрепятственно плодясь и размножаясь, всё дальше с каждым веком отдаляясь от Господа, которого так почитали ангелы. Но, увы, звери тоже, к сожалению, не стали совершенством, которого ждала от них Вселенная. Атлантическая цивилизация зверей, получив, наконец, тайные знания ангелов ортодоксов, уничтожила сама себя. Остатки зверей, как и остатки ангелов, рассеялись по всей планете, порождая гибридов, смешиваясь между собой и с животными. Эволюция поглотила истинных ангелов и благородных зверей. Но и главные соперники ангелов — люди, также не стали совершенством. А ведь именно из-за них произошёл раскол в среде ангелов. Разжалованные и униженные несколько ангельских родов со временем утратили благодать Бога, при этом оставаясь по-прежнему верными почитателями Господа и стараясь изо всех сил сохранить все свои устои и традиции, врождённые знания и преданность Истине.

С тех далёких времён эти несколько семей херувимов были вынуждены влачить своё существование в изоляции, лишённые права на законное потомство, а стало быть, и права на создание своего народа. А все попытки выйти из тени правящих богов, или даже скорее одного Бога, заканчивались геноцидом со стороны ортодоксов, которые сами со временем исчезли, не желавшие интеграции с людьми, но оставили смертным своё искажённое наследие.

На протяжении всего своего существования после «падения и изгнания» союз опальных ангелов пытался вернуть себе Благодать. Но если общение с соплеменниками и людьми ещё можно было как-то восстановить, путешествуя по всему миру, то продолжение божественного рода естественным путём для них было с тех пор недоступно. Век за веком еретики ангельского клана собирали крупицы знания, накопленного когда-то ещё первой великой ангельской цивилизацией, извращённого позже звериным недопониманием и окончательно растерянного возгордившимся и ослеплённым своей уникальностью человечеством.

Отверженные ангелы изучали историю созданного их предками людского рода, всего человечества в целом, историю взаимоотношений братских подвидов, набираясь мудрости и понимания происходящего в мироздании Вселенной. Они пытались таким образом понять, как им можно заслужить прощение Истинного Бога и вернуть Его Благодать. Эти изгнанники тайно усовершенствовали науку, медицину, искусства, технику. Покровительствовали во все века святым и учёным. Научились поддерживать жизнь искусственным путём через растения и минералы этой планеты. Были удачи, были промахи, ошибки. Были и откровенные злоупотребления, и фанатичные перегибы в поисках пути к возвращению. Были расколы и противостояния. И всё лишь для того, чтобы иметь право на собственную и самостоятельную жизнь.

Ох, уж эта вечная борьба жизни со смертью!

Но ещё более ожесточённой была война между противоборствующими сторонами в лагере самих отверженных; началось непрекращающееся до сих пор противостояние между потомками тех ангелов, что в один прекрасный момент сделались врагами, соперниками, противниками и конкурентами в борьбе за человеческие души. Бывшие товарищи и братья стали врагами. Так Самал-Анубах, попав в плен к адонайцам после тяжелейшего сражения, предпочёл рекомендуемой смерти жизнь в рабстве, за что и был вычеркнут из анналов ордена Ормуса. А его смертные спутники, воины самуэи, были вынуждены покинуть своего бога по его приказу и спасаться от адонайцев, бежав далеко на восток, на острова. Но если Самалиэль попал в руки врага в результате пленения, то его сестра Салафатра, принявшая в дальнейшем новое имя — Лилит, сделала это по собственной воле, предпочитая враждавать не с подобными себе, а со смертными. И уже между ними, братом и сестрой, впоследствии начнётся непримиримая вражда уже на территории Адоная, переросшая однажды в схватку. С тех пор и стало бытовать выражение «сцепились, как кошка с собакой», так как их тотемными животными когда-то были собака или шакал и кошка или львица. А их самих в Египте стали именовать Анубисом и Сехмет.

Но и с другой стороны отверженных были «потери». До этого Адонай изгнал родного брата в пустыню, в которой Саваоф и обитал с тех далёких пор. Саваоф помогал путникам, жалел заплутавших, и не держал обиды на брата, чем ещё больше возбуждал к себе ненависть со стороны завистливого Адоная. Саваоф научил людей, с которыми встречался, концентрировать свои мысли на своих желаниях, он научил их планировать, предугадывать, научил правильно формулировать свои желания и потребности. И превратил эти просьбы людей в молитвы, каждому путнику давая с собой глиняную игрушку, которую сделал сам. Так он учил людей говорить о своих бедах, обращаясь к этим куклам, и в подобных откровениях находить истину. Научил их гончарному и стекольному делу. Так и появилось идолопоклонство, которое помогло людям в своё время научиться анализировать свои поступки и окружающую действительность.

Но со временем то хорошее, чему научил людей бог-пустынник, ушло. Люди забыли для чего им эти подарки Саваофа. Они стали воспринимать кукол как божков, а не как помощников в развитии собственных талантов.

Прослышав о пустыннике, который учит людей мыслить, сыновья Адоная узнали о «преступном» откровении их дяди Саваофа смертным людям. И однажды нашли его и забили камнями в пустынной долине за то, что тот создавал конкуренцию их отцу. Адонаю не нужно было, чтобы люди понимали объективную причину их бед и страданий. Ему нужно было, чтобы пастухи и земледельцы боялись его, трепетали пред его властью над ними, чтобы они приходили к нему, приносили кровавые жертвы, пополняли его казну плодами своего труда и отдавали регулярно своих детей ему в рабство за одну лишь милость — раз в год лицезреть своего «Бога» на самой большой церемонии жертвоприношения.

Также пострадали и потомки Самал-Анубаха, когда орден Ормуса признал его падшим и отказал в участии в собраниях, как и его сестре Салаф-Бастре, которая обесчестила себя связью с одним из младших сыновей Адоная Адонаем II и породила самое загадочное в истории разумной земной цивилизации месопотамское племя, племя человеческое. Так появились в истории этого племени Адамель и Иехова, жена его, прозванная впоследствии кратко Иева или Хава. Но Самалиэль хотел вернуться в орден Ормуса, потому пытался погубить потомство Салафатры-отступницы, внушив её отпрыскам, что они — зло и грех, что они отступники и отныне будут жить во грехе и страдать до конца дней своих, и их потомки также как все смертные изведают все тяготы разумной земной жизни и будут прокляты сородичами. Он рассказал бессмертной правнучке Адоная, Иехове истинную историю их рода, их предательства и отступничества, но не ту историю, что придумал сам Адонай, и тогда дочь Лилит-Салафатры поняла, что их род на самом деле не избран Богом, а проклят Им и оставлен на вечные муки. И однажды бессмертная Иехова раскрыла своему мужу полубогу великую тайну богов Натуру. Адонай был в бешенстве, желая испепелить отступников, но Лилит уговорила престарелого свёкра сохранить им жизнь, а смерть заменить на изгнание. Так и получилось: Адамель и Иехова были изгнаны из владений бога Адоная, с земли Ад. А Самалиэля за «клеветничество» и «предательство» навечно приковали в гроте к скале под землёй. Так он второй раз был проклят, и благодаря Адонаю вошёл в историю нового племени под прозвищем Сатана.

На смертном одре Адонай приказал своему наследнику, Адонаю II и всей свите провести расследование среди подданных, применяя репрессивные меры ко всем смертным и бессмертным, дабы искоренить любое упоминание о том, что есть ещё боги, кроме него. Он приказал обучать всех только его версии случившегося и исполнять только его законы и поручения. После этого Самалиэль навсегда превратился в Сатану. Его объявили главным демоном Сада или Адома и «повесили» на него все самые отвратительные преступления против бессмертных и смертных. Убить его Адонай не посмел, но приставил к нему стражу и приказал усиленно следить, чтобы — не приведи Господи! — кто-то из его потомков не встретил Самалиэля под землёй, не узнал бы правду и не вернулся бы к поклонению Истине, отвратившись от поклонения ему, Великому и Единственному Богу.

Таково было наказание Самалиэлю от бога людей Адоная.

С тех пор никто больше ничего не слышал о Самалиэле или Самал-Анубахе. Но появилась легенда о падении Сатаны, его клеветничестве на Бога и совращении им людей… Так Самалиеля, прозванного Сатаной, и стали именовать врагом и противником бога Адоная в его замысле. Позже имя Адоная перестали называть вовсе и именовали просто Бог. Ведь он один оставался Великим и Могущественным. И не было ему соперника, кроме Сатаны, который навечно упрятан в глубинах Ада. А с тех пор появилось пророчество о том, что если Сатана вновь ступит на землю, то придёт конец всему, наступит конец Света. И никто уже не помнил, что подразумевалось под этим «конец всему» и под «концом Света».

Анжела помнила все эти рассказы с детства.

Вот с тех далёких времён орден Ормуса состоял уже не из девяти неферов, как прежде, а из семи. Самалиель и Салафатра были потеряны навсегда.

Но все эти разногласия и вражда внутри расы богов всё же были субъективными и, по правде сказать, не значительными. Трагичнее оказалось то, что сама планета, Богиня Мать решила внести коррективы в само существование рода бессмертных, всех бессмертных, и правых, и не правых.

Великий Бог планеты оказался сильнее. И, в конце концов, древний род царя Ману, бессмертного бога и праотца всех земных ангелов, как и союз опального херувима Ормузда прекратил своё династическое существование. Таково было наказание Богини в назидание всем ангелам и богам за их попытку доказать свою субъективную правоту, не считаясь с Ней, с Богиней Землёй, и с Истинным Господом — Эволюцией.

И вот на пороге в новое тысячелетие окончательно решается судьба древнего рода ангелов. Остался только один его представитель. Последний. Последний из рода.

2

Анжела не раз пожалела, что её предки восстали против кастового устройства общества землян. И вот уже которую сотню лет она пребывала в проклятом одиночестве, обречённая на вечное непонимание и отчуждение. Отдельные ангелы не захотели исполнять свои подвидовые обязанности и захотели главенствовать над всеми остальными в симбиозе. Так гласят легенды людей и зверей. Но на самом деле всё было намного прозаичнее. В итоге сегодня мы имеем то, что имеем.

Может и хорошо, что в современном мире люди утратили древнее знание о рождении их цивилизации, — думала Анжела, — и считают трёхметровых ангелов мифическими существами? Возможно, у неё благодаря этому вновь появится шанс стать Истинным Божественным Творением Господа Эволюции и исполнить, наконец, мечту Создателя? Может, это время и есть её последний шанс, пока человечество ещё не вернуло себе древние знания погибших цивилизаций и не уничтожило себя само? Может быть, она как последний Великий Архитектор сможет возвести новый «Храм» человеческой цивилизации, или «Башню» или «Пирамиду», как называли эту структуру социальной вертикали древние, которая однажды рухнула, превратившись в легенду?

Сегодня же структура человеческого социума представляет собой не вертикаль, а горизонталь, то есть стремление к равноправию и уравниванию, исчезновению классов, каст и возвеличиванию усреднённости против древнего воспитания героев, ярких индивидуальностей и великих личностей. Вертикаль пирамиды объявили вне закона… «Башню» разрушили и уничтожили, касты и классы упразднили… Официально… Но неофициально правители всё же остались. Но не те, что должны быть правителями народов…

Ещё печальнее оказался тот факт, что драгоценного времени даже на лёгкую ни к чему не обязывающую прогулку по Земле не осталось ни у людей, ни у зверей, ни тем более у ангелов… Не говоря уже о создании новой цивилизации.

Время поджимало. Анжела должна была выполнить то, для чего родилась. Но ангел ещё надеялась спасти не только свой род. Но как? Чего ждёт от неё Богиня? Чего именно? Ведь Анжела была совершенно одна. А сделать в одиночку то, что она намеревалась, было нереально. И каким образом она должна исполнить древнее пророчество и стать Божественным Человеком? И что присуще именно этому Человеку? Что это за способ?

Последний херувим из рода Носителей Света за все свои сознательные годы обращалась за помощью в различные философские школы и секты, прибегала ко многим религиям и их многочисленным конфессиям, за исключением, пожалуй, двух-трёх из них. Но не было среди них истинного Спасителя её души. Все только ждали второявленного Христа. Ждали, но не утруждали себя поисками его. А он почему-то всё не приходил и не приходил. Люди смотрели в небо и даже не думали смотреть себе под ноги или вокруг. Бездумно призывали будущее и не чтили прошлое, отбрасывая его как ненужное и отжившее. А ведь именно прошлое могло им помочь найти, узнать и принять Христа, которого они так ожидают. А уж как его ждали когда-то ангелы?! Если бы люди только могли себе представить, как Он был нужен опальным ангелам! Если бы знали… Но все смертные ждали Христа. Ждали терпеливо и самозабвенно. Возможно, для того, чтобы снова убить.

В роду херувимов всегда появлялись те, кто хотел помочь смертным выжить, кто жалел их и помогал им, жертвуя собой. Такие спасители появлялись даже из враждебных Адонаю и Ормусу сторон. Спасителей всегда ждали, к ним взывали, их призывали. Но как только они приходили, их убивали, чтобы потом питать народы вымыслами о них, чтобы легенды об этих блаженных становились реальнее их настоящих. Людьми управляли с помощью их первобытных страхов перед могуществом Природы и перед умом древних. Адонай, зная законы этой Природы, заставил людей верить в безграничное могущество богов неферов. Но не всех богов, а только в могущество своё единоличное и своих потомков. Людям с малолетства внушался мистический страх перед этими богами и их силой.

Религия! Вот чем поработили смертных: верой в богов, жестоких, завистливых, могучих, всесильных волшебников. Вот когда эта Вера обрела реальную силу над умами и сердцами простых смертных. Желание возродиться к новой жизни после смерти! Религия! Вот что стало главным оружием, заставлявшим людей повиноваться земным богам, исполнять их любые прихоти, служить им в качестве рабов бессловесных и преданных, и даже любить их всем сердцем, при этом испытывая перед ними животный ужас. И так было на протяжении десятков тысяч лет. Десятков… Тысяч… Увы, увы.

Но однажды люди подняли мятеж против произвола зарвавшихся богов. Малочисленные боги были свергнуты огромными массами разъярённых смертных в разных частях света: на Аппенинах, в Междуречье, в Гиперборее, Курукшетре. Повсюду смертные убивали богов и разрушали их жилища, которые неферы высокомерно именовали скиниями, храмами и святилищами. Людям стало ясно, что земные боги не бессмертны и не всесильны. Что есть силы более могущественные, которые управляют ВСЕМ, и богами в том числе. Они поняли, что могущественей богов только Природа, что Богиня Мать, владычица планеты и повелительница Природы бесконечно могуча и всесильна, и что, похоже, Она теперь на их стороне, что теперь они — любимые чада Богини.

И с тех самых пор таких, как Анжела, перестали именовать гелами или богами, стали просто называть ангелами или архангелами, богатырями или исполинами, нартами, демонами или дэвами, асами или ванами, асурами или ашурами. В зависимости от их личных качеств, талантов и отношения к смертным. И были эти великаны уже не только светлокожие и голубоглазые, но и темнокожие с чёрными и карими глазами. Хотя к концу второго тысячелетия до новой эры уже некого было так именовать. Бессмертных почти не осталось. А те, что ещё блуждали по Земле, — прятались в высокогорных пещерах и затерянных уголках планеты, на удалённых и необитаемых островах, вдали от смертных людей, и так в одиночестве доживали свои долгие безрадостные десятилетия и столетия.

Но сегодня люди снова ждут чудес, снова ждут появления бессмертных. Им хочется волшебства и природной магии, им хочется не обыденной жизни, а удивительного и непознанного. Они устали от своего «могущества». Они хотят Спасителя, они ждут Героя. Им нужен исполин, если не в буквальном смысле, то хотя бы в смысле духа и харизмы.

А вот её никто не ждал. Потому и рассчитывать было не на что. Не на что, кроме долгого одинокого скитания среди разочарованных, опусташённых и надломленных землян, потерявших радость жизни, утративших истинный смысл своего существования и веру в себя, утративших любовь к природе и надежду на Господина Время, повелителя эволюции.

И с чего ей начать? Кому она смогла бы довериться сегодня, на пороге двадцать первого века, кому рассказать, у кого попросить помощи? Да и что она могла объяснить тем, кому с незапамятных времён внушили, что люцифер — это дьявол и враг? Люди боятся люцифера, даже не задумываясь над вопросом: почему они боятся и когда они начали дрожать от упоминания этого слова?

А может и не стоит пытаться их всех спасать? Всё равно они считают её врагом… Да и как их спасти? Как спасти всех разом?!

3

Он шёл по земле вот уже которую сотню лет. Старый, больной, одинокий. Он многое слышал, слишком многое видел, ещё больше пережил. И от всего увиденного болело сердце. Нет, даже не сердце, а душа. Он давно знал, что нельзя вредить смертным людям даже из мести, ибо это наказуемо Вселенной; что нельзя подвергать их искушению знаниями, властью и славой. Он помнил это с детства, но века пребывания среди людей открыли ему иную правду.

Он теперь понимал, почему Великий Ману под страхом смерти запрещал богам давать людям любые знания. Он теперь понимал, но было поздно. И он воочию наблюдал за последствиями того безрассудного благодеяния, ради которого многие из богов пошли на смерть, осуждая и недопонимая Ману, своего отца и правителя.

Противоречия внутри не давали ему спать по ночам, и он блуждал по городам и дорогам, по полям и руслам рек в надежде отыскать правильное решение, найти что-то среднее между ненавистью к смертным и жалостью к своим предкам, совершившим непоправимую ошибку.

Всё может изменить только глобальная катастрофа, — думал он, — в которой погибнут все смертные и забудут знания богов и вернутся снова к первобытному существованию. Но катастрофы, такой, чтобы уничтожила почти всё человечество, в последние столетия всё не было и не было. Да, были землятресения, были извержения вулканов. Но лишь по местам. Уже старик, он мечтал отыскать лишь последнего из бессмертных. Он уже не надеялся, что этим последним станет потомок Ормуса; он был бы рад любому неберу, даже старику, даже ортодоксу «южанину». Старик надеялся, что он не последний, что есть где-то на земле ещё боги, и одному из них он хотел передать ту крупицу знания и опыта, которая спасёт того последнего, спасёт планету и, возможно, спасёт душу одинокого старого странника, каким он стал после…

А после чего он действительно так поменял своё отношение к смертным и к окружающему миру? Когда произошла трагедия его духа? И трагедия ли? Нет. Это было прозрение, это было озарение. Он, наконец, понял, в чём была ошибка предков. Но что теперь можно изменить? Ничего.

Единственное, на что ещё расчитывал в своей долгой жизни этот представитель древнего рода бессмертных, — найти соплеменника. Ради этого он путешествовал по планете, обогнув её не одну сотню раз. Он заходил, заезжал, залетал в каждый уголок, он выучил все известные языки. Он прочёл столько архивных документов, что казалось, знал всё о мире людей. Он искал хоть намёк на существоание кого-то, похожего на него. Но находил лишь сказки о бессмертных вампирах и эпидемиях неизвестной болезни, о злых ведьмах, о сумасшедших тамплиерах, об одержимых эзотериках, мечтавших отыскать философский камень в каких-то извращённых оккультных манипуляциях. Но всё это было подделкой, вымыслом или, что его пугало больше всего, людским извращением, которое граничило с безумием, изуверством и деградацией того, на что расчитывали когда-то Осирис, Прометей и Эскулап.

Люди не стали богами, они стали скотами, быдлом, демонами, дьяволами. Кем угодно, только не богами. И лишь единицы несли в себе тот свет, который изначально был силой лишь бессмертных богов неферов или неберов Натуру, то есть «прекрасных Истинных».

Он пытался спасти этих уникумов. Но их всех ждала трагическая судьба: кого-то сжигали, кого-то распинали, кого-то травили из страха перед ними или просто убивали из зависти, а кто-то пропадал в пустыне безумия.

Люди никогда не смогут стать богами, таков был его окончательный приговор человечеству. И гибель людской цивилизации — всего лишь дело времени. И отнюдь не гибель планеты, а лишь гибель смертных людей.

4

День был пасмурный, особенно способствовал для размышлений всякого рода, для молитв, медитации на Природе и для писательской деятельности.

Анжеле вдруг пришла в голову идея вновь пообщаться с католиками. Давно она с ними не соревновалась в красноречии. Хотя, надо ли это теперь? — подумалось ей. А почему нет? Эпоха атеизма в России закончилась. В Батайске недавно открылся католический костёл селезианцев. Там она ещё не бывала. Ей захотелось туда отправиться немедля. Возможно, там спрятался Истинный Человек, который спасёт её душу? А вдруг?

Костёл пустовал. Может, дождь спугнул желавших приобщиться к церковным ценностям? Или это был просто будний день, не располагавший к духовной пище? А, возможно, — что было вероятнее всего — здесь вообще редко кто бывал из местных жителей по причине того, что католическую церквушку воткнули какие-то неведомые силы в город, исключительно заселённый православными казаками.

Церквушка была небольшой, весьма скромной часовней. Несколько рядов деревянных скамеек со спинками, аккуратно покрытых бесцветным лаком, на спинках висели пластмассовые белые чётки с крестиками. Иконостаса как у православных не было. Скромный алтарь. Кафедра. На подиуме справа стояла красочная статуя Иисуса, а слева загадочной Девы Марии. Горели свечи. Электричества было мало. В основном оно было на входе в костёл, за алтарём и в приделах. В небольшом зале царил полумрак. В углу стояла кабинка для исповедания.

Анжела подошла ближе к статуям. Недолго задержалась у изваяния Иисусу и подошла к Марии. Её облик был кроток, прозрачен и далёк. Этот образ человеческого материнства всегда был непостижим для ангела.

Лишь однажды она позволила себе вступить с католическим священником в полемику, и это печально закончилось… для епископа. С тех пор Анжела больше не рисковала, тихо ненавидя всех священников, а особенно христианских. И сейчас это место навеяло ей воспоминания о той трагической ночи.

5

Рим, 1677 год.

Листья пожелтели и безжизненно падали на мостовую. Осень в этом году запоздала в Европе.

Епископ Бенедикт вышел из экипажа, отпустил возничего и теперь направлялся скорым шагом на утреннюю мессу через парк. Каменные скамейки были пусты, дорожки завалены сухими листьями вязов и каштанов.

Святой отец уже неделю не мог понять своего странного внутреннего волнения и некоторой тревоги. По утрам сердце нестерпимо щемило. Он убеждал себя в том, что это неспроста, и нужно опасаться происков дьявола, искушающего праведного человека. Он не мог понять, отчего так мало прихожан стало посещать его мессы? Разве он не утешает несчастных, разве не даёт советы страждущим? Всё было каким-то странным, считал он.

Тут очередной порыв ветра вывел его из раздумий, растормошил опавшую листву и поднял с земли последние отголоски нерадостного пасмурного лета; листья стали летать вокруг отца Бенедикта, и один листок лёг ему на плечо. Епископ попытался его стряхнуть с плаща, но тот никак не покидал его плеча, удерживаемый потоком ветра.

«Прилип же, как грязь, как грех несмываемый!», — чертыхнулся мысленно священник.

«Неужели это знак, что моя жизнь, — снова подумалось ему, — уже закончена, и она исчезнет, как этот пожелтевший отживший своё лист дерева?»

В конце парка, возле самого входа в церковь епископ заметил сидевшую на скамье молодую женщину в дорогом плаще. Когда он подошёл ближе, она поднялась и направилась ему навстречу.

— Доброе утро, святой отец, — с поклоном присев на мгновение перед епископом, поприветствовала она его.

— Доброе утро, дочь моя. Отчего ты не заходишь в церковь, не готовишься к мессе, а мёрзнешь на ветру?

— Я пришла на исповедь. Примете ли меня?

— Конечно. Время до мессы ещё есть.

Он несколько удивился, но не более того. Может, чёрная полоса закончилась, и люди снова будут ходить в его церковь, станут просить утешения, вопросительно заглядывая в его глаза и умоляя о снисхождении? Может быть, ему только показалось, что в мире стало что-то меняться к худшему. Он так боялся, что вера у людей иссякнет, и он не сможет спасать их души. А ведь он призван нести слово Божие, Слово Иисуса Христа, Спасителя всего человечества.

Они молча вошли в церковь, по очереди склонили колени на входе и перекрестились. Женщина откинула капюшон плаща, оглядываясь по сторонам и изучая антураж храма, а епископ направился к алтарю.

После необходимого приготовления отец Бенедикт вошёл в исповедальню и приготовился слушать прихожанку. Он пытался вспомнить её имя, но не мог. Наверное, она не из его прихода; он долго пытался припомнить её на каком-нибудь церковном празднике, но увы.

— Слава Иисусу Христу, — начал священник.

— Во веки веков, Аминь, — отозвалась женщина, как положено и стала на колени перед резной решёткой, разделявшей священника и исповедующегося.

— Святой отец, я согрешила.

— Как твоё имя, дочь моя, и в каких грехах ты готова исповедаться ныне?

— Моё имя Лючия Фьери. Я не здешняя. Хочу покаяться в грехе сомнения.

— Слушаю тебя.

— Сомневаюсь в присутствии Бога на земле.

«Ну, вот снова…И снова чьё-то сомнение. Воистину, искушение мне нынче», — подумал он.

— Почему? Ты несчастна? Тебя обидели?

— Один мой родственник, хоть и ходит в церковь, но не верует в Христа. Говорит, что Иисус умер зря, ибо человек так и не стал безгрешным.

— Иисус не умер. Он живёт в наших сердцах.

— Да, конечно, — поспешила она согласиться.

— Мы все стремимся стать безгрешными, но мы уже родились с первородным грехом. Мы живые люди и от нас не зависит наша жизнь. От нас зависят наши мысли. Мы можем пойти по пути праведности, а можем поддаться Сатане. Он силён, ибо в каждом из нас прячется сей аспид. Но у нас есть любовь Иисуса. Да, обстоятельства порой сильнее нас, и мы страдаем, впадаем во грех уныния и сомнения, гнева или зависти. Все люди грешны. И надо относиться к ним снисходительнее. А значит, и к себе.

— Я в отчаянии, святой отец… Может ли простому человеку явиться ангел или глас с Небес?

— Для этого нужно быть очень чистым, поистине святым. А такие люди встречаются очень редко. Мы знаем их всех по именам. Простым же смертным этого не дано. Но если ты будешь молиться каждый день, подавать милостыню, жертвовать на церковь и трудиться во имя Господа, тогда может случиться чудо, и ты услышишь глас. Но не Божий. Но ангельский. Ибо Глас Божий может услышать только Великий Пророк, такой как Авраам или Моисей. И простым смертным не безопасно сие. Глас Божий может лишить тебя рассудка или даже убить.

— Но я слышала недавно глас с Небес…

— Это искушение было тебе, дочь моя. Сатана не дремлет. Это он мог обольщать тебя. Что он говорил тебе?

— Он сказал, что мне нужно прийти в церковь, ибо скоро от неё не останется и камня.

Епископ испугался, даже побледнел, но вида не подал. «Вот, началось, — подумал он. — Я чувствовал, что что-то грядёт. Скоро Антихрист обольстит всех жителей Земли и все устремятся пьяные и в разврате к нему в ад». Тут он взял себя в руки и продолжил внимать прихожанке.

— Что ещё сказал тебе голос?

— Сказал, что если грех самости не покинет церкви человеческие, то Господь сотрёт их с лица Земли.

Бенедикт тяжело выдохнул.

— Да, грешников нынче очень много. Не все стремятся к спасению. Что-нибудь ещё говорил голос?

— Нет, он сказал, чтобы я пришла в церковь и рассказала о себе священнику.

— Я слушаю, рассказывай, пока есть ещё время до мессы.

— Да, я специально приехала послушать вас, святой отец.

— И откуда ты приехала? — последняя фраза понравилась священнику.

— Из Милана.

— Обо мне знают на севере? — театрально удивился епископ.

— О вас знают всё, падре. Всё, — многозначительно акцентировала женщина на последнем слове.

Лючия рассказала епископу о своей жизни как о жизни простой женщины из Милана. Поведала о своих переживаниях, мечтах и чаяниях, о грехах и желании всё исправить. Не всё епископ понимал, ибо это не просто была женщина, это была последняя из рода богов неберов. В тот раз она назвалась Лючией и высказала священнику свои опасения относительно будущего всего рода человеческого. Но епископ был далёк от того, чтобы проводить параллели между простым смертным и бессмертным существом, прожившим уже больше полутора тысяч лет, и о существовании которого даже не подозревал.

После утренней мессы Лючия покинула церковь Святого Игнатия и поспешила к развалинам Колизея. Ей хотелось вспомнить далёкие времена первых христиан. Это были совсем другие люди, отличные от нынешних; их волновали совсем иные проблемы. Они воспринимали всё иначе, думали и молились иначе. Их слова к Богу и о Боге были другими. Их ценности были иными, нежели сегодня.

Мимо Лючии проносились по мостовой королевские всадники, проезжали экипажи знатных горожан, проходили унылые торговцы и нищие, кружились в беготне грязные дети господских слуг и бедноты в ободранных и поношенных одеждах.

— Что же изменилось за эти последние полторы тысячи лет? — вслух рассуждала Лючия.

«Как можно намеренно угнетать людей, своих же соплеменников? — думала она, шагая по мощёным улицам и глядя на всё это людское убожество. — Каким же нужно обладать сердцем и совестью, нет, даже здравым смыслом, чтобы проповедовать людям совершенно чуждые их природе идеи и ценности, при этом, наверняка зная существующую действительность, зная, что может спасти людей и вырвать их из мира тьмы на самом деле?! Неужели «Тезисы» Пико,[3] способные открыть людям глаза и умы, так и канут в небытие в тайных хранилищах Ватикана? Какое чудовищное лицемерие! И этот заблудший человеческий пастырь, этот «слуга» Божий поистине достоин хорошего урока. Иначе он искалечит ещё не одну душу».

Колизей в этот ранний час был пустынным. Бродяг, проводящих в нём ночь, видно не было. Кто ушёл на поиски заработка, кто — слоняться по городу в поисках наживы.

Лючия осмотрелась, забралась по разбитым ступеням наверх, села на одну из каменных скамей и задумалась.

Как изменился старый амфитеатр! Каким пустынным выглядит он сегодня. Но Лючия помнила его в лучшие времена. Она, Луциния, видела здесь и гладиаторские бои, и триумфальные выступления знаменитых полководцев, падение императоров и казни заговорщиков, сборы восставших и многое другое. Казалось, трибуны ожили, наполнились гулом голосов, а саму арену наводнили отряды преторианцев.

Рим! Старый Рим… Сколько ты всего видел, сколько пережил. Кому только ты ни давал пристанище на своих холмах… Прекрасный и безобразный, кровожадный и гостеприимный, воровской, распутный и лживый Рим!

Перед её глазами проносились все эти события: кровавые истории заговоров, дворцовых переворотов, политических измен, папских смертей, разврата, предательств и сумасшествий.

На душе было тоскливо и пасмурно.

6

На вечерней службе Лючия вглядывалась в лица людей, которые окружали её. Все они внимательно слушали проповедь отца Бенедикта. В этих лицах было столько боли, страдания и безысходности! Казалось, они слушали его, но не слышали, настолько далека была их жизнь от жизни епископа. В их глазах совсем не улавливалась надежда хоть на чуточное избавление от гнёта невежества, унижения, сломленности и рабства, рабства морального, духовного, общечеловеческого. Они казались мёртвыми и в прямом и в переносном смысле. Картина была более чем удручающая.

И ей самой стало отчего-то дурно, вдруг стало нестерпимо больно оттого, что уж она-то знала, сколько было принесено знаний на Землю, сколько передано мудрости роду человеческому. Но также она хорошо знала и то, что в среде человека всегда находились отдельные «личности», которые намеренно скрывали полученные от Высших Сил знания, не делясь ими с остальными своими соплеменниками. Тем самым они обретали власть над своими соплеменниками и сородичами и этой властью угнетали их. Конечно, легче всего, если не удаётся подчинить, переманить или заставить, — то запретить, просто запретить. Если некий владыка не мог подчинить себе народ, он первым делом запрещал свободомыслие, уничтожал свитки, рукописи и книги, закрывал школы, казнил неугодных. И человеческий род как слепой котёнок тыкался в одно и то же место, совершая одни и те же ошибки. А власть имущие и курия продолжали лицемерно требовать от простого люда полного повиновения под страхом отлучения от Церкви и ужасов адского огня. При этом сами они творили такую непотребщину и разврат, от которой и Адонай, быть может, содрогнулся бы.

Однако всегда находились и те, что не прекращали искать Истину и Правду, интуитивно чувствуя, что тот мир, в котором люди вынуждены существовать, не настоящий Мир, но кем-то навязанный, кем-то враждебным им, не желавшим делиться своей властью и тем не позволявшим расцвести человеческой расе во всей своей красе.

Сколько учёных и философов пострадали за своё желание открыть людям тайну мира, в котором они страдали и умирали вместо того, чтобы обрести рай при жизни, здесь и сейчас, и который отняли у них алчные и бесчеловечные гении власти, их же собственные соплеменики.

И она знала, как назывался тот, кто угнетал людей. Дьявол. Сегодня это не был конкретный человек, это была система ценностей, навязанная много тысяч лет назад муштрой, угрозами, казнями, жертвоприношениями, эксплуатацией, незнанием и слепой верой в Могучего и Безжалостного Бога, единственного имеющего право именовать себя Единственным. И теперь эти страхи перед тираном сложились в нечто необъяснимое, но чудовищно сильное, что таилось в тёмных уголках человеческого подсознания, в уголках их родовой памяти.

С тех пор люди стали именовать этот гнёт врагом рода человеческого и придумали ему массу имён. Одни имена придумывали сами, другие им подсказывали «доброжелатели». Так с подсказки некоторых «врагами» всего рода человеческого стали и люциферы, что буквально означает «носители света». Что тут скажешь, чем опровергнешь?

Религиозность поработила смертных. Церковь сделала из жителей рая рабов… Не какая-то конкретная религия, а сама система веры в Некоего Господина, который имеет право решать за людей, который знает про людей всё; знает, что людям лучше, а что — хуже, и что нужно им для счастья.

Слушая речи епископа, Лючия плакала от жалости к людям и от собственного бессилия. Она плакала искренне, как и многие прихожане вокруг неё, но плакала по иной причине.

Некоторые слушали святого отца, понуро свесив головы на грудь, и уже не ждали облегчения от мира и спасения для себя при жизни, только молились о том, чтобы поскорее умереть и прекратить страдания. Они молились о том, чтобы остаток их несчастных жизней прошёл как можно спокойнее и незаметнее, будто бы в забытьи, чтобы скорее они предстали пред Спасителем на том свете, ибо этот свет ничего им не даёт кроме унижения, угнетения и скорби по утраченной свободе и несбыточной мечте о счастье.

Они не ведали, что рай реально существует на Земле, в этом мире и в этом времени, в котором они живут. Люди не могли даже себе представить, нет, они не смели позволить себе представлять, что такое возможно для них, смертных, при их жизни. И некому было им открыть глаза, кроме некоего Иисуса Назарянина. Но то, что говорил много веков назад этот святой человек, с которым Лючии не посчастливилось познакомиться, кануло в небытие, было исковеркано, искажено, извращено или забыто и спрятано. А людям из поколения в поколение внушалась и внушается поныне мысль, что их жизнь в материальном теле — лишь нескончаемый круговорот страданий и искуплений за грехи чьих-то неведомых предков, что люди никогда при жизни не смогут смыть грехов, никогда не обретут Царствия Небесного, не узнают счастья и райского покоя и удовлетворения, пока не омоются слезами, пока не возненавидят своё тело и самую жизнь. Такое внушаемое людям мировоззрение было изуверством и враждебным самой природе человеческой. И чем абсурднее были выдвигаемые и выкриваемые священниками идеи и лозунги, постулаты и рекомендации, тем жёсче требовали они их исполнения от простых людей, упиваясь их страданиями и кровью, стонами и унижением, заглушая свою собственную боль, страдания и разочарования, привитые им кем-то и когда-то также, такими же несчастными и обманутыми, которых в своё время так же обманули когда-то в прошлом. И этой череде лжи не было видно конца.

Мысли Лючии текли в своём русле, а речи епископа в своём.

Отец Бенедикт продолжал свои утомительные речи, в которых не было ничего из того, что вселило бы в эти воистину несчастные создания надежду на их светлое будущее, на непрекращающуюся пекрасную жизнь на планете Земля, на творчество, любовь и сострадание к ближним собратьям по планете. Но из его уст прихожане раз от разу слышали лишь об их ничтожестве, недалёкости, непонимании замысла Бога, несовершенстве, греховности, неспособности быть верными обетам, данным священнику, хотя многие искренне стремились действительно жить по совести. Он доказывал им их беспросветность в их душах и темноту, которая почему-то никак не рассеивается, несмотря на все ежедневные людские молитвы, жертвенность и обращения к изваяниям распятого Христа и смиренной Девы Марии, пожертвовавших всем ради них, грешных. И что за стенами церкви их на каждом углу поджидает дьявол, и спасение они могут обрести исключительно только и только в Церкви Христовой. Он внушал им их ничтожество.

— Тогда что же есть для вас Свет Божий? — прошептала Лючия, прислушиваясь сквозь слёзы горечи к славам епископа.

И отец Бенедикт, будто услышав её вопрос, громогласно заявил:

— Труд беспрестанный изо дня в день во имя Господне, страдание в этой жизни, дабы в будущей возрадоваться у порога Господа нашего Иисуса Христа — есть истинное спасение в Боге. Свет Божий — это есть целомудрие всегда и во всём, даже в семейных узах, дабы не плодить детей для греха и во грехе, ибо грешны мы все от начала Мира. Свет Божий — это любовь к ближнему через жертвенность и самозабвение, это послушание своим господам и начальникам, это безропотное подчинение королю и Папе. И как Господь наш Иисус Христос забыл во благо человечества о своей человеческой природе, обретя святость среди вас, и задушил в себе происки дьявола, и принёс себя в жертву, дабы будущим поколениям жилось отрадно, так и вам положено думать о Высоком Божьем Духе, но не о низком и тварном существовании. Ибо беды ваши оттого, что вы помышляете о своей повседневности и забываете сына Божьего…

«Но разве ж вы живёте отрадно? — подумала Лючия. — Нет, вы живёте отравно, гнусно и слепо».

Она зажмурилась, не в силах больше слушать убийственные речи недалёкого духовника, и разочарованно побрела из собора прочь.

На половине дороги Лючия остановилась, с грустью оглянулась на стены мрачного скалообразного творения рук человеческих. Сквозь бойницы и витражи церкви пробивался еле видимый свет от множества искусственных светильников. Да, этот мир находился в глубокой бездне невежества и заблуждения. И всё глубже в этой бездне просматривалась тьма, тьма самой природы человека с его страхами, завистью и агрессией. В людях упорно культивировалось всё самое низкое и отвратительное, а всё светлое и оптимистичное, позитивное и бескорыстное душилось на корню. Никому не позволялось мыслить самостоятельно, никому не позволялось радоваться и наслаждаться жизнью. Все должны были быть рабами, чтобы некие единицы могли жить счастливо, как в раю!

Будь проклят Адонай во веки веков за создание ада среди живых, за рождение живых мертвецов, подумала Лючия.

Лючия тяжело вздохнула, глянула на звёздное небо. Нет, никогда не найти ей Истинного Человека среди людей, или среди этих людей. Никому нельзя доверить её тайну, ни на кого нельзя положиться, дабы выжить.

И вдруг в её глазах вспыхнул холодный отблеск дыхания Мироздания.

— Нет, я не могу просто уйти и дать им возможность ещё больше сгустить свою тьму. Не могу дать повод для дальнейшего совершения гнусной неправды. Не могу смириться с тем, что так будет до скончания века. Если я не прекращу сие, то тоже буду виновна в гибели этих несчастных. А я, в конце концов, живое существо, моё терпение не безгранично…

7

Анжела вернулась из воспоминаний о средневековье, снова осмотрелась в костёле, потом неспеша подошла к статуе Марии и как бы непроизвольно стала на колени перед ней, сложив ладони в жесте мольбы, устремила на неё свой молящий взор.

— Боже, услышь меня. Выслушай мою исповедь, ибо я пришла каяться в своём заблуждении. Боже, я не враг Тебе! Я не враг! Я дочь Твоя. Я твой друг. И мне нужен Спаситель мой, нужен истинный Христос. Подскажи, молю, где его искать? Слёзно Тебя прошу. Я отказываюсь верить в то, что нет среди людей случайной ошибки; Природа всегда давала миру кого-нибудь уникального, не похожего на остальных. Даже среди животных и растений бывают исключения. Он должен быть! Должен! Время уже подходит. Скоро всё должно кончиться… для всех! Будет конец всему. Я могу не успеть! Всё в твоих руках… Я умоляю у твоих ног, — Анжела присела возле статуи, коснувшись головой постамента. — Прости меня. Прости за всё весь мой род. Я больше никогда не потревожу Тебя своей мольбой. Я пришла в последний раз… Будь что будет.

Но статуя молчала. Что могла сказать она, сотворённая руками людей? Носители Света всегда были против всяческих идолов и изваяний, но их борьба не давала никаких результатов: люди были слабы в вере, им нужен был какой-то образ перед глазами. Что ж, даже в этом они создания общественные…

— …Я смирилась с тем, что мне в каждом веке приходится искать Христа, дабы Он стал не только спасителем человеческого рода, но и спасителем грешного рода ангелов.

Анжела понимала, что обращается не к самой статуе, а просто высказывает свои мысли вслух, в надежде, что Божий Дух услышит её, почувствует и примет. Но её надежда граничила с отчаянием.

— Спасибо, что выслушала меня, Мать Земля, Святая Богиня и Покровительница.

Женщина поднялась с пола и вдруг заметила, что уже не одна. На выходе из молельного зала в проходе между рядами скамеек стоял священник. Похоже, он стоял там уже несколько минут, боясь потревожить прихожанку, и ждал, когда она закончит своё обращение к Деве Марии. Он не мог слышать слов женщины, но её поза и коленопреклонённое обращение красноречиво сказали ему, что она пришла сюда не ради праздного любопытства.

Священник был среднего роста, темноволосый мужчина лет тридцати пяти или около того, — в полумраке его сложно было рассмотреть лучше. Он шагнул навстречу прихожанке и улыбнулся.

— Я потревожил вас? Извините, — произнёс святой отец с европейским акцентом.

Видно было, что он изрядно намок под дождём. Наверное, выбегал куда-то ненадолго без зонта и накидки.

— Нет, вы нисколько меня не потревожили, — с налётом грусти отозвалась Анжела и окинула церковь беглым взглядом. — Здесь так тихо и умиротворённо.

— Да уж… — несколько сконфужено пожал он плечами, стряхивая с плеч влагу. — Местные не особо нас жалуют.

— А из Ростова приезжают?

— Редко, — тут он опомнился. — Меня зовут отец Яков.

— Откуда вы, святой отец? — отреагировала она на его акцент.

— Из Польши, из города Гданьска. А вы?

— А я? А я… — она задумалась на мгновение. — Можно сказать, что я из Ростова.

— Вы католичка?

— Нет, — с неким сожалением произнесла Анжела.

— Православная?

— Нет. Я просто верующая в Бога и живущая надеждой.

— Понимаю. Мне это близко, — доброжелательно улыбнулся святой отец.

Вблизи он оказался моложе. Ему, наверное, было не больше тридцати, а может и того меньше. Ростом он был чуть ниже собеседницы; (Анжела была высокой, метр девяносто пять). У священника были выразительные светло карие глаза, аккуратная мужская стрижка слегка вьющихся тёмно-русых волос, западнославянская внешность, спокойный взгляд и сухопарое телосложение. Обычный молодой человек.

Анжела оглянулась на исповедальню.

— А не католикам можно посещать вашу церковь, ваши службы?

— Конечно, можно. Католическая Церковь выступает за экуменизм всех христианских церквей.

— Но причащаете и исповедуете вы только своих, верно?

— Верно.

— Что ж, спасибо, — с грустью улыбнулась Анжела и направилась к выходу из костёла. Ей почему-то расхотелось вступать в полемику со священником. Она знала, что если вступит в спор или пререкание, то это плохо закончится…для святого отца.

— Извините, а вы… — обратился отец Яков, пока женщина ещё не успела скрыться за воротами храма.

— Да, святой отец, — она оглянулась и приготовилась слушать.

— Мне, возможно, показалось. Но… Кажется, вы просили Бога о помощи…

— Так и есть. Вы правы, отец Яков. Я… жду Христа.

— Его все ждут, — с улыбкой заметил падре.

— Но не так, как его жду я, — многозначительно ответила Анжела, тяжело вздохнула и, шагнув за порог, скрылась за пеленой дождя.

Молодой священник ещё некоторое время смотрел задумчиво на открытую дверь, на дождь, колотящий по крыльцу. Отец Яков попытался что-то понять, что-то глубинное уловить в словах этой странной молодой женщины, показавшейся ему безмерно уставшей в своём несчастии.

8

Шагая под дождём Анжела вспоминала того священника, отца Бенедикта, и от этого старалась идти ещё быстрее, чтобы скорее покинуть часовню и не возбуждать в себе желание проверить душевные силы нынешнего оппонента, отца Якова. Скорее же прочь отсюда!

Она реально опасалась, что и Якова постигнет та же участь. Разочарования в людях были для неё самым тяжёлым испытанием…

Ох, уж эти воспоминания!

Когда Лючия снова оказалась в стенах церкви Святого Игнатия, в ней было уже тихо и пустынно.

Догорали свечи. Пахло ладаном и мирро. Ощущалась ещё сохранившаяся аура от недавно присутствующих здесь людей: в воздухе витал ещё запах их потных немытых тел, скамейки источали тепло недавно сидевших на них прихожан. Странно, но они пахли жизнью. А вот холёный, напомаженный епископ пах смертью и гниющей плотью, как и все мумии. И от смешения всех этих тошнотворных запахов и ощущения людской безысходности здесь царила гнетущая атмосфера.

Лючия подошла к алтарю и стала рассматривать изваяния Иисуса и Марии. Из укромного местечка исповедальни её заметил епископ, ещё беседовавший, как выяснилось, со страждущим.

Сзади раздались шаги. Она оглянулась. Это последний прихожанин покидал собор. Следом за ним появился епископ. Он приблизился к женщине и заговорил благодушным голосом:

— Господь с тобой, дочь моя.

Лючия оглянулась и с презрением посмотрела на самоуверенного священника так, что тот невольно отпрянул от неё и попятился, сделав шаг назад.

— Уж не о себе ли, как о Господе, ты вознамерился говорить? — усмехнулась она.

— Дерзкими нахожу слова твои, — с усмешкой упрекнул её епископ. — Но не стану на тебя гневаться, ибо чувствую, что ты предана Церкви как никто другой и имеешь тягу к Господу. Я вижу твою любовь и истинное понимание церкви Господа нашего Иисуса Христа. Вижу, что чувства твои не поверхностные и не показные, но глубинные и истинные, раз ты осталась в доме Господнем, когда все остальные поспешили к бесстыдству со своими мужьями и к сытым столам предаваться греху, несмотря на всё сказанное мной сегодня в проповеди и на предостережение об искушении Нечистым Искусителем. Да горит он в аду вечно!

— Если бы и ты познал любовь женщины, то не источал бы желчь и злобу. Ты хочешь, но не смеешь. Ты завидуешь и бесишься из-за бессилия что-либо изменить…

— Неразумная женщина, ты не понимаешь, что говоришь! — снисходительно заметил Бенедикт, пытаясь сдержать нараставший гнев.

На последние слова Лючия стиснула зубы на мгновение, чтобы не убить епископа словом.

— Любовь моя не к Церкви земной, но к Отцу Небесному и к Матери Земле. И не дочь я тебе вовсе, ибо нет меж нами никакого родства!

— Отчего так дерзки слова твои нынче, до…?

— Не смей снова называть меня дочерью! — пригрозила Лючия.

— Что же разгневало тебя в речах моих? Поделись, облегчи душу, — протянул он к ней руки в заученном театральном жесте доброго участия.

— Облегчить душу, говоришь? — презрительно сощурилась она, глядя искоса на пятидесятилетнего священника. — Кто разгневал меня, спрашиваешь? Ты разгневал меня! Ты и речи твои богохульные опечалили меня и довели до слёз и тоски по утраченному покою и счастью этих несчастных, к которым ты относишься хуже, чем к скотам.

Лючия выпрямилась, наконец, во весь свой двухметровый рост, больше не в силах передвигаться на полусогнутых ногах, как она обычно делала на улице, дабы не выделяться из общей массы народа и не привлекать к себе внимания. Благо — под криналинами и длинными юбками можно было спрятать не только ноги, но и всю армию доджа, как в шутку говорили итальянцы.

Епископ изменился в лице, взглянув теперь снизу вверх на незнакомку. Он перестал елейно улыбаться и нахмурился, поджав тонкие губы и сощурив выцветшие глаза, точно щелочки.

— Это речи отнюдь не праведницы!

— Да что ты?!

— Сатанинские речи ведёшь, — криво усмехнулся епископ, боязливо глядя на собеседницу. — И пыл твой болезнен. Не может обыкновенный человек так ополчиться на священника. И никакая простая женщина не имеет силы говорить такие речи. Да ещё и в присутствии епископа, слуги Церкви!

— Это точно, простой человек запуган тобой и страшится лишний раз голову от земли оторвать, дабы на солнце и небо глянуть, дабы звёзды увидеть в вышине.

— Как смеешь ты обвинять меня в богохульстве? Да кто ты такая? Что ты знаешь о Боге, чтобы обличать епископа, ставленника Божьего на земле?! На тебе знаки! Ты проклята! Это говорит мне твой нечеловеческий рост!

— Божьего?!!! — возмутилась Лючия.

— Уж не мнишь ли ты себя безгрешной, как языкники? — усмехнулся святой отец сквозь гримасу гнева. — На тебе печать Сатаны!

— Возможно, и грешна… Не думала об этом, — отмахнулапсь Лючия.

— Тогда пусть рука твоя да будет на устах твоих дерзновенных и богопротивных, дабы не искушать ближних ко гневу на тебя, бесстыжую отступницу! Умолкни тот час, одержимая!

Лючия рассмеялась от души.

— Ты одержима бесовской болезнью, дочь моя. Как не прискорбно заявлять, но ты — дитя дьявола, — снисходительно констатировал Бенедикт, пытаясь покинуть сию же минуту общество странной прихожанки, которая осмелилась угрожать ему и обличать в мерзости. — Беги прочь, покуда тебя не изловили! Беги! Ты напрашиваешься на приговор Святой инквизиции!

— Слушал ли ты вообще исповедь мою? — вдогонку ему крикнула Лючия.

— Не помню, — еспископ забегал глазами, стараясь припомнить тот разговор. — Люди каждый день исповедуются.

— И имени моего ты тоже не запомнил?

— Нет, не запомнил, — он продолжал удаляться.

— И то, что я говорила тебе о Боге и Дьяволе, мудрости и истине, тоже не запомнил? Ты даже не потрудился поразмыслить об услышанном… Может, напомнить?

— Нет нужды слушать мерзости. Уволь меня от подобных излияний, Нечистый.

— А я всё же напомню! — повысила она голос, и когда епископ оглянулся, чтобы снова отмахнуться от неё, она оказалась прямо у него за спиной. Он вздрогнул от неожиданности и сглотнул невидимый комок воздуха. А Лючия обойдя испуганного священника, преградила ему выход и стала оттеснять назад, вглубь церкви.

Епископ снова попятился, пытаясь ускользнуть от неё, не будет же он с ней драться. Но женщина настойчиво преграждала ему путь к отступлению, побуждая вернуться к алтарю и выйти на свет.

— Тебе не по вкусу, так полагаю, пришлась святая месса! Божьи слова раздражают тебя. Знаю, кому они противны, — он попытался сосредоточиться, набраться храбрости, и улыбнулся, пригрозив женщине пальцем. — Сатане противны слова Господа, Сатане! Они жгут его нутро! Чего тебе нужно, дьявольское отродье? Забрать душу мою? Истинно, Сатана в тебе. Вишь, как глаза сверкают! Сатана — вот ты кто! Истинный Сатана! — выкрикнул епископ в отчаянии, указав на неё пальцем, точно пикой.

Лючия откинула капюшон плаща и с ухмылкой отрицательно покачала головой.

— Сын Сатаны — это ты, проповедник. А я — дитя Света.

— Это было когда-то. Но теперь ты дьявол во плоти. Вот ты кто такая, а не дитя Света. Искушаешь меня, нечистый? Изыди в гиенну огненную, враг рода человеческого! Изыди немедля!

— Враг? Дьявол? Нет, я просто Лючия Фьери, — безобидно улыбнулась она и развела руками, будто говорила этим жестом: я тут не при чём.

— Люцифер?…Люцифер! — испуганно выдохнул епископ, наконец, сопоставив в голове все факты и услышав созвучие в имени.

— Верно. Но не Сатана. И уж тем более не дьявол.

— Ты одержима, женщина! Из тебя сей же миг нужно изгонять бесов! — тут священник наткнулся на скамейки, на которых сидят прихожане во время мессы, и остановился.

— Сатана! Сатана в церкви! — тонким голоском заголосил он, потеряв от страха голос.

Лючия приблизилась к испуганному пастору и стала внимательно рассматривать его лицо.

— Изгонять? А сможешь ли? Под силу ли тебе, смертному? Так изгони, вот она я! Покажи, на что действительно способен. И чем станешь изгонять?

Бенедикт засуетился, в его голове роились мысли, это было видно по его бегающим глазам.

— Если утратишь ты свою веру в чудодействие своих методов, сможешь ли жить в согласии с совестью? Хватит ли тебе сил сохранить рассудок, а, священник? Чего же ты медлишь? Или экзорцизм не твой конёк?

Отец Бенедикт испуганно посмотрел по сторонам, ища спасения откуда-нибудь, и наткнулся взглядом на свечу, будто надеялся, что она его спасёт. Перехватив его взгляд, Лючия снова засмеялась.

— Ищешь спасение в огне, отец? Так вот по кому воистину огонь плачет и стенает! — вздохнула она, потупив на мгновение взор. — Вот тебе и истина. Не в свете ты ищешь спасения и защиту, а в огне, человек. О-хо-хо… Глупец тот, кто считает, что свет можно победить огнём. Ну, и что вам дали, дети дьявола, костры инквизиции? Разве ты ещё не понял, что Свет Господа не ровня огню дьявола?

— Сгинь нечистая! Я не стану поддаваться искушению твоему, не стану слушать лживые речи твои богопротивные!

— А чьи же ты слушаешь речи? Какие голоса подают команды тебе в твоей голове? Бога? А что есть Бог? И не ты ли болен, мня себя господином над своими прихожанами?

— Ты одержима, ведьма! По тебе, и правда, костёр плачет. Ибо Сатана в тебе. Сгинь, нечистая! Сгинь! Именем Господа нашего Иисуса Христа изгоняю тебя из церкви Господней! Отче наш, Сущий на не…

— И разрушу я церковь твою, человек, ибо извратил ты Слово Божие, слово Истины, данное человечеству на заре. До тебя прежде были наказаны звери и ангелы за отступничество от законов Вселенной. И были отняты у них их телесные церкви их и лишились они слова Божьего, став животными неразумными… Теперь же и твой черёд настал. Ибо ты беспутен, и нет у тебя будущего!

Епископ вдруг осмелел:

— Тогда отчего ты в церковь пришёл? За жалостью? За пониманием? Чего тебе, проклятому понадобилось?

— Дабы лично удоствериться в гнусности твоей, проповедник, — грустно ответила Лючия.

И в этот момент священник схватил увесистый томик Библии с алтаря и выставил его вперёд, словно загораживался им от своего страха перед неведомой прихожанкой.

— Ею думаешь защититься? А ведь она — вся ложь да небылицы, цитаты древних да пересказы языческие. Нет, священник, она тебя не спасёт в Страшый день Суда.

Но епископ не унимался:

— Именем Господа нашего Иисуса Христа, — голосил он, поднимая книгу над своей головой, — приказываю тебе отправляться в ад!

Лючия выхватила книгу из его рук и отшвырнула вглубь церкви; Библия зашелестела и упала где-то между рядами. Тогда он выставил вперёд крест. И крест отправился туда же вслед за Библией. Епископ в ужасе схватил с алтаря Святые Дары и выставил перед собой это позолоченое солнце на ножке как последний щит.

— Отче наш, сущий на небесах, да святится имя Твоё, да прийдёт царствие Твоё… — продолжал стенать он, пятясь от Лючии, обходя алтарь.

— И это тебе не поможет, — она схватила реликвию, но Бенедикт не отдавал её. Тогда она отпустила её и священник не удержался на ногах и рухнул на светильник, стоявший сзади. Чаша перевернулась, облив его маслом, и он вспыхнул как свеча, выронив Святые дары. Пламя быстро обуяло и скатерть на алтаре, и одежды Бенедикта. Он закричал, и тот час церковь наполнилась ужасными воплями заживо горящего человека.

А Лючия развернулась и пошла прочь из церкви.

9

Бесконечное путешествие по Земле.

Старик задремал под деревом, уставший от полуденной жары. Он устал, действительно устал. Он устал от жизни, от путешествий, от знаний, от слов. Ему уже давно хотелось только молчать, что он и делал по возможности. Даже если кто-то из смертных задавал ему вопрос, он долго искал в себе силы ответить что-то, просто что-то произнести. Каждое слово давалось ему с трудом. И не потому, что оно отнимало у него физические силы, нет. Хотя на слова действительно затрачивается много сил и энергии… Он просто знал, что слово не спасёт людей. Только не людей.

Для людей слово не было спасительным. Они не считали его самым важным в своей жизни. Для них ценность представляли деньги, золото, недвижимость, еда, здоровье. На худой конец, — семья и дети или чудеса. Да и то, последнее дано было понять только самым умным из людей. Что и сказать, — смертные.

Их ценности всегда отличались от ценностей богов. Их нельзя за это винить, но и любить их тоже не за что. Разве что за умение радоваться мелочам. Так боги когда-то наблюдали за людьми, как точно так же сегодня люди умиляются играм кошек и собак. Беспечность, открытость, наивность, безмятежнось. А ведь когда-то и люди были такими. И испортило их — знание. Древнее знание доангельской разумной цивилизации, символом которого не без основания до сих пор считается змея. Но они считают библейского змея реальным персонажем. Глупцы. Посмотрели бы они хоть раз трезво на схему своей ДНК под микроскопом, змеющейся и обвивающейся. Змей, которого они страшатся, внутри них. Источник всех их знаний внутри них. Но они до сих пор ищут непознанное где-то далеко за пределами солнечной системы. Что и сказать? Смертные глупцы…

Если бы сегодня его попросили спасти кого-то из людей, он даже не обратил бы на это внимание. Но тогда, две тысячи лет назад, он ещё был послушным, был молодым, и полным надежды и веры в лучшее. Да и титул люцифер в то время не был знаком людям в полной мере. Они его не знали, потому не боялись тех, кто именовал себя люциферами, как сегодня люди не страшатся за свою жизнь из-за того, что называют себя профессорами или академиками. Всё изменилось с тех далёких незапамятных времён.

Раньше он мог позволить себе открыться смертному. Теперь нет. Но тогда, две тысячи лет назад он даже был влюблён… в одну из смертных. Теперь эта связь с ней обходится миру несоизмеримой ценой и фанатичной верой в придумки тщеславных людей, получивших некоторые знания от бессмертных.

Если бы он знал, что Иерушалаим станет городом проклятых, он бы ни за что не согласился помогать смертному, поддавшись на уговоры простой женщины, которая оказалась его слабостью, его ахилесовой пятой, его болезнью и изгнанием, его вековым кошмаром, его занозой, его кинжалом, воткнутым в сердце, медленно убивающим его каждый божий день. Он никогда бы не покинул северный Капернаум ради смертных.

А теперь отраву, причиной появления которой он стал, он вынужден наблюдать каждый день в любом уголке земного шара.

Ах, если бы всё можно было исправить. Вот если бы он нашёл ещё одного представителя бессмертных, он бы всё исправил. Может быть…

Но вот не стало и Нафанаила, последнего из Братства, и он, послушный последнему слову дряхлого старика, отправился в путь на поиски собратьев, последних представителей неберов. И это путешествие длится вот уже больше двухсот лет. А результатов так и нет.

10

Через два дня Анжела снова оказался в Батайске. Уж слишком велико было искушение познать дух нынешних сановников. Что поделать, священники и всякого рода святоши были её слабостью.

Снова шёл дождь, только уже куда сильнее, чем в прошлый её приезд. И снова в церквушке не было ни души. На сей раз Анжела намеревалась поговорить со священником и, возможно, исповедаться, если повезёт уговорить его совершить подобную «дерзость».

Увидев ту же прихожанку в стенах костёла снова, отец Яков направился к ней поздороваться и, если повезёт — тоже подумал он, то и познакомиться поближе.

— Здравствуйте. В прошлый раз вы не представились…

— Добрый день, святой отец. Меня зовут Анжела.

— Вас по-прежнему тревожит тот же вопрос?

— М…?

— Поиски Христа… — напомнил отец Яков.

— А-а-а, — вспомнила женщина и улыбнулась лишь уголками губ.

— Поэтому вы снова здесь?

— Наверное, да. По правде сказать, я хотела бы исповедаться. Никогда прежде этого не делала… — слукавила она.

— Но в католической вере… — попытался вежливо напомнить ей отец Яков.

— Да-да, я помню. Но если вы выслушаете меня, я приму католичество… Если только вы, конечно, захотите потом иметь такую прихожанку…

Отец Яков задумался на мгновение, внимательно всматриваясь в лицо молодой женщины и пытаясь угадать оттенок печали на нём.

Большие серые, почти бесцветные глаза на бледном и невзрачном лице. Пепельно-серые волосы, маленький не особо выразительный рот. Но пронзительный взгляд, взгляд, который пробирал, казалось, до самого естества, до самого мозга. И от него невозможно было спрятаться. Он притягивал…

Его размышление длилось не дольше и пяти секунд, но ему показались они вечностью, за которую он успел тысячу раз умереть и тысячу раз родиться заново.

— Я выслушаю вас, — наконец согласился он.

— Благодарю вас, святой отец.

«Надо же, он ставит общечеловеческие ценности выше церковных… Интересно-интересно…»

Приготовив всё необходимое для исповеди, Яков пригласил женщину занять одну сторону исповедальни, а сам присел в другой половине.

— Крепки ли вы в вере, святой отец? — неожиданно последовал вопрос.

Яков удивлённо посмотрел на Анжелу сквозь резную решётку.

— Что вы имеете в виду?

— Насколько крепки вы в своей вере в Бога, чтобы выдержать то, что я вам расскажу?

— Вы хотите меня испугать? — снисходительно поинтересовался он, несколько растерявшись.

— Нет, — почти равнодушно ответила Анжела. — Но если есть атрибуты, которые помогают вам сохранять присутствие Духа и веры в Спасителя, то самое время взять их в руки.

— Господи! Да что же вы собираетесь поведать мне такого ужасного, что требуется столь пространное вступление?

— Просто хочу вас предупредить заранее, чтобы потом мне не предъявляли обвинений в искушении слуги Бога.

— Это становится уже интересно. Уж не хотите ли сказать, что вы…

— Не в коем случае, святой отец. Я не желаю вам зла. Мне просто необходима ваша помощь.

— Моя помощь? В чём? И кто вы?

— Я не могу вам сказать, вы не поверите. Или потребуете доказательств, а я не смогу вам их предоставить в силу ряда причин.

— И всё же вы говорите немыслимыми загадками.

— Извините.

— Я весь во внимании.

Наступила тишина.

— Право, я и не знаю с чего начать… — растерялась Анжела.

— Начните с того, что подвигло вас попросить о помощи.

— Что подвигло, значит? Наверное, отчаяние, которое не покидает меня вот уже многие и многие годы.

— Это случилось давно?

— Да, святой отец, очень давно.

— Сколько лет вам тогда было?

— М… Ну… — она тяжело вздохнула и проглотила воздушный комок, пытаясь найти вразумительный ответ.

— Ладно, продолжайте.

— М… — Анжела засомневалась в правильности своего решения снова откровенничать с незнакомым и посторонним человеком.

— Вы боитесь меня шокировать? — догадался отец Яков.

— Угадали.

— Но вы меня уже предупредили. И я готов к самым неожиданным признаниям. Поверьте, мне приходилось выслушивать разных людей. Разных, — сделал он многозначительный акцент на последней фразе.

— Хорошо, святой отец. Я поняла. В общем… Моим страданиям и страданиям моего рода тысячи и тысячи лет. Веками я надеялась всё исправить и заслужить прощение, но всё было безрезультатно. И потому я испытываю сейчас только отчаяние. Никак иначе это не назвать.

— Мне показалось, что речь зашла о слишком длительном периоде жизни для человека, или нет?

— Возможно, для людей этот срок действительно велик, но не для… Знаете, когда человек страдает, время кажется ему наказанием, — уклончиво ответила Анжела. — Потому что течёт немилосердно медленно.

— Это верно.

— Давным-давно мы утратили благодать Бога. И чтобы её снова обрести, нужен тот, кто мне в этом поможет. Одним словом, мне нужен Христос.

— Он всем нужен.

— Да-а… Но мне он нужен больше, чем кому-либо из смертных. Ибо он мой Спаситель, мой освободитель. Он обещан непосредственно мне. И когда он спасёт мою душу, лишь тогда я смогу спасти человечество. А пока я ничего не могу сделать. Только остаётся наблюдать со стороны за всеми ужасами, которые творятся в мире. И я бессильна что-либо предпринять. Мне нужен стимул. Понимаете?

— Нет пока, но продолжайте.

«Боже! Очередной сумасшедший», — подумал святой отец.

— Мне нужна уверенность, что знания, переданные мной роду человеческому, не навредят ему и не приведут к самоуничтожению человечества. Мне нужно знать, что люди уже готовы их принять. Все люди, а не только избранные. Мне нужен знак свыше.

— И как вы это поймёте?

— Когда появится тот, кто будет способен это адекватно воспринять, оценить, правильно понять и сознательно принять. А понять и принять это с радостью может только Христос. Только его уровень духовной культуры и мудрости, только его степень преданности Богу есть необходимый критерий для способности узнать Истину, узнать Правду и вернуть её землянам. Он должен иметь сердечное мужество для того, чтобы, сняв семь печатей, не сойти с ума от того, что прочтёт в Книге Жизни. Именно он и будет необходимым знаком Небес.

— Н-да уж…

— Образно выражаясь, я — та Книга, как провозвестник грядущего.

Священник насторожился.

— За время моего пребывания на Земле мне приходилось общаться с различными человекоподобными подвидами, — продолжала незнакомка. — Все они прямо или косвенно обращались ко мне за помощью в тот или иной период своего существования или тяжёлого испытания. Но когда потребовалась помощь мне, они отгородились, самоустранились, отвернулись. Поверьте, я обращалась и к своим соплеменникам, и к зверям, и к людям. Но никто из них не захотел помочь мне вернуться к Богу. А сама я не могу.

— Гордость?

— Это не гордость. Это закон. Иисус тоже сам не мог этого сделать без посторонней помощи. Ибо это грех.

— Поясните сказанное. Мне ещё сложно понимать на русском языке.

— Самоубийство — грех. Теперь вы понимаете?

— Да, я понял. Несомненно, это грех. А возвращение к Богу обязательно через смерть?

— Иначе нельзя. «Из праха мы исшли, и во прах мы прейдём».

— Ладно. Я понял.

— Гордости и пренебрежения к людям у меня уже давно нет. Мы зависим от них, от их отношения к нам. Ангелов могут спасти только люди, если будут их любить и понимать их поступки. И людей можем защитить от рептилий тоже только мы. Мы связаны. У нас общий предок… Но я устала от тысячелетнего одиночества, нескончаемых блужданий по земле в поисках истинного Спасителя, от непонимания и людских шараханий. Самое ужасное и обидное то, что люди не желают спасать даже себя. Что уж говорить о падших и отверженных! Вот только время уже на исходе. Человечество может погибнуть, так и не узнав Правду.

— Я снова слышу о тысячелетии. Это аллегория?

— Святой отец, — замялась Анжела, — дайте слово, что вы не убежите из кабинки, услышав моё имя.

— Вы всё время говорите загадками. Они беспокоят меня куда больше, чем откровенная речь. И всё время хотите меня испугать, намекая на потустороннюю Силу.

— Ах, если бы всё было так просто… — вздохнула Анжела. — В каждой эпохе мы получали прозвище, связанное со светом. И мне — по человеческим меркам — действительно очень много лет. Очень.

— Так вас беспокоит тот факт, что люди не умеют прощать? Я правильно вас понял? — Яков попытался вернуть разговор в русло реальности.

— Да, падре. Не умеют прощать, не способны мыслить самостоятельно… А ещё, что они не умеют любить взаимно.

— Любовь — это дар Божий. И её нужно заслужить.

— Вы правы, вы правы. Поэтому я и прошу, чтобы вы помогли мне… Помогли заслужить у Бога любовь, дабы Он простил меня. Ведь вас, людей, Бог пока что любит более чем нас.

«Господь, дай мне сил вынести этот разговор!» — мысленно взмолился Яков.

— Я не совсем вас понимаю. За что Бог должен простить вас? За что, вы считаете, Бог вас наказывает? Что ужасного вы совершили в прошлом? Что вас мучает?

— Это долго объяснять. Уж легче просто назвать имя, — ответил падший ангел и виновато опустил голову.

— Но вы не хотите его называть, — догадался Яков.

— Да уж, не хотелось бы.

— Ну и?

— Когда-то у Бога были только земные животные и другие, которых сейчас принято называть драконами или рептилоидами. Потом появились мы, далее звери и позже люди. Со временем каждая каста разделилась на дополнительные подвиды. Ещё недавно каста ангелов состояла из простых ангелов, архангелов-революционеров и херувимов-наблюдателей. Причём прокляты и пали почти все архангелы и некоторые херувимы. Каста зверей, которые, как выяснилось, более совершеннее нас, делятся также на подвиды: на миролюбивое быдло, агрессивного хищника и благородного и аристократичного зверя. Как и каста людей имеет свои подвиды, подразделяясь на отвратительных нелюдей, сознательных и справедливых людей, и самого совершенного представителя всей человекоподобной расы, — Человека Истинного.

Отец Яков стал крепко сжимать в руке нагрудный крест. Что-то подсказывало ему, что это не просто исповедь рядовой прихожанки. Каким-то шестым чувством он ощущал приближение чего-то незнакомого, неведомого и безмерно мощного. Казалось, воздух вокруг него наэлектризовался, и будто звенел от напряжения; атмосфера стала разряжённой и пропитанной чем-то… взрывоопасным; чиркни спичкой — и всё взлетит на воздух. Эта невидимая лавина силы пугала Якова. И он начинал смутно догадываться, кто перед ним. Но усилием воли старался отогнать тревожные мысли. Церковь хоть и исповедовала существвание дьявола, но сам Яков предпочитал жить в согласии со здравым смыслом. Это всё фантазии, говорил он себе. Он взывал к собственному разуму, убеждая себя, что подобные мистические опасения бредовы по своей сути. Дьявол — это аллегория…

— … Моим предкам стало обидно, что старшие «дети» Бога вдруг стали меньше любимы Ею. Но так они думали раньше. И они заблуждались. Боже любит всех одинаково и не делает предпочтения кому-то одному в ущерб другим созданиям. Теперь спустя века я это знаю. Но если б мои предки раньше об этом знали…

— Постойте. У меня возникли вопросы.

— Ну, разумеется. Да, святой отец, спрашивайте.

— Во-первых: кто это «мы»? Вы несколько раз упомянули ангелов.

— Мы — каста верховных ангелов.

— Вы ангел? — с большим сомнением поинтересовался Яков.

— Да. Только не путайте нас, пожалуйста, с вымышленными мифическими крылатыми существами. Крылатые боги, конечно, были, но они не из наших, они из рептилоидных. А они наши враги. Да и ваши тоже.

— Хорошо.

— Давным-давно нас называли богами. Но со времён Авраама нас называют ангелами, то есть вестниками. Что ж, людям виднее…

— Хорошо, ладно. Следующий вопрос. У вас в разговоре прозвучало, что Бог — она. Я правильно вас понял?

— Совершенно верно.

— Вы утверждаете, что Бог — женщина? — криво усмехнулся падре.

— Она особь скорее женского пола, но не женщина. Я вижу ваше смущение. Вы ещё крепки в вере? Я могу продолжить свой монолог без вреда для вас?

— Минуточку, — падре погрузился в минутное размышление. Было заметно, что он пытается переварить полученную информацию; ему было тяжело, но он справился. — Дальше, пожалуйста.

— Вы уверены, что ещё способны слушать меня?

— Разумеется, — заверил отец Яков, а сам чувствовал, что в его голове происходит какое-то движение, вызывающее бурю эмоций и настоящее извержение мыслей.

— Если вам тяжело, лучше скажите сразу, и я прекращу. Я пришла за помощью. И у меня нет цели навредить вам.

— А прежде такие цели были? — кашлянул он, разволновавшись.

— Да, бывали, не скрою.

— Что ж, благодарю за искренность. Продолжайте, я вас внимательно слушаю.

— И вы не желаете выставить меня вон и пригрозить гиенной?

— Нет. А почему я должен себя так вести? Вы же просто рассказываете о том, что вас волнует…

— Вам интересно?

— Да. Необычная трактовка.

— Что ж, благодарю… Судя по вашему спокойствию, вы — иезуит. Верно?

— Угадали.

— Иезуиты всегды были более просвещёнными, нежели остальные служители Церкви.

— Не все и не всегда, но большинство, это точно. Итак…

— Бог это творец, создатель, как и всякая мать. Но она заключает в себе качества и мужские и женские, и нейтральные. Как гермофродит. Поэтому нельзя одним понятием характеризовать Бога. Хотя она, скорее женщина, нежели мужчина. Такое андрогинное существо. И Бог обидчив и порой злопамятен. Своей божественной силой творения она наделила всех своих детей, от амёбы и до человека. Но каждый творит по-своему, в силу своих природных талантов. Ангелы способны творить мысль лучше остальных, но в большинстве случаев лишены возможности творить совершенную материю, то есть творить себе подобного. В этом смысле ангелам повезло меньше остальных.

— Постойте, я уже ничего не понимаю, — протестующе поднял руку Яков. — А кто же тогда Отец наш Небесный?

— Господь. Господь наш Отец.

— И что…? То есть и Кто в вашем понимании есть Господь?

Анжела была совершенно искренна в своём желании донести до этого человека Истину. В кои-то веки её не страшатся и не угрожают гиенной огненной, а внимательно слушают и задают вопросы.

— Эволюция, Время, радиоактивная энергия, оживляющая мельчайшую частицу мироздания, делая её живой и дающая Силу росту всякой материи, от электрона до человеческого мозга и далее.

— Вы шутите?

— Вовсе нет. Мне совсем не до шуток. У меня мало времени… — она вдруг разочарованно вздохнула. — Возможно, весь этот разговор напрасен? И мне стоит прекратить? Я вижу, что сильно смущаю вас. Вам тяжело поверить?

— Не то слово…!

Яков на минуту задумался, пытаясь сосредоточиться и набраться терпения и душевных сил дослушать пространное откровение до конца.

— Но ведь вы же только что сказали, что фактор времени играет большую роль в вашей… Не знаю, как это сформулировать… — он неопределённо пожал плечами.

— Мне жаль, что вам трудно понять меня.

— Я этого не сказал.

— Но я чувствую ваше смятение.

— Продолжим. Я слушаю вас. Что-то есть в вашем рассказе… такого.

— Хорошо. Люди утратили древние знания о том, что хотя мы все и выглядим приблизительно одинаково, но на самом деле мы разные виды. Однако мы все братья, и ангелы, и звери, и люди. Все вместе мы и называемся человечеством. Но мы разные в самом главном, в понимании Божественного. Отсюда все конфликты, войны и непонимания. Ведь нам внушают, что мы все равны.

— А мы не равны?

— Мы равноценны лишь для Бога, то есть для Богини. Но у каждого из нас своё индивидуальное предназначение для Вселенной. Мы не одинаковые. Мои предки воспротивились воле судьбы, они взбунтовались против кастового устройства общества. Образно выражаясь, ангелы воспротивились уставу монастыря, в который пришли как гости. Они пренебрегли законами этой планеты, нарушили этику гостеприимства. И Бог разгневалась на нас. Она лишила нас возможности иметь потомство и продолжить мой род херувима. Мой род исчез от бесплодия, вымер спустя века. Я осталась одна. Совсем одна из всего моего рода.

— Вы — херувим?! И вы, — он проглотил комок, подступивший к горлу, — последняя из рода? Это вы?! Так речь шла о вас?!

— Что в этом такого удивительного? Вы — наши смертные потомки.

— Но… есть пророчества…

— Да, я знаю, — вздохнула она.

Отец Яков вышел со своей половины исповедальни и посмотрел на ангела с нескрываемой растерянностью:

— Что вы от меня хотите?

Анжела притихла, внимательно посмотрела в глаза молодого священника и, устало выдохнув, повесила голову на грудь.

— Похоже, уже ничего, — тихо пробормотала она и вышла из кабинки.

— Хотите сказать, что вы потомок Иисуса и Марии Магдалины? — скептически поинтересовался падре. Его уже начал забавлять этот спектакль.

— Иисуса? — непонимающе переспросил ангел. — О, нет, святой отец! Как вы могли такое подумать!

— Но пророчество о «последней из рода» касается именно потомков Христа! И никого другого.

— Вы имеете в виду легенды о Святом Граале?

— Да, возможно. Хотя Церковь отрицает подобные измышления.

— А вы, святой отец?

— Я склонен верить в наследника Духовного Христа, в продолжателя Его Святой миссии Спасения человечества.

— Духовного Христа? — ангел изобразил задумчивость. — Возможно… А вы сами читали эти пророчества? Вы видели эти тексты в оригинале?

— Я читал перевод…

— Поверьте, я не потомок Иешуа… — извиняющимся тоном заметила Анжела. — Ни физический, ни духовный.

— Тогда на что вы намекаете?

Отец Яков смотрел на неё, не двигавшись с места.

— Я думала, что вы выслушаете меня и попросите Бога — как её истинный служитель, — чтобы Она простила меня, ведь я всё поняла и приняла. Мне нужно лишь Её прощение, — глаза прихожанки театрально заблестели от навернувшихся слёз. — Я всего лишь хочу вернуться домой, святой отец.

— Для этого вам нужно всего лишь прощение Бога?

— Да. Всего лишь прощение. А чтобы заслужить Её прощение, нужно спасти людей от них же самих. Ведь им грозит гибель, как когда-то предрекали гибель цивилизациям ангелов и зверей.

— А что за гибель? Что случится с людьми?

— Вымрут после саморазрушения… А чтобы у меня были Силы спасти людей, мне самой нужен Спаситель. Мне нужен Христос, то есть истинный Человек, Божественный Человек, совершенное творение Бога и Господа. Но где мне его найти?

— Он может реально существовать уже сегодня? Правда?

— Хотелось бы верить. Вот вы смогли бы полюбить падшего ангела? Не просто простить, а понять и принять всей душой.

Священник опешил.

— Вы — Люцифер?! — и потерял дар речи. Неужели его подспудные страхи воплотились? Нет, такого просто не может быть! И Люцифер — просто аллегория, это миф, это…

— Вы испугались? Вам стало страшно, святой отец?

— Но… — он внимательно всмотрелся в лицо необычной прихожанки, убеждая себя, что всё происходящее не реально. — Нет, не боюсь, наверное. Но как же такое… Мне сложно в это поверить…

— Вы не верите в существование ангелов? Вы же проповедуете их существование, как священник христианской церкви.

— Сам я никогда не встречал ангелов…

— Вы не ответили, падре. Вы испугались моего рассказа или имени?

— Ну, не знаю. Я не могу так сразу сказать. Я должен всё обдумать. Это нужно понять. Это вопрос не одной минуты. И быть может, даже не одного дня размышлений, — Яков стал говорить с сильным акцентом. Видимо, ему действительно сложно стало контролировать свои эмоции и мысли. Он совсем смутился. Да уж, такое ему ещё не приходилось выслушивать. Бог как-то миловал его прежде. Хорошо ещё, что эта женщина не назвалась Иисусом или Девой Марией. А то бы совсем тяжко пришлось, подумал Яков. Но она явно собиралась объявить себя Спасителем.

— На самом деле это вопрос одной секунды, — сказал ангел. — И здесь не нужно ничего анализировать. Сердце — главный судья у истинного Человека. Вот и весь ответ вам, святой отец.

— Но как вы узнаете, что прощены Богом? — с нескрываемым интересом спросил Яков.

— В тот момент, когда у меня появится ребёнок.

«Ах, вот оно что! Как примитивно, подумал Яков. Бедная женщина просто одинока, её природа не реализована, женский потенциал ищет применение и признания, материнский инстинкт затмил ей разум. Что ж, бывает. В таком случае он может больше не опасаться за свою душу».

— От Святого Духа? — спросил он серьёзно.

— Да нет же, святой отец! Совершенно нормальным земным способом. Неужели вы на самом деле верите в эти детские сказки о бесконтактном зачатии?

— Я христианин.

— Странный ответ для разумного человека. Вы верите в Бога или в Церковь?

— В смысле? — не понял Яков. — Разве это не одно и то же?

— А вы как думаете?

— Ну…наверное вы правы… — ответил Яков, подумав минуту. Он поймал себя на мысли, что впервые согласился с этой странной женщиной, причём искренне согласился.

— Вы упоминаете Святой Дух, как сущность мужского пола. А иудеи под Святым Духом подразумевали женскую ипостась. Стало быть, Мария не могла зачать от Святого Духа. Согласны?

— Оставим споры о Библии и вере. Поговорим о вас. Вы же этого желали?

— Да, оставим… До сих пор Бог не позволяла мне иметь нормальную семью.

— Я сочувствую вам.

— Правда? — недоверчиво хмыкнул ангел.

— А вы хотите, чтобы я пожалел вас?

— Это так страшно для христианина?

— Нет. Вовсе нет, — поспешил ответить Яков. Теперь он оправдывался. И это ему не нравилось. — Но вы действительно испытываете мою веру на прочность.

— И вы из всего услышанного ни с чем не согласны?

— Не могу сейчас ничего ответить.

Анжела вдруг поднялась со скамьи и направился к выходу из церкви без объяснений и без прощальных слов. Но именно Яков почему-то почувствовал себя из-за этого неучтивым. Ему показалось, что он невольно обидел несчастную женщину. И ему стало искренне жаль её. Ведь все люди создания Божии, напомнил он себе. И если они живут среди нас, стало быть, они нужны Господу для каких-то целей. Возможно, чтобы мы научились жалеть и быть внимательными к чужому горю. Может быть, эта женщина вовсе не потусторонне существо, не дьявол, а просто страждущий человек, ищущий Истину своим особым методом. Может, она живёт в своём придуманном мире, чтобы таким образом защититься от пугающего её окружающего мира, такого несовершенного?

На минуту ангел остановился, посмотрел на священника:

— Простите, святой отец. Наверное, я слишком доверилась вам. И, похоже, напрасно.

— Постойте. Мне очень жаль.

— Мне тоже.

— Вы не так меня поняли.

— Отчего же? Я поняла вас совершенно правильно. Ничего не поделаешь. Надо смириться. Род Носителей Света проклят Богом и людской Церковью. И ещё неизвестно, кто из них больше постарался преуспеть в этом деле. Видимо, нашему роду действительно суждено исчезнуть навсегда. Ведь спасти душу опального ангела и вернуть ему доброе имя под силу только Христу. Извините, я слишком много взвалила на ваши хрупкие человеческие плечи. Мне, правда, жаль, — Анжела отвернулась и, не спеша, побрела дальше к выходу.

— Вы всё время уходите… — уже громче сказал он женщине вдогонку.

— Удержать свет в одном месте сложно, святой отец. Если не сказать, что это и вовсе невозможно сделать… Если ты, конечно, сам не являешься источником Света…

— Я бы хотел помочь… Правда. Но пока не знаю, что вам сказать.

— Ничего не нужно говорить. Разговоры нужны здесь как раз меньше всего.

— Но позвольте, мне ваша откровенность упала как снег на голову. Это столь неожиданно. Вы действительно кажетесь беспомощной и страждущей… Но — вы уж не обижайтесь! — мне сложно поверить, что вы Люцифер. Ведь нас учили, что Люцифер — это дьявол, — растерянно развёл он руками. — А вы не тянете… Вы уж слишком человечны, что ли…

Анжела остановилась и обернулась, поведя бровью.

— Правда? — в её голосе появилось искреннее удивление и некая затаённая надежда.

— Абсолютно.

— Хм, — она улыбнулась одними уголками губ. — Что ж, спасибо за комплимент. Тогда и я кое-что вам скажу, чтобы вас порадовать, святой отец. Дьявола не существует, падре. Дьявол — это человечество, хладнокровно убивающее своего Бога из-за собственной корысти… И он обитает в голове. Там он рождается и там умирает. Человечество убивает свою Мать, своего Истинного Бога.

Яков на мгновение задумался. В словах сумасшедшей прихожанки он вдруг уловил здравую мысль. Это удивило его и ещё больше насторожило. Он был готов с радостью согласиться со всем, что скажет этот больной человек, при условии, что это всё же человек, но не с тем, что это говорит падший. Яков вдруг испугался, сам не зная, почему. Внутри всё сжалось и похолодело от ужаса. И тут до него донеслось:

— А вы хороший психолог, отец Яков. Для священника это много значит в его деле… и в карьере… Если вы действительно хотите мне помочь, попросите Бога простить мой род… Еще раз прошу прощения.

— Вы не боитесь, что я доложу о нашей беседе в Ватикан?

— Нет, не боюсь. Вы этого не сделаете.

— Почему же?

— Потому что вы сочли меня за сумасшедшую. А о таких пустяках не принято сообщать в канцелярию Святого престола. Слишком много чести для рядового психа. Да, да, совершенно с вами согласна: придурков действительно хватает на свете. Но более страшны из них те, что облечены властью. Их сумасшествие куда опасней моего. Поэтому оставьте эту пустую затею, отец Яков. В противном же случае вам не поверят или самого сочтут за сумасшедшего. Так уже бывало ни раз, поверьте, падре. И тогда «костра» вам не миновать, — совершенно серьёзно констатировала Анжела.

— Я вас не боюсь, — вдруг вырвалось у Якова.

— Я вас тоже, представьте себе, — улыбнулась она. — И это хорошо. Никогда ничего не бойтесь, святой отец. Никогда. И это спасёт вас. Ибо убивает именно страх. Он порабощает, он унижает, он лишает вас разума, он отнимает у вас счастье, радость жизни. Он крадёт у вас Рай. Страх.

Да, уж… Что-то в этих словах было здравомыслящее, подумалось Якову. Да и с такой равнодушной снисходительностью шизофреники себя не ведут. От этой мысли ему сделалось ещё страшнее.

— Зачем вы здесь? — вдруг спросил он.

— Мои поиски привели меня сюда.

— Поиски Христа, я так понимаю?

— Возможно.

— А почему вы вдруг решили, что вы падший ангел? А почему — не второе пришествие Христа? Вы ведь собираетесь спасти человечество. Или почему не Дева Мария, к примеру, ведь вы женщина? Персонажей много в Святых Писаниях.

Анжела вдруг прыснула от смеха со всей жизнерадостностью подростка, удивляясь простодушию и бесстрашию молодого священника. Этот падре ей начинал нравиться своей прямотой и искренностью. И она вовсе не собиралась на него сердиться. Её лишь забавляло, что священник, призванный поддерживать легенду об ангелах и демонах, в душе стремился сейчас доказать обратное. Его разум отказывался верить в мистику и суеверия. Почему-то ей было от этого радостно и удивительно одновременно. Ведь она думала, что уже никогда не сможет удивиться чему-то в этом мире, мире людей, этих «любимчиков» Бога.

— Что смешного вы нашли в моих словах? — насторожился священник.

Но ангел продолжал лишь беззаботно смеяться. Этот искристый заразительный смех был добрым и искренним, мысленно отметил Яков. Это удивило его и ещё больше запутало. Он уже не знал, как относиться к этому созданию в женском обличии. Но страха уже явно не испытывал.

— Вы устали, святой отец. Вам нужно отдохнуть. День был тяжёлым, — наконец, ответила Анжела, продолжая улыбаться, и, удивлённо мотая головой, зашагала из костёла.

Не отдавая себе отчёт, Яков зачем-то крикнул незнакомке в спину:

— В воскресенье утром у нас служба. Приходите на проповедь. Я буду вас ждать, — чему сам ужасно удивился.

Приглашение осталось без ответа.

Эти двое вели себя поначалу, как доктор и пациент, оба были по возможности вежливыми, но снисходительными. Каждый считал другого достойным жалости и сочувствия. Но произошла одна странность. Через словесное жонглирование и тонкое обоюдное тестирование вдруг обнаружилось, что они понимают друг друга. Они вдруг удивительным образом оказались «на одной волне». Священник и падший ангел, последний из неберов. От такого открытия оба растерялись. Каков же вердикт? Вывод напрашивался сам собой: либо они оба сумасшедшие, либо… истина кроется где-то посередине.

11

Яков всё всматривался в окно, думая о странной женщине, посетившей его приход…

Ни в следующее, ни в последующее воскресенье странная прихожанка так и не появилась ни на одной из служб. Святой отец непроизвольно искал её глазами среди немногочисленных верующих, и не находил.

И пока эта загадочная молодая особа отсутствовала, у отца Якова появилось время всё обдумать, понять, переварить. Ему сложно было давать оценку всему, что произошло. Он не верил в мистику случившегося. Но и совсем не верить услышанному от так называемого ангела тоже уже не мог. Что-то непостижимое было в этой незнакомке. Она была действительно странная, экзальтированная, как ему показалось. Возможно, даже страдала неким психическим расстройством. Что было не исключено. Но он не ощущал никакой исходящей от неё агрессии, давления или опасности. Утомления от общения с ней тоже не чувствовал. Неприятного осадка не осталось, лишь удивление и ощущение некой недосказанности. Как ему показалось, она неохотно делилась своими мыслями, переживаниями и какой-то имеющейся лишь у неё мистической информацией; хотя в услышанном не было ничего сверхъестественного. И взгляд её не был воспалён бешеным огнём фанатической убеждённости или затуманен блуждающей сонливостью психопата. Глаза были ясными, взгляд спокойный, но печальный.

Она наговорила много чего, но из всего этого словесного изобилия Яков уловил то небольшое, что заставило его задуматься. Но не о ней, а о смысле того, что она сказала.

Богиня. Рептилоиды… Звери, люди… Боги. Или ангелы?

Кажется, теперь всё вставало на свои места, многое обретало смысловое очертание и многое становилось понятным в мире. И всё же ощущение, что он «свалился с Луны», не покидало его. Чувство растерянности было для Якова непривычным.

Время шло.

День за днём проходил как обычно. Службы шли спокойно. Ничего неординарного, сверхъестественного и мистического. Только снова ожила библиотека, расположенная на самом верху часовни. Яков всё свободное время, если не вёл службу и не беседовал с прихожанами, то проводил именно там, за старинными книгами, рукописями и копиями свитков, которые он привёз с собой с прежнего места службы. Он часами копался в сносках и комментариях, искал подтверждения или опровержения словам Анжелы. Он хотел опровергнуть её слова. Но не мог. Он раз от разу натыкался на косвенные или прямые доказательства её слов о существовании рода Носителей Света под разными именами в различные эпохи, в различных книгах, у различных авторов и в истории разных народов. Но всегда это имя на разных языках означало одно и то же, — Свет и Истина, Благо и Польза. И Дьявол — это, возможно, реальный представитель рептилоидов. Именно этих разумных рептилий древние называли демонами и дьяволами?

Неужели всё, что она рассказала, — правда?! Тогда это просто новое Откровение.

И Яков потерял покой. Мир вдруг показался ему совершенно незнакомым, он таил в себе, оказывается, гораздо больше тайн, чем прежде думал святой отец. Его дух жаждал знаний и открытий. Вдруг нахлынувший информационный голод был ужасен. Нужные книги проглатывались Яковом буквально за несколько часов. Дни и ночи пролетали как одно мгновение. Восприятие обострилось, слух утончился, теперь он ловил необходимую информацию повсюду: из радиоприёмника и с телеэкрана, из книг, из диалогов окружающих людей, из наблюдений за животными и растениями.

Вдобавок ему стала сниться Анжела, она мерещилась среди прохожих на улице. Он думал о ней и её словах. Он вспоминал её печальные глаза.

Часто за книгами священник засиживался до глубокой ночи, а то и вовсе до утра. Так, замечая свет на верху часовни, и заставал его нередко в библиотеке послушник Владок, приехавший вместе с отцом Яковом из Польши.

Это был славный паренёк, верный делу Церкви, послушный, улыбчивый и кроткий. Он мечтал стать не просто исключительным и образцовым католиком и священником, но и помышлял об иезуитской мантии. В орден иезуитов брали лучших из лучших. Поэтому Владок прилагал все свои силы и старания к осуществлению заветной мечты. И отец Яков ему в этом старательно помогал. Владок безоговорочно доверял старшему товарищу и стремился снискать всяческие похвалы с его стороны. Он знал, что отец Яков хоть и достаточно молод сам, но о нём уже знают в Варшавском епископате. Он на хорошем счету у глав Церкви. И ему прочат блестящую карьеру архиепископа, если ему хватит мужества, мудрости и терпения быть безоговорочно преданным делу Церкви.

Яков вспомнил свои летние каникулы в Ватикане. Состояние, которое он испытывал всякий раз, видя Папу Иоанна Павла II даже издали, несравнимо ни с чем. Этот восторг он бережно хранил в своём сердце, как самое драгоценное сокровище. И не только потому, что Папа Римский был его соотечественником. Хотя это, без ложной скромности, вызывало некую долю гордости. И всякий раз, когда Якову удавалось попасть в Ватикан, он обходил все его доступные для туриста места с тщательностью учёного исследователя. Якову было интересно всё: от древней языческой архитектуры до новейших средств связи с верующими по всему свету. А к древним книгам и письменам он относился с такой же трепетностью, как к собственной матери, благодаря которой и стал священником. Их семья была еврейской, но уже в седьмом поколении всей душой исповедовала католицизм. И в каждом поколении кто-нибудь из семьи становился священником. Наравне с любовью и преданностью католицизму Яков сохранил уважение и к своим историческим корням. Он не сторонился общения с правоверными иудеями. У Якова вообще были достаточно прогрессивные взгляды на религию и общество в целом. Именно это и ценили в Варшаве и Кракове. В нём видели потенциал мудреца и сильной личности. Возможно, поэтому его и послали в самый сложный и неоднозначный район Российской католической епархии. Но в глубине души Яков был более привязан к Богу, нежели к Церкви. Поэтому ему с лёгкостью удавалось найти общий язык с представителями различных конфессий.

12

Август выдался жарким.

Тёплыми вечерами и всеми ночами напролёт Яков продолжал сидеть в библиотеке перед открытым окном и штудировать церковную и неканоническую литературу, притчи, церковно-художественные произведения и легенды.

Яков открыл апокриф, Евангелие от Фомы, того самого Дидима Иуды, и начал опасливо читать, надеясь найти в нём нечто такое, чего нет в канонических евангелиях. Подсказку, откровение, неожиданные слова признания… Хоть что-нибудь.

«Сказал Иисус: Пусть не останавливается тот, кто ищет; он ищет, пока не найдёт, и, когда найдёт, он будет потрясён, и, если он потрясён, он будет изумлён, и он будет царствовать над всем».

Яков задумался. Неужели он все эти годы был слеп? Неужели от него, как и от других скрывали нечто важное? Всё это время Истина лежала на поверхности, но никто её не замечал, не хотел замечать. Что же это?

«…Но Царство — оно внутри вас, и оно глаз ваш! Когда вы познаете самих себя, тогда вы будете познаны, и вы поймёте, что вы — сыны Бога Живого. Но если вы не познаете самих себя, тогда вы пребудете в скудости и вы — скудость».

«Сказал Иисус: Познай то, что присутствует пред лицем твоим, и то, что скрыто от тебя, откроется пред тобою. Ибо нет ничего тайного, что не стало бы явным».

«Сказал Иисус: Блажен тот зверь, которого съест человек, и зверь станет человеком. И проклят тот человек, которого съест зверь, и зверем станет человек!»

Это в высшей степени, верно, подумалось Якову. Та женщина говорила что-то про зверей и людей, что они как вроде соплеменники, что ли.

«Иисус сказал: Я бросил огонь в мир, и вот наблюдаю его, пока он не запылает».

Что же это может значить на самом деле? Огонь — это Слово Господа?

«Сказал Иисус ученикам своим: Уподобьте меня, скажите мне, на кого я похож. Сказал ему Шимон Пётр: Ты похож на ангела праведного. Сказал ему Мэтфий: Ты похож на мужа философа мудрого. Сказал ему Фома: Учитель, совершенно мои уста не позволяют сказатть, на кого ты похож. Сказал ему Иисус: Я не твой учитель, ибо ты пил, и ты напился из источника бурлящего, который я измерил. И он взял его, он удалился с ним и сказал ему три слова. Когда же Фома пришёл к своим товарищам, они спросили его: Что сказал тебе Иисус? Сказал им Фома: Если я скажу вам одно из слов, которые он сказал мне, вы возьмёте камни, бросите в меня, и огонь выйдет из камней и сожжёт вас».

— Странно. Выходит, что евангелие от Иуды Искариота, на самом деле есть евангелие от Иуды Фомы, раз в нём есть то же самое место, в котором Иисус говорит с Иудой теми же словами, что и с Фомой, отделив его от остальных учеников! Почему я раньше этого не заметил? Стало быть… Иуда и есть на самом деле Фома-Дидим?

Яков достал сшитые листы Евангелия от Иуды и начал искать то место, что соответствует подобной фразе в Евангелии от Фомы.

— Ну да, вот оно. «Один раз он был со своими учениками в Иудее, где они собрались и сидели в благочестивом внимании. Когда он подошёл к своим ученикам, (34) собравшимся вместе и сидящим и возносящим благодарственную молитву за хлеб, то рассмеялся».

Ученики сказали ему: «Учитель, почему ты смеёшься над нашей благодарственной молитвой? Мы поступаем правильно».

Он ответил им: «Я смеюсь не над вами. Вы делаете это не по своей воле, а потому, что так ваш Бог будет прославлен».

Они сказали: «учитель, ты (…) сын Господа нашего».

Иисус сказал им: «Откуда вам знать меня? Истинно, говорю вам, никому из поколения людей, что среди вас, не дано узнать меня».

Услыхав это, ученики его стали гневаться и впадать в ярость, и богохульствовать против него в душах своих.

Иисус, обнаружив, что они неправильно поняли его слова, сказал им: «Отчего вы так встревожились и рассердились? Ваш Господь — тот, кто внутри вас, и (…) (35) рассердил и разгневал ваши души. Пусть тот из вас, кто достаточно силён среди людских созданий, станет предо мной как человек совершенный».

Тогда они сказали сообща: «Мы столь сильны».

Но души их не посмели предстать перед ним, кроме Иуды Искариота. Он сумел предстать пред ним, но не мог взглянуть ему в глаза и отвернул лицо своё. Иуда сказал ему: «Я знаю, кто ты и откуда явился. Ты из царствия бессмертных Барбело. И я не достоин раскрыть имя пославшего тебя».

Зная, что Иуда размышляет о возвышенном, Иисус сказал ему: «Отступи от прочих, и я раскрою тебе тайны царства. Ты можешь достичь его, но это принесёт тебе много горя. (36) Ибо кто-то ещё заменит тебя, чтобы двенадцать учеников снова могли соединиться со своим Богом».

— Удивительно! — вздохнул Яков. — И это место в тексте тоже повторяется… Повторяется!!!

«Иуда сказал: «Учитель, ты выслушал их всех, а теперь выслушай меня. Ибо мне было великое видение»».

Услыхав это, Христос засмеялся и сказал: «Ты — тринадцатый дух, зачем ты так стараешься? Но говори, я терпеливо слушаю тебя».

Иуда сказал ему: «В видении было, что двенадцать учеников побивали меня камнями и (45) преследовали меня жестоко. А я пришёл на место, где (…) за тобой. Я увидел дом…, и взор мой не мог объять его размеры. Великие люди окружали его, а крыша его была из растений, и посреди дома находилась толпа людей, которые говорили: Учитель, возьми меня вместе с этими людьми».

Иисус отвечал и говорил: «Иуда, твоя звезда увела тебя с пути истинного». И продолжал: «Никто из смертных не достоин войти в дом, который ты видел, ибо это место священно. Там не властны ни солнце, ни луна, ни день, но неизменно в вечности пребывают святые и ангелы…»

Яков погрузился в размышления. Потом вернулся к Евангелию от Фомы.

Часто он прерывался лишь на молитву, чтобы лучше почувствовать и понять Бога и при необходимости спросить совета или разъяснения. Он что-то записывал, выписывал, рисовал и чертил в своём дневнике какие-то графики.

«Сказал Иисус: Когда вы увидите того, кто не рождён от смертной, падите ниц, поклоняйтесь Ему; Он — ваш Отец и Бог».

— Смертный, бессмертный? Что всё это может значить? Это аллегория или нет? — Яков закрыл книгу с Евангелием от Фомы и обхватил голову обеими руками, пытаясь что-то понять, уловить, осознать и принять.

За эти две недели падре многое передумал, переосмыслил, во что-то поверил, в чём-то разуверился, а в чём-то утвердился. Но одно оставалось неизменным — он по-прежнему был твёрд в своей решительной преданности Богу и продолжал свято верить в возвращение Христа.

13

Проводив Владока по его неотложным семейным делам в Польшу транзитом через Петербург, отец Яков осторожно попробовал помолиться за странную прихожанку Анжелу в надежде, что у неё все проблемы разрешатся наилучшим образом.

И в следующее воскресенье она пришла на службу. Тихая, скромно одетая и в то же время по воскресному: в белую блузку и четырехъярусную юбку ниже колена из крупной и мелкой серой клетки. Такие обычно носят немки.

Святой отец сразу приметил эту высокую женщину, присевшую на задней скамейке с краю, оживился.

Воскресная проповедь несколько удивила прихожан. Удивился откровенным интонациям в проповеди и падший ангел, уловив в речах святого отца недвусмысленные намёки на сочувствие к грешникам, желавшим вернуться под сень Господа Бога.

— Мы часто слышим о существовании грешников, ещё чаще мы сталкиваемся с грехом в повседневной жизни, — говорил в своей проповеди отец Яков. — Но как влияет на нас живущий поблизости грешник, который мечтает вернуться к Богу, мечтает искупить грехи? И все ли грешники стремятся очиститься от неправедных поступков? И для чего нам даны эти грехи? Даны каждому из нас. Почему они неотступно следуют за нами по пути всей нашей жизни? Может быть, они даны нам как учителя, чтобы заставить нас изменить своё отношение к миру и к себе самим? И можно ли простить падшего? Простить, понять и принять его. А возможно и полюбить. И как, вы думаете, поступил бы Бог с тем падшим, с самым первым из падших, который желает подняться и вернуться под сень Бога?

Люди слушали Якова внимательно. Каждый примерял его слова на себя. Ведь безгрешных людей не существует…

После проповеди несколько прихожан пожелали пообщаться со святым отцом на поднятую им нынче тему. Яков всё поглядывал в сторону Анжелы, опасаясь, как бы она вдруг не ушла, не дождавшись его. И она действительно ушла, чем вызвала у падре досаду и сожаление.

Но в следующее воскресенье женщина пришла снова, расположившись во время службы в последнем ряду. На этот раз отец Яков, закончив проповедь, прямиком направился к ней, не отвлекаясь ни на что и ни на кого по пути к этому странному человеку, обещая им на ходу поговорить с ними позже.

— Добрый вечер, пани Анжела, — улыбнулся он ей открыто.

— Здравствуйте, святой отец. У вас по воскресным дням, смотрю, довольно много народу, — как бы между прочим заметила она.

— Это случается далеко не всегда. Но последняя неделя действительно щедра на прихожан нашего скромного храма. Думаю, это благодаря вам.

— Мне?!

— Просто две последних недели я молился за вас.

Ангел вскинул брови от удивления:

— Что ж. Теперь мне понятны намёки в проповедях… Вы это говорили специально для меня?

— И для вас в том числе.

— Благодарю вас, отец Яков.

К падре направились несколько человек для беседы или какого-то очередного вопроса. Заметив их порыв, Яков обратился к Анжеле:

— У вас есть ещё время, чтобы задержаться? Вы можете подождать, когда я закончу с остальными прихожанами? Я хотел бы вам кое-что показать и доказать…

— Вот как? Ладно, хорошо. Я пока там, в углу почитаю журнал из Ватикана.

— Спасибо. Я постараюсь не задерживаться, — ответил священник и направился навстречу к ожидавшим его людям.

14

Стемнело.

Церковь опустела. Падре закрыл ворота за последним прихожанином и вернулся в костёл. Теперь освободившись окончательно, отец Яков подошёл к Анжеле и присел на скамейку рядом.

— Как настроение? — поинтересовался он.

— Всё в порядке.

— Какие-нибудь вопросы возникли? — кивнул он на журнал, который женщина держала в руках.

— Пока нет. Мне всё понятно.

— Вы по-прежнему считаете, что Бог не простил вас? — очень внимательно посмотрел Яков в глаза ангела. И в глазах священника ангел уловил лукавую смешинку.

— А вы считаете иначе?

— Да, считаю, — и, поднимаясь со скамьи, протянул ей руку. — Пойдёмте, я вам докажу, что Бог милостив к заблудшим и оступившимся. Даже к Люциферу, — улыбнулся Яков.

— Вы уверены? — засомневался падший ангел.

— Угу. Пойдёмте со мной.

— Вы не боитесь меня, святой отец? А вдруг я превращу вас в жабу или украду вашу душу? — усмехнулась Анжела.

— А меня вы не боитесь?

— Вас? — скептически повёл бровью падший. — Думаю, нет.

— Тогда пойдёмте.

Что было на уме у отца Якова, одному Богу известно.

Анжела послушно вложила свою руку в руку священника и пошла за ним следом сначала в придел храма, затем по лестнице наверх в библиотеку.

В небольшом помещении библиотеки, по периметру сплошь заставленном стеллажами с книгами, в центре стоял небольшой письменный стол, стул со стопками книг, рядом кресло, на стене над входом висел деревянный крест, возле распахнутого окна на дощатом некрашенном полу стоял большой горшок с пышно цветущей китайской розой. На столе помимо стопок книг стояла настольная лампа, с кресла свисал небрежно кинутый плед.

Яков переложил из кресла книги на стол и предложил гостье присесть в него. Заинтригованная поведением святого отца Анжела по-свойски забралась в кресло с ногами, оставив шлёпки на полу, и приготовилась внимательно слушать. Яков присел на стуле напротив и, перебирая от волнения пальцы, внимательно посмотрел в её глаза.

— Вы действительно Люцифер?

— Неважно, — повела она плечом.

— Нет, это как раз очень важно.

— Для вас?

— Да.

— «Как вы лодку назовёте, так она и поплывёт», — уклончиво ответил ангел, цитируя известный мультфильм.

— И всё же, — настаивал падре.

— Да, я Носитель Света.

— И вы ангел?

— Да. Я из херувим, то есть из высших. К чему вы клоните?

— Вы действительно искренне верите в Бога, Люцифер?

— Вы довольно легко и обыденно произносите мой титул, — пытался ангел пошутить.

Отец Яков оставил это замечание без внимания.

— Вы действительно верите в Бога? Верите в Его могущество?

— Если бы я не верила, то не стремилась бы вернуть Её благодать. В кого же верить, как не в Бога? Я — верю! Мало того, — я знаю! Послушайте, падре, ангелы не верят в Бога, они знают Её, поэтому слепой веры не требуется. Это вам нужна вера, ибо вы, люди, не имеете знание Истины… Наше так называемое низвержение произошло не из-за неверия в Бога, а из-за неверия в Человека. Я и сейчас, если честно, не верю в людей. Особенно после того, как один из наших принёс себя в жертву, дабы пробудить людской разум, дабы показать, что «боги» склоняют голову перед человеком. Да, возможно, его жертва была не напрасна… Но об этом не хочу говорить… От нас требовалась вера в совершенное творение Бога и Господа — в Человека Истинного — но мы отказались служить и подчиняться людям, видя их гнусную природу. Мы преданы только Богу и Господу. И мы ждём, когда вы… когда среди вас родится Христос, Истинный Человек. Вот тогда ангелы смогут служить этому Совершенному существу. Только тогда! Мы ждём Христа не меньше, чем вы.

— Хорошо, — задумчиво согласился Яков и, поднявшись со стула, взял со спинки кресла плед.

На мгновение он замер в каком-то раздумье и, развернув плед, склонился над молодой женщиной, чтобы накинуть его ей на плечи; снова заглянул в её глаза.

— И вы по-прежнему надеетесь найти Бога в церкви, а не в институте генетики или репродуктивных исследовательских лабораториях?

— О чём это вы?

— О прощении и обретении счастья при жизни. Здесь и сейчас.

— Здесь и сейчас? Если Бог не простит, то никакие генетики и современные репродуктивные технологии вам не помогут, — уверенно, но уклончиво заявил ангел. — Я это знаю точно.

— Вы больше не будете одинокой, Анжела.

— Серьёзно? — ангел ещё не понимал, к чему клонит святой отец.

Яков вдруг снова замер, склонившись над женщиной ниже и ожидая какой-то её реакции. Он смотрел пытливо с ожиданием ответного взгляда. Но её взгляд был чист, как у неискушённого ребёнка. Она была заинтригована и ждала обещанных доказательств. Падре задал ей глазами немой вопрос и теперь ждал ответа, внимательно рассматривая её лицо, лишь на мгновение задержавшись взглядом на губах женщины.

И тут Анжела заметила в глазах отца Якова странный огонёк. В это же мгновение её словно жаром обдало. Она поняла: на неё смотрел уже не священник, а молодой мужчина.

— О, нет, святой отец! — отчаянно простонала она, протестуя, и хотела уже соскочить с кресла и убежать, но Яков прижал её плечи назад к креслу.

— Доверьтесь… — прошептал он, глядя ей в глаза. — Просто доверьтесь Богу.

— Что вы делаете, святой отец?! Вас же за это отлучат… Отец Яков…остано-ви-тесь! — не успела она договорить, как почувствовала благословляющий поцелуй в лоб, затем последовал чувственный поцелуй в губы, потом в щёку, далее в шею и плечо…

— Вы молили Бога о помощи. А теперь противитесь Его воле?

— Нет, вовсе нет, но… А как же вы? — жалобно произнесла она.

— Тогда молитесь.

— Но я падший ангел… Я Люцифер! — пыталась она его напугать.

— Молитесь, — умиротворяюще произнёс Яков.

Анжела от неожиданности вдруг распахнула глаза, глядя на Якова с изумлением, и замерла на вдохе, мгновенно поняв, что произойдёт далее.

— Молитесь. Самое время, — повторил святой отец.

И в пространстве что-то произошло. Время будто бы стало замедлять свой ход. Сошлись двое. Ангел и человек. Заклятые враги с незапамятных времён. Неужели многотысячелетней вражде конец? Что за битву они затеяли? И кто станет победителем, а кто побеждённым?

15

Блузка вдруг поползла по женским плечам вниз… Сутана начала расстёгиваться…

Каждая расстёгнутая на ней пуговица вдруг начала казаться ангелу такой же огромной и значимой, как и сорванная печать с Библейской Книги Жизни, что по легенде была некогда запечатана Господом Богом аж семью печатями. Анжела непроизвольно следила за рукой молодого священника, прикасавшегося к пуговицам своей сутаны. Промежуток же между расстёгиваниями этих волшебных чёрных пуговиц казался ей длящимся целую вечность. И вот расстёгнута последняя пуговица, расстёгнута так, словно то была снята последняя печать…

— Молитесь, — тихо повторил святой отец.

И Анжела прикрыла глаза:

— Отец наш Небесный, да святится имя Твоё, да придёт царствие Твоё… — прерывисто дыша, отверженный ангел зашептал христианскую молитву будто в забытьи, глянув на мгновение через открытое окно на небо. Сердце ангела учащённо забилось.

— …fiat voluntas tua sicut in caelo et in terra, — подхватил Яков на латыни, уже физически ощущая, как колотится сердце в груди женщины.

Показались первые проблески обнажённых тел. Это были тела не ангела и человека. Это были тела просто женщины и мужчины. Идеи и убеждения отошли на задний план. Одерживала победу Природа, сама Жизнь, Единое в противоположностях.

— Хлеб наш насущный подай на сей день и прости нам грехи наши, как и мы прощаем обидчикам нашим… — продолжала женщина шептать уже тише, снова прикрыв глаза то ли от смущения, то ли от страха. А может, просто надеялась, что видение сейчас исчезнет, и ей всё это будет только казаться. Разве люди так поступают? Яков сейчас явно подписывал себе церковный приговор об отлучении. Что же он делает? Почему? Ангел был в замешательстве.

— …et ne nos inducas in tentationem, sed libera nos a malo… — подхватил мужчина.

— Аминь… — наконец выдохнула женщина.

— Аmen.

И вот союз обнажённых тел начал свой традиционный танец, посвященный Всевышнему Творцу, всё больше и больше входя в экстаз, ускоряя и приближая Божественный акт творения к его логическому завершению, к цели всех творцов — сотворению. Казалось, время окончательно остановилось; движения и мысли становились медленными и заторможенными, а голоса протяжными и звучащими откуда-то далеко-далеко. Вдруг любовники на мгновение застыли, распахнув глаза навстречу друг другу в таком изумлении от восторга, будто им внезапно открылась Истина.

— Свершилось… — прошептал мужчина на латыни и удовлетворённо прикрыл глаза.

Их лица лоснились от пота, волосы были влажными, а тела разгорячёнными. Они улыбались чему-то неведомому, открывшемуся им вдруг неожиданно приятно. Мужчина поймал губы женщины и обрушился на них со страстью. И битва началась сначала. Битва по всем правилам Природы.

Так, не говоря больше ни слова, грешники Церкви пробыли наверху часовни до рассвета, вновь и вновь топя друг друга в животном экстазе, прерываясь лишь на почти что предсмертную молитву, во время которой они смотрели друг другу в глаза и в унисон шептали молитвенный текст как заклинание. Они были заодно, ибо один хотел спасти, а другой хотел спастись.

Рассвет любовники встретили в объятиях друг друга. Прижавшись, они сладко спали на полу, покрытым пледом. Сражение закончено. Только настольная лампа, убранная под стол, продолжала подсвечивать в полумраке. Наступал новый день. И новое солнце всходило над землёй.

16

Спустя время они проснулись и теперь лежали и смотрели друг на друга изучающе. Женщина лежала на животе, прижавшись щекой к пледу, а мужчина полулежал рядом, опершись на локоть, и водил свободной рукой по её позвоночнику, от ягодиц до шеи и обратно, убеждаясь, что у этого ангела крыльев нет и не было.

— Почему ты это сделал? — поинтересовалась Анжела, глядя куда-то вдаль.

— Как говорят русские, — «потому что».

Она перевернулась на спину, подложила под голову локоть и заглянула в глаза Якова.

— Что тебе за это будет?

— Думаю, Бог погладит по голове, а Церковь распнёт, — шутя ответил Яков.

— А ведь ты это сделал совершенно сознательно.

— В общем, да. Так и есть.

— Почему? — пытался дознаться ангел. — Ведь люди так не поступают! Они всего боятся. И ответственности в том числе.

— Если никто из мирян не в состоянии тебя понять, то святая обязанность священника помочь потерянной душе вновь обрести Бога.

— Жертвуя собой?

— Тем и отличается человек от остальных существ, — вздохнул Яков. — Спасая других, мы спасаемся сами.

В глазах ангела блеснули искорки восхищения.

— Благослови тебя Господи, — в ответ сказала Анжела и ласково погладила Якова по щеке.

— И ты будь счастлива. И сделай счастливыми других. Помоги им, если это в твоих силах.

— Надо же! Ты не испугался. И ты поверил… А ведь это было не просто.

— Ну… — игриво повёл он бровью, — мне захотелось изведать объятий одного из люциферов, о которых написано столько небылиц и рассказано множество страшилок. Ради спасения души падшего ангела, желающего вернуться к Богу, не жаль и собственную душу отдать.

— Невероятно! Я искала спасения везде, но только не в церкви, считая, что церковь для меня уж точно закрыта навсегда. Ведь это церковники измыслили легенду о падении ангела Света и наделили этот персонаж немыслимо омерзительными характеристиками. И уж тем более не ждала близости с католическим священником… Кто-кто, а иезуиты так точно не те, кто легко нарушает обеты…

— Хм, знаешь, мне это даже льстит, что ли! — смеясь, прокомментировал Яков. — Таким способом я ещё никогда не служил Богу!

— Ты чудесный человек, — улыбнулась Анжела.

— Надеюсь, мы не разочаровали Бога? Как думаешь?

— Скоро узнаем… — она окинула комнату прощальным взглядом. — Хорошо здесь.

— Да, поэтому в древние времена язычники совокуплялись рядом со священными местами. Это давало им силу рождать здоровое потомство, как они считали… Но у меня возник вопрос. И не самый возвышенный. Ты ещё придёшь? — вдруг напрямую спросил Яков.

— Ты этого хочешь?

— Думаю, это нужно и нам, и Богу.

— Серьёзно? Ты искренне веришь в то, что сказал?

Яков подумал мгновение:

— Да. Верю.

— Тогда приду.

В следующее мгновение Яков снова стал священником, спокойным, рассудительным и приветливым. Он поднялся с пледа и стал одеваться.

— Мне пора, а ты можешь остаться здесь. Я после службы принесу тебе поесть.

— Как скажете, святой отец.

— Помолись, тебе сейчас очень нужно побыть наедине.

— Да, это так.

Когда Яков ушёл, Анжела задумалась. Её лицо осветила загадочная улыбка. Она вспомнила Египет, своё детство, своих учителей жрецов и игры возле храма Бастат. Вспомнила кошек. Они всегда сопровождали её по жизни. Ощущение возвращения в детство нахлынуло на неё волной ярких воспоминаний. Она впервые ощутила себя счастливой с тех далёких времён. Но ещё более было радостно то, что этот человек, Яков, не считает её врагом, он считает ангела равным себе. Он увидел в ней просто женщину, живую душу. И он чужд предрассудкам. Это было столь удивительно. Неужели он тот, кого она искала на протяжении многих веков? Но с выводами ангел не хотел торопиться, ошибка могла дорогого стоить.

17

На следующий день Анжела появилась в костёле снова. Они расположились с Яковом в зале у открытого окна и долго беседовали, сидя на приходских скамейках напротив друг друга.

— Мне кажется, я всегда знал, что кроме того, что нам рассказывают в семинариях, университетах и что написано в Святых Писаниях есть что-то ещё. Есть ещё какая-то скрытая информация, не еретическая, в смысле бредовая и воображаемая, а тайная потому, что опасная. Но скрытая кем и для чего, почему? Нигде нельзя было найти пояснения и объяснений всех этих легенд и аллегорий. А те, кто подходил к разгадке слишком близко, плохо кончали. Ясно было, что тема запретная. Но ты… Тому, что ты рассказываешь, есть объяснение. Ты можешь рассказать о том, что произошло на самом деле? Почему твой род стал проклинаемым в веках среди людей?

— Не всё так однозначно, как хотелось бы… И история настолько драматична и запутана, столь многолика и многогранна… — она внимательно посмотрела на Якова и вздохнула. — Удивительно, что представитель ортодоксальной Церкви спокойно и с таким мужеством принимает данную ситуацию. Ты действительно не боишься Люцифера? А ведь Церковь нас называет дьяволом!

— Нет, не боюсь. Я доверяю Богу. Если со мной что-то должно случиться, то оно случится всё равно. Это лишь вопрос времени. Значит, так должно было быть. И это, вероятно, нужно кому-то… А мне остаётся только довериться и принять все повороты судьбы.

— Никогда не встречала священника, столь преданного именно Богу, а не Церкви. Удивительно, что ты не учёный! У тебя столь здравый рассудок, что я просто диву даюсь, как ты вообще попал в церковную структуру, где мистика, суеверия и обряды стоят на первом месте, а разум — на последнем?!

— Не надо так рубить сгоряча.

— Ладно, не стану.

— Это заслуга моей матери. Она всегда мне говорила: «всё, что есть на земле, принадлежит Богу, — люди и ангелы, растения и животные, дома и машины, церкви и океаны… И если ты хочешь, чтобы Бог любил тебя, ты должен любить Его, а не то, что Ему принадлежит». Всё, что нам предоставляется, — предоставляется лишь на время нашей жизни. Поэтому мы должны быть благодарны Богу, что Он даёт нам возможность пользоваться Его «имуществом».

Ангел одобрительно хмыкнул и задумался:

— Это верно. Твоя матушка права. Ой, как права… Но обычно священники отвечают иначе. Говорят, что нужно любить всех, и считают Церковь мировым правительством. Поэтому что-либо делают не по велению сердца и души, а планомерно и расчётливо.

— Не все священники — фанатики и мистики. Возможно, в прошлом мы и были фанатично преданы Церкви. Сегодня всё иначе. Сегодня современный священник хорошо образован в научных и социальных дисциплинах. Мы также подвержены эволюции. Мы не страусы, прячущие голову от мира реальностей. Мы принимаем его таким, каков он сегодня есть, веря в единение всего рода людского. И мы любим этот мир, несмотря ни на что.

— Н-да-а, — ангел тяжело вздохнул и погрузился в воспоминания. — За такую же любовь к Богу мы и поплатились.

— Расскажи.

Анжела печально улыбнулась:

— Мы действительно были первыми. Да-а, первыми из остальных человекоподобных. Но мы не были первыми разумными на этой земле. Это не наш родной дом. Эта планета драконов и рептилий. Они были истинными хозяевами Мира. До прихода наших Праотцов на этой планете не было людей. А мы жили в другой системе далеко от Галактики Млечного пути…

— Ты жила на другой планете? Сколько же тебе сейчас лет?

— Нет, я не жила на другой планете, но там жили мои предки, мои и твои. Я родилась на Земле. Прежде эту планету они называли Мир. И мне уже две тысячи сто тридцать шесть лет, но людям говорю, что тридцать шесть, опуская столетия. Да, ангелы живут долго, это так, но мы не бессмертны и после насильственной или трагической смерти не воскресаем.

— И сколько лет в среднем живёт ангел?

— Из тех, что я ещё застала, максимум две с половиной или три тысячи. Это потолок для долгожителей. Но это если только ангел всего лишь наблюдатель и не вмешивается в жизнь простых смертных. Но зачастую ангелы не доживали и до полутора тысяч лет. Люди становились умными, они вычисляли нас, они нас выделяли из общей массы населения. Видишь ли, мы чем-то выделяемся, даже если этого не хотим. И не только ростом. Мы непонятны людям. Нас боятся. Нас презирают за надменность и высокомерие из-за знаний, которые таятся в нашем мозгу. Нас убивают… Мне так грустно всё вспоминать. Сразу в памяти всплывают картинки прошлого, — её глаза потемнели. — Но, наверное, настал момент рассказать эту историю людям так, как она была.

— Где ты родилась?

— В Мемфисе, в Египте в 129 году до начала людской эры.

— То есть, до нашей эры?

— Да, до вашей эры. Я родилась случайно. Это было чудо для моего рода. Меня не должно было быть ни при каких обстоятельствах, так как в то время мой род уже был проклят несколько тысяч лет. Но я появилась. И все ангелы расценили это как знак свыше, то есть знак от Бога. Типа аванса на будущее. Все стали ждать от меня чего-то сверхъестественного, ибо было пророчество, что отверженные снова обретут благодать Бога. И снимется проклятие с рода. А вернёт эту благодать последняя из рода Носителей Света, то есть из тех, кто виновен в расколе всего ангельского вида. Но шли века, а пророчество так и не сбывалось.

— Ты жила при храме?

— Да. Я и родилась в нём. Это очень древняя ангельская традиция. Это тайна нашего рода… Хотя её отголоски иногда просачивались и просачиваются в среду обитания людей. Ангелы всегда рождались только в стенах священных храмов, до определённого возраста жили и воспитывались там, а потом либо оставались при храме, либо уходили в человеческую семью… Это смотря какую миссию поручали ему старейшины Совета.

— Да, я что-то подобное слышал.

— Один писатель даже попытался без намёков рассказать об этой традиции. Но к счастью, книга вышла как художественное произведение в серии современного фентези.

— Это охраняемая тайна?

— О, да-а. Её отголоски сохранились в ранних христианских гностических кодексах и в кодексах некоторых древнееврейских сект. Наши жрецы строго охраняли тайну нашего рода десятки тысяч лет.

— «Тайну рода»… Мне что-то напоминает это, — пытался вспомнить Яков. — Уж не тайну ли Святого Грааля?

Анжела молча улыбнулась, но ничего не ответила.

— Тамплиеры и храм Соломона… это всё не…? — посмотрел он вопросительно на собеседницу.

— Неважно, — отклонила она попытку дознаться до истины.

— Ладно, оставим это. Но из-за чего твой род был проклят на самом деле?

Ангел вновь замолчал и опустил голову на грудь.

— Начну издалека. Поначалу далёкий предок нашего рода воевал против драконов наравне со своими собратьями по виду. Это было противостояние сильнейших. Ангелы или боги, как прежде нас называли смертные, захватили эту планету и уничтожили её разумную элиту, драконов. Мы пришли из просторов Вселенной как бездомные завоеватели, варварски уничтожили всех разумных этой планеты, чтобы выжить самим. Мы избавились от возможных соперников, конкурентов, ибо питались тем же, чем питались и драконы, с небольшой лишь разницей. И планета со временем отомстила нам. Предки не сразу это заметили. А когда обнаружили, было уже поздно. Питаясь земными «плодами», они сами стали бесплодными. ДНК небесных ангелов претерпела катастрофические изменения. Род начал мельчать. Тогда наши Праотцы решили стать частью экосистемы, чтобы выжить, как вид. Они скрестили свои гены с генами предков нынешних млекопитающих, которые были у драконов вроде живых игрушек или домашних питомцев, какими сегодня для человека являются кошки и собаки… Праотцы не хотели покидать этот мир. Он сразу был воспринят ими как великое Благо, которое вы называете Раем. Они ведь очень долго искали подходящую своему виду планету. И вот нашли несколько планет, максимально приближенных к их физиологии. Потом другие планеты погибли, осталась лишь Земля. Чтобы жить на ней, ангелам нужно было адаптироваться. И Мир стал для них земным Благом, Раем. На нашем ангельском языке слово «Мир» — означает Благо, Рай, то есть беззаботное и безопасное существование. А райское наслаждение есть наслаждение миром и покоем. И Рай предназначен не для индустриального процветания роботов, а для беззаботного и безопасного наслаждения жизнью. Там, где Рай, — нет цивилизации. А там, где цивилизация, — Рая нет, то есть нет Блага. А вообще предки сначала назвали эту планету БЖ, если перевести на ваш современный язык, то есть Благо Живое или Большое важное Животное или БГ, если рассматривать это сегодня в славянской транскрипции. В настоящее время письменное обозначение этого существа сохранилось только в символике даосов как инь и ян. Смотри, — и она начертила пальцем на скамье латинские буквы (b g). — Или вот цифрами 69. Они прилетели в эпоху Рыб. Но некоторые из старейшин были уверены, что этот знак обозначает противостояние драконов и неберов… Вскоре случился катаклизм. С тех пор было замечено, что в этом есть система. И каждая эпоха Рыб считается переломной, опасной и драматичной, выводящей цивилизацию на новую ступень развития или уничтожая её.

— Каждая эпоха Рыб? Сколько же вы на Земле?

— Очень много лет. Очень. Больше миллиона. И каждые приблизительно двадцать шесть тысяч лет цивилизация гибнет, и мы снова начинаем восстанавливаться. Это жизнь. Поэтому мы выжили… Потому что погибали другие, то есть смертные. Эволюция, знаешь ли.

— Не обижайся, но мне сложно во всё это поверить, — замялся Яков.

— Даже нисколько в этом не сомневаюсь. Однако поверь, здесь нет и капли мистики, которую так любят суеверные люди.

— Но как же тогда…? А как же гнев Божий, а одержимые дьяволом и демоны всяческие?

— Это всё процессы влияния на психику людей.

— Чем?

— Энергией электромагнитных волн различной частоты. Это простейшие ангельские технологии и манипуляции.

— Но это…

— Да, чудовищно. Гордиться и, правда, нечем, — согласился ангел. — Но иногда и сама планета так влияет на своих поселенцев. Так она предупреждает людей о том, что они переполнили меру её терпения.

Яков на минуту замолчал, пытаясь справиться с эмоциями и лавиной информации.

— Может, мне больше не стоит продолжать рассказ? — опасливо поинтересовалась Анжела, видя замешательство святого отца.

— Нет-нет, всё в порядке. Просто сложно сразу всё понять и принять… Значит, все люди на Земле — потомки одного инопланетного вида?

— Да, ты правильно всё понял.

— Но как мы нашли эту планету?

— Ты уже говоришь «мы»? Славно, — хихикнула Анжела. — Это сделать несложно, но длительно по времени. Поиски велись в ультрафиолетовом и инфракрасном излучениях, а также радиоуглеродным методом сканирования планет и ещё всевозможными другими, которые тебе пока сложно будет понять. То есть изначально в чётко заданных параметрах, которые могли бы выявить необходимую концентрацию азота, углерода в атмосфере, кислорода в воде и в воздухе, относительно подходящий температурный режим на поверхности планеты и состав недр на предмет определённых металлов. Должны были совпасть, как минимум, девяносто пять процентов всех имеющихся параметров планеты с биологическими показателями наших предков. Поиски велись тайно от остальных представителей вида. Предки были своего рода еретиками и диссидентами на прежней планете.

— Кажется, я становлюсь атеистом, — поморщился скептически отец Яков. — Я теряю веру в Бога. И это…это ужасно для священнослужителя. Даже не знаю, как…

— О, нет-нет. Ты меня не правильно понял. Бог существует. И я верю в Неё также сильно, как и ты.

— Тогда я ничего не понимаю.

— Наверное, я рассказываю сбивчиво. Поэтому ты сделал неверные выводы.

— Да, наверное.

— Когда знаешь очень много, сложно рассказать о чём-то одном, не касаясь сопутствующей информации. Извини. Начну сначала, — она набрала в лёгкие воздуха побольше и уже приготовилась продолжать повествование, как Яков вдруг её перебил.

— Ты есть хочешь?

— Нет, — быстро ответила Анжела, словно отмахнувшись.

Он смущённо опустил глаза.

— Что такое? — не поняла она его смущение.

— А… заняться любовью? — прошептал он ей на ухо.

— Нет, — весело отозвалась она и вдруг виновато улыбнулась, потупив взор. — Яков, ангелы совокупляются не вследствие животной страсти, а совершенно сознательно, только для продолжения рода.

— И вы не чувствуете удовольствия от соития?

— Чувствуем. Мы же не роботы, а живые, как и всё на этой планете. Мы… Мы просто другие, Яков.

— То есть тебя не совратить, не соблазнить?

— Нет. Меня можно только убедить или попросить.

Яков изумлённо поднял брови.

— Убедить или попросить? Вы не возбуждаетесь от красоты партнёра или собственного телесного желания? Вас не сжигает вожделение, не порабощает страсть желания обладать кем-то? Да из вас вышли бы идеальные монахи! А как же влечение к противоположному полу?

— Мы возбуждаемся от… высокого уровня интеллекта, от духовности, от разумности и сердечной чистоты.

— Невероятно! Пороки вас не прельщают?

— Нисколько. Они отвратительны.

— Так вот откуда ветер дует, подогревая легенду о том, что Люцифер любит праведников, и искушение праведника — его излюбленное занятие? Так-так…

— Отчасти это правда. Нам интересны лишь совершенные создания. А интересоваться грязью не в наших привычках. Помнишь: подобное притягивается к подобному?

— Да. А ведь столько было басен о всевозможных низменных потребностях Люцифера и Сатаны…

— Да, это всего лишь сказки и, причём не самые хорошие… Люцифер — это всего лишь учёная степень, что-то вроде профессора, только гораздо выше, как высший духовный титул. Как понтифик, к примеру, или далай-лама. А Сатана — это уже душевное и эмоциональное состояние. Что-то вроде разгневанного и раненого животного, загнанного в угол. Это так, для расширения твоего кругозора… Но тебе, видимо, нужен перерыв? Ты по-человечески возбуждён. Я вижу это. По глазам. Хочешь моей телесной любви? Скажи, не стесняйся. В этом нет ничего противоестественного.

— А если бы я сказал, что действительно хочу снова быть с тобой? Ты и вправду необычная. Загадочная, — слабо сказано. Ты околдовала меня, да?

— В этом нет необходимости. Мы духовно похожи.

— Но со мной прежде такого не бывало.

— Со мной тоже.

— Это нормально? — засомневался Яков.

— Думаю, да. Во всяком случае, для человека. Ты просто отозвался на близкую тебе интонацию духа. Это типа резонанса. Наши частоты и длины волн совпадают. Видишь, никакой романтики. Чистая физика.

— У меня такое чувство, что я всего лишь сплю.

— Спал, но проснулся, — уточнил ангел. — На самом деле то, что вы называете вынужденной реальностью, — и есть сон, или точнее, дурман. Вся ваша жизнь на самом деле дурной сон. Вы живёте как во сне или как зомби, живёте в пол силы, убеждённые в том, что индустриальная суета и есть настоящая жизнь. Но это лишь иллюзия, самообман, что-то вроде самонастроя, самовнушения или самопрограммирования, так скажем. Это ваша несвобода, ваше заточение в материальном мире. Вы привязаны к плодам своей деятельности, своего тяжёлого труда. Вы любите в пол силы, вы верите в пол силы, вы молитесь в пол силы. Потому что всю вашу силу отнимает усилие плыть со всеми по течению, быть как все и не выделяться или наоборот выделиться, не смотря ни на что. В этом, вы считаете, главный фактор цивилизованного существования.

— Цивилизация — это в первую очередь упорядоченность и стабильность.

— Согласна, порядок — это залог развития и выживания. И порядок важен. Но я не об этом. Я говорю о том, что необходимо оставаться самим собой, не предавать своё предназначение, быть верным себе, своему Духу, своему Господу, своему сердцу. При этом продолжать жить в сообществе подобных тебе. То есть не нужно подражать другим. У каждого есть своя программа, свой план на жизнь. Понимаешь?

— Понимаю. Это и проповедует религия.

— Пусть так. Но религия остаётся, к сожалению, лишь красивой обёрткой от конфеты, но не её содержанием. Вы даже любовью занимаетесь в пол силы, второпях. Я не раз наблюдала подобное. Вы не чувствуете в себе присутствие Бога. Но в суете Бога нет. Потому земляне и утратили искреннюю веру в Неё. А ведь можно получать неописуемое удовольствие от обычного молчания и тишины, от многочасовой задумчивости, от наблюдения за безмятежным сном любимых. Счастье можно ощутить и от радости за успехи и удачи других, от наблюдения за счастьем окружающих, от любого доброго и ласкового слова, от улыбки на лице другого человека, от вида росы на лепестках цветов ранним утром, от наблюдения за тем, как животные ухаживают за своими детёнышами. Ощутить восторг можно от запаха влажной травы и парного молока, от шёлковой и тёплой мягкости кошачьего меха, от обжигающей свежести океанской волны, от тени в жаркий день и от журчания родника, от красоты белоснежных сугробов, от мерно стучащего дождя по крыльцу или шуршания по листьям пальм, от вида звёзд в ночном небе или от вида костра в темноте. Даже от чувства свободы и покоя, от чувства родства со всем сущим на этой планете и за её пределами. И ещё от массы всего.

— Это действительно удивительно. И это правда, — согласился Яков.

— Ты по-прежнему хочешь уединиться со мной?

— Да.

— Тебе недостаточно просто слышать меня и видеть рядом?

— Да.

— И ты просишь меня об этом?

— Да, я прошу тебя… об этом.

— И где бы ты хотел побыть со мной?

— А где это лучше всего делать? — засмущался Яков и покраснел, как пристыжённый школяр. Все его познания, казалось, ветром сдуло. Он выглядел растерянным, неопытным.

— Лучше всего заниматься любовью в Природе, вдали от людских взоров и плодов человеческой деятельности. Вся сила и все дары Бога там. Бог там, где нет цивилизации. Ты хочешь удалиться прямо сейчас?

— Да. Прямо сейчас.

— Тогда поехали.

Яков переоделся в повседневную светскую одежду, и они отправились на машине за пределы Батайска.

Навстречу им раскрывалась Природа. С распростёртыми объятиями встречали их поля и перелески, прудики и рукотворные каналы. Поля колосились созревшей пшеницей и желтоголовыми подсолнухами, солнце ласкало своим ещё летним теплом. Трава была ещё зелёная, а почва тёплой…

18

Старик ехал по мексиканским прериям в полуразбитом грузовике по направлению к Штатам. Мексика оставалась позади. Было жарко и пыльно. Солнце слепило глаза.

Что его ожидает там нынче?

Водитель что-то тараторил по-испански, эмоционально жестикулируя при рассказе о своей семье. Он пытался острить, всякий раз вставляя бранные слова для пущей важности, но старик, пряча свои выцветшие от времени глаза за солнцезащитными очками, всё время отключался от эмоциональной болтовни. Он снова вспоминал былое, пытаясь найти в круговороте исторических событий то проклятое мгновение, в котором совершил роковую ошибку.

Как же всё странно. Кажется, ещё недавно он был готов помочь любому, кто попросит о помощи, теперь же он ощущал себя бесчувственным эгоистом, безразличным к судьбам смертных. Он был равнодушен и к злым, и к добрым. Он не помогал ни плохим, ни хорошим. Он был лишь наблюдателем, который ищет что-то определённое, что может вернуть ему веру в самую жизнь и её целесообразность. Он чувствовал себя чужим.

Капернаум… Как далеко он теперь от него и во времени и в пространстве.

Жалость сгубила его. Жалость сгубила этот мир. Нелепая, жалкая, безмозглая жалость. Кто бы мог подумать: человечность — причина гибели мира!

Он, наконец, вспомнил тот день, когда мир начал стремительно рушиться.

* * *

Тогда он ещё не был стариком. Он был молод, достаточно высок для людей той местности и пригож. У него были русые волосы до плеч, крупные синие глаза на светлом гладко выбритом загоревшем лице.

В тот день он был одет в длинную римскую тунику, кожанные доспехи и в ассирийский плащ. Поверх всего был наброшен палестинский гиматий[4].

Неброэль не спеша шёл на север по пыльной и каменистой дороге Иудейской пустыни уже который день. Он хотел пить. Длиный гиматий с накинутым на голову концом не особо спасал от нещадно палящих лучей солнца. Ангел мечтал о водном источнике или о жилище человека. Потому, увидев однажды вдали небольшой город, обрадовался глинобитным домикам, в надежде попросить у людей воды, а позже продолжить свой путь дальше на север. Но при виде странника жители разбегались, едва он направлялся к ним, прятались в глубине своих домов и уводили с улиц ребятишек, прикрывая им лица, чтобы чужестранец не сглазил бы их ненароком.

Капернаум встретил ангела враждебно.

Это обстоятельство опечалило путника. Здесь его приняли за чужака, за врага израильтян, то есть за римского воина. Но от этого неприятного открытия жажда не уменьшилась. Возможно, ему не стоило заворачивать сюда. Но что-то подсказывало, что здесь он утолит свою жажду и передохнёт в тени и прохладе.

Миновав домов семь и поднявшись по узким улочкам вдоль стены к центральной площади города, он уставший присел в тени самого большого дома и задремал. В полудрёме ему почудилось тихое девичье пение. Девушка пела о том, что собирается зайти в храм по пути к своей родственнице, живущей в другом селении. В её песне было что-то радостное, какое-то предвкушение некоего счастливого события, оптимизм и поспешность в сборах. Слышались ещё голоса поблизости. Видимо певунья была не одна. Вскоре девушка выскочила на улицу и чуть не запнулась о странника, сидящего на пороге её дома. Дом был не из бедных. Видимо, он принадлежал купцу или даже раввину и его большой семье. И Неброэль принял девчушку за служанку в богатом доме. Но оказалось, она младшая дочь почтенного человека.

— Ты служишь в этом доме? — спросил он.

— Нет, — она засмеялась. — Я дочь хозяина этого дома. А ты — странник?

— Да.

— Ты хочешь пить?

— Да, дитя.

— Но ты не нищий, судя по твоей одежде.

— Ты верно подметила.

— Подожди, я сама вынесу тебе воды.

Девушка тут же поспешила скрыться в доме, чтобы через минуту вернуться с миской прохладной воды.

Неброэль задумался на минуту. И тут же перед его лицом появилась серебряная миска, которую держали две молоденькие руки. Он поднял глаза и улыбнулся девушке.

— Благодарю. Как тебя зовут, красавица? — поинтересовался Небро.

— Саломия, — ответила девчушка.

19

Девчушка покорила Неброэля своей открытостью и сердечной добротой. Он улыбнулся ей, взял её ещё по-детски пухлую руку и заглянул в правую ладошку.

— Ты будешь счастливой. Встретишь замечательного человека и полюбишь его, — говорил незнакомец, разглядывая ладошку Саломии.

— И когда же это случится? — поспешно осведомилась девочка.

— Скоро. Ты только жди и верь, — улыбнулся ей Неброэль.

— Так ты вестник? И как тебя зовут, вестник?

— Называй меня Габриэлем, дитя.

— Хорошо, странник Габриэль, я буду очень сильно верить и ждать, — сказала она, потом спрятала ладошку на груди, прикрыв её другой рукой будто найденное сокровище, и поспешила скрыться в доме, напоследок ещё раз кинув украдкой взгляд на чужеземца. Спрятавшись в стенах дома, она долго разглядывала свою ладонь, пытаясь понять, как странник прочитал её судьбу?

Вскоре Саломия отправилась с семьёй в Иерушалаим. Её собирались выдать замуж за Хананну, жреца Храма. Так как Хананна был из рода левитов, рода священников, а Саломия потомком Иуды, другого колена Израилева,[5] то этот союз сулил весьма выгодную партию в будущем на политической карте всей Палестины обоим кланам. Здесь вынашивался план объединить не только эти два колена Израилева, но и остальные, а стало быть, объединить и земли всех колен, возродив царство Израиля и расширив его границы. Хотя объединение с самаритянами, которые считали себя потомками сыновей Иосифа, Манасии и Ефрема, было под большим сомнением. И конечно здесь вынашивался план по изгнанию римлян.

В то время все верили в пророчество о пришествии двух мессий: Первосвященника и Царя, одного из клана левитова, а другого из рода Иудина. По всем землям Палестины ходили пророки и пытались пробудить в народе мессиаские настроения, подвигнуть массы на решающие шаги по освобождению древней земли от захватчиков. Мудрецы заходили и к отшельникам ессеям в Кумран, и в отдалённые селения Египта, бродили по землям Кесарийским и Идумейским, Иудейским и Галилейским, Самарийским и Эфесским. Они не только проповедовали, но и искали того, кто смог бы собрать народ, объединить одной целью, одной идеей и поднять против чужеземных угнетателей. Но заветная мечта самого Первосвященника была такова, чтобы явился в мир истинный Спаситель, который смог бы объединить двух мессий в одного и даровал бы измученному Израилю великую личность, харизматичного лидера. И вот тогда Спаситель земли Израиля мог бы быть и Первосвященником и Царём одновременно.

* * *

Однажды, будучи уже в Иерушалаиме Саломия услышала под окнами разговор римских воинов, которые охраняли префекта Валерия Грата, дипломатично прибывшего в дом Первосвященника на празднование Нового года.

Воины рассказывали истории. Юнная Саломия, притаившись за колонной верхнего этажа, внимательно слушала их беседу. Воины рассказывали теперь о себе. И тайная слушательница, наученая греческому языку, как просвещённая и образованная девушка того времени, отлично понимала их и даже хихикала, но делала это тихо, чтобы не выдать себя. Ей было интересно узнать, что же говорят римляне, что они думают об иудеях, чем римляне отличаются от израильтян, и почему латиняне считаются врагами её народа? И вообще, что собой представляют чужеземные мужчины?

И вот один из воинов начал рассказать о себе. Он поведал товарищам, что является старшим сыном вождя большого племени, и что он из восточной Галлии, что находится далеко на севере. Когда римляне завоевали Галлию, то его отцу пришлось отдать его как заложника императору в знак того, что племя не нарушит мирного договора с римлянами и не нападёт на них. Отец так и сделал. В результате мальчика воспитали в римских традициях. И он сам сегодня не жалеет об этом. Теперь он римский гражданин. И его имя звучит гордо и свободно, как у всякого свободного человека. Да, его имя, имя римского гражданина — Тиберий Юлий Абдес Пантира. От прошлой жизни у него осталось только имя отца Абдес. Римляне назвали его Юлием в честь побед Юлия Цезаря. И в честь Тиберия, во время жизни которого он имеет честь жить. Он воспитывался, как и все заложники в семьях высокопоставленных чиновников Цезаря. Он был вхож во дворец и мог общаться с элитой Рима.

Но товарищи засмеялись над ним, говоря, что слово «Пантир» не может быть фамилией семьи, в которой он воспитывался в Риме, ибо «пантир» — означает «девственник». На что Тибериус начал протестовать. Потом они с шуткой заметили, что если бы он действительно был приближен к власти, то сейчас не служил бы на задворках цивилизации. И тут Тибериус сознался, что несколько «провинился» и поэтому был отослан из Рима для перевоспитания. Он продолжал восхищаться римскими законами и благами римской цивилизации, которая несла процветание, культуру и порядок в отсталые и дикие народности.

Саломия заинтересовалась молодым офицером и решила украдкой посмотреть на хвастуна. Уж больно ей понравились его страстные и уверенные речи. Она выглянула. И тут же была рассекречена: Тибериус увидел её. Их взгляды встретились и застыли на мгновение…

Этот римский воин ей вдруг напомнил того самого странника с синими глазами, что напился воды из её рук и напророчил близкое счастье. Она очень хорошо помнила его. Тот же ясный синий взгляд. Что он там ей напророчил? Встречу? Уж, не с этим ли красавцем её ждёт счастье и сумасшедшая любовь? Тибериус был высок ростом, ладно сложён, как и тот странник. Военная форма очень шла римлянину. Его загорелое лицо обрамляла короткая стрижка светло-русых волос, выполненая, как и у всех латинян того времени по их моде, с зачесом локонов к лицу. Ярко голубые глаза смотрели на неё пытливо и в то же время насмешливо.

Хихикнув, Саломия скрылась в комнатах. А воины только пожали удивлённо плечами и решили прогуляться по периметру дворца, размять ноги.

Тем временем во дворце Первосвященника шёл разговор о предстоящей свадьбе Хананны и Саломии.

Узнав о помолвке, Саломия сначала обрадовалась, а потом поняла, что её женихом будет другой титулованный отпрыск, какой-то сын Первосвященника. Она сильно разочаровалась, когда её представили другому, и даже сникла. Но в тайных мечтах лелеяла надежду на ещё одну встречу с тем молодым офицером Тибериусом, которого почему-то товарищи звали Пантерой.

И однажды так и случилось.

После свадьбы Саломия снова встретила Тибериуса Юлия Пантеру на подступах Иерусалимского Храма, и, прячась в тени домов, они насмелились обменяться друг с другом тайным взглядом и улыбками, вежливо приветствуя кивком и также кивком отвечая на приветствие друг друга.

Потом были случайные встречи ещё и ещё… и ещё. Время шло. Случались даже короткие беседы. Саломия тяготилась обществом мужа, который не раз ставил ей в вину тот факт, что у них до сих пор нет наследника. Такие оскорбительные намёки мужа всё больше отдаляли Саломию от Хананны. И она находила утешение в беседах и встречах с Тибериусом, каждый раз мечтая о нём в грёзах.

Пока Хананна терпеливо ждал, когда его жена забеременеет, та никак не могла понести от мужа. Закончилось тем, что он публично при своём отце поставил ей это в вину и заявил, что она неполноценная. Вся в слезах Саломия ушла в свою комнату и несколько дней не показывалась мужу на глаза, отказываясь делить с ним супружеское ложе.

Хананна, утомлённый семейными неурядицами, часто отсутствовал дома, ссылаясь на дела в Синедрионе. Как-то он отправился на несколько дней по делам Совета Суда в близлежащее селение, оставив жену на попечение родственникам и многочисленным служанкам. Этой же ночью она тайно покинула дом и встретилась с Тибериусом в Гефсиманской роще. Со слезами она поведала ему о своём горе и унижении. Тот пытался утешить её, как мог. Закончилось всё поцелуем, который Тибериус украл с губ юной женщины. Она вспыхнула и убежала прочь вглубь рощи…

И вот однажды она объявила мужу, что тот зря унижал её, что она выполнила свой супружеский долг и теперь ждёт ребёнка. Хананна был счастлив. Сразу забылись его недомолвки, его обидные слова, косые взгляды и стыдливый отвод глаз. О его будущем счастье он с гордостью поведал коллегам и родственникам. Рада была и Саломия.

Но их семейное счастье продлилось недолго: случилось непоправимое. Саломия дала повод мужу заподозрить, что ребёнок не от него. Однажды он случайно проследил за женой, уходившей из дома куда-то без сопровождения в том же направлении, что и сам Хананна. И каково же было его изумление, когда он увидел её бесстыдно беседующей в обществе другого мужчины. Да ещё и римского воина. Гневу и горечи, стыду и злобе раввина не было предела. Его супруга, которую он уже начинал любить, которая теперь была на седьмом месяце беременности, оказывается, встречалась тайком с другим! Он решил, что не позволит опозорить свой дом связью жены с любовником, да ещё и с язычником демонопоклонником.

Разразился чудовищный скандал, который закончился тем, что Хананна выгнал жену из дома на сносях. Их семьи разругались.

— Всё племя Иудино — похотливые предатели, включая и самого Давида! — кричал Хананна своему отцу, указывая в сторону севера. — Ничего не изменить. Ничего не меняется. Мы совершили ошибку, связав наши семьи такими узами. Я отрекаюсь от этой женщины, что опозорила меня!

Первосвященник обратился к префекту с требованием казни для римского офицера, опозорившего дочь знатного человека. Но Валерий Грат отказал ему в смерти римского гражданина и пообещал наказать ссылкой в «плохой» город. Так возникла скрытая неприиязнь и между Первосвященником и префектом. Потом вражда переросла в тайные жалобные донесения на Грата в Рим, чтобы его убрать из Иерушалаима. Там в свою очередь обещали во всем разобраться. Но никто в Риме и не собирался защищать честь иудеев. А Саломия тем временем ушла к Тибериусу, которого понизили до лучника и сослали в Бет Лехем.[6]

Отправляясь в путь, Саломии не позволили взять с собой ценные вещи из её дома, лишь предметы первой необходимости. Саломия была лишена отеческого благословения и наследства, была проклята мужем и его родственниками и в самых расстроенных чувствах с позором покинула поздно вечером Иерушалаим, который любила и о котором мечтала с детства. Её счастье, что её не забили камнями, как блудницу. Тут сказалось её высокое происхождение. Её пощадили, но изгнали из города и запретили причислять себя к уважаемым семьям. Теперь она стала Саломия Стада, что означало «изменница» или «гулящая».

Пострадала репутация и Тибериуса. За его спиной товарищи перешёптывались о его связи с иудейкой и посмеивались, отпуская в его адрес порой обидные и скабрезные комментарии по поводу того, что теперь он точно не девственник, хотя и продолжали его именовать Пантерой. И когда Тибериус собирался в дорогу, они молча смотрели на него с сожалением и разочарованием. И лишь один из пожилых воинов, долговязый Люциус выказал ему сочувствие и участие, предложив взять осла у одного торговца, который был почему-то должен римлянину живого осла с тележкой.

С наступлением сумерек изгнанники двинулись в путь. Сначала их маленький караван состоял из двух всадников, восьми пеших солдат, двух повозок с продовольствием и Тибериуса с Саломией в крохотной повозке, запряжённой осликом. Но скоро Саломия и Тибериус отстали от остальных ввиду непростого положения женщины и пообещали догнать караван на следующей стоянке. Римляне пожелали удачи отставшим — а она им точно пригодится! — и двинулись дальше, уже не задерживаясь.

Но догнать караван, как обещали, изгнанники не сумели. Они шли медленно. Когда Саломия уставала, она забиралась на осла и некоторое время передвигалась верхом; в повозке же она не рисковала ехать, боялась растрестись посреди безлюдья. Но и верховая поездка была тяжела для неё. Пытались они останавливаться на постоялом дворе, но их изгоняли, видя иудейку на сносях при римлянене. Всем становилось ясно, что это нарушители закона и изгнанники. Им вслед плевали и обливали их помоями. Тибериус пытался успокаивать жену, но Саломия чувствовала такое унижение впервые и потому не могла смириться и скрыть свои страдания. Она плакала и вздыхала.

И именно из-за того, что Тибериус был римлянином, их и не пустили в приличный дом переночевать в следующую ночь пути. До Бет Лехема нужно было добираться ещё полдня. Но Саломия больше не могла трястись по дорогам. Нужно было где-то провести ночь, а уже на утро продолжать путь на новое место назначения Тибериуса.

В итоге, когда Саломия была уже готова разрешиться, одна женщина из харчевни сжалилась над изгоями и позволила беременной разместиться в вырубленном в скале под харчевней загоне для скота. Там, по крайней мере, сказала она, не было ветренно. В ту ночь в стойле разрешилась коза.

В этом загоне для животных Саломия и родила Иосифа, которого ласково стала называть Иошу. Вскоре к новорожденному заглянула хозяйка постоялого двора и любезно разрешила надоить для роженицы козьего молока. В подарок младенцу принесла кусок гиматия, сказав, что однажды у неё в харчевне один залётный странник оставил по беспамятству свой пурпурный плащ. Выкидывать столь дорогую ткань ей было жаль, а носить самой подобное иудейке не пристало. С теми словами она и вручила кусок ткани Тибериусу.

— А ты всё равно наших законов не знаешь, тебе позволительно носить всё, что придётся. Держи. Согрей младенца, — кивнула она в сторону Иошу и ушла.

Тибериус бережно обернул Иошу в пурпур, посмотрел на него многозначительно, и они с Саломией молча переглянулись, гадая, что им сулит подобный царственный знак. Пурпур позволялось носить лишь римским сенаторам и самому цезарю.

Шли годы. Иосиф взрослел.

Впоследствии Хананна всё всматривался уже во взрослого Иосю, пытаясь понять, поступил ли он верно, изгнав тогда жену-прелюбодейку, или всё же Иося — его сын? Возможно, он всё же станет Царём и Первосвященником? Когда же Иошу спустя годы стал называть себя Сыном Отца и стал проповедовать Царство Небесное, показав свою грамотность и широту познания пророчеств и писаний пророков, Хананна в тайне уже был уверен, что это его родной сын. А потому смотрел на все его выходки снисходительнее, ожидая, что этот молодой человек свершит нечто значимое в своей жизни. Он даже начинал в тайне гордиться им, и не препятствовал исполняться пророчеству, в которое свято верил.

Так продолжалось до тех пор, пока префект Валерий Грат не сместил Хананну с поста Первосвященника «за попустительство разбойникам и не способность управлять мыслями народа» и не назначил на это место его же собственного зятя, Иосифа Каиафу, мужа дочери Хананны, Саломеи, от второго брака. Но и после этого Хананна имел большой вес в обществе и в Синедрионе. А через восемь лет в Иерушалаим прибыл новый префект, Понтий Пилат из касты всадников.

20

Анжела и Яков снова выбрались за город.

— Так как же ангелы оказались на Земле? — спросил Яков, сидя на траве за спиной Анжелы и чувственно целуя её в обнажённую шею.

— Когда корабли наших общих предков ещё только приближались к Солнечной системе, учёные Праотцы предупредили остальных беглецов, что одна из найденных ими планет не застывший оплавленный гигантский астероид типа безжизненного осколка погибшей после взрыва звезды, а совершенно живое существо, молодое и энергичное. И по характеру излучаемой энергии качественно ближе к женской сущности. Его параметры более стабильны. И эта стабильность относительно продолжительна по времени. Они систематичны, предсказуемы и подконтрольны. Это есть в современной квантовой физике, точнее в квантовой теории поля и биофизике. Бозоны, фермионы, кварки, глюоны… Ну, это наверное сложно для тебя…

— Ты случаем не иллюминат?[7]

— Нет, конечно. А что, очень похожа?

— Есть немного. Извини, что перебил. Продолжай, я слушаю.

— В общем, она чувствует в своём биополе, благодаря электромагнитному полю, всех вторгшихся в её пределы и взаимодействует с ними, если выражаться по-человечески. Её энергетические поля могут воздействовать на всякий живой организм как благодатно, так и разрушительно в зависимости от наших действий и эмоций. Но тогда мало кто из предков прислушался к предостережениям учёных. Как видно, к ним всегда и везде такое легкомысленное отношение.

— Значит, это живое существо вы назвали БГ, то есть Бог?

— Или БоЖе.

— Ну да… «Большое Животное».

— Скорее — «Благо Живое».

— Но тогда не существовало ни английского, ни русского, ни польского, — заметил Яков.

— Разумеется. Тогда не существовало вообще земного языка как такового. Речь Праотцов напоминала чириканье. И в ней было много шипящих и свистящих звуков. А письменность представляла собой набор символов. Язык был абстрактным, комбинированным и холодным, беспристрастным. Точно как сегодняшний язык программирования. Только символов было не два, а двенадцать. А после обоснования предков на Земле он стал потихоньку обрастать образами окружающего мира. Появлялись символы, обозначающие целые предложения. Это могло быть упоминанием о произошедшем событии или название животного, координаты места или пережитые ощущения.

— То есть иероглифы, одним словом.

— Вроде того. Жизнь на Земле изменила не только внешний вид прилетевших, но так же внутренний мир и, как следствие, их язык. Нужно было как-то обозначать то, что они видели вокруг, и то, что с ними происходило здесь, на незнакомой планете. Учёные ведь всё фиксировали. А когда появилась письменность у людей, некоторые народности для собственного удобства произношения речи заменили одни шипящие на другие или вовсе на другие звуки, и их языки стали отличаться. Так в Древнем Египте вместо звуков «ш» и «с» нередко произносились «ф» и «х». А у шумеров в тех же самых словах остались первоначальные звуки. У ведийцев звук «ш» был заменён на «х», а нередко и на «н». Помимо этого их шипящие стали мягкими. А индейцам удобнее было произносить звук «ц» и «к», окружив их многочисленными гласными, оттого он казался трескучим, как и у праотцов. У некоторых народностей до сих пор один и тот же символ можно произносить или как «ш», или как «с». Также и с гласными. Например, у евреев и арабов один и тот же символ может означать и «у», и «о», а другой — «а» и «е».

— Земля действительно животное, а не разумное существо?

— Всё, что имеет плотское очертание, — биологически животное. То есть имеет изменяющуюся материю, которая трансформируется. А не имеющий плоть именуется существом или сущностью. Боги — это вид гигантских животных, размером с планету. Господь есть Разум. Амон, Амэн, Аминь, что означает — Истина. Только не путай Высший Разум с обычным человеческим мышлением.

— Не буду. Противостояние Амона и Атона, — задумчиво проговорил Яков. — Противостояние невидимой Истины и видимого Солнца…

— Совершенно верно. Господь не имеет видимых и стабильных материальных очертаний, как, например, те же Боги. И Господь множественное понятие, это, так сказать совокупность неких Сил.

— Потому почитатели Амона были многобожниками. Я понял.

— Да. А те, кто предпочитал однобожие, видели образ своего бога в конкретном существе, но не в разных воплощениях, например, в Солнце.

— Ну да. Мы всё о Боге, да о Боге. Я и забыл про Господа.

— Напрасно. Без Него мы не смогли бы путешествовать по Вселенной. Как впрочем, и вы в любом пространстве, в воздушном ли земном или в космическом. Никто не смог бы без Него просто существовать. Любая звёздная система, как наша солнечная система своего рода семья, где главой семьи является Солнце или другая горячая звезда, а другие планеты вокруг него — его домочадцы. Такая система прослеживается и в любой молекуле вещества. В центре протон, а по орбитам вокруг него бегают электроны. Кстати, в древности Солнце и обозначали кружочком с крестиком внутри, а планеты вокруг него — кружочком с горизонтальной чёрточкой внутри, неким «минусом». Это уже гораздо позже каждую планету стали изображать различными символами, но всё равно в их основе лежал круг. Потом планетам дали имена, потом эти имена перекочевали в сферу богов, а затем перешли и к людям. Было бы хорошо, если бы ты сравнил фотографии, на одной из которых запечатлена туманность в космосе, а на другой капля крови под микроскопом в большом разрешении.

— И что я мог бы там увидеть?

— Я назвала бы это «полной аналогией» или «одинаковостью».

— Надо будет как-нибудь сравнить эти картинки… Значит, к Богу нужно относиться как к животному?

— Именно.

— А у этого животного есть разум и душа?

— Разум есть у всех живых существ и животных, как и душа. Только в разной концентрации. Господь присутствует во всём. Его Дух всепроницаем.

— Что есть Господь? Разум? Тогда что есть Разум?

— Энергия, — если говорить просто. Взаимодействуя с материей, антиматерия рождает новые формы жизни. Оплодотворяет материю своей мощной радиацией, заставляя её мутировать, изменяться до неузнаваемости. Это если утрировать сам процесс творения. Но, по сути, Разум — это сила и мощь потока энергии определённой концентрации, способной проходить сквозь любое материальное пространство со скоростью, приближённой к скорости света.

— Мне это обязательно нужно знать? — засомневался Яков.

— Обязательно. Ты же священник. В моё время именно жрецы, то есть священники были самыми образованными из людей… Разум по техническим характеристикам схож с искусственным интеллектом, заключённым в сверхмощном компьютере. Скорость передачи информации, обработки информации и её накопления схожа с процессом мышления, понимания, узнавания, памяти. В общем, эта высокая скорость потока частиц и есть Разум. То есть Разум — это, образно выражаясь, не существительное, а глагол, то есть процесс. Пока человек или иное существо живёт и находится в движении, пока в нём протекают любые жизненные процессы, связанные с обработкой любого рода информацией со скоростью не менее 66,6 м\с, — он разумен.

— Стало быть, Бог — разумное животное с душой, только колоссальных размеров?

— Совершенно верно.

— Но Вселенная тоже накапливает информацию о процессах, которые когда-либо происходили в её пределах. Значит и Вселенная разумна? Ты на это намекала, говоря о сравнении космического пространства и крови?

— Верно.

— А мы вроде блох, заразивших чью-то космическую голову? — вдруг обиженно произнёс Яков. — И чем больше нас, тем… ужаснее заболевание планеты?

— Можно и так сказать. Но это уж совсем фатально. Я к этому подхожу более философски: раз мы существуем, значит, это нужно Господу и Вселенной. И наше существование тоже не всегда зависит от нас самих. Всё в руках Божьих. Если людей станет слишком много, планета сама сократит их численность через эпидемии или катастрофу… И Бога можно любить, баловать, служить Ему, заботиться о Ней. Но ждать от Него чего-то глупо. Его мир параллелен вашему.

— Ты хотела, наверное, сказать: нашему?

— Да, нашему. Мы же не ждём от кота, слона или обезьяны понимания? Потому что мы другие, мы не слоны, не обезьяны или кошки. Мы способны общаться только между собой. Да и то не всегда. А общаться с другими параллельными мирами, знать их языки и их законы, — это давняя мечта человечества. Животные, растения, стихии — это всё параллельные миры. От того, что вы питаетесь ими или уничтожаете их, или заставляете служить себе, вы не становитесь к ним ближе, это не называется общением. Общение это когда вы говорите с ними на их языке, а не пытаетесь навязать им свой язык. Но в одном мы все схожи. В своём отношении к параллельным мирам. Мы относимся к ним, как и они к нам, со снисхождением, как к неразумным тварям, которые не ведают, что творят. Не только вы воспринимаете животных, как детей, о которых в лучшем случае нужно всегда заботиться и всегда их любить и защищать. Но и растения относятся к ним так же, как и к нам. Ведь, не забывай, растения — это самые древние живые организмы на планете после грибов и бактерий. Они самые старшие из детей Бога.

— Что-то подобное я уже слышал.

— Из теории друидов?[8]

— Возможно. Что тогда является языком Бога?

— Интуиция.

— То есть мы чувствуем Бога интуитивно?

— Верно. Через интуицию мы слышим Её желания, просьбы, жалобы, угрозы или предостережения.

— И этого можно добиться также через молитву, — предположил Яков.

— Или медитацию. Или сон и грёзу. Бог если что-то и даёт, то спонтанно и не следит потом за этим. Его дар — чудо. Предсказать его невозможно. Но если Бога обидеть, Он это почувствует и отнимет то, что в состоянии был давать не задумываясь.

— И что вы сделали такого ужасного? Как обидели Бога?

— Войны. С термоядерными разрядами и взрывами.

— Вы Её разбудили, потревожили Её покой, — догадался Яков.

— Так и есть. Но если снова вернуть Его расположение, заслужить Его любовь, Она снова даст то, что может осчастливить тебя как живое существо во плоти. Просто нужно набраться терпения. Ибо наше ощущение времени отличается от Божьего. Потому нам кажется, что Боги живут вечно. Или то, что они нас не слышат…

— Значит, и Бог относится к нам как к маленьким животным из другого параллельного мира, о которых стоит заботиться…иногда?

— Именно. Это инстинкт истинной Силы Разума и Владычества. Тот, кто обладает Разумом, не обязательно имеет два глаза, руки, ноги и рот или искусственно созданную одежду и механические приспособления, облегчающие его существование. Разум нечто отличное от интеллекта. Если Разум это скорость, то интеллект это другая физическая величина — масса или даже скорее объём, то есть память, мизерная часть Разума. Настоящий Владыка милосерден. Если он хочет, чтобы ты его понял, он будет давать информацию порциями, он станет развивать тебя. Помогать осмыслить. Он утолит твою жажду познания в твоё время, но не даст захлебнуться в лавине знаний.

— Понимаю.

— С Богом нужно дружить. Быть друзьями — это самые высокие отношения с Богом. Другие отношения не работают. Уже проверено не одним поколением ангелов. Быть другом Богу — это высшая степень благодати. Хотя к Богу можно относиться и как к собственному ребёнку.

— Потрясающе!

— Индусы, кстати так и относятся к Богу.

— Правда?

— Истинная правда.

— А откуда они об этом знают?

— От нас, — невозмутимо ответил ангел. — С Богом дружили Пандавы. Об этом повествует Махабхарата. Был другом Богу, видимо, и Авраам. В далёком прошлом люди стремились дружить с Богом. Но не все это правильно понимали… С тех пор никто, к сожалению, не хочет с Ним дружить. Все рассматривают только иные отношения. Чаще всего люди хотят быть рабами или слугами, им сложно быть самостоятельными и ответственными за других. Но рабы Богу не нужны. Настоящему Богу нужны единомышленники, соратники, друзья и защитники. А рабы нужны только дьяволу. То есть зарвавшемуся и погрязшему в индустриализации и роботомании бездуховному сообществу особей, движущей силой которого является лишь обогащение, нажива, выгода и корысть. В данном случае, человеческому сообществу.

— И именно от этого бежали наши общие предки со своей планеты? Они ведь не просто прилетели из ниоткуда… — догадался Яков.

— Точно.

— Стало быть, предки с собой привезли на эту планету и дьявола, эту заразу, которая гнездилась в их головах? Они уже были им заражены изначально, верно?

— Ты прав. Они бежали от него. Но… Однажды узнавший зло будет всегда о нём помнить. Стремление к обогащению низменное чувство. А обогащение любой ценой, — и вовсе чудовищно.

— Убийство и есть первородный грех?

— Да. Убийство, которое только замышляется. То есть мысленное убийство, но не спонтанное действие.

— Намерение, — ты хотела сказать?

— Ты молодец, схватываешь всё буквально на лету… Намерение. Иногда это можно назвать инициативой…

— А инициатива, как известно, наказуема.

— Совершенно верно! Всё начинает своё бытие с мысли, то есть с невидимой энергии. Обогащаться можно ведь не только за счёт материи, но и за счёт знаний. Знание это тоже своего рода власть. Это как непреодолимая жажда. Остановиться очень сложно.

— Именно о ней говорил Христос?

— Да. Жажда — это болезнь мозга. Жажда и есть отец дьявола.

— И от него невозможно избавиться?

— Он обитает только в существах, способных мыслить и анализировать. Дьявол — это извращённый и искажённый образ мыслей.

— То есть искажённое намерение, умысел, контролируемое заблуждение.

— Ты хорошо сказал: контролируемое заблуждение.

— Но Иисус говорил, что имеет силу погасить эту жажду, чтобы люди не страдали. Что же может утолить такую жажду?

— Истина. Правда.

— Но что есть Правда?

— ОСОЗНАНИЕ, то есть понимание. Понимание всего происходящего во Вселенной. Знание реальности, знание себя, знание законов Вселенной, знание выживания, знание своей истории. Понимание ещё одна составляющая часть Разума. Разум — это инструмент Господа и Его орудие. Не знающий «технику безопасного использования» этого инструмента, может пострадать сам и погубить окружающих. А знающий помнит о чувстве меры и предостережениях древних Праотцов. Все имеющиеся ныне и существовавшие когда-либо прежде заповеди и законы есть общий свод предостережений. Чрезмерности приводят к жажде, то есть к дьяволу, или как его называли в древности, — архонту.

— А драконы были подвержены этой заразе?

— Нет. Они не знали индустриализации, не знали выгоды. По крайней мере, те, что обитали на Земле, и по крайней мере до того, как скрестились с людьми. Они по-прежнему оставались животными по образу жизни, хотя и были разумны и духовны. Но случилось то, что случилось, и мы живём в этом современном мире, который перестал быть Раем в тот момент, когда появились первые гибриды.

— Думаю, раньше. Когда небесные ангелы принялись изводить драконов, и миролюбивых и агрессивных.

— Или заставили служить себе в каком-нибудь качестве… — она вдруг задумалась, сощурив глаза. Похоже, Анжела что-то вспомнила или что-то поняла. — Наверное, ты прав.

— Так может быть, именно агрессивных рептилий и стали именовать демонами и дьяволами?

— Вполне возможно.

21

Старик Небро сидел на берегу Гудзона и продолжал вспоминать дни своей молодости.

Однажды, будучи в Иерушалаимском храме он услышал, как на ступенях храма тринадцатилетний мальчик говорил со старцами в присутствии раввинов. Он дерзко спорил с ними, доказывая свою правоту, приводил цитаты из Писаний и активно жестикулировал, стараясь придать своим словам добавочный вес и значимость.

— Кто это? — поинтересовался Неброэль у одного из своих спутников.

— Это ученик Первосвященника Каиафы — Иешуа, сын Иосифа из Аримафеи. И Каиафа, и его отец Иосиф им гордятся. У Каиафы своих детей нет, и он любит Иешуа, как родного. Есть за что. Очень толковый малец. Но дерзкий нахалёнок, называет себя га-ноцери, прямо как Иегошуа Ха-Ноцри, что жил сто лет назад.

— Почему он себя так называет?

— Заявил однажды, что нет особой заслуги у сына, рождённого в богатой семье, но есть заслуга сына, что родился в бедной семье, и самостоятельно достиг благословения старейшин. Представляешь, уважаемый?! В его-то годы рассуждать об обетах и аскезе!

— А почему именно ноцери?

— Потому что ничто чистое не исходит от сирийских ноцрим или назораев.[9] Они язычники и верования их языческие. Там на севере живёт один сброд: маги и лихие люди. Вот Иешуа и делает вызов нам, старикам. Мол, да, я из благородной семьи, но буду как простолюдин и язычник. И вот тогда посмотрим, чего я стою на самом деле! Хитрец. Только не пойму, для чего столько лишних усилий? Ведь у него всё есть. Его отца знают и уважают, он богатый купец, фарисей, член Синедриона, — уважительно проговорил собеседник, непонимающе пожав плечами. — Да и эти ноцрим не особо уважают Закон Моисея.

— Ноцрим — «страж чистоты веры». Мудро для мальчика. И очень необычно… для такого молодого, — кивнул Неброэль головой в знак уважения к Иешуа.

— Да кто их разберёт, этих фарисеев. Они и в ангелов и демонов верят! — отмахнулся собеседник и пошёл дальше, поднимаясь в храм.

А Небро затормозил на ступенях храма и задумался, глядя на мальчика.

— Говоришь, его отец Иосиф из Аримафеи? — загадочно усмехнулся Небро и решил навестить Иосифа, которого не видел уже двенадцать лет.

22

США. Штат Невада. Наши дни.

— Что дала нам такая исключительная скрытность? — думал вслух седовласый Неброэль, тяжело шагая по пустыне в который раз. — Почему Нафанаил настойчиво отправлял меня в Америку? Неужели здесь могут оказаться бессмертные? Или Нафанаил решил так потому, что американцы уж слишком близко подошли к разгадке тайны богов, играя в свои тайные общества? Но всё равно их сообщества ничего не смыслят в Истине. Думают, что знают тайну Грааля? Глупцы!

Он остановился передохнуть, обтёр лицо от пота носовым платком и продолжил путь.

— Но вот не стало и Нафанаила… Я остался один. Старый, одинокий отшельник. Вот и конец нашей расе. Кто бы мог подумать, что бессмертные боги вымрут как динозавры? И кому теперь нужна наша мораль и правда? Кому нам передавать Истину? Да и кто будет её передавать тогда, когда уйду и я, последний из Братства Семи? Сколько же было имён у меня и моих братьев по ордену? И что в итоге? Грааль победил. Даже не будучи бессмертными. И что мне остаётся? Может, стоит рассказать людям правду, пока я ещё помню всё, пока я ещё жив? Надо найти человека, который расскажет землянам правду об их появлении на планете и реабилитирует клан люциферов, просветителей и учителей.

И Небро вновь задумался о далёком прошлом. Что ему теперь оставалось? Это проклятье всех, кто живёт на земле столь долго. Воспоминания…

23

Когда Небро встретил Мариам Мегадделу[10] в шумящей и улюлюкающей толпе радостного народа, она была не к месту грустная на этом празднике Кущей.

— Не пристало грустить в такой день, уважаемая… — смешливо заметил он, вызывающе присаживаясь рядом с молодой женщиной.

Она вопросительно посмотрела на него, пытаясь, тот час же покинуть «прилипалу».

— Шалаш уже готов, идём, — он схватил её за руку и, смеясь, поволок за собой, не дав женщине опомниться. По пути он её закружил, и так, кружась, они очутились в шалаше из пальмовых листьев, чуть не развалив его. Старый раввин недовольно покачал головой на их беспечную выходку, но промолчал.

Наконец, Мариам посмотрела на него благожелательнее и даже одарила улыбкой в благодарность за то, что развеселил её.

Так они и познакомились. Оказалось, Мариам была образованной и грамотной девушкой, знала греческий. Они, наконец, разговорились. И Мариам рассказала, что недавно потеряла отца, и что теперь она хозяйка и всё парикмахерское дело отца на ней, потому как она старшая в семье. Но грустно ей не от ответственности, а оттого, что отец умер до того, как успел выдать её замуж. И она теперь не надеется составить себе достойную партию. Поэтому ей грустно, особенно грустно, когда видит, как девушки встречаются с молодыми людьми, женятся, обзаводятся детьми. И если ей не суждено обзавестись своей семьёй, то тогда хотелось бы совершить что-то значительное в своей жизни.

Небро заинтересовался её словами и внимательно посмотрел в большие зелёные глаза.

А когда Мариам поинтересовалась у нового знакомого, не ессей ли он, раз одевается в белое, то пришлось Неброэлю рассказать кое-что о себе и представиться Габриэлем, лекарем и странствующим философом из Галилеи. Она начала расспрашивать Небро о его путешествиях и его мировоззрении. Сказала, что таких, как он здесь именуют иешу, то есть ессеями — мудрецами и учителями. Он не стал спорить. Тогда она захотела стать его ученицей в надежде, что он и её научит секретам врачевания. А между делом поинтересовалась, женат ли он. При этом тут же смутилась и густо покраснела.

Габриэль ответил, что не женат, так как постоянно в странствиях. Но друзей среди женщин у него достаточно много. И Мариам предложила ему в знак своего дружеского расположения свой дом в качестве места, где он может обучать её и других учеников лекарскому делу, и таким образом зарабатывать себе на жизнь.

Они начали встречаться. Габриэль бывал в её доме. Они беседовали. Однажды у неё случился приступ лихорадки. За несколько дней он вылечил её. Слуги сочли его волшебником, изгнавшим из их хозяйки бесов дрожи, жара и бреда. Потом в другой раз ей стало плохо в менструальные дни. Габриэль поинтересовался, есть ли у неё на примете мужчина, который смог бы её «вылечить». Она ответила, что нет. Тогда он ей посоветовал выйти замуж для здоровья, не для престижа или… В тот вечер Мариам набралась смелости и спросила лекаря Габриэля: мог бы он её «полечить» от женских приступов?

И однажды Небро, который представлялся теперь всем как Габриэль, остался у неё на ночь. Но прежде он сказал, что она должна кое-что знать о нём, если хочет иметь от него детей.

С тех пор они были вместе и даже были влюблены.

24

Яков сидел на скамейке в парке рядом с Анжелой и задумчиво смотрел на детей, игравших в мяч. Однако все его мысли были отнюдь не о них.

— Но если Бог это животное, то оно должно питаться чем-то. Чем же питается Бог? — наконец произнёс он.

— Всем, что появляется на её поверхности. Всеми нами, разумеется. И не только нами… — ответила Анжела.

— Каким же образом?

— Нашей плотью, плотью всех отживших организмов на планете. Со временем мы все превращаемся в нефть, то есть в венозную кровь планеты. Помимо этого она питается нашей энергией, нашими эмоциями.

— Ладно. Но если Боже — женщина, тогда она буквально должна давать потомство.

— Так и есть. Всё, что существует на её поверхности, будь то растительная природа, животные или мыслящие существа, и есть плоть от плоти её дети.

— Она что же, пожирает своих детей? Так, что ли?

— Из неё мы происходим, и к ней же возвращаемся. Здесь нет ничего ужасного. Отслужив своё, мы все возвращаемся туда, откуда появились. Вот такой круговорот. После смерти мы снова возвращаемся к Богу.

— Ты рассказываешь мне всё, как маленькому ребёнку.

— Тебя это обескураживает?

— Просто странно чувствовать себя…Как это сказать по-русски? Невеждой, глупым и необразованным. Так, кажется.

— Поверь, на твоём месте многие бы хотели оказаться.

— Ну, не знаю…

— Но ты ведь и сам думаешь приблизительно так. Иначе ты бы протестовал. Разве нет?

— Наверное, ты права. Что же тогда есть ад в понимании ангела?

— Ад там, где дьявол. А дьявол это человеческая суета в целях утоления жажды обогащения. Отсюда следует, что ад может быть только в реальной жизни. Ад рукотворен. Но после смерти все возвращаются к Богу. Все погребённые. Но если, конечно, не застревают в чистилище, то есть остаются мёртвыми на поверхности планеты не захороненными.

— Всё как-то слишком просто…

— А жизнь вообще штука простая на самом деле, — усмехнулся ангел.

На поляну стали отбрасывать тени стоявшие рядом деревья. Подул лёгкий ветерок. Анжела улеглась на траву и закинула руки за голову. Яков прилёг рядом.

— Ну, высадились предки на эту планету… И что было дальше?

— А дальше самые позорные страницы истории моего вида.

— А как выглядели ангелы раньше?

— Очень большие и высокие. Женские особи были около двадцати метров, мужские особи чуть мельче. А вот современные ангелы были уже всего лишь четырёх метров в высоту — женщины, а мужские особи около трёх метров. Праотцы были совершенно лысые, бледные и худые, с землистого цвета кожей и с большими глазами. Они были очень некрасивые, даже сказать — страшненькие и уродливые по современным меркам.

— Вид, согласись, как у инопланетян.

— Да, наверное, — охотно согласился ангел. — Или как у титанов. Изображения их первоначального внешнего вида хранятся в Тибете. Кстати, там и сейчас верят, что Небесный Владыка скоро вернётся. Но гигантами предки выглядели поначалу. Со временем они изменились.

— Эволюция?

— Да, эволюция. Они постепенно становились частью экосистемы этой планеты, этого Бога… Они становились «по образу и подобию» схожи с Богом.

— Но ангелы стали безжалостно уничтожать динозавров. Почему? — поинтересовался Яков.

— Не динозавров, а именно драконов, то есть разумных и прямоходящих рептилий. Стыдно говорить. Стыдно за своё прошлое, прошлое моего вида.

— Понимаю, но всё же… — не отступал падре.

— Драконы были соперниками во всём. Но они были интуитивны и мудры от Природы своего Бога. А мы были разумны и интеллектуально развиты. Мы пришли на их территорию. Мы были чужаками, мы, а не они. Грубо говоря, одно животное стало биться с другим за территорию, за пищу и за право выжить.

— Разве твои предки были животными?

— Да. Разумными, но животными в современном понимании. Ведь они ели сырое мясо, как обычные земные хищники и утоляли жажду не только водой. Как и драконы, предки питались млекопитающими. И они не носили одежду. Но они родственники как мои, так и ваши. Предки у нас общие.

— Ты тоже ешь сырое мясо… с кровью? — опасливо поинтересовался Яков.

— Нет. Я вообще мяса не ем. Мне от него плохо. От вида или запаха крови меня и вовсе выворачивает наизнанку. А чувствую я кровь на большом расстоянии. Ем я приготовленную рыбу и иногда птицу. Сырыми — только овощи и фрукты. Однажды чуть не умерла по глупости. Как-то решила попробовать один из ваших деликатесов — недожариное мясо с кровью. Так соседи потом спасали меня. Отравление, интоксикация крови, скорая помощь и всё в этом духе. В общем, я никогда не стану ни человеком, ни зверем.

— Но ты выглядишь совершенно такой же, как и остальное население планеты.

— Возможно. Но это теперь. Когда-то я была слишком высокой, по тем меркам.

— Н-да-а… Всё это довольно интересно.

— Теперь, возможно, и да. Но тогда… — она задумалась, — тогда это просто была кровавая бойня. Индустриально «более развитые» безжалостно уничтожали «менее развитых». Убегая от дьявола, предки принесли его идеи и его отношение к живым с собой на эту планету. Они не отказались от его преимуществ. А должны были, если хотели жить в Раю. К сожалению, сила всегда коварна по отношению к духовности и мудрости. У земных драконов ведь не было никакой техники. Она им попросту не нужна была для выживания. Эти гигантские ящеры тоже были своего рода ангелами. Но не ангелами небес, как наши предки, а ангелами земли. Это ведь благодаря некоторым разумным драконам предки приматов выжили как вид. Драконы защищали своих подопечных питомцев от других плотоядных рептилий. Разумные драконы или рептилоиды не питались гоминидами, хотя были хищными тварями, — Анжела вздохнула с неким сожалением. — Они отличали «своих» от «чужих». Как вы отличаете кошек от кроликов. Но они это делали не из-за выгоды, а из-за дружбы с этими маленькими животными. Но… однажды аборигены гиганты были уничтожены, уничтожены лучевым ядерным оружием. И только лишь потому, что нам понравились их территории. В то время казалось, что договориться с драконами было сложнее, чем просто избавиться от них. Двух разных видов ангелов не должно было быть, посчитали предки. Так в писаниях Праотцов появились демоны, то есть ангелы Земли. А потом с чьей-то лёгкой руки демоны стали дьяволами. Так и закрепилось. Но только раньше дьяволов называли архонтами.

— Да, мне знакомо это слово по древним свиткам.

— Так и случилась война ангелов в Раю, война между ангелами Неба и ангелами Земли. Небо и Земля не понимали друг друга. У них разные понятия о ценностях. И, насколько мне известно, здесь, на Земле постоянно шли войны.

— И вы уничтожили этих «демонов» по всей планете… — предположил Яков.

— Нет, слава Богу, только на одном континенте, которая ныне зовётся Антарктидой. Но то, что не сделали предки, доделали за них со временем астероиды и земные катаклизмы. Оставшись на планете «главными» Праотцы думали, что теперь-то уж они заживут в Раю. Но… борьба за выживание только начиналась. И нужно было теперь бороться с невидимым врагом, которого невозможно было убить, не убив самих себя. Эта Сила была могущественней силы разума предков. Выяснилось, что резко стала сокращаться продолжительность жизни особей первоначального вида. Предки стали болеть. Вдобавок вид стал мельчать из-за меняющегося климата. Ангелы сильно изменились. Нависла угроза исчезновения всего вида. Однако то, что могло оказаться благом для иммунитета, предки восприняли как угрозу. И учёные принялись искать спасение. Со временем был создан новый вид — вид земного ангела на базе млекопитающих приматов этой планеты. Гибрид небесного ангела и примата. Этот гоминид стал для небесных ангелов истинным Спасителем переселенцев, которого вы сегодня назвали бы первым Христом или первым Адамом.

— Понимаю. А почему создание производилось не на генетической базе динозавров?

— Если бы предки были ящероподобными, то, скорее всего, выбрали бы генетическую базу драконов, но они были прямоходящие и гладкокожие. Потому захотели максимально приблизиться к своему изначальному внешнему виду. Тем более что подходящие для этого эксперимента земные виды уже существовали на планете. А может, предки и экспериментировали с ДНК драконов, но у них ничего не вышло, поэтому они и остановились на тех, кто смог поглотить ангельскую ДНК в себе и адаптироваться в трансформируемый новый вид животного существа. А, возможно, были ещё какие-то соображения. Но первый новый вид земного ангела жил слишком мало. Да и напоминал скорее дикое и агрессивное животное, чем разумное существо. Но эксперименты не прекращались. Были удачные результаты и не очень. В общем, на протяжении нескольких десятков тысяч лет все удачные экземпляры скрещивания небесных ангелов с приматами коллекционировались, отбирались и тщательно сохранялись. На их базе уже происходила селекция, эволюция.

— А те, что были забракованы? Что было с ними?

— Они пополняли виды удивительных животных на планете… В конце своей жизни каждый из предков выбирал себе целый гарем наилучших самок и таким образом старался сохранить свои гены в земных отпрысках. Так появились земные ангелы, то есть мы, священники и учёные в одном лице, которых принято сегодня называть магами или жрецами. Но когда-то нас именовали просто богами.

— Как-то это не очень похоже на реальность. Больше напоминает мистические истории писателей фантастов… Именовали просто богами…

— Почему? Разве сегодня люди не тем же самым занимаются в генетических лабораториях? Разве человек не пытался скрестить гены человека и шимпанзе, человека и орангутана, человека и свиньи, человека и собаки?

Яков поморщился, но смолчал, кивнув задумчиво в знак согласия.

— Но если Праотцы могли жить по десять-пятнадцать тысяч лет, то их первые земные потомки жили крайне мало. Это, разумеется, не устраивало Праотцов. И эксперименты продолжались. Гораздо позже мы стали жить по две-три тысячи лет. Но оставались и такие «бракованные» ангелы, которые жили столько же, сколько вы живёте сегодня. Позже из забракованных и неудачно полученных ангелов были выделены эти самые адамы, то есть первые земные люди, которых предки стали использовать как рабочую силу, ведь эти адамы оказались удивительно выносливыми и сильными. По внешним данным адамы были красивее ангелов, пропорциональнее, но ангелы ценили главным образом духовность и интеллект, а на внешность часто просто не обращали внимания. Потому вскоре ангелов и адамов можно было отличить довольно просто, всего лишь по внешним признакам. Адамы должны были стать кем-то вроде валовой силы, а также огородниками, садоводами, прислужниками богам, хотя им ближе была охота, ибо они были агрессивнее земных ангелов. Земные ангелы переняли от Праотцов больше интеллекта и разумности, и они убивали только для пропитания, не больше. А в адамах больше прижилась такая черта небесных предков, как соперничество и мстительность. От соперничества и произошли в дальнейшем все низменные чувства и пороки всего человечества. И адамы убивали всякого, кто казался им соперником. Убивали не только ради еды, как ты сам понимаешь. Время шло. Адамы размножились. Они научились сохранять добытое на охоте, научились получать и поддерживать огонь. Мы думали, что они подобреют от того, что их существование становилось комфортнее и безопаснее. Но это было лишь самообманом. И вот пошли две параллельные биологические линии. Адамы, как более простодушные и доверчивые, хоть и агрессивные и жестокие, стали слугами и помощниками небесных ангелов и их потомков-аристократов. Адамов можно было утихомирить, приручить и заставить служить себе, всего лишь подкармливая их. Сытые они становились покладистыми. Таким образом, появились первые сословия. Среди этих потомков аристократов и появился мой род, клан учёных и просветителей, клан Носителей Света Истины, то есть носителей знания и разума, получивших уважаемое прозвище, которое теперь на латыни буквально звучит как Люцифер «Носитель Света», «ангел Света», «посланник Света» или «Светоносец» и «Светоч». Поначалу это был своего рода титул, а потом постепенно превратился в имя собственное, как фамилия. Но люди почему-то помнят именно это имя, и не помнят, что в прошлом нас называли Джехути, Тот, Хелель, Денница, Прометей, Афродита, Апполон, Фосфорос и другими не менее значимыми именами и прозвищами.

— А ещё какие были кланы?

— Кланы воинов-наблюдателей, воинов-защитников и хранителей, кланы правителей, кланы учёных священнослужителей, кланы строителей и кланы исследователей планеты. Много кого было.

— А главными были правители?

— Нет. Правители это не самые талантливые из ангелов. Это просто администраторы, сословие довольно невысокое. Это всего лишь погонщики верблюдов или старосты. Высшими были исследователи планеты и мы, учёные священнослужители. Учёные всегда были аристократами в мире, откуда прилетели Праотцы.

— Как сегодня иллюминаты.

— Ты что-то знаешь и хочешь спросить или чего-то недоговариваешь, опасаясь какой-то силы? — насторожилась Анжела.

— Просто… — он замялся. — Нет, ничего. Просто это всё очень близко к тому, во что верят эти самые иллюминаты.

— Значит, у них есть некая информация, схожая в своей идее с нашей. Во что же они верят?

— Сейчас, — Яков открыл свою дорожную сумку и достал блокнот.

— Ты носишь их литературу с собой? — изрядно удивилась Анжела.

— Вовсе нет. Но после знакомства с тобой я кое-что раскопал в «неких» тайниках и…выписал.

— Что именно?

— Вот, — он открыл свой блокнот и стал зачитывать выписку. — Это отрывок из речи основателя Ку-Клус Клана, суверен-гроссмейстера «старшего и принятого Шотландского Круга вольных каменщиков» Альберта Пайка, произнесённой им 7 апреля 1889 года перед 32-й степенью «Шотладского Круга».

— Продолжай.

— «Мы чтим бога, но это — бог, которому поклоняются без предрассудков. Религия Вольных Каменщиков призвана прежде всего привести к нам всех посвящённых высших степеней в чистоте Люциферова учения. Если бы Люцифер не был богом, то был ли им Адонай, деяния которого отмечены печатью жестокости, человеконенавистничества… и отверганием науки, а ещё клеветой на Люцифера? Да, Люцифер — бог, и, к сожалению, Адонай — тоже бог. Как говорит старый закон: нет света без тени, нет красоты без уродства и нет белого без чёрного; поэтому и Абсолют может существовать только в двух богах… Именно поэтому учение сатанизма — ересь. И подлинно чистая, истинно философская религия — это вера в Люцифера, бога света, равнопоставленного Адонаю. Но Люцифер, бог света и добра, борется за человечество против Адоная, бога тьмы и жестокости». Вот. Поразительно, правда?

— Что тебе сказать? Я поражена тому, что ты не просто слушаешь меня и задаёшь вопросы, но и сам ищешь ответы. И находишь.

— Скажи, это согласуется с тем, что ты рассказываешь, или этот отрывок — лишь плод воображения определённой группы людей, занимающей свой разум делами вымышленными и далёкими от действительности?

— Нет, здесь всё сказано верно о том, что Адонай и Люцифер — боги, что они противники, и что Адонай оклеветал Люцифера. Так и есть: Люцифер — бог света, а Адонай — бог тьмы. Вот только здесь есть неуловимые неточности, которые могут ввести в заблуждение. Во-первых, люцифер — это не имя бога. Это всего лишь титул оппозиционеров Адонаю. А если всё же идёт речь о боге, то под титулом Люцифера с большой буквы, скорее всего, подразумевается Осирис или как его называли прежде Ормузд. Во-вторых, люциферы никогда не боролись за власть над человечеством. Боролся за власть над смертными всегда Адонай и его потомки. Люциферы напротив всегда держались в тени от людей, не смущая их своими знаниями, и приходили к смертным лишь в самые драматичные времена, как вестники, предупреждающие о надвигающемся несчастии, или как духовные учителя. А в-третьих, люциферы во все времена стремились быть в тени, а вот потомки и последователи Адоная стремились управлять людьми и подчинять их себе при свете дня, то есть открыто. Люциферы были прежде всегда только жрецами, а поклонники Адоная стремились быть вождями, царями, фараонами, то есть правителями. Люциферы тоже бывали правителями, но лишь вынужденно по необходимости. Поэтому в этой речи, точнее в её отрывке просто мешанина; здесь смешана и истина и вымысел, быть может, даже нарочный обман. Хотя…люциферы не всегда были лишь наблюдателями. Эскулап и Прометей спасли людей в ледниковый период от смерти. Они не только дали им огонь и знание о пользе растений, но и дали знания о звёздах, научили ориентироваться на местности, ну… и ещё кое-что.

— Да, ты рассказывала, я помню. Ладно, рассказывай дальше. А то я всё время тебя перебиваю. Извини.

— Точно больше нет вопросов? Ладно. Продолжим… Итак, никаких явных лидеров никогда среди предков не было. Существовал только совещательный орган типа парламента. В нём заседали главы всех кланов. Но спустя долгое время Праотцы и их первые потомки утратили способность воспроизводить потомство. И однажды наступил момент, когда созданные Праотцами существа, адамы, расплодились и стали угрожать их собственному существованию. Они сильно отличались от предков, были воинственны, жестоки и ненасытны. И эти созданные твари собирались поступить с предками так, как те в своё время поступили с драконами. Более сильные вытесняли слабых. Назревал бунт, в котором земные люди вознамерились свергнуть богов, то есть Праотцов. Земные люди, то есть адамы отказывались подчиняться богам, они требовали, чтобы те ушли со своих мест, чтобы над ними стояли такие же как они, смертные. Это есть в античных мифах. Адамы не желали иметь богов, которые управляли бы ими и упорядочивали их бытие. И предкам не оставалось ничего другого, как создать на базе адама ещё один вид, более совершенную земную особь. Ангелы стали брать себе в жёны и в мужья смертных. И они создали эту более совершенную особь, наделённую помимо врождённых позитивных ангельских качеств ещё и крупным мощным земным телосложением, и знаниями, которыми наградили её правители ангелов. Адамы в итоге потребовали от богов, чтобы этому «чудесным образом родившемуся Совершенству», которого адамы назвали Титаном, поклонялись и подчинялись ему не только адамы, но и боги, то есть сами Праотцы, и мои предки, — земные ангелы. Вот тут-то род моего предка и отказался повиноваться и склоняться в раболепской услужливости перед тем существом, которого они же собственными усилиями и сотворили. Ибо человека создали учёные из моего рода. Предки моего клана первыми стали скрещиваться естественным путём со смертными. Но они не были уверены в идеальном творении нового подвида. Были немалые сомнения. Устойчивой гармонии между Богом и Господом в одном живом организме невозможно было никак добиться, словно они не желали быть равноправными, и каждый раз случалась какая-нибудь крайность. А то и вовсе сознание существа раздваивалось, и оно сходило с ума.

— Авраам тоже отказался покланяться идолам, которых создавали люди своими руками.

— Да, похожая аналогия. И чтобы сохранить зыбкий мир на вновь обретённой земле, все ангельские кланы согласились пойти на поводу у адамов, решили подыграть им, предварительно совершив чистку среди них.

— Что значит «чистку»?

— Почти глобальное уничтожение.

— Вы их всех убили?

— Нет, предки просто не стали их спасать в очередной катаклизм.

— То есть в последний ледниковый период. И лишь Прометей и Эскулап были обеспокоены судьбой простых смертных, — дополнил Яков.

— Нет, это благодеяние Прометея и Эскулапа случилось гораздо позже, лишь в XIV тысячелетии до новой эры.

— То есть до этого, до XIV тысячелетия никто никого не спасал?

— Точно. А для разведения оставили лишь самых совершенных из «второй» волны адамов. Так появились предки современных людей. После этого совет решил сделать новых людей главными не только над адамами, но и над рядовыми ангелами. Главными, значит, особо охраняемыми. Все были согласны. Но только не мой род учёных священнослужителей. Носителей Света предупредили, что если они не изменят свою позицию и будут упорствовать в своей «заскорузлой» религии, то завоевания всего вида ангелов за последние сотни тысяч лет могут превратиться в прах. Но мой предок был упрям, сказав, что у быдла нельзя идти на поводу, что во всех делах должно руководствоваться разумом. И как бы ни был могуществен Бог, мы не должны забывать о законах Господа. Но это очень сжатое повествование, сам понимаешь.

— Разумеется. И как звали этого предка?

— Гамаюн. А его внук — Великий Ману или Маю. Но… От чего бежали, к тому же и вернулись, только на другой планете. Рая не получилось… Совет решил, что ради спасения ангелов как вида, будет лучше согласиться с тем, что решили все главы кланов. В противном случае род Люцифера покинет территорию ареала и станет жить отдельно на другом континенте и ему никто из собратьев не станет помогать выжить.

— И когда это случилось?

— В предпоследнюю эпоху Близнецов, точнее перед её наступлением. А вот последняя эпоха Близнецов началась недавно, приблизительно 9 500 лет назад. Это легко просчитать.

— То есть…?

— То есть раскол случился где-то в XXXV тысячелетии до вашей эры. Каждая эпоха зодиака длится примерно две тысячи лет. В легендах последняя эпоха Близнецов ознаменована борьбой противоположностей. Это противостояние сохранилось в человеческих мифах как борьба двух братьев-близнецов Осириса и Сета, Ормазда и Анхра-Маинью или Зевса и Аида. Хотя легенды об олимпийских богах иллюстрируют более раннюю историю ангелов… В итоге из ареала ушёл не только мой род, но и еще несколько не согласных предавать Истину.

— И куда же вы отправились?

— Туда, где сегодня простираются просторы России.

— И вы всегда обитали здесь?

— Нет. Однажды нам пришлось покинуть этот регион.

— И после этого вы обитали…

— В Египте, Крите, Нубии, Месопотамии.

— И древние люди ассоциировали вас с Осирисом?

— В олимпийских легендах нас назвали Прометеем или Асклепием, которого наказали боги, то есть наказал Совет ангелов. А в Древнеегипетской мифологии нас ассоциировали с Осирисом, расчленённым на сорок две части. То есть Истину, древнюю религию Господа и традицию небесных ангелов разбили на сорок две части и спрятали её в составных частях в различных сказаниях, писаниях и сказках. Так появились дополнительные сорок два бога, которые вы сегодня могли бы назвать астрономией, астрофизикой, биологией, фармакологией, музыкой, живописью, косметологией, сексологией, философией, металлургией, военным делом и так далее и так далее, то есть всеми сферами человеческого бытия и познания. За создание тайной книги об истории ангелов на Земле и тайного учения об Истине мой предок был проклят остальными и вписан в историю вида, как предатель и враг жизни.

— То есть речь идёт о книге Тота? О герметическом учении и секте гностиков?

— В целом, да.

— Это действительно была книга? Или это был свиток?

— Это были небольшие каменные плиты, скрижали. Типа музыкальных пластинок. Они были изготовлены особым способом.

— То есть они не были вытесаны из цельного куска каменной породы.

— Да, совершенно верно. Но однажды часть этих скрижалей была похищена… Ну да ладно…Предок не хотел, чтобы смертные кланялись ему как господину и тайному повелителю, но и сам не хотел кому-то кланяться, а тем более существу, которого создал сам. Он жалел людей и считал, что боги ответственны за тех, кого создали; рассматривал касту жрецов как учителей и просветителей, а не как секту посвящённых, отгородившихся от мира реальных людей. Он хотел, чтобы его потомки были свободны от условностей и измышлений. Он хотел иметь только одного бога — Господа, он хотел поклоняться только Разуму и Духу. Те же ангелы, что предпочли согласиться с решением Совета, решили быть открытыми правителями и управлять адамами и человеками не инкогнито, как мой предок, то есть не вмешиваясь в жизнь смертных, а напротив — активно влиять на бытие этих людей.

— Что всё-таки это значит — «адамами»?

— Зверями, первобытными людьми. Но в олимпийской мифологии их называли полубогами. Позже в человеческую эпоху именно зверей, этих полубогов, люди стали называть ангелами, могучими, добрыми, справедливыми и безмерно красивыми.

— Похоже, идею твоего предка тоже извратили… Жрецы не стали святыми учителями.

— В основном да. Вместо просвещения многие жрецы превратились со временем в богатую, знатную элиту, своего рода тайное общество повелителей мира, стремящееся скрыть правду от остальных землян. Но время от времени по всей планете в различных народах святые учителя-просветители появлялись в среде тупеющих землян. К счастью сохранилась преемственность истинных служителей Господа.

— Я понимаю, о какой преемственности ты говоришь.

— Неужели? — удивилась Анжела.

— Кажется, да. Видишь, я не совсем безнадёжен.

— Что ж, хорошо… С тех пор человеческая раса и подразделяется на ангелов, прямых потомков небесных родителей Праотцов, которые появились вследствие прямого спаривания с самками гоминид, далее на зверей, генетически сконструированных существ на базе первобытных людей с добавлением генов небесных ангелов, и человека, созданного уже из материала наилучшего представителя зверя, но также усовершенствованного за счёт изначального ангельского генного материала путём прямого спаривания ангела и зверя. Таким образом, все три подвида вроде внешне схожи, но они совершенно разные по сути. Но изначально мечта Праотцов была — отойти от индустриализации навсегда и стать разумными животными, научиться жить без техники и пользоваться только тем, что даёт природа. Как драконы. Но эта мечта так и осталась мечтой. Ведь грань между разумным животным и безмозглым существом не толще острия лезвия. Хотя и сегодня можно встретить тех, кто предпочёл быть разумным животным и жить в Природе. Видишь ли, нет ни правых, ни виноватых в истории. Это просто называется борьбой за выживание. Такова жизнь.

— Стало быть, люди всё же произошли не от обезьян.

— Разумеется. Обезьяны это тоже потомки небесных ангелов. У всех нас: людей, зверей, ангелов и обезьян, — один предок. Человекообразие есть основной признак принадлежности к небесным ангелам и неопровержимое доказательство их вмешательства в эволюцию этой планеты. Наш облик, наш скелет, наше строение — это всё их гены.

— Так какой же континент на самом деле является колыбелью человеческой цивилизации?

— Антарктида. Когда-то она была как нынешняя Африка, и экватор пролегал через неё. Северный полюс находился где-то в районе южной оконечности современного полуострова Хиндустан или острова Шри-Ланка, и соответсвенно южный полюс где-то в районе Венисуэлы. Но тогда в этом месте не было суши: Америка была соединена с Африкой.

— Значит, «недостающее звено» в эволюции человека стоит искать именно в Антарктиде? Мы действительно можем найти там скелет небесного ангела?

— Думаю, да. И небесного ангела, и того животного, которое послужило базой для создания человекообразных. Точнее, ангелообразных. Но вообще скелеты гибридов можно обнаружить на всех континентах.

— Но была ли война между небесными ангелами, как описано в Святых Писаниях?

— Войны шли постоянно. Даже когда ангелов было мало. И хотя каждая особь была драгоценна, противостояния были всегда. Иногда они были мирными, иногда, — нет. Но особо жестокие и кровопролитные войны начались лишь тогда, когда Богом «назначили» Человека. Спустя сотни тысяч лет после появления первых гибридов. Так началось зарождение цивилизации людей. С крови и убийств. А цивилизации ангелов и зверей пришли в упадок. Люди начали главенствовать в мире сравнительно недавно, всего лишь последние тридцать тысяч лет. И расцвет цивилизации пришёлся на четырнадцатое тысячелетие до новой эры. Потом случился Великий потоп, цивилизация людей погибла, выжила лишь малая часть. С тех пор цивилизация людей начала угасать. И окончательно должна утратить силу не сегодня — завтра. Должно начаться зарождение другой цивилизации, в основе которой будут лежать ангельские ценности. Если, конечно, прежняя не уничтожит всё вокруг. Войны это страшное зрелище.

— Ты сама во всём этом участвовала, сама всё видела?

— Нет, разумеется! Ангелы так долго не живут!

— Тогда откуда ты всё это знаешь?

— Что-то я видела за свою жизнь, а что-то мне рассказывали в своё время мои учителя жрецы в надежде, что я всё исправлю. А им передавали их учителя, а тем — их учителя и так далее.

— Ты? Исправишь?

— Да, я тоже скептически отнеслась тогда к такому повороту в моей судьбе. И я, конечно же, тоже не поверила. Мне так уж точно не хотелось быть животным и жить в лесу. Хотя я очень люблю кошек, и Египет мне очень нравился своей стабильностью и терпимостью. Мне нравилось быть причастной к цивилизации. Помогать жрецам готовить снадобья, лечебные мази, духи, крема и другую ароматную парфюмерию, участвовать в симпозиумах учёных, а ещё иметь много кошек, просыпаться в их окружении в прохладном сумраке храма, — по её лицу скользнула тень блаженного детского воспоминания, она даже чуть потянулась, как кошка, и тут же следы от умиления внезапно исчезли. — Но… Я просто рассказываю тебе то, что знаю сама. Видишь ли, на том Совете было решено не просто подыграть адамам-зверям, но на самом деле впредь именовать касту человека высшей земной кастой, так как они были истинными первыми разумными представителями этой планеты, они заняли место давно исчезнувших драконов. Они стали венцом творения ангелов. Боги очень заботились и оберегали своё удачное творение. И планета их приняла как своё совершенное создание, на них была замечена наивысшая благодать этой Богини; они начали плодиться как мухи. Касту зверей решено было считать средней, а ангелов — низшей кастой, первобытной, начальной и потому несовершенной в глазах Бога. Этого Бога. Одним словом, произошла настоящая трагедия всего ангельского вида, случилась духовная катастрофа, которую не смог пережить мой предок. В тот переломный момент большинство ангелов и пало, отрекшись от своих истинных ценностей. Приоритеты ангелов, хранимые миллионы лет, вмиг изменились. На земле стали ценить не Разум, Дух Господа и Его знания, чему ангелы поклонялись всё время своего существования во Вселенной, а начали поклоняться физической животной силе и власти масс и толпы. Личность порицалась. Приветствовалась стадность. Отвернувшись от Господа, многие ангелы предпочли следовать только Божьим законам Природы, объединив Бога и Господа в одну ипостась. Стали копировать жизнь диких животных. Жрецы увлеклись земной магией, как самоцелью, а не как средством исцеления других людей. Магия стала их проклятьем. И постепенно ангелы забывали Господа, забывали историю своего вида, историю предков и стали скатываться к животной неумеренности, к безмозглому существованию. Ибо магия Земли им стала заменять магию Господа, магию Слова и Истины. Позже они стали считать человека равным Богу. В этом есть доля истины. Но и эту долю извратили. Бога очеловечили. Человеку стали даваться божественные имена, его стали украшать сказочными эпитетами, приписывать возвышенные качества, сравнивать с небесными светилами. Теперь это существо было три в одном — Господь, Бог, Человек.

— Стало быть, именно Господа мы, христиане именуем Святым Духом, говоря: во имя Отца, и Сына, и Святого Духа?

— Да. Вот только правильнее будет говорить: во имя Матери, и Сына, и Святого Духа.

— Логично.

Анжела продолжала:

— От человека стали ждать того же могущества и совершенства, что под силу только Богу. Обычная жизнь перестала цениться. Как только присоединился к Господу Богу человек, тут же Господь и Бог ушли на задний план. Богом стал лишь человек.

— Мне кажется это очень знакомым.

Анжела тяжело вздохнула.

— Ты прав. Вот мы и добрались до сути. На самом деле пали те, что выбрали своим богом Человека, отрекшись от Господа. И даже отрекшись от Бога.

— Значит, Иисус Христос был всего лишь святым учителем и проповедником Господа?

— Я не хочу разрушать твою веру, святой отец. Для тебя ведь важно, что Иисус воскрес, так?

— Но он и воскрес.

— Пусть так и остаётся всё. Истина зависит не от того, что Иисус воскресал или нет. Истина в том, что он говорил людям, к чему призывал. Понимаешь?

— Разумеется.

— А я повествую тебе лишь об эволюции духовной жизни на Земле. Я рассказываю историю «падших» ангелов.

— Я понял.

— Спустя тысячелетия поклонение Истинному Человеку превратилось в поклонение Дьяволу. Дьявол снова поселился среди нас. И ему люди отвели в своей жизни и в своих мыслях самое главное место. Он стал самым могущественным из всего подлунного мира. Люди решили, что он сильнее Бога и Господа, и стали это доказывать из века в век. Святых и гностиков, несущих свет Истины, стали унижать, называть дураками, не от мира сего, стали смеяться над ними, издеваться, а то и вовсе убивать, как ненужную вещь, бесполезное существо; Носителей Света и Истины объявили вне человеческих законов, обозвали лжецами, надменными выскочками, гордецами и врагами всего рода человеческого. Но это было ещё цветочками. Хуже всего было другое, — они Богиню мать и Её Природную Силу постепенно превратили в образ кровожадной и похотливой Сатаны, а плотскую любовь указом «сверху» отнесли к разряду греха. Потом и вовсе заявили, что Природу нужно победить и подчинить себе. Мало того, Богом стали именовать вымышленное существо, плод человеческого воображения, отчасти наделённый некоторыми качествами Господа, но больше похожее на злого, обидчивого и сварливого старого человека. С тех пор никто на земле не знает, почему этого бородатого исполина так зовут, и откуда появилось само это слово «Бог». А те, кто знал Истину, но трусил, запретили всем живым дознаваться до правды и вообще даже произносить это имя Божие или писать его. Ибо боялись, что соплеменники узнают, что их Великий Бог всего-навсего их планета, по которой они ходят всю жизнь, а не какой-то всемогущий бородатый гигант, сидящий на облаке в золочёном кресле в окружении полулюдей-полуптиц. И кто докапывается до правды, того убивают, сжигают, распинают, одним словом казнят за богохульство. Боясь хаоса и разнузданности в дьявольском обществе, так жрецы дьявола под страхом смерти пытаются хранить стабильность и порядок в мире развращённых людей, зверей и ангелов. Тем они и поддерживают власть дьявола. Они убеждены, что Правда разрушит человеческую цивилизацию, их цивилизацию, царство дьявола. Они убивают тех, кто пытается сказать народам Правду.

— Так вот оно что! — покачал головой Яков. — Ты считаешь, что это действительно так опасно?

— Мудрецы говорили, что Истина сделает всех свободными… Однако в неумелых или коварных руках любая истина, то есть любая правда действительно может оказаться ядом или неуправляемым оружием саморазрушения. Мы с вами действительно созданы по образцу ДНК прилетевших богов, но это не значит, что мы равны им, а вы нам. Но прежде чем раскрывать землянам правду об их рождении, их нужно подготовить.

— Как?

— Для этого и должен прийти тот, кто вернёт их на путь Истины. Покажет, что они заблудились.

— Христос! — воодушевлённо выдохнул Яков, утвердительно кивнув головой.

— Нет. Антихрист.

— Что-о?!

— Зверь, жаждущий власти и богатства Природы и Богини. Да, именно так. Антихрист — это массовое сумасшествие как следствие безудержной жажды богатства, знаний, власти, чувственных наслаждений и всего чрезмерного. Он уже царит в мире. Он уже здесь. Остаётся только ждать, сколько времени земляне ещё смогут вытерпеть его власть над своим умом, душой и телом. И хватит ли им разума узнать его и вернуться к Богине и Господу. И нужна ли им Правда вообще?

Яков молча вздохнул и, соглашаясь, закивал головой в глубокой задумчивости.

25

— Да, — продолжила Анжела, сидя с отцом Яковом в другой раз за столиком в кафе и попивая кофе, — ангелы сами отреклись от власти знания и правды. В этом и есть их истинное падение. Они добровольно предали Истину и Господа, они передали власть и влияние в сообществе неразумной толпе, стаду… При этом, заняв позицию равнодушных наблюдателей со стороны. Думали, что так они уважат Бога и добьются Её милости и щедрости. Но так они только погубили мечту о Рае. Рая больше нет… Кругом война, кровь, разруха, опустошение и злоба, жадность и пустота в сердцах. И век от века знания всё удалялись и удалялись от соплеменников, делая их всё более тупыми и жестокими. В результате Истина и знания были спрятаны и закодированы так, что стали считаться утерянными навсегда. А зашифрованное в иносказательную форму пророчество о воскресении Истины и возвращении Правды на землю превратилось в примитивную и пошлую сказку об ожившем трупе, в какой бы древней религии не всплывал этот аллегорический символ. Ангелы же стали в тайне мечтать об исчезновении адамов и людей, стали мечтать об утраченном Рае, измышляя всякие сказки и вспоминая былое как грёзу или как сладкие сны. Но адамам стоит отдать должное: даже тот кратковременный Рай на земле, что просуществовал, и тот не смог бы воплотиться без генов гоминид. Видишь ли, без них ангельский Рай быстро бы исчез со смертью последнего представителя прилетевшего вида, — сказала Анжела и загрустила.

— Я понимаю, теперь всё понимаю. Ты тоже грустишь об утраченном Рае?

— Мне не хватает его, хотя я его не застала. Только много раз слышала рассказы о нём. И тоже мечтаю о беззаботном и безопасном существовании, как и все мечтатели и идеалисты.

— Ты веришь, что он может возродиться?

— Для этого звери и люди должны измениться. Не исчезнуть совсем, как мечтали ангелы, нет. Все должны измениться. И будущие ангелы в том числе. Должны поменять мировоззрение. Мы все должны подняться до уровня первых переселенцев, наших Праотцов, небесных ангелов. Да и то не во всём, как ты понимаешь. Мы должны стать совершеннее их. Мы должны стать духовными и мудрыми, как истинные ангелы земли. Однако однажды утраченное нельзя вернуть. И разумных драконов больше нет… Рай можно создать только заново, создать своими руками, своими жизнями, мыслями и делами. Но на это уйдёт не меньше десятка тысяч лет, а то может и больше. Если только всё вообще не начнётся сначала.

Ангел снова загрустил. В глазах застыли слёзы.

— Знаешь, иногда мне так хочется в Рай, что я готова собственноручно уничтожить эту цивилизацию, чтобы на Земле снова было как прежде. И поскорее. Чтобы здесь не было никакого намёка на цивилизацию.

Яков несколько испугался её столь откровенного желания.

— И что тебя удерживает от уничтожения? — спокойно поинтересовался он.

— Надежда на Христа. Так вы называете то, чего я жду. Я всё ещё верю, что он явится в этом развращённом обществе, — сказала она, глядя на Якова глазами, полными слёз. — В противном случае Боги уничтожат всё. Но, боюсь, тогда уничтожат и саму планету.

Она вдруг окончательно разрыдалась, как маленький ребёнок. Ангел плакал так безутешно, так горько. Падший ангел оказался на удивление сентиментальным. Яков обошёл столик и присел рядом, обняв Анжелу, прижался губами к её голове, чувствуя, как она вздрагивает всем телом. Ангел ответно обнял человека и уткнулся мокрым лицом ему в плечо, продолжая молча плакать. Якову было неважно, падший — не падший. Ангел плакал. Плакал АНГЕЛ. Трудно было поверить в то, что видели глаза священника. Разве ангелы плачут?

— Я верю, что у человечества есть будущее. И не плохое. Мы найдём Христа. Найдём общими усилиями. А если не найдём, посеем его семена повсюду. Мы взрастим его в головах землян, — он погладил её по голове и заглянул в заплаканные глаза. — Правда же? Все вместе мы сможем это, как думаешь?

— Да, наверное, — шмыгала она носом.

— Итак. Твой род отказался подчиняться «высшей» касте и жить тайно, скрывая знания и правду о людях земли, — продолжил разговор Яков, вытирая с глаз ангела остатки слёз, и возвращая её к бодрому состоянию духа.

— Да, отказался, — шмыгнула носом Анжела напоследок и села прямо, отстранившись от плеча святого отца, снова превратившись во взрослую женщину. — Но ведь это не сам человек решил, что он будет главным в симбиозе, так решили ангелы. А должна была решать только планета, эволюция и естественный отбор… На протяжении веков Носители Света питали пророков и мудрецов, давая им знания Истины Небес, то есть правду о появлении людей на этой планете. Другие же кланы подчинились новому порядку и даже стали скрещиваться не только со зверями и людьми, но и с животными. Потому они перестали быть долгожителями. Мы же предпочли сохранить чистоту рода, даже ценой собственного вымирания. И вот на пороге в двадцать первое тысячелетие, на пороге в эру Водолея, мой род окончательно прекращает своё столь длительное и драматичное существование. Мы отказались от превращения в безмозглых и бездушных «животных», которые мечтали во все века только о еде, тепле и сексе. Так они представляют себе Рай и сегодня: много еды, причём уже приготовленной кем-то, кругом солнце и повсюду красавицы, ублажающие похотливых бездельников и лежебок. Звери и люди извратили кодекс здоровой еды, здоровой заботы о своём телесном существовании. Но ещё более чудовищное извращение претерпел кодекс о продолжении рода и о необходимом получении удовольствия от святого акта творения. Всего, чего касались руки или мысли людей и зверей, неминуемо претерпевало извращение и разрушение. Это так больно, что не объяснить словами! — она вздохнула. — Но тогда не было угрозы самой планете, то есть Богу. Сегодня такая угроза реальна. И мы живём теперь в таком же аду, из которого два миллиона лет назад бежали наши далёкие инопланетные предки… — Анжела печально замолчала.

— Н-да уж… И одни ангелы убивают других ангелов на протяжении тысячелетий, стараясь утаить Правду от остального человечества…Здесь и вправду совсем нет ничего мистического.

— Да, совсем.

— Это трагедия. Тогда при чём же здесь Бог? Ну, в легендах о противоречиях Бога и Люцифера говорится…

— Это противостояние чистейшей воды вымысел. Если заходит речь о конфликте бога и Люцифера, это значит, под словом «бог» подразумевается Совет небесных ангелов. Именно потому у иудеев этот Совет ангелов, этот бог, и имеет множественное значение, — Элохим, то есть боги. А Элох и Аллах, — это одно и тоже. На самом деле слово люцифер никогда не упоминалось в свитках предков. Это прозвище появилось в последнее время.

— А как вы называли себя сами?

— Мы именовали себя племенем Ормуса или неферами, точнее неберами. Это на древнеегипетском означает «боги». Возможно, что от этого же слова произошло и слово «неверующие», что значит, «знающие». Потому и вера — это всего лишь противоположность Истины. Или какая-то составляющая её часть. Истина состоит не только из веры, но и из знания и осознания, то есть понимания. По сути, вы покланяетесь не Богу и Господу, а одному из небесных ангелов, ставшему прародителем и основателем каждой из существующих ныне религий. И природные таланты этих небесных ангелов, коими их наградил Господь, их жизненные приоритеты стали вашими законами, вашими порядками и традициями. Кто-то покланяется законам одного ангельского клана, например наблюдателям и защитникам. Кто-то выбрал религию воинов и охотников, кто-то религию учёных священнослужителей. Кто-то счёл позицию правителей и организаторов-законников самой наилучшей, а кто-то позицию исследователей земли и природы. Кому-то же ближе тюрьма и полицейские законы. И так далее. Знание разбили на части и растянули по народам, по континентам, по подвидам и субподвидам общества землян. А точнее его спрятали в составных частях. И чтобы понять Истину, нужно эти части собрать воедино. Но дьявол против объединения, он не хочет Совета, он хочет единоличного лидерства, невидимого объединения под своей эгидой. Он разъединяет, натравливает друг на друга, клевещет. Дьявол, как и Христос — это идея, живущая в крови, в мыслях, в поведении, в сердцах. Когда религии объединятся в своём почтении к Истинному Богу, когда найдут Того, кого ищут вот уже шесть тысяч лет, тогда и настанет Рай, и вы вернётесь к Богу. Может быть… Если у настоящего Бога и есть с кем противоречия, так это только с дьяволом, то есть с нынешним индустриально развитым человечеством, которое хочет найти обоснование своему существованию в некоем Божьем Промысле и мистике. Это самообман, полная чушь и заблуждение, навязанное одним из жаждущих власти над землянами. Это всё принесено из другого мира, из другой галактики. И это чуждо этой планете. Потому вас и раздирают противоречия, ибо в вас часть от Бога, а часть от дьявола.

— То есть, часть от Адоная, а часть от Люцифера.

— Вроде того. Но, боюсь, в вас есть и часть рептилий. Может, не во всех, но в некоторых народах точно.

— Например, в тех, что утверждают, что произошли от драконов?

— Именно. Но что касается Адоная и Люцифера, то просто каждая из сторон обзывала противника дьяволом. Одним словом, Адонай был певцом прогресса, а Ормузд проповедником эволюции. Но более обстоятельно я расскажу тебе об этом в другой раз.

— Хорошо.

— И эти противоположные части на физическом и духовном уровне борются в вас. Всё на самом деле очень просто. Но эту простоту видят только учёные, а невежды и сумасшедшие фанатики называют это ересью и богохульством. Теперь ты понимаешь, каково мне, зная Правду, видеть то, что творится из века в век?

Яков молча кивнул.

— А у ангелов Света в Боге настоящее спасение. И эти ангелы непротив служить Богу вечно. Но только Богу и Господу… Дело в том, что без земных генов наша плоть бесплодна. БЖ живое существо и она входит в резонанс только со своими генами. Она даёт благодать тому, в ком уже есть её ген. И чем больше в этих носителях её генов, тем он БОГаче, то есть, способен творить земные «чудеса». Подобное притягивается к подобному, подобное откликается на подобное и заставляет его служить себе, ибо становится частью Бога. Он вливается в общую систему Бога. И на время получает Силу планеты. В этом магия, в этом Истина. Понимаешь?

— Да.

— Пища, которую мы поглощаем с её угодий, меняет нашу структуру, структуру органов и систем, меняет нашу ДНК, нашу кровь. А ДНК и есть душа, живущая в крови, ангельская ДНК. Отсюда «спасти душу» — значит, дать молекуле ДНК возможность жить в потомках. А забрать душу, значит убить в живом существе его способность размножаться, что идентично убийству плоти.

— Слишком мудрёно, но я, кажется, понимаю. А дух принадлежит Господу.

— Совершенно верно. Дух это энергия. Это топливо.

— А душа?

— Душа тонкая структура. Эта субстанция материальная. Она двигатель, в который заливают топливо…

— Когда человек умирает, его покидает…

— Дух, — подсказала Анжела.

— А душа?

— А душа всегда остаётся с Богом при погребении. ДНК, то есть душу, можно извлечь даже из ста тысячелетней мумии, если её в своё время не погребли в землю.

— Понятно. Ладно, дальше…

— А дальше? Ко всему прочему магнитное поле Земли влияет на секрецию детородных органов, на периодичность появления потомства, на его количество, качество и саму материю, то есть ткани организма, а также на нас влияет земное давление, температура воздуха и тому подобное. Так что здесь и впрямь нет ничего мистического. Мистика и суеверия появляются там, где нет знания.

— В итоге вы возненавидели людей, которых создали, и которые извратили всё, что было принесено и даровано им? Вы винили их в своих несчастиях и завидовали им… — догадался Яков.

— Ангелы сами виноваты.

— То есть олимпийские боги… — предположил Яков.

— Нет. Олимпийцы всего лишь далёкие потомки первых небесных ангелов. Одна из ветвей. Грубо говоря, они (Зевс, Посейдон и Аид) — потомки одного небесного ангела, а я — далёкий потомок одного из них. А их, этих первых прилетевших небесных ангелов, было около сотни… Точнее всего сто восемь особей.

— Я совсем запутался.

— Тогда давай больше не будем отвлекаться на античность.

— Хорошо, — согласился Яков.

— Мои предки предупреждали остальных соплеменников, что подобные игры «в сладкую демократию» опасны. Но Носители Света никогда не питали ненависти к людям. Презрение и разочарование, — да. Но на протяжении всей истории человечества мы не переставали надеяться на улучшение людей, на их возвращение к Истине и Господу. Потому и поддерживали святых и пророков. Отправляясь тридцать пять тысяч лет назад в изгнание на разные материки, представители моего рода и рода других «отщепенцев» несли адамам духовные знания, несли культуру и науку. Ведь если Элохим (Совет небесных ангелов) решил создать новую цивилизацию — земную и человеческую, то прежде нужно было подготовить это человечество к принятию ценностей и законов этой цивилизации, чтобы не стать дьяволами. Мы рассредоточились по всей планете, как миссионеры, неся Истину в сказаниях и легендах, мифах и сказках. И каждый народ дал нам имя на свой лад. Так и появились со временем Тот, Прометей, Афродита, Апполон, Денница, Кецалькоатль или Кукулькан, Кришна и прочие. Но другие ангелы мечтали о том дне, когда люди погибнут, исчезнут с лица планеты в каком-нибудь глобальном катаклизме или бедствии навсегда. И вместо того, чтобы помочь людям и зверям стать совершеннее в духовном плане, другие ангелы принялись их окончательно развращать через обнародованные научные открытия, через прогресс и индустриализацию, ускоряя тем самым их гибель. И знающие правду молчат до сих пор в надежде, что человечество уничтожит себя само, и ангелы снова будут царствовать на всём пространстве Бога. Все ангелы такие разные. Есть хорошие, плохие, нейтральные, агрессивные, прогрессивные, а есть никакие, есть технократы, есть гуманисты и так далее. Это полный винегрет. И это как отдельный параллельный мир.

— И люциферы никогда не завидовали людям и зверям?

— Конечно, завидовали. Чего лукавить? Люди жили, конечно, не столь долго как мы, но они имели на земле всё то, о чём мы мечтали, но были лишены этого в силу провидения, в силу обстоятельств или чего-то там ещё. Именно звери способны творить земные чудеса, они ближе всего к ДНК планеты, своего Бога. Звери БОГаче остальных представителей во всех смыслах. А мы просто имеем знания Господства. Знания накладывают определённые обязательства, наделяют ответственностью и лишают примитивной радости, когда рядом зло. Вы несчастны по нашей вине. Это мы лишили вас примитивного счастья, дав вам многие знания, дав вам нашу способность мыслить и анализировать, видеть и слышать правду и Истину. Но для нас наличие разума естественно, мы более хладнокровные по сравнению с вами. Мы можем мыслить здраво, даже если видим ужасные действия и поступки. Вы же не можете воспринимать действительность без эмоций. Вы другие. Мы направляем силу и мощь зверей и людей в нужное русло. Наблюдаем за вами. И мы вынуждены это делать потому, что нарушили закон невмешательства. Грубо говоря, боги приручили вас, дав вам свой ген разумности. Потому мы ответственны за тех, кого приручили. Вы не можете понять, почему страдаете, ведь по вашим меркам вы делаете всё правильно, вы стремитесь к совершенству, выполнению всех заповедей. Это не ваша вина, что вы страдаете. Это наша вина. Вы страдаете потому, что вы разумны. Слышал такое выражение у Грибоедова «горе от ума»?

— Да, разумеется. Это же классика!

— Большой ум причиняет вам лишь страдание. Вот поэтому высшим ангелам было запрещено в своё время давать знания зверям и людям. Были в своё время такие ангелы, которые просто помогали выжить вам как виду, что было тоже противозаконно. Были и другие, которые непосредственно обучали вас секретам познания. Вот эти и являются настоящими виновниками ваших несчастий. Но были и те, что утратили способность к долголетию, но не утратили страсть к власти над простыми обитателями земли, то есть над зверями и людьми; они образовали тайные общества, чтобы добиться своего через хаос, через управление вашими инстинктами, натравливая вас друг на друга.

— Понимаю.

— И мой род должен был нейтрализовать этих дьяволов. Но нас не осталось на земле. Я последняя. И если исчезну и я, вы погибнете. Вас уничтожат дьяволы в попытке установить новый мировой порядок, порядок беспристрастных, холодных, равнодушных ко всему живому ангелов, которые поклоняются только Разуму, только Истине, но не жизни, не любви к ближнему, не справедливости. Ведь даже любовь к истине должна быть в меру. Нельзя забывать о жизни.

— Я всё понял.

— Отлично! Ко всему прочему и БЖ оказалась сильнее нашего Разума. Понимаешь? Нас всегда было слишком мало, чтобы тягаться с ней. Мало по сравнению с вами. Потому что ангелы-просветители, иначе говоря, люциферы или ормусы…

— Или неверы.

— Да… Сознательно сдерживали свою рождаемость, чтобы как можно меньше бед причинять планете и её обитателям. А другие подвиды ангелов плодились, как саранча, не гнушаясь скрещиваться с людьми и зверями, причём с недостойными их представителями. И даже то малое число настоящих ангельских потомков в средние века катастрофически сократилось.

— Охота на ведьм?

— Да. Одни ангелы стали убивать других ангелов. Потому что был нарушен самый главный закон, закон Ману.

— Что это за закон? — поинтересовался Яков. — Никогда не слышал о таком.

— Это закон о запрете смешения каст. Из-за этого смешения все ваши и наши беды на земле. Все войны, голод, распри, несправедливости. Вообще всё.

— Понятно. Сколько же сегодня на Земле ангелов различных сословий?

— Миллионы. И их становится всё больше с каждым днём.

— Но ты сказала…

— Это не те благодушные ангелы-просветители. Это ангелы «Последнего Дня». И сегодня этими новыми ангелами уже не рождаются, а становятся в течение жизни.

— Как это?

— Стрессы, войны, техногенные катаклизмы, безумия, экология. И они становятся ангелами не от Бога и Господа…

— От дьявола?

— Да. Они становятся ангелами не жизни зарождения и жизни сохранения. Они становятся ангелами разрушения и смерти.

— А «имя им Легион»… — мрачно констатировал Яков.

— Или «индиго». Ангелы завершения старого и провозвестники нового.

— Но почему же они всё-таки ангелы?

— Потому что у них ангельское восприятие мира: обострённое чувство справедливости, отсутствие привязанностей и, как следствие, — бездетность и неустроенность, безудержная мощь творческой мысли, приверженность правде больше, чем жизни, любой жизни. Отсюда экстремизм, агрессивный радикализм и нетерпимость к инакомыслящим. И полное отсутствие сострадания к кому бы то ни было.

— И чем это нам грозит?

— Войной убеждений между ангелами света и ангелами смерти, — вздохнула Анжела.

— По-моему, не только войной убеждений, судя по тому, что творится в мире.

— Ты прав.

Оба глубоко задумались и замолчали на некоторое время.

— Будучи обыкновенным животным, — продолжила Анжела, — Бог имеет тайную Силу, имеет непревзойдённую Мощь, которая не поддаётся холодному рассудку горстки наблюдателей. И эту благодать можно только вымолить или получить в дар, как истинному и верному другу Бога. Она откликается только на любовь. Она даёт только тому, кто любит ЕЁ. И ей плевать на Истину, на правду, на драконов и ангелов, людей и зверей, на историю, на святых и нищих. Таково и Солнце. Только ещё мощнее и коварнее. И если ангелы будут продолжать в том же духе творить страшную разруху, Бог уничтожит всех, уже не разбираясь, где люциферы, а где адонайцы, где люди, а где звери.

— «Бойтесь данайцев, дары приносящих…», — процитировал Яков.

— Ты быстро всё схватываешь и анализируешь. Всё верно.

— Теперь всё становится понятным… Я это о Святых Писаниях… Потрясающе!

— Может, поэтому мы и любим Боже за то, что она столь непредсказуема, загадочна. Потому мы её и именуем настоящей женщиной загадкой, Матерью Богиней.

— Боже — Благо Живое… — задумчиво произнёс Яков, будто пробовал это словосочетание на вкус. — Я понимаю.

— Поэтому не верить в неё означает то же самое, что не верить в собственное существование, — развёл руками ангел Света, показывая всё своё бессилие перед планетой. — «Я ещё много имею сказать, но ты пока не в силах вместить всё».

— Знакомая фраза, — усмехнулся Яков. — Но… твоё рождение. Оно же произошло! А ведь род мог исчезнуть и задолго до этого тысячелетия!

— Да, верно. Бог действительно сильнее всякого дьявола. Боже могущественнее любого смертного. Но я не совсем одна, просто из оставшихся я самая молодая, то есть единственная молодая… по сравнению с другими. И у меня одной остался потенциал. По крайней мере, так было последние сто лет. А как дело обстоит сегодня, мне сложно сказать. Боюсь даже представить, что я осталась совсем одна… — она загрустила. — Родичи говорили, что моё рождение — это был божественный знак. Знак того, что мы сделали что-то правильное в своей жизни, того, что согласуется с мировосприятием Богини, того, что резонирует с ней, с её волной и её импульсами. Предки видимо случайно, совершенно непроизвольно вошли с ней в гармонию. Но причину столь щедрого дара, они не определили. Мне было поручено отыскать эту причину и возродить традицию. Мы стали анализировать, изучать писания людей, зверей и ангелов. И мы спустя многие века поняли, что обрести благодать Бога мы сможем только через людей. Даже не через прямую связь с Богом и не через зверей, а именно через потомков Истинного Человека. Нам могут помочь потомки тех, кого Праотцы создали много-много тысяч лет назад. И не просто потомки абы кого, а самые совершенные из них, которые по духу и интеллекту равны Праотцам ангелам из просторов Неба, а по мудрости, терпимости и умению выживать и ценить жизнь, — равны самой планете. Вы этих совершенных представителей людского рода называете высоко духовными Христами. Поэтому Я и сказала, что мне нужен Христос, Спаситель мой и моего рода. Ну, вот, в общем-то, и всё, — закончила Анжела, вздохнула и устало прикрыла глаза.

— Постой! Если нефть и вода — это кровь Бога, стало быть, человечество… Мы все пьём Её кровь, как вампиры высасываем из неё жизнь…

— Да ты просто умница! — порадовался ангел логике Якова.

— Н-да-а, вот так история… рода человеческого! Ты знаешь очень много того, что мы, обычные люди вряд ли когда-нибудь узнали бы сами. Ты расскажешь мне всё?

— Со временем. Информации слишком много, чтобы ты её легко усвоил и запомнил. Не спеши. Во всём нужна мера.

— Совершенно с тобой согласен.

26

Владок тем временем не спешил с возвращением. Видимо, дома у него произошло что-то весьма серьёзное, и он задерживался. Но то, что огорчает одних, может напротив стать обстоятельством для радости других.

Священник и ангел тем временем расслабились, почувствовали свободу. Они точно растворились друг в друге и в Природе. Они часто проводили время на свежем воздухе вдали от цивилизации и прогресса.

— Я рассказываю тебе пока в упрощённой форме без лиц и временных рамок, чтобы тебе было легче понять самую суть происходящего.

— Я понял; ты рассказываешь мне о событиях, называя героев и события теми именами и терминами, что мне известны.

— Совершенно верно. Чтобы не запутать тебя.

— Но, а все эти кары небесные или Божьи кары? — в следующий раз поинтересовался Яков, лёжа на траве возле свежеубранного стога сена на поле. Рубашка на нём была расстёгнута, свитер лежал под боком.

— Умелая манипуляция стихиями Природы и обычное знание особенностей данной местности. Удачно применённое знание заменяет самое умопомрачительное чудо, — поясняла Анжела с закрытыми глазами. Она откинулась на стог и наслаждалась теплом августовского солнца, подставляя его лучам лицо, открытую шею и полуобнажённую грудь.

— Для чего нужна была эта манипуляция?

— Поначалу адамы жили отдельно от человеков. Жили под наблюдением наших предков. У каждого из них был свой заповедный край. Их цивилизации развивались автономно. Когда этим многочисленным группам из двух ветвей грозило перенаселение, мои предки хладнокровно истребляли их как сусликов или воробьёв, оставляя самых выносливых и совершенных. Их держали в строгих границах определённых ареалов, чтобы они не подошли вплотную к территории, где обитали небесные ангелы и их земные потомки, боги. Это разумеется утрированное и обобщённое объяснение в моей упрощённой манере рассказчика. Но когда предков стало катастрофически мало, убивать зверей и людей стало бессмысленно и опасно, легче было самим раствориться среди них, затеряться и таким путём выжить. Но это оказалось не столь просто. Ангелы выделялись среди остального населения планеты не только ростом. Видишь ли, ангелы зачастую имеют всевозможные уродства или несовершенства, которые вызывают у людей и зверей отвращение, подозрительность или даже мистический ужас. И ангелам остался лишь один удел, — быть шутами, нищими артистами, бродячими факирами, писцами, чудаковатыми мудрецами и учёными или вовсе юродивыми. Но конечно, не все ангелы уродливы. Есть такие, что и не отличить их от людей. Но таких было крайне мало. В итоге люди и звери захватили наши города, им достались некоторые наши технические знания и самые примитивные и безопасные технологии. Теперь планета принадлежит им, то есть вам. И вас сегодня слишком много, так много, что это вновь опасно, но теперь уже не для нас, а для планеты и для вас самих. Вы убиваете Бога своим варварским существованием. Вас нужно срочно сократить. Либо цивилизованным путём, — не рождая лишних или не рождая совсем определённое время. Либо как обычно — геноцид. Только теперь не одного народа или подвида, а всего человечества, то есть через глобальную войну или всепланетарный катаклизм.

— Но это ужасно! — воскликнул Яков.

— Да, знаю, — невозмутимо отозвался ангел, даже не пошелохнувшись. — Вы остаётесь людьми только тогда, когда вас мало. А когда вас слишком много, вы превращаетесь в диких животных, озлобленных и кровожадных.

— Неужели это правда?

— Правда.

— Тогда для чего Христос?

— Христос нужен не людям, не человечеству. Христос — это массовое прозрение. Он нужен лично мне. И только мне. Образно выражаясь, — он мой «жених», а я его «невеста».

— Зачем же он тебе? Зачем, если всё уже решено?!

Анжела открыла глаза и внимательно посмотрела на падре:

— Вовсе нет. Ещё ничего не решено. Всё решит Христос, Истинный Человек. Если он объявится, значит, человечество выживет. Снять проклятие и вернуть благодать Бога может только истинный Христос. Только он может узнать опального херувима в его истинной силе и позитивной природе света. Если же не объявится, значит, когда от старости умру я, умрут со мной и все, кого создали когда-то мои предки.

— Но почему умрут?! — возмущённо воскликнул Яков.

— Вы уничтожите сами себя.

— А это точно?

— Точно. Как бы мы не старались прижиться на этой планете, мы остаёмся на ней гостями. Человек здесь не хозяин. Знания, которые вы имеете от нас, и которые безрассудно разрушают планету, для вас смертельно опасны. Если не будет нас, некому будет контролировать вас и сдерживать вашу разрушительную натуру. И тогда вы неминуемо убьёте своего Бога. Это будет наша вина. Только наша. Ведь это мы вас создали. Потому, навсегда исчезая со смертью последней ангельской особи, мы обязаны забрать с собой то, что принесли извне на эту планету, то есть мы обязаны забрать с собой своё творение, дабы так защитить Боже и отблагодарить её за столь длительное гостеприимство. Помнишь памятку туриста, входящего в лес: после себя убери весь мусор?

— Так человечество — мусор?!

— Это ещё слабо сказано. Но не переживай так. Не все уже, слава Богу!

— Н-да, я узнал о человечестве достаточно много гнусного. Мы мусор, блохи и вдобавок ещё и вампиры. Я ощущаю себя чудовищем, — растерянно прошептал Яков.

— Мы все чудовища, только кто-то в меньшей, а кто-то в большей степени. Эта наша истинная природа. И нам нужно, наконец, уже примириться с этим знанием, а не изображать из себя невинных овечек. Человечество — хищник. И зная это, мы должны причинять Миру как можно меньше вреда. Понимаешь?

— Не совсем, но я хочу понять, понять всю глубину и драматизм нашего существования на этой планете. Выходит, чтобы жили мы, нужно выжить и вам? Чтобы не уничтожать человечество, вам нужно выжить как виду? То есть вашему роду нужно иметь потомство, иметь продолжение, так? Род наблюдателей должен возродиться? Без вас человечество погибнет. Человечество можно сравнить с раковыми клетками внутри больного органа? Мы ещё и раковые клетки… Отлично! Договорился.

— Об этом я тебе и говорила всё это время. О потомстве.

— Нет, ты говорила о другом.

— Я думала, ты меня понял.

— Я не думал так глобально. Я ведь думал сначала только о твоей душе, лично о тебе. И даже не подозревал, что дело столь серьёзно. Я думал, речь идёт о любви к отверженным и падшим, о сострадании и прощении.

— Нет. Решается судьба всего человечества, а не только рода Носителей Света или ангельского вида вообще. Речь идёт о самом существовании человеческой жизни на этой планете. Речь о самой планете.

Яков испуганно сглотнул подступивший к горлу воздушный комок.

— Я думал, Христос нужен тебе, как духовный наставник, как символ веры в Бога…

Херувим смотрел в испуганные глаза молодого священника и молчал.

— …А выходит, что… — он устало выдохнул. — Я запутался. Прошу тебя, скажи ещё, только более определённо, для чего тебе нужен Христос, Божий сын? — Яков вдруг схватился за голову. — Господи, я теперь, кажется, понимаю, что означает фраза «Божий Сын»! Это буквально потомок богов, представитель земной цивилизации! Это дитя Земли, сын планеты. Любимое её творение. ЧЕЛОВЕК! А Дева Мария — это планета?

— А ты молодец. Догадался. Да, Матерь Божия — это Земля.

— Всё проявляется теперь в ином свете… А младенец на её руках — человечество?

— Праведное человечество. Гор — праведное человечество, рождённое от Истины, разбитой и зашифрованной в составных частях, спрятанных жрецами в древние времена. То есть Гор — это новая цивилизация, обладающая знаниями прежней ангельской цивилизации. Это поколение вернувшихся под сень Господа. Поколение, о котором пророчествовал Иисус.

— Но Исида собрала все останки своего мужа Осириса…

— В надежде, что он когда-нибудь воскреснет и снова вернётся. Поэтому все знания того времени аккамулировались в Египте. Правда, одной части для полноценного воскрешения не доставало, детородной части, которую похитил Сет, чтобы у Осириса больше никогда не было детей. Бог ждёт, когда человечество вновь обретёт Истину, дабы Истина спасла и их самих и планету.

— От Сета?

— От Дьявола. Ибо Господь и Дьявол два брата близнеца. То есть Разум может принести как благо, так и зло. Такая же легенда существует и у зороастрийцев, огнепоклонников.

— О, Люцифер! Скажи же, прошу. Зачем тебе Христос?

— Чтобы своим существованием доказать мне, что люди Земли, то есть нынешнее большинство этой планеты, на самом деле разумны, а не стремятся к этой разумности окольными путями в пьяном угаре лишь в момент опасности для своей жизни. Чтобы я могла передать сохранившиеся знания небесных ангелов тем, кто докажет своё истинное совершенство, и чтобы я не боялась, чтобы была уверена в том, что эти разумные не уничтожат Бога, но продолжат дело наблюдателей, дело херувимов неба. Явление Христа в среде людей знак того, что человеческое общество готово, наконец, жить без наблюдателей извне, и что оно становится на путь эволюции ангельского духовного сознания, что гены планеты сильнее эгоистических генов небесных ангелов, что человечество стало взрослым и разумным. Это как тесто. Если оно забродило, значит готово к выпечке. И тогда появится хлеб, хлеб, которым можно накормить миллиарды. Ибо Христос — это тот хлеб, это идея, которая объединит сердца и мысли землян и откроет им правду. Я об этом уже говорила. Христос не появится в среде, не готовой его породить. Но лишь тогда, когда среда готова. Сама среда. Понимаешь?

— Да.

— И предыдущий Христос, которого вы называете Иисус, прижился в обществе только потому, что были и другие, как он, которые думали как он, чувствовали, как и он. Если бы он был в полном одиночестве, его никогда бы никто не понял и не поддержал. И он так бы и умер неизвестным сумасшедшим, пошедшим против всего мира, ибо он был бы чужд этому миру. Но это было не так. Уже не так. А потому я и говорю, что Христос — спасение всему роду человеческому — сам не придёт из неоткуда, он явится из среды подобной себе. Христа родит само общество, когда станет готово стать на другую, более совершенную ступень развития. Но вы по-прежнему слепы, вы интеллектуально ленивы, вы не хотите прощать, не хотите бескорыстно любить, вы разучились радоваться мелочам и пустякам, вы предали природу и стихии. Ваши мысли заняты лишь наживой, обогащением и выгодой. Сиюминутной выгодой. Ваше существование нельзя назвать разумным. Вы безмозглые существа. И пока у меня нет никакого желания спасать вас. Я не нахожу Христа среди вас.

— Но ты сказала, что не все такие.

— Да. Ты не такой. Но ангелов смерти становится всё больше. И они только ждут сигнала к атаке, к бою в последней битве.

— А что будет сигналом?

— Мощная вспышка на Солнце.

— Так ты предлагаешь мне спасти не тебя, а всё человечество?! От меня зависит судьба всего рода людского?! Ты хочешь, чтобы Христом стал я?! Ты пытаешься меня пробудить, чтобы я прозрел и стал будить остальных? Так Спасителем должна стать не ты, а я? Всё шло именно к этому? Все разговоры, все эти встречи…

Ангел продолжал молчать, внимательно всматриваясь в глаза Якова.

— А если это не я? — испуганно пролепетал священник. — А если ты ошиблась?

— Тогда рано или поздно земляне уничтожат себя и свою планету. Не сегодня так завтра.

— О, Боже! По силам ли мне, грешному, совершить такое богоугодное деяние?! — вдруг взмолился Яков, став на колени посреди поля, и судорожно собрав ладони в мольбе. Он начал молиться, отвернувшись от этого странного существа, называющего себя ангелом во плоти. — Господи, прости! Я не ведал, что делал! Господи, помоги! Не оставь меня перед лицом столь большой опасности для рода людского! Господи, благослови на деяние угодное Тебе! Боже, помоги мне! Без Твоего благословения я не справлюсь. Боже, не откажи в благодати Твоей чадам смертным!

Последняя из рода приблизилась к Якову и присела на траву рядом. Священник сидел с опущенными плечами, понуро опустив голову, словно на него взвалили непомерно тяжёлый груз.

— Ты готов сделать выбор? Итак, кого же ты хочешь спасти больше всего? — ласково погладив Якова по щеке, поинтересовалась она, вдруг прошептав с таким глубоким придыханием, словно то был не шепот, а еле уловимый свист ветра, такой низкий и гулкий: — Меня? Человечество? Или историю? А может быть, христианскую церковь?

Якову послышался не один голос, а сразу миллион голосов различного тембра, от самого низкого до самого высокого и пронзительного. Шёпот превращался в гул живых голосов, мыслимых и немыслимых, голосов всего живого. Казалось, что он слышит и низкий трубный гул, и смех ребёнка, и плач шакала… Он чуть не потерял сознание. Вот где была мистика, подумал Яков. Вот в чём выразилось Божественное присутствие. Якову вдруг показалось, что он умирает. Силы стали покидать его.

И вдруг время вновь остановилось. Трава перестала колыхаться, воздух повис. Исчезли все звуки и запахи. Всё сущее замерло. Ангел Света перестал дышать. Наступило безмолвие.

Мир ждал ответа.

Яков посмотрел в спокойные и умиротворённые улыбающиеся глаза молодой женщины, на её обнажённые плечи и грудь. Он заметил, как сквозь грудную мышцу на её теле пульсирует бьющееся сердце. Святой отец осторожно, словно боясь спугнуть божество, положил ладонь на то место, где билось в груди живое существо женщины. Сердце дышало, двигалось, оно что-то шептало, медленно выговаривая слово за словом, как величайшую из сакральных молитв Вечной Жизни, оно жило. Сердце было живым существом.

— Я… хочу спасти… Бога, — неземным протяжным шёпотом также отозвался Яков и медленно, как в замедленной съёмке, коснулся губами того места на теле женщины, где пульсировало её ангельское сердце. — Бога! Да, я хочу спасти Бога.

Люцифер молча улыбнулась какой-то хитрой и довольной улыбкой. Наконец-то она нашла, что искала столько веков.

— Иди ко мне, Михаил, — прошептала она в ответ и, протяжно выдохнув с великим облегчением, увлекла полуживого Якова за собой на траву.

27

Всю следующую неделю, а потом и каждое воскресенье — уже после возвращения послушника Владока — Анжела и Яков старались проводить вместе, упиваясь Божьей благодатью, пока однажды таинственная прихожанка не объявила отцу Якову, что беременна.

— Теперь род Носителей Света прощён Богом?

— Возможно, но это станет известно только после рождения ребёнка. Благодаря тебе, Яков, этот процесс запущен. Теперь и на тебе Благодать Божья. Береги её, как наивеличайшую драгоценность. Храни её как великую тайну Жизни. Этот дар — великая Сила. Самая мощная в мироздании.

— И что теперь? На этом всё? Человечество спасено?

— Это только первый шаг. Ребёнок ещё должен родиться.

— А после?

— Ты станешь Михаилам. Будешь защитником этого ребёнка и хранителем Бога.

— А ты?

— Ангелу останется лишь вернуться домой, — задумчиво ответила Анжела, таинственно улыбаясь.

Яков продолжал внимательно смотреть ей в лицо. Она по-прежнему оставалась для него загадкой.

— Но когда же ты собираешься передать людям знания, которые способны изменить человечество и тем спасти его? И какие это знания?

— Какие? — она задумалась на мгновение. — Ну, например, что антивещество является частицей Господа. И без этой частицы ничто материальное не развивалось бы и не двигалось. И что степень концентрации антивещества в зверях, ангелах и людях различна, как и в минералах, растениях и животных. Или вот другой пример. Что Вселенная по своей структуре аналогична медузе. И она также живой организм. И она по истечению срока не погибает, но распадается на составные части, образуя новые вселенные. Или ещё вот. Одни сутки Бога Земли длятся 25 775 лет. После чего Она просыпается, потягивается и… переворачивается на другой бок. Или на «спину», то есть поворачивается на сто восемьдесят градусов, или на девяносто. А то и вовсе становится на «ноги» или на «голову». Смекаешь? И многое-многое другое.

— То есть полюса меняются местами? — попытался догадаться Яков.

— Да, но не совсем. Но смысл ты уловил верно. Просто смещаются. Столько длится зодиакальный цикл. В результате такого вот «оживления» происходят все катастрофы на планете, которые заканчиваются обычно уничтожением всего живого в конце эпохи Рыб. Я об этом уже говорила. А ещё планета растёт, увеличиваясь с каждым циклом после катастрофы.

— А можно избежать катастрофы?

— Можно. Если не будить планету. А вы сейчас усиленно «пихаете» её в бок, даже «пинаете» и орёте над «ухом» во всё горло.

— Господи Иисусе! — простонал Яков и сглотнул. — Что же делать?

— Петь колыбельную, — хитро улыбнулся ангел.

— В смысле?

— В смысле нужно покаяться всем миром, сознательно отказаться от вражды, от испытания всевозможного оружия, от добычи нефти и газа, необходимо срочно сократить рождаемость в тех регионах, где это просто необходимо, а также умиротворить свои эмоции и мысли, настроиться только на позитивное и счастливое существование и, конечно, научиться молиться всем вместе, всем человечеством одновременно, то есть в определённые часы. Эти молитвы и будут колыбельной. Все ваши слова, эмоции и импульсы — радиоактивная энергия, способная менять структуру всякого вещества от плазмы и эфира до воды и камня, а значит — способна менять и вашу собственную плоть. Менять, то есть излечивать недуги и заживлять раны.

— И когда ты собиралась это рассказать?

— Когда вы будете готовы отказаться от слепой индустриализации и гонки технического прогресса и вернуться к Богу в лоно Природы.

— Это реально?

— Не знаю. Во всяком случае, если вы этого не начнёте делать, вам никто не сможет помочь. Потому вы должны измениться. Именно это подразумевает фраза: «не все вы умрёте, но все изменитесь».

— И Христос должен нести всему человечеству именно эту идею? В этом его миссия Спасителя?

— Да. Всё, что вы пытаетесь отыскать в техническом совершенстве и индустриализации, есть в Природе. И это изобилие бесплатно в отличие от дьявольского изобилия. В этом милосердие и щедрость Бога. Это уже принадлежит каждому землянину при рождении. Ваше истинное могущество у вас в голове и в Природе Бога, но не в роботах и не в компьютерах, не в банках и корпорациях.

— А что ещё?

Херувим тяжело и печально вздохнул, посмотрел на Якова с трагическим видом:

— Беглецов уже обнаружили во Вселенной. И Дьявол придёт на Землю со стороны созвездия Стрельца.

— Что это значит? — нахмурился Яков.

— Те, от кого бежали Праотцы. Они могущественнее в технологическом плане. Вам их не одолеть с вашими технологиями. Они сделают вас рабами.

— Когда это произойдёт?

— Одному Господу известно.

— Значит, нам нужны их технологии!

Ангел грустно усмехнулся:

— Тогда вы сами превратитесь в дьяволов. А Праотцы как раз этого и не хотели. Вторгшихся может одолеть только Бог, только сама планета. Но вы не способны разговаривать с ней. Ещё не умеете или уже не умеете. И не хотите учиться. А вам может помочь только Она и Её братья, соседние планеты. И Ра.

— Но как?

— Как точно я не знаю, но знаю, что через пирамиды расставленные по планете. Они опаясывают всю Землю, будто сеткой. Это нестпроста, — снова призналась Анжела. — Я слишком слаба, чтобы говорить с Ней лично. Моей Силы недостаточно. Я одна. Но если всё человечество объединится в своём почтении к своему Истинному Богу…

— Тогда Она поможет. В этом и есть её благодать?

— Да. В этом её присутствие.

— Но как она сможет одолеть сверхмощную цивилизацию технократии?

— Я могу лишь предположить. Но это не будет утверждение в последней инстанции. Я могу ошибаться… — она не верила своим ушам. Ангел может ошибаться? Да что с ней такое происходит? Что с ней сделал этот человек? Ах, ну да! Она же беременна!

— Говори всё равно. Я слушаю.

— Ну…это могут подсказать физики, которые занимаются энергиями, связанными непосредственно с планетой и её собратьями. Наверное, это могут быть астрофизики, физики-ядерщики, биологи, гидрологи, экологи и ещё кто-то в этом роде.

— Но как?

— Планета всегда чувствует любое энергетическое вторжение. Тем она и отличается от комет, астероидов и погибших планет. Она живая. Возможно, ей необходимо передать информацию о надвигающейся угрозе, чтобы она сама нашла способ борьбы с дьяволами. Мы живём на ней только потому, что Она сама живая. На мёртвых планетах жизни нет. Планета и мы — симбиоз.

— И как же передать ей эту информацию?

Люцифер потупила взор:

— Я должна вернуться к Богу, — тихо проговорила она, не поднимая головы.

— Жертва? — догадался Яков.

— Если Она примет её.

— А я должен помочь… — догадался Яков, — должен убедить Бога принять эту жертву… — он смотрел на неё в упор.

— Мне есть, что передать Ей. Моя ДНК переполнена информацией.

Анжела замолчала, продолжая теперь стоять перед Яковом с опущенными руками и безвольно понурой головой, как перед прокурором в ожидании приговора. Но он уже сделал то, что и должен был сделать настоящий Человек, сделать интуитивно, не задумываясь, ибо это было дано ему от Природы. Ведь прежде, чем что-то сделать, ангел скрупулёзно анализирует варианты последствий до мельчайших подробностей, как компьютер. И ещё не факт, что получится ожидаемый результат. Что и подтверждает теория вероятности. А Человек интуитивно выбирает правильное решение, не раздумывая. Падший ангел был прощён человеком. Мало того, человек сам изъявил желание помочь. Это и был знак к исполнению пророчества. Ибо помочь может только тот, кто сильнее Духом.

Яков глубоко и надолго задумался. Ангел видел это краем глаза.

Только теперь херувим из рода Носителей Света понял, в чём была его многовековая миссия. Вот в чём была грань между ангелом и Человеком. Человек не ставит себя выше окружающего мира, он считает его равным себе, потому относится ко всем, как к близким и друзьям. Вот почему Бог так полюбила первого Человека. Потому что в этом он схож с Ней. Вот какова ступень поднятия до Человека Истинного, — в жертвенности ради спасения глобального, ибо другие — это друзья и братья на подсознательном уровне, а врагов просто не существует в мире Человека Истинного. В этом и есть Божественное родство. Человек способен думать о будущем, он способен просчитывать перспективу своих и чужих поступков интуитивно, не вдаваясь в глубокомысленный анализ. Он способен планировать без усилий, способен быть Координатором, не напрягаясь, быть истинным Господином, господином не только своего будущего, но и будущего других. В этом и было присутствие в нём Господа и Повелителя Небес. Вот каково истинное совершенство, о котором мечтала Вселенная, — гармония Бога и Господа в одной плотской оболочке. Это было истинным открытием для ангела. Это было Откровением. Только теперь падшему ангелу стало понятно, почему Бог выбрал Человека орудием эволюции, а не ангела, и почему остальные предки назначили людей высшей кастой. Они видели перспективу эволюции. Они верили в Бога больше, чем сами это понимали на тот момент. Да, Боже оказалась действительно сильнее всех. И она справится с любым агрессором без особых натуг, если Ей помогут… Или не станут мешать.

Да, кажется, ангел начинал понимать Богиню. И что немало важно благодаря Человеку, который стоял сейчас рядом с ним с задумчивым видом, смотрел через окно в необозримую даль, и в его голове роились мысли о будущем не только человечества, но и Бога и всей солнечной системы и даже дальше.

Херувим не стал мешать человеку смотреть в будущее. Ведь в этом и заключается стезя наблюдателя. Ангел сейчас сосредоточился на своих ощущениях. Но никаких трансформаций плоти Анжела не чувствовала. Не произошло, казалось, ничего, никакого прилива сил или вселенского всепонимания. Она даже ещё не чувствовала новую жизнь внутри себя. Никаких ощущений. Ничего. Разве что умиротворение и покой. Видимо, становление человеком происходит незаметно, или человеки уже сами этого не замечают и не обращают на это внимание, считая всё вокруг и внутри себя обычной нормой. Нормой…

Да, любить — это нормально. Не нормально — не любить.

28

Владок стал замечать за отцом Яковом некие почти неуловимые изменения, странности в манере беседовать с прихожанами, в походке, в жестах, во взгляде. Священник перестал быть таинственным и недоступным, непостижимым и отрешённым. С него постепенно спадал ореол «святости», некой рафинированной непорочности, суровости отшельника с назидательным и прохладным снисходительным видом. Наставник превращался в обычного смертного, как показалось Владоку. На щеках святого отца даже появился жизнерадостный румянец. Это разочаровывало юношу.

И почему люди поклоняются страданиям и боли, но не радости и счастью?

— Вы каким-то странным образом изменились, святой отец, — осторожно заметил как-то Владок.

— Это подрывает мой авторитет в ваших глазах? — шутливо поинтересовался Яков.

— Ну… даже не знаю, что сказать. Но что-то в вас произошло. Вы изменились, будто стали другим человеком.

— Стал лучше? — продолжал он в том же шутливом тоне.

— Ребячество к лицу ли святому отцу? — недоумевал Владок.

Наблюдая за Яковом, чтобы понять, что происходит со святым отцом, Владок подметил, что пастор какое-то особое внимание оказывает одной прихожанке. Его отношение к этой женщине было явно не таким, как к другим женщинам прихода, понял молодой послушник.

А однажды он увидел, как после службы отец Яков и пани Анжела беседовали в отдалённом углу. И как ему показалось, это была беседа далеко не священника и прихожанки. Они смотрели друг на друга глазами, полными земных чувств.

Обеспокоенный судьбой своего наставника, Владок не преминул намекнуть при удобном случае об этом обстоятельстве в вышестоящую инстанцию.

И вот однажды в приход нагрянул с визитом из Санкт-Петербурга епископ и, призвав к себе пастора Якова, строго потребовал пояснений относительно недвусмысленного намёка послушника Владока, особо остро переживающего за моральный облик своего старшего товарища и духовного наставника.

— Я жду объяснений, отец Яков, — строго настаивал епископ, нависая над коленопреклонённым Яковом.

— Я просто оказал более углубленную помощь метущейся душе.

— Насколько углубленную?

— Насколько этого потребовал от меня Бог.

— Это уклончивый ответ. Вы нарушили обет целомудрия?

— Да, ваше преосвященство.

— Позор! — епископ ходил кругами вокруг Якова и потрясал руками. — Вы будете наказаны за содеянное.

— Да, ваше преосвященство, — смиренно отзывался молодой священник.

— И кто бы мог подумать? Вам прочили блестящую церковную карьеру. У вас был безукоризненный, незапятнанный послужной список…

— Я понимаю ваше сожаление.

— Неужели нельзя было вернуть к Богу эту… грешную душу другим способом?

— Нельзя, ваше преосвященство.

— Вы понимаете, что вас ожидает?

— Отлучение?

— Ну, это уж слишком. Гуманность нам не чужда… Но наказание, достойное содеянному, вы несомненно всё же понесёте.

— Я готов, ваше преосвященство.

— Боже мой! Мой мальчик! Неужели вы не могли сдержаться?

— Это была не страсть. Это был мой долг, как священника, как представителя Бога на Земле.

Епископ вытаращил глаза.

— Вы это сделали не по желанию неукрощённой плоти, а совершенно сознательно?! Трезво сознавая, что за этим последует?! — изумился епископ.

— Да, ваше преосвященство, — ответил Яков, не поднимая глаз.

— Немыслимое дело! Неужели она настолько важна Церкви, что вы со спокойной совестью… что вы с лёгкостью решили пожертвовать ради неё своей карьерой?

— Для человека нет ничего более важного, чем спасение этой души. И если бы потребовалось, я отдал бы за неё и свою жизнь.

— Даже так?! — вновь изумился представитель епископата. — Кто она такая?

Яков испугался, что выдаст невольно ангела. Он начал лихорадочно придумывать ответ.

— Она особенная, — наконец, выдавил он из себя.

— Ну, и чем же она особенная? Она способна воскрешать из мёртвых или ходить по воде?

— Её преданность Богу просто поражает. Она достойна спасения.

Епископ усмехнулся, вздёрнув бровями.

— А вы… А вы не могли бы тогда спасать эту…особенную душу тайно, чтобы никто не узнал, на худой конец?!

— Нет ничего тайного, что не стало бы явным, вы ведь это знаете.

— Да, так говорил Иисус… Значит, вы изменились уже после того, как спасли её душу? Стало быть, вы изменились и сами. А это говорит о том, что вы всё же получили некое удовольствие от того, что сделали. Что бы то ни было: плотское удовольствие или гордыня от самодовольства собой. А это грех.

— Я готов понести наказание.

— И понесёте, не сомневайтесь. Вы хоть раскаиваетесь в содеянном?

— Нет, ваше преосвященство. И я смиренно приму приговор.

— Примет он приговор… — огрызнулся епископ. — Кто хоть эта женщина? Кроме преданной души Господу? Она дочь влиятельного человека или она достаточно богата, чтобы принести материальную пользу Церкви?

— Я не могу сказать.

— Не могу или не хочу?

— …Не могу.

— Она хоть католичка?

— Нет, епископ.

— О, Господи Иисусе! — вскрикнул епископ, всплеснув руками. — Да вы окончательно здесь сошли с ума! Здесь что, воздух таков? Или вы подверглись атаке местного населения? Или сам дьявол явился лично, чтобы искусить вас? Вы отправитесь в такую глушь, что станете молить о пощаде за столь дерзкий и ужасный грех! Отец Яков, это просто немыслимо, как возмутительно!

— Да, епископ.

Епископ ещё пыхтел, ходил кругами и ворчал, качая возмущённо головой. Непонятно было, то ли он действительно поражён отступничеством молодого священника, то ли он поражён силе влияния неизвестной женщины на молодого праведника. А возможно его мысли были о чём-то совершенно другом. Кто может угадать, что думают люди в самые неожиданные моменты своей жизни…

Наконец епископ отпустил Якова и приказал ему немедля собираться к отъезду из этого срамного города обратно в Санкт-Петербург, чтобы после разбирательства получить назначение в другое место в другом регионе России, менее романтичном.

— Вы вернётесь вместе со мной сегодня же! Ступайте.

— Да, ваше преосвященство, — смиренно ответил он и, поднявшись с колен, также с опущенным взором удалился к себе в комнату.

29

Якова ждал Хабаровский край.

Наверное, это и хорошо, подумал он. Богу священник нужен больше, чем обыкновенный мужчина. Людей на земле много, а священников мало.

Он лишь успел позвонить Анжеле и сообщить о своём переводе в другой конец страны и о том, что она его больше никогда не увидит. На что ангел ему напомнил, что он не обычное существо, и ему не составит труда быстро разыскать святого отца, если… если он, конечно, сам того пожелает.

Яков промолчал. И ангел Света понял, что священник теперь в полной мере выполнил свою воистину святую миссию и вот свободен от неё. Ведь ему предстоит не менее важное дело в будущем. В будущем Михаил должен защищать нового херувима, чтобы тот, когда вырастет и окрепнет, смог победить дьявола, кем бы он ни был: рептилоидом или взбесившимся человеком, глобальной катастрофой или всепланетарной войной всех против всех.

Опальный ангел понял, что не стоит просить у Бога больше положенного. Ему и так оказали наивысшую Милость. Анжела мысленно поблагодарила Якова за оказанную ей помощь и простилась со своим спасителем навсегда.

Каждому землянину известно — всему материальному когда-нибудь приходит конец. Так устроен этот мир, бывший некогда Раем для ангелов.

После встречи с Анжелой Яков теперь иначе смотрел на мир и живущих в нём людей. Он иначе воспринимал религию и Церковь; он по-другому анализировал причины войн и восстаний в различных уголках планеты, военных переворотов и актов агрессии. Действия правительств в различных странах становились ему предсказуемы, прозрачность конфликтов стала явной. Это и радовало его, как личность, но и пугало своей систематичностью. Он удивлялся тому, как же прежде он этого не замечал, ведь это просто не прикрываемо. И он страдал. Да, не зря говорят: меньше знаешь, — крепче спишь. Иногда Яков просыпался ночью в холодной поту от ужасного сна, который казался ему реальнее всего остального на свете. Его восприятие рисовало ему ужасающие картины будущего. И только тогда он понял, что бессмертие не благо, а сущее наказание, испытание и ужасная душевная боль и терзание. Теперь он иначе смотрел на долголетие Анжелы. Ему стало жаль её.

Он поднялся с постели и принялся молиться перед распятием, которое находилось у него в келье.

30

В роддоме Анжела, будучи уже в кресле у акушерки, взяла докторшу за руку и попросила выслушать её.

— Вам нельзя сейчас разговаривать. Вы теряете силы, мамочка. В вашем возрасте первая беременность, это колоссальный риск.

— Да, я понимаю, но вы должны выслушать меня, ибо это очень важно.

— Хорошо, но только не говорите слишком много.

— Да, доктор.

— Я вас слушаю, — участливо взяв роженицу за руку, приготовилась слушать акушерка.

— Если я не выживу, отдайте ребёнка его отцу. Пообещайте найти его. Пообещайте! Это очень важно.

— С вами ничего не случится, успокойтесь, Анжела, — улыбнулась взрослая женщина. — У нас наисовременнейшее оборудование. Современная техника способна творить чудеса.

— Пообещайте! — настойчиво требовала она.

— Хорошо, я обещаю.

— Его отец католический священник…

— Боже правый! Как же тебя, милочка, угораздило! — потом она спохватилась и решила всё же успокоить пациентку: — Но это не важно. Раз случилось, значит, должно было случиться.

— … Его зовут отец Яков. Он родом из Гданьска. Это в Польше. Но об этом никому не нужно знать. Сейчас он служит где-то в Хабаровском крае. Вы запомнили?

— Да, запомнила.

— Это важно. Очень.

— Да-да. Я понимаю всю важность происходящего.

— Серьёзно? — удивилась Анжела; потом подумала мгновение, глядя на женщину, и добавила: — Да, наверное, понимаете. Похоже на то. Вы же понимаете, что не всякий священник пойдёт на такое и не каждый день священники, католические священники становятся отцами.

— Я догадалась.

— Катюша, вы пообещали мне выполнить мою последнюю просьбу…

— Не говорите так. Не надо.

— В моих вещах найдёте письмо для вас. Оно более обстоятельное. И там ещё есть книга «Живое» и мой дневник. Их нужно будет тоже передать Якову. Обязательно передать.

— А теперь успокойтесь. Расслабьтесь.

— И ещё… — она вдруг замялась. — Если во время родов перегорят электроприборы, и вы увидите необычное голубое свечение, то срочно покиньте палату. Иначе вы погибнете. Вы поняли, что я вам сказала?

— Я вас не поняла, но предостережение услышала.

— Вот и славно.

— Всё будет хорошо. Малыш родится здоровенький, крепенький и на радость вам и всем окружающим.

— Да, надеюсь, всем. Так и будет, Господи, — прошептала она. — Михаил! Благослови тебя Господь Бог, Яков, — произнесла Анжела и потеряла сознание.

31

Падал снег. Прохожие проваливались в сугробах. Начиналась метель. А в небольшом костёле было тепло и уютно. Воскресное богослужение заканчивалось. Прихожане читали заключительную молитву, вторя отцу Якову. В конце зала на скамейке сидела акушерка с закутанным младенцем на руках. Она дождалась окончания службы и подошла к священнику.

Увидев женщину с ребёнком, пробиравшуюся к нему сквозь небольшую толпу народа, Яков улыбнулся ей, на долю секунды задумался, вспомнил Анжелу.

Сквозь замёрзшее окно проступил призрачный лик.

Женщина подошла к священнику ближе.

— Здравствуйте, святой отец. Меня зовут Екатерина Васильевна. Это я звонила вам вчера.

— Да, я слушаю вас. Вы сказали, что у вас ко мне очень важное дело.

— Так и есть.

— Хотите крестить ребёнка?

— Это уже вам решать, — она замялась, решая, с чего начать разговор. — Этого мальчика мать назвала Лука. Да, его требуется окрестить.

— Хорошее имя, — согласился Яков. — Вы сказали: мать? Вы не его мать?

— Нет, святой отец. Мать этого ребёнка завещала мне передать мальчика его отцу. Она просила, чтобы вы позаботились о нём.

— Завещала?! — Яков изменился в лице.

— Такова была её последняя воля, — ответила Екатерина Васильевна, многозначительно глядя в глаза священника. — Она вернулась к Богу.

— Анжела?! — испуганно спросил Яков.

— Да, святой отец. Я принимала у неё роды, — печально ответила женщина и протянула младенца отцу. — Чуть сама не отдала Богу душу. Но об этом позже, — проговорила она и, как бы стесняясь, погладила внушительный шрам от ожога на своём лице и шее.

Яков обратил внимание на сильные ожоги на лице женщины и задумался. На него нахлынули воспоминания.

— Теперь она свободна. Херувим вернулся домой, — прошептал он задумчиво, всматриваясь в безмятежно спящее лицо сына.

Вот что означает «вернуться домой»…

Лицо оконного призрака посветлело от улыбки. Стекло даже чуть оттаяло от незримого тепла.

— Анжела просила вам передать на словах, что она нашла Христа, благодарит его за спасение её души и с благодарностью возвращает Спасителя людям, — сказала акушерка отцу Якову.

— Спасителя?

Он сначала изумлённо смотрел на акушерку, говорящую со слезами на глазах, потом задумался, глядя на младенца. Ребёнок сладко спал в одеялах.

Это что же получается, подумал Яков, люди ждали Спасителя не оттуда? Выходит, что пока люди не простят всех грешников и врагов своих, до той поры не будет им спасения? А вслух сказал:

— Думаю, теперь спасена не только её душа… Благодарю вас за то, что сдержали данное ей слово. Это очень важно, важно для всех, — поблагодарил Яков акушерку сдавленным голосом и, поцеловав младенца в голову, понёс его в свой кабинет, не отрывая от него взора как от самого драгоценного сокровища.

Екатерина Васильевна с большой хозяйственной сумкой и документами направилась вслед за ними. А ангел улыбнулся и растаял за окном.

32

Яков сидел в своей комнате и читал книгу Анжелы, переданную ему акушеркой Екатериной Васильевной, и которая многозначительно называлась «Живое».

В одной части книги Анжела рассказывала о своей жизни в России, а до этого — на Руси, в другой части анализировала события, свидетельницей которых бывала. Да, христианству далеко до древней веры русичей. Теперь он читал её поучения из главы рекомендаций, обращённых к невидимому слушателю.

«Всякий из живых судит о явлениях, событиях и о человеке, как о себе самом, относительно своего мировоззрения, своего положения в обществе и в человеческой цивилизации в целом. Поэтому всякий судья субъективен, ибо и законы общества меняются со временем. Субъективны даже Господь и Бог, ибо и Они судят лишь со Своей позиции глобального понимания жизни во Вселенной и за её пределами. Господь руководствуется в Своих действиях стремлением к Истине, а Бог — стремлением к Жизни. Посему не беритесь, о люди, судить — всё одно не будете объективны. Ибо Истина у всех своя».

«Говорить, что одна религиозная конфессия лучше другой — то же самое, что утверждать, будто врачи нужнее учителей и поваров».

«Есть народы врачеватели, изобретатели, есть воины защитники; есть народы правители, купцы и торговцы, народы мастеров и ремесленников, а есть народы агрессоры, раздражители и возмутители спокойствия. Поверьте, и эти агрессоры нужны миру, как дрожжи муке, дабы существовали защитники. Ибо процесс возмущения порождает процесс развития, процесс эволюции. У каждого своё предназначение. И если бы не было этих раздражителей, никто не понял бы, как отвратительно насилие в любом виде. И если бы не существовала какая-либо опасность, то не проявилась бы человеческая изобретательность должным образом. На ошибках учится всё человечество. Мы учимся друг у друга, так как одни учат других, а те учатся у третьих. Как и всякий человек на примерах постигает знания жизни и обретает мудрость бытия, набирается житейского опыта».

«Тот, кто желает силой завоевать весь Мир, подчинив его своим прихотям и амбициям, — тот не человек истинный, а дикая и хищная тварь инородная. Ибо только дикое животное обретает власть посредством физической силы. А кто желает, чтобы все подвиды жили согласно и мирно, процветая, развиваясь и сотрудничая друг с другом, — тот Спаситель».

«Убивать людей в войнах гражданских и междоусобицах, только чтобы сократить численность населения, не только неразумно, но и нецивилизованно, то есть недостойно тех, кто кричит о своей прогрессивности и эволюции своего сознания и морали. Всякая насильственная смерть привлекает из глубин космоса дополнительные силы «анти». Землянам нужно сознательно отказаться от любого насилия и убийств ради идеи, и учиться у древних египтян возвращать посмертную «анти» в космос посредством пирамид. Но если вашей цивилизации ближе по разуму и приемлемее по духу нескончаемые войны и кровавое месиво тел, то назначайте же час последней войне, ибо она будет, как только вы приготовитесь к ней. Господь терпелив в ожидании исполнения приговора».

«У каждого подвида человекоподобных имеется свой уровень познания окружающего мира, некий отличительный знак. Религия — это уровень восприятия реальности этого мира у зверя (и у первой группы крови). Природа и наука — уровень восприятия действительности у ангельского подвида (и у второй группы крови). Искусство — уровень восприятия окружающей действительности у людей (и у третьей и четвёртой групп крови). Принадлежность к какому-либо из указанных лагерей определяется принадлежностью к конкретному подвиду человекоподобных. Эта принадлежность говорит ещё и о том, на какой стадии развития находится сознание и интеллект каждого из человекоподобных. Но грани между религией, наукой, Природой и искусством столь тонки, что в неумелых руках подобные знания подобны бомбе. Открытое сознание, лишённое ограничений, градаций и предубеждений есть признак высокой человеческой природы. Иными словами, религиозный человек — это нормальный представитель зверя. Зверь религиозен более остальных представителей симбиоза. Человек Природы и науки — это чистый представитель ангельского населения планеты. Он вечно пытается докопаться до истины. Но, узнав её, он часто унывает. Ибо для ангела важен не столько результат, сколько сам процесс поистка истины. Поэтому ангелов часто используют в своих захватнических целях хищники и нелюди. Человек интуиции, искусства есть совершенное и гармоничное существо, которое равно боготворит как истину, так и жизнь, и видит их повсюду, и ценит их везде, где бы ни нашёл их. Истинный Человек никогда никуда не торопится, потому и не опаздывает, ибо истинные знания не устаревают, они вечны и применимы к любому поколению».

«Современная религия — это не церковь и система обрядов в выхолощенном виде, а совокупность науки, искусства, семьи и природы. Ведь человечество не стоит на месте в своём интеллектуальном развитии. Потому и существует ныне кризис веры в Бога в человеческой расе, ибо науке ныне доверяют более и искусство почитают выше догм и обрядов, потому что сердце не обманешь красивыми фразами и фальшивыми улыбками. Глаз может присмотреться, ухо — не расслышать, члены тела — привыкнуть к механическим действиям, но сердце человеческое дышит интуицией. Оно истинный детектор лжи в мире. Так пусть вас спасает не слепая вера в догмы и соблюдение определённых норм и правил, а оптимистичная вера во всё лучшее, что есть в Мироздании».

«Нарушение гармонии в Мире, этого баланса между всеми подвидами и Силами происходит по причине того, что представители человеческой расы отказываются следовать своему подвидовому и индивидуальному предназначению, назначенному свыше. Такой отказ от своего предназначения (своей касты) — это отказ от своей обязанности пред человечеством и Мирозданием и преступление против воли Господа и против Жизни. Это колоссальный сбой в развитии всей расы человекоподобных и неминуемое скатывание к самоуничтожению. Ибо у каждого индувидуума (личности) своя неповторимая задача, программа действий и уникальная миссия на Земле в этом мире и в этом времени».

«В далёком прошлом многобожие существовало как в среде подвида зверей, так и в среде ангелов, ибо и те, и другие были терпимы к чужим потребностям души. И сегодня в среде ангелов бытует многобожие. И это вовсе не мешает им процветать и добиваться успехов в развитии цивилизации. В одном и том же народе мирно уживаются культы Будды, Яхве, Кришны, Христа, Аллаха, Марии, а также Мельпомены, Гиппократа, Олимпиады, Марса, Митры и прочих богов. Языческое многобожие существовало испокон веку, верно. Ибо сколько личностей, столько мнений. Но верно также и то, что от него почему-то жаждали избавиться пришлые со стороны наблюдатели, возжелавшие обрести власть над ангельскими и звериными народами в надежде поживиться их богатством. Но принёс ли всем народам мир и согласие этот единоличный и завистливый людской «Бог», бог амбициозной хищнической гордости, неукоснительного и строгого подчинения высших низшим и нетерпимости по отношению к инакомыслящим? Или он принёс меч, огонь, разрушения и смерть, несправедливость, слёзы и геноцид? Для чего этот бог принёс такие бедствия, при этом проповедуя равноправие и отменяя природные касты? Не для того ли, чтобы показать всему роду человеческому, что под истинным Богом, Творцом жизни все равны: и иудеи, и христиане, и мусульмане, и огнепоклонники, и буддисты, и многобожники, и баптисты, и староверы, и хиппи, и экологи, и музыканты, и генетики, и зоологи и прочие-прочие? Все действительно равны, но только перед жизнью и смертью, и не перед чем иным. Оттого не людям решать судьбы всей человеческой расы, но Верховным Силам Мироздания. У Извечного лишь одно в цене — ЖИЗНЬ. И именно она является ИСТИНОЙ. И пока вы не усвоите этого урока, этой истины, вас раз от разу будут возвращать на круги своя, макая носом, как неразумного щенка в его же собственную лужу испражнения, дабы вы приняли всем своим существом Закон Вселенной — единый Мир в многообразии форм, содержания и предназначения. А потому мы нынче снова живём среди многобожия, ибо многобожие есть признак терпимости и мудрости всякого народа и всякой цивилизации. Для того чтобы понять ценность единого, нужно выяснить, из чего это ЕДИНОЕ состоит. А поможет выяснить это именно многобожие. Выяснив же, необходимо благодарно принять эти составные части. А усвоив пройденный урок в полной мере, вы приготовитесь принять новую истину от Отца нашего. Ибо без работы над ошибками нет у землян новых побед и свершений, так как только после осмысления своих ошибок ты сумеешь избежать их повторения в будущем. И процветание нынешнего многобожия — признак скорого глобального единения. О, мои дорогие! Принимайте благодарно всякого, враг ли он вам, друг ли. Не пытайтесь, будучи фермером, заставить художника делать сосиски, а врача — выгребать навоз. Позвольте всем созданиям заниматься тем, к чему их призвал Господь, и думать и дышать так, как их научила Мать Природа».

«О, люди, не осуждайте ангелов, и ангелы никогда не станут осуждать вас. О, ангелы и люди, не презирайте зверей, и те в свою очередь не станут презирать вас. Будьте терпимее друг к другу. Позвольте другим быть личностями, позвольте им быть уникальными и неповторимыми, и в вас также разглядят талант, которым наградили вас Отец и Мать».

Часть II Падший ангел

1

Ватикан. 2000 год.

— Мы что же, теперь признаем существование инопланетян? Папа это серьёзно? — шёпотом изумился один кардинал, обращаясь к другому, когда сановная группа шла по коридорам капеллы.

— Боюсь, что да.

— И не демонами они признаны, а ангелами небес? Вот только с чего бы это?

— Думаете, милейший, Папу посетили они? — кардинал многозначительно указал пальцем в небо. — Или он решил обнародовать секретное, то самое третье фатимское пророчество, касающееся Папы и инопланетных гостей?

— Что вам сказать, дорогой кардинал? — ответил, вздыхая, другой кардинал. — У меня ответов на этот вопрос нет.

— Что будет следующим шагом? Что дальше Ватикан признает, что у Христа были дети?

— Думаю, с этим точно шутить не стоит.

— Папа очень изменился после того, как посетил архив. Стало быть, он что-то нашёл в нём. Нужно узнать у архивариуса, какой свиток или кодекс последним смотрел понтифик.

— Это важно, думаете? — насторожился кардинал.

— Полагаю, что важно. Мы будем хоть знать, чего ожидать от Иоанна Павла II в следующий раз. Может он захочет объединить все христианские церкви?

— Вы имеете в виду восточные? Православных и американских протестантов? Вряд ли. Этого не желают сами православные и протестанты.

— Кто это сказал? Патриарх или простые православные и протестанты?

— Вы что-то знаете особенное?

— Нет, но я предполагаю.

— Я слышал, что увеличивают число студентов, направленных на факультет экзорцизма Папского университета.

— Неужели всё так плохо? Думаете, что уже началось?

— А что удивляться, ведь настал двухтысячный год. Конец эпохи, конец тысячелетия. И второе пришествие должно случиться в начале этого тысячелетия. Вот вся нечисть и полезла.

— Да, я тоже слышал о том, что Папе доложили об участившихся случаях одержимости по всему миру. Он забеспокоился, поинтересовался тем, сколько студентов учится в университете и специализируется на экзорцизме. Порекомендовал пройти стажировку всем молодым священникам на всякий случай.

После шушуканья в коридорах в перерыве между заседаниями кардиналы направились на продолжение заседания курии.

2

Иерушалаим. Был праздник Кущей. Суккот. С первой встречи Габриэля с Мариам прошёл год.

— Оливковое масло смягчает кожу лица и рук, благодатно оно и для волос… — объясняла Мариам.

Габриэль с Мариам, обсуждая косметические свойства оливкового масла, были уже на подходе к Храму, когда услышали шум внутри храмового двора.

— Что там такое происходит? — вслух размышлял Габриэль, всматриваясь в толпу, что просачивалась сквозь ворота.

— Неужели римляне? — с ужасом предположила Мариам. — Как они смеют входить в Святая святых нашего народа?! Когда же этому беззаконию будет положен конец?

Люди вокруг них тоже были в замешательстве, они посматривали по сторонам, пытаясь разузнать друг у друга, что стряслось в Храме.

— Опять он бузит, — донеслось до ушей Мариам и Габриэля. — Когда-нибудь это плохо кончится для него.

— О ком вы говорите? — поинтересовался Габриэль у говорившего мужчины.

— Зелоты, уважаемый. Зелоты. Это их предводитель бен Пентари, он зовёт себя Сыном Отца.[11] Но все его знают под прозвищем Иешу, так как он ессей или под именем Иошу, так его зовёт его мать. Несносный мамзер![12]

— Мамзер? — удивлённо переспросила Мариам.

И в тот же миг из ворот Храма выскочили несколько человек. Один из них остановился и, обратившись ко всем присутствующим, заявил громогласно:

— Не пристало предаваться мерзости в доме отца моего!

— Вот как раз это он и есть бен Пентари, ублюдок-мамзер, — заметил тот же собеседник, обращаясь к Габриэлю и указывая на возмутителя спокойствия пальцем.

Этот бен Пентари был молодым мужчиной, невысоким, с русыми волосами, слегка раскосыми зелёными глазами, крепкий и бесстрашный.

— О чём это он толкует? — недоумевала Мариам. — О какой мерзости он говорит?

— Он перевернул лавки менял и торговцев жертвенными животными, исхлестал достойных людей плетью за то, что они, видишь ли, осмелились торжище устроить во дворе Храма. Он считает, что его незаконно лишили наследства. Видишь ли, он заявляет, что на самом деле является сыном прежнего Первосвященника, то есть Хананны. Ну, и видать, решил, что Храм — это дом его отца. Ненормальный! Богохульник! — крикнул пожилой ремесленник и погрозил кулаком в сторону Вараввы.

— Поэтому называет себя Сыном Отца? — поинтересовалась Мариам.

— Ну да, Бар Авва, значит. А на самом деле отцом его является римский офицер, разжалованный в солдаты. О, это длинная и такая скандальная история. Его мать из знатного рода… Но стала хуже потаскухи…

— Так может, он правильно говорит про торговлю при Храме? — задумчиво произнёс Габриэль. — Не стоило этого делать прямо в храмовом дворе.

— Варавва! Варавва! — скандировала толпа. — Дорогу Иессею Варавве!

— Иешу! Иешу! — разносилось с разных сторон.

— Может, и прав, — пожав плечами, согласился собеседник. — Только теперь он не просто мамзер, а подстрекатель. И не ровен час, его схватят, если уж не храмовая стража, так римляне. А Хананна даже не появляется, когда Варавва кричит и ругается: боится позора. Вместо себя своего зятя подталкивает, Каиафу. А Каиафа боится трогать Иешу, думает, что он мессия. Выжидает, что будет.

— Мессия? Так кто же он? Я не совсем понял… — нахмурился Габриэль.

— Кто ж его знает? Вот поэтому таких, как он, нужно в младенчестве забивать камнями. Он ублюдок. Его мать опозорила себя связью с идолопоклонником. А должен был Хананна быть его отцом. Хананна выгнал из дома мать этого балбеса, когда узнал, что она ему не верна. Говорили, что она стала римской шлюхой. И потому его порой обзывают сыном шлюхи. Но доказательства не было, что её ребёнок не от Хананны. Наружностью он пошёл в мать. Сплошные домыслы! Вот сам бен Пентари и бесится. Считает, что не лучник кесаря его отец, а Первосвященник Хананна. Видать, рассчитывает на что-то. Он ещё и волшебством занимается с ессеями. Бесстыдник. А римляне ненавидят магию и волшебство. За это могут и повесить на позорном столбе или того хуже — сжечь живьём. Говорят, там в Риме такое уже случалось… Сам тогда пострадает и на нас гнев Рима навлечёт.

— А братья у него есть?

— Есть, — махнул рукой собеседник. — Такие же, как он. Говорят, сам Варавва родился в Бет-Лехеме, другие в Панеаде. Жуткая семейка, скажу я тебе, галилеянин.

— Почему же жуткая, он вроде бы не оборванец?

— Да, он не из бедных. Есть кому поддерживать его. Говорят, он связался с сирийскими магами назореями. А те внушают ему, будто он их Мессия. Собрал возле себя всякий сброд!

Следом за группой зелотов выскочила храмовая стража. Начался переполох. Зачинщиков беспорядка пытались поймать, но они просачивались между прихожанами. И в этой неразберихе один из стражников случайно ранил Габриэля остриём копья в плечо.

— О, Всемогущий Господь! — вскрикнула Мариам, увидев кровь на плече Габриэля. — Ты ранен!

— Не беспокойся, всё заживёт, — пытался он успокоить её. — Нам надо выбираться отсюда, пока римские воины не нагрянули. Скорее. Вдоль по стенке мы выберемся из толпы к выходу.

Люди толпились, кричали, махали руками и грозили друг другу, споря и доказывая свою правоту. Кто-то завизжал, видимо, какой-то женщине наступили на ногу или даже на руку. Габриэля кто-то неловко толкнул. Он даже не стал оглядываться, чтобы не задерживаться. Но его схватили за рукав. Это была немолодая женщина. Она вдруг уставилась на него, пытаясь заглянуть в лицо, и не отпускала его гиматий.

— Я тебя знаю! — вдруг заявила она во весь голос.

— О чём ты, женщина? Я не знаю тебя, отойди от меня, — пытался высвободиться Габриэль, подталкивая Мариам перед собой к выходу, опасаясь, как бы она не пострадала в давке.

— Ну как же? Я Саломия. Помнишь, ты шёл через Капернаум? Ты хотел пить, и я вынесла тебе воды? Мне тогда было всего тринадцать лет… А вот ты совсем не изменился, как я погляжу. Ну, совсем! Надо же! Разве такое возможно? Если только ты не…

— Ты ошиблась, женщина. Иди прочь, — настаивал Габриэль.

— О чём это она говорит? — не понимала Мариам.

— Пойдём скорее. Мало ли здесь умалишённых.

— Я не сумасшедшая! — закричала Саломия. — Помнишь, ты предрёк мне скорое счастье? Помнишь, что ты мне сказал, странник? А я помню. И я сделала, как ты сказал. Он был так похожь на тебя. И я решила, что это Божий знак. А теперь я презираема людьми. Это ты виноват…

— Всё ещё не понимаю, что она лопочет, — недоумевал Габриэль, обращаясь к Мариам.

— Ты околдовал меня! — истерично закричала Саломия, пытаясь привлечь к себе и к Габриэлю внимание толпы и храмовую стражу.

— Но я не знаю тебя, — и они с Мариам быстро начали продвигаться к выходу, подхваченные волной народа, оставив женщину застрявшей в толпе.

— Тебе срочно нужно промыть рану, — забеспокоилась Мариам, вспомнив о порезе на плече Габриэля.

— Не стоит так беспокоиться. Со мной всё будет в порядке. Это не первая моя рана. И, думаю, не последняя, — он приподнял рукав, оголив плечо, и показал место раны Мариам. — Видишь, всё в порядке. Рана не глубокая. Просто царапина.

Увидев то, что осталось от раны, Мариам была поражена и удивлена до онемения.

— Но… я же видела, как из раны текла кровь. Она пропитала твой плащ. И рана была велика! — она распахнула свои огромные прекрасные глаза в недоумении.

— Думаю, пришло время кое-что ещё рассказать тебе, дорогая.

* * *

Вечером они сидели в роще у костра, смотрели на звёздное небо. Габриэль не захотел рассказывать о себе в доме Мариам, чтобы её слуги не услышали их разговор и не узнали бы его тайну.

Мариам до сих пор находилась под впечатлением от рассказа. Она выглядела смущённой и растерянной.

— Мне трудно принять это в сердце своём. Так та женщина говорила о тебе правду?

— Да. Я теперь припоминаю её. Я встретил её давно, когда ей действительно было лет тринадцать.

— Но сейчас ей, наверное, около сорока или более того. Сколько же лет тебе?

— Много.

— Кто же ты? Ты ангел? Поэтому тебя зовут Габриэль? Ты архангел Габриил?

Он протестующе замахал руками.

— Стой-стой! Я не ангел. Я человек. Но немного не такой, как все.

— Ты сын Бога?

Габриэль помолчал, не зная, что ответить. Не хотелось лгать человеку, к которому он привязался и которому доверял.

— Это… длинная история.

— Не можешь открыться мне. Понимаю тебя. Но ты не бойся меня, я тебя не выдам. Но вот эта женщина выдать может. Она догадалась, что ты не такой, как окружающие тебя люди. Она это дала ясно понять. И теперь тебе грозит опасность. Помимо Кесаря у нас не должно быть иных богов. Если власти… или даже римляне прознают про тебя…

— Надеюсь, они не узнают.

— Но эта женщина может снова встретить тебя в городе… — настаивала Мариам.

— После праздника она уйдёт снова в свой город.

— Какой? Откуда она?

— Кажется, из Капернаума. А это далеко от Иерушалаима.

Мариам задумалась. И эта задумчивость её не была похожа на романтические грёзы. На её лице застыла тревога. Габриэль понял это. Он положил руку ей на плечо и заглянул ласково в её прекрасные миндалевидные глаза.

— Не стоит беспокоиться. Со мной не случится ничего ужасного. Вот увидишь.

— А мне ты когда-нибудь сможешь открыться до конца? Я достойна узнать твою тайну?

— Когда-нибудь да, — он погладил её по щеке, заправил за ухо выбившийся каштановый локон. — А пока просто доверься мне.

— Хорошо, мой милый, — улыбнулась она и прильнула к его плечу, удовлетворённо прикрыв глаза. Она полюбила лекаря Габриэля, даже не вдаваясь в тонкости его загадочной души. И он ей отвечал теми же тёплыми чувствами.

3

США. Нью-Йорк. 2000 год.

— Что за бред, Стив, ты снова притащил?! — возмутилась Келли, просматривая внушительный «труд» распечатанного на компьютере текста. — Тебе же издатель сказал, что это не пройдёт.

— Да что он понимает в литературе?! — вспылил небритый Стивен, опасливо посмотрев по сторонам.

За прозрачными стенами офиса его литературного агента Келли Миллер находилось как обычно много пёстрого народца, также жаждущего прославиться в веках своими гениальными произведениями.

— И всё же не испытывай его терпение, — участливо напомнила ему Келли.

— Но мне нужны деньги!

— Напиши о том, о чём он хочет.

— Что?! — лицо Стива исказила брезгливая гримаса. — Написать об истории собаководства? Ты издеваешься?

— Когда человеку действительно нужны деньги, он не привередничает, — саркастически заметила рыжеволосая красавица Келли.

— Литература — это талант, а не ремесло белодеревщика!

— Написать красиво можно о чём угодно.

— Я не настолько опустился в своей нужде, чтобы свой литературный талант не то чтобы продавать…а зарывать в грязь собачьего дерьма. Даже хотя бы из уважения к самой литературе.

— Как хочешь. Но издатель не возьмёт твою книгу. Для кого она? На какую аудиторию рассчитана? На шизофреников? Душевнобольных? Или фанатов Иисуса Христа? Этого добра уже больше чем предостаточно.

— Ты злая, Келли. И ты не веришь в Бога.

— Нет, я не злая. И в Бога я верю. Просто никто тебе не скажет правду в глаза.

— Ты мой благодетель?

— Считай, что так и есть. Я желаю тебе добра…

— Да пошла ты со своим добром! — вспылил снова Стив и, выхватив у неё из рук свою рукопись, с размаху подбросил её в воздух. Через секунду он хлопнул дверью, а офис тот час превратился в подобие хламовника перед грандиозным ремонтом с пархающими листами рукописи.

Стив с гордым видом прошествовал мимо кучки писак, также ожидавших своей участи.

— Стив, ну что…? — заискивающе и опасливо поинтересовался один из его коллег по перу.

— Да пошли они…! — резко вскинул он руку, будто отмахнулся от назойливой мухи и, больше ничего не говоря, как ветер выпорхнул из душного офиса на такую же душную улицу.

Июль в этом году выдался довольно жаркий.

На душе скребли кошки. Гнев и обида предательски душили его, нашёптывая на ухо, что лучше всего пойти в бар и заглянцевать душевную рану изрядной порцией виски. И Стив не стал сопротивляться голосу лучшего «друга».

Не далеко от издательства на соседней улице он свернул в бар «Старый город» и решил, что на сегодня день кончен. А может и не только на сегодня…

Через какое-то время Стив оказался на улице. Не сопротивляясь страстному желанию побывать в раю сладких сновидений, он прилёг на пакет с мусором за углом бара и задремал…

Вдруг кто-то пнул его в торчащие из-за угла ноги.

— Какого чёрта ты пинаешь меня, придурок? — прохрипело снизу лежащее в грязи существо.

— Прошу прощения за свою неловкость, — поспешил извиниться незнакомец. — Я задумался и не разглядел, что вы здесь отдыхаете, — искренне оправдывался он, изъясняясь странным для современного человека сленгом.

— Вот так всегда. Какой-нибудь делец так и норовит обидеть беззащитного интеллигента.

— Скажи, любезный, где можно найти место, где собираются литераторы?

— Ты сказал: любезный? Я что, лакей, по-твоему?! Что за высокомерность? Любезный… Тьфу!.. А зачем тебе понадобился наш брат? — покачиваясь, слегка приподнялся с асфальта чуть вменяемый Стив.

— У меня есть к ним дело, — ответил старик Неброэль.

— Какое ещё дело? И что, ко всем сразу? — недоумевал он, стараясь изо всех сил протрезветь, приподнимаясь на локте.

— Возможно не ко всем, а только к одному. У меня есть предложение, которое будет выгодно и мне, и тому, кто напишет рассказанную мною историю.

— Ты это серьёзно? — вдруг соскочил, но тут же обратно свалился незадачливый писатель.

— Вполне.

— Так зачем тебе искать кого-то ещё, если есть я, Стивен Кэрил?

— Ты литератор?

— О, да! Я самый что ни на есть «писака». Автор трёх романов. Вот только они так и не принесли мне всемирную славу… — криво усмехнулся Стивен. — А о чём твоя история?

— Об ангеле.

— Ты издеваешься? Вы все сговорились, что ли? Это просто невыносимо! Вот скотина!

— Я сказал что-то неподобающее? Я обидел тебя?

— Да такой чепухи сейчас хоть отбавляй! — скривился мистер Кэрил. — Каждый рассказывает об ангеле или инопланетянене, которого встретил в парке на скамейке или который ему приснился. Да ну… — разочарованно махнул он рукой и перевернулся на другой бок. — Я уже пытался написать что-то подобное. Всем насрать на инопланетян, на ангелов, на Бога, да впрочем и на дьявола. Им насрать даже на ближних.

— Но если бы тебе пришлось написать об ангеле, о ком из них ты бы хотел написать? — учтиво склонился старик над лежащим на дороге человеком.

— Ни о ком. Чтобы писать — надо знать. А я ни о ком из них ничего не знаю.

— Совсем-совсем ни о ком?

— Ну… больше всего информации о дьяволе. Это самый любимый персонаж современности! Его обожают, ему в тайне поклоняются и мечтают с ним переспать.

— Кто это?

— Конечно Люцифер! — безапелляционно заявил Стивен.

— И ты считаешь, что всё написанное о нём — правда?

— Понятия не имею. Но кроме него больше ни о ком из ангелов никто не пишет. Не интересно потому что. Да и не знает никто ничего. По крайней мере, из живых, — усмехнувшись, ответил Стивен и хрюкнул. — Каждый испорчен настолько, насколько позволяет ему его собственное воображение… Хотя в тайне некоторые пытаются ему подражать.

— Вот как?

— Однозначно. Я даже знавал таких парочку другую… Да насрать на него! Оставили бы уже его в покое, не ворошили бы прах его. Пусть покоится с миром где-нибудь в аду или на небесах! — сказал Стив и перекрестился плавающей от утраченной координации рукой.

— А если я предложу тебе написать историю Гэбриэла? Уж об этом ангеле точно никогда не писали правду, — настаивал незнакомец.

— Наивный ты! Ха! Да Гэбриэла уже давно опустили ниже плинтуса!

— Как это, плинтуса? Ниже чего? — не понял незнакомец.

— Как-как? Обыкновенно.

— Но это, скорее всего, неправда. Архангел Гэбриэл очень интересная фигура. Я бы даже сказал неоднозначная… И я могу тебе о нём рассказать. А ты напишешь.

— Что же можно о нём рассказать? И почему ты считаешь, что людям будет это интересно настолько, что они заплатят деньги за эту бредятину? — не поворачивая головы к собеседнику, снисходительно поинтересовался Стивен, уставившись затуманенным пьяным взором куда-то ввысь, будто беседовал сам с собой.

— А если я скажу, что Гэбриэл имеет отношение к Люциферу?

— Он что же, помог Люциферу сбежать из Рая?

— Как ты думаешь, они могут быть заодно?

— Что-о?! Заодно? Это бред! Скажешь — нет? Какой идиот тебе это сказал? — он вдруг совсем протрезвел и внимательно посмотрел на небритого старика лет семидесяти в пыльной клетчатой рубашке с закатанными по локоть рукавами и в потёртых джинсах. — Архангел и дьявол?

— Разве я сказал: дьявол? Дьяволом может быть кто угодно — тот же Гэбриэл, Михаил, Рафаил, или Сатана и даже человек, если займётся тем, что для него не свойственно по природе. Хотя… — он вдруг задумался.

— Откуда у тебя такие глубокие познания? — сначала съехидничал, а потом вдруг насторожился Стивен.

— У-у-у, — протяжно выдохнул незнакомец, — моих познаний хватит не на одну тысячу историй…

— Серьёзно? Хочешь сказать, что ты — клад для писателя?

— А почему бы и нет?

Стивен молчал, почёсывая шею, и думал, глядя на незнакомца. Наконец, он заговорил:

— Что может быть общего у этих двоих?

— Вот об этом я и расскажу, а ты напишешь.

— Ну, хорошо, ты расскажешь мне историю о Гэбриэле и его приятеле Люцифере, а что я должен буду дать взамен? Отдать свою душу?

— Нет. Всего лишь правдивую историю о том, что я тебе расскажу.

— И всё?!

— И всё, — заверил его незнакомец.

— Уж не хочешь ли ты сказать, что… ты…

— Один из них? Так и есть, — он смущённо потупил взгляд.

— Ты — ангел?!

— Вообще-то да…

— И как тебя зовут?

— Неброэль.

— Хоть не Люцифер и то ладно… А почему это ты решил рассказать мне о твоих сородичах, а? Зуб на них имеешь? Вторая война ангелов и всё такое, да? Вообще-то среди читателей эта тема сейчас в моде… Просто мои издатели ничего не смылят в этом…

— Ну, так как?

— А про войну ангелов расскажешь?

— Расскажу, если возьмёшься написать книгу, — улыбнулся ангел.

— О, мой Бог! — вырвалось у Стивена. — Ты что же, намекаешь, что Гэбриэл и есть дьявол?

— Ну, на твоём месте я не стал бы говорить об этом так уверенно… — усмехнулся Неброэль.

— Уж не дьявол ли ты собственной персоной? — осторожно поинтересовался Стивен.

— Так я тебе и признался.

— Ты точно не Сатана? — всё ещё был на стороже Стивен.

— Упаси Боже!

— А иначе я не стану…

— Да не Сатана я, не Сатана. Небом клянусь! Ну, так как?

Стивен поднялся с асфальта и стал, покачиваясь, растерянно кружиться на одном месте, чтобы прийти в себя.

— Постой, но Гэбриэл — архангел, существо божественное и исключительно положительное, не то, что Люцифер, этот падший… — и тут он осёкся.

— Ты же только что говорил, что Гэбриэла опустили ниже плинтуса…

— Ты чего это, хочешь унизить меня или уличить в невежестве?

— Да упаси Господи!

— То-то! Но кое-что мне всё же не понятно…

— Охотно верю, — согласился Неброэль. — Вот поэтому я и хочу, чтобы ты написал подлинную историю этих ангелов или богов.

— Так богов или ангелов?

— А это суть важно?

— Разумеется. Бог один, а вот ангелов уйма.

— Хорошо, пусть будет — ангелов. Они ведь так старались для людей.

— Старались? Но для чего? Кто их об этом просил?! Бог?

— Так ты берёшься написать книгу?

— Ну… — запинаясь, Стивен стал размышлять, растягивая время. — Я уж и не знаю.

— Тогда прощай, я поищу какого-нибудь другого литератора, который мечтает прославиться и разбогатеть на этом сюжете… Возможно, тебе вовсе не нужны деньги?

— Постой. И ты, правда, не потребуешь мою душу?

— Да зачем мне нужна твоя душа? Вот человек-чудак! Поначитались всяких ужасов, попридумывали страшилок, а теперь с ума сходите от шизофрении!

— Но если ты — Неброэль, как ты говоришь — правда, никогда о таком ангеле не слышал, — тогда почему ты так жаждешь рассказать о других, а не о себе?

— Поймёшь, когда начнёшь писать. Я попутно расскажу и о себе, — ответил Неброэль и направился прочь.

Стив крикнул вдогонку незнакомцу:

— А ты уверен, что твоя история понравится моему издателю?

— Уверен. А ты веришь, что я ангел?

— Честно? Нет. Но мне всё равно, что ты за псих. Я может, тоже ангел…

— Сомневаюсь.

Неброэль вздёрнул бровями, криво усмехнулся и пошёл прочь.

— Постой! — окликнул его Стивен. — Хорошо, я возьмусь за твою историю. Ладно, ангел, так ангел. Мне по барабану! Давай встретимся завтра у Всемирного Торгового Центра у левой башни. Я возьму с собой диктофон, и вообще… приведу себя в порядок.

— Договорились, — согласился Неброэль и направился из зловонного переулка прочь.

Стивен смотрел ему в спину до тех пор, пока тот не исчез за поворотом. Изрядно выпивший писатель был в каком-то ступоре. Когда таинственный собеседник исчез из виду, Стивен спохватился:

— Проклятье! Я же не сказал ему — во сколько встретимся.

Он разочарованно выдохнул и поморщился.

— Он что, испарился? Ох, не нравится мне вся эта мистика… — вздохнул Стив. — Что-то мне подсказывает, что это был сам дьявол во плоти. Только как-то он не очень-то смахивает на ангела — такой страшный и небритый как и я… И старый, как дряхлая деревяшка! А, — он махнул рукой, — всё это блеф. Мало ли психов? Если полно Иисусов и Наполеонов, почему не может быть столько же ангелов? Всё равно Дьявола на самом деле не существует. Это у меня уже белая горячка пробивается. Всё, надо завязывать с выпивкой, иначе не только нечистый привидится… — и тут вдруг Стивен разразился диким хохотом. — О, мой Бог! Да кто же ещё страшнее его? Разве что мой собственный издатель, чёрт бы его побрал, зануду! Н-да уж… — и поковылял прочь.

4

Раздался телефонный звонок.

Келли Миллер подняла трубку рабочего телефона в своём кабинете.

На противоположном конце связи человек в тёмной комнате сидел в кресле и смотрел на телевизионный экран, любуясь передачей о животных.

— Да, я слушаю вас, — отозвалась Келли.

— Как ваша издательская деятельность? — спросил вкрадчивый мужской голос человека в Чёрном.

Келли узнала этот голос и изменилась в лице. Она была напугана, но сдержалась и постаралась казаться естественной.

— Всё как всегда: куча авторов, готовых изменить мир. Но лишь один-два из них способны на действительно что-то стоящее. Ещё есть пара таких, которым просто нужны деньги, и они готовы писать о чём угодно, лишь бы иметь в кармане пачку банкнот.

— Это хорошо. Как раз один из таких страждущих денег мне понадобится. Я подброшу вам материал. Надо написать о масонах.

Повисла неловкая пауза.

— Думаете, — Келли опасливо сглотнула, — это будет интересно?

— Если сделать хорошую рекламу…

— Но о масонах и так написано достаточно, чтобы люди ненавидели их и боялись… С какой позиции теперь вы хотите поведать о них?

— Вы не поняли меня. Мне нужно, чтобы вы смогли рассказать о них с другой стороны.

— С какой, например? — напряглась Келли.

— Мне нужно, чтобы автор доказал, что именно они действительно управляют миром.

— А это разве не так?

— Разумеется, — хмыкнул человек в Чёрном. — Но нужно, чтобы все думали так, как нам необходимо. Сегодня к вам прибудет курьер и принесёт необходимые для работы документы. Может быть, вы возьмётесь за работу сами? Обещаю, гонорар будет космическим… Если вы уловите то, что хочу сказать я.

— Я подумаю над вашим предложением, — на одном дыхании произнесла Келли, пытаясь не задохнуться от страха.

— До свидания, — по кошачьи протяжно проговорил человек в Чёрном и положил трубку телефона.

— До свидания, — отозвалась Келли после того, как услышала гудки в своей трубке. Она сглотнула и растерянно посмотрела по сторонам, боясь, что сотрудники издательства могли через прозрачные стены её офиса заметить её испуганный вид. Но нет. Всем было не до неё.

5

Утром Стивен проснулся с ощущением кошмарного сна. Во сне ему снились Иисус с Иудой, какие-то космические баталии, Римский папа, сбитая машиной женщина и ещё какая-то белиберда. Голова раскалывалась, во рту было горько и нестерпимо мерзко. В квартире смердело тошнотворным запахом протухших китайских салатов и тёплого пива.

— Боже, как же я вчера набрался! Аж до галюников, — схватился он за голову и, ковыляя, подошёл к зеркалу в ванной. — Боже ты мой, приснится же такое! Ещё не хватало, чтобы мне черти с фашистами снились.

Вдруг он вспомнил вчерашнюю встречу и, почесав затылок, стал напрягать память, пытаясь понять, приснилось ему всё это или это его пьяный угар так шутит с ним. И тут он заметил на полу возле кровати свои безнадёжно выпачканные в грязи брюки и куртку. От них несло мусорными нечистотами. У двери в кухню валялись пять пустых бутылок из-под пива.

— Неужели мне это не приснилось? Матерь Божья! Тогда, выходит, я назначил ему встречу… Точно! Но не указал время… Проклятье! А может и правда сходить к Центру? Хотя бы для того, чтобы убедиться, что нужно прекращать пить… Итак, одеваюсь, — воодушевился Стивен и пошатываясь засуетился по квартире — от ванной к спальне, а оттуда на кухню. — А что я теряю? — рассуждал он вслух. — Ничего. Даже если мне это приснилось, я просто напишу какой-нибудь триллер или ужастик. Это сейчас модно. А если главным героем станет ещё и дьявол, то тут точно успех гарантирован!

С таким радужным настроением Стивен выскочил на улицу, прихватив с собой диктофон и приспособив к петлице пиджака скрытую камеру.

— Боже, да я могу даже написать статью в журнал, поместив его фото. Поистине это будет сенсация! — и он уже представил себе статью. — «Дьявол среди нас!». Отличный заголовок. Или нет. Лучше «Апокалипсис в разгаре: Люцифер воплотился в Америке». Или «Ангел просит помощи у человека» или «Последняя исповедь дьявола». А он вообще-то когда-нибудь исповедовался? Тогда лучше просто «Исповедь Дьявола». Или нет. Лучше — «Отчаяние ангела». Нет, не то. Вот. «Последний Люцифер»! Шикарно! — рассуждал он вслух на бегу.

С такими оптимистичными мыслями Стивен прыгнул в автобус и, зацепившись за поручни, направился к башням «близнецам», по пути обдумывая текст статьи.

* * *

Подъехав, Стивен соскочил с подножки автобуса и спокойным шагом направился к левой башне торгового центра. Лицо незнакомца ему в некотором роде запомнилось. Это было хорошо. А ещё было хорошо, что ему никуда не нужно было торопиться, и он мог провести в кафе напротив башни весь день. Только бы пришёл этот странный старый «господин».

«В мистику я не верю, но… На каждом углу, по всем каналам телевидения кричат о каком-нибудь божественном знаке, о конце света, об астероидах, кометах, пришествии Мессии, Антихристе, что волей-неволей начинаешь верить во всякую чушь», — думал Стивен, сидя в кафе за чашкой кофе и внимательно следя за всеми посетителями и прохожими, которые останавливались возле башни. — «Неужели и, правда, существуют ангелы и демоны? Не верю… Не могу и не хочу. Но в гонорар за мистический триллер — вполне. За деньги я готов поверить во все сказки мира!»

Тут к Стивену подошла молодая и ухоженная женщина лет тридцати и спросила разрешения присесть за его столик. На её просьбу он удивился, так как остальные столики в кафе были свободны. Женщина была миловидной с пышной копной ярко рыжих волос, стройная с большими блестящими глазами. И Стивен принялся исподволь разглядывать её.

«Вот шлюшка-то. Рассчитывает подзаработать с утреца. А я её сейчас обламаю, мол: детка, денег нет, вали пешим ходом…» — усмехался Стив, предвкушая увидеть кислую мину проститутки.

Но женщина сидела в молчаливой тишине и не думала вступать в разговор с незнакомым мужчиной. Тогда Стив переменил своё отношение к ней и решил заговорить первым.

— Вы кого-то ожидаете?

— Да, вы угадали.

— Ждёте своего парня?

— Теперь не угадали.

— Коллегу? — продолжал интересоваться Стивен.

— Опять мимо.

— Кого же тогда?

— Угадайте.

— Страхового агента?

— Почти. Писателя, который обещал прийти сегодня, чтобы побеседовать.

Стивена словно огнём обдало.

— Вот как? А его имя, если не секрет? — ревностно сощурив глаза, с замиранием сердца поинтересовался он.

— Не секрет. Его зовут Стивен Кэрил.

— Не может этого быть! — истерично засмеялся Стивен. — Мы с вами не знакомы.

— Со мной может быть, и нет. Но вот с тем господином… — и она указала взглядом на джентельмена, сидящего за спиной Стивена.

Стив обернулся. Так и есть. Старик из вчерашнего страшного сна. Только теперь он одет в костюм, какие носят на Уолл-стрит клерки высшего звена, типа президентов компаний и корпораций.

— Ах, ну да. Тот джентельмен… Я что-то припоминаю нашу встречу с ним. Напомните, как его имя?

— Меня зовут Джилиан. А его имя узнаете у него сами, — мило улыбнулась рыжая бестия, так что у Стивена сердце заколотилось со страшной силой. Потом она поднялась из-за столика и, подмигнув, пошла прочь. А на её место присел вчерашний старик.

— Итак, ты пришёл… — начал незнакомец.

— Но я не назначил время! — растерянно пробубнил Стив.

— Не страшно. Мне особо некуда торопиться. Я тут посидел, понаблюдал за людьми. Интересно, скажу я тебе.

— Что же здесь интересного: все спешат, торопятся, едят на ходу, раговаривают на ходу, вся жизнь пробегает, — начал было философствовать Стив, потянувшись к петлице, чтобы сфотографировать собеседника.

— Не стоит этого делать, — предупредил старик, догадавшись о намерениях писателя.

— О`кей, — отозвался Стив и опустил руку. — Итак. Вы, правда, ангел?

— Правда.

— Не могу в это поверить! — растерянно покачал головой молодой мужчина и бессильно развёл руками.

— Ты думал, что ангелы все молодые, красивые и бесполые?

— Вобщем, да. А ещё они с крыльями.

— Извини, что разочаровал тебя.

— Не страшно.

— Вот и славно. Всё на самом деле очень реально. Только большинство людей не замечает этого в бесконечной суете и в погоне за призраком счастья, — искренне улыбался Неброэль.

— А мне не нужно будет расписываться кровью? — испуганно поинтересовался Стивен.

Неброэль расхохотался от души.

— Боже упаси! Мне иногда кажется, что ваше воображение вас погубит скорее, чем ваше оружие.

К столику подошёл официант.

— Что изволите заказать?

— Шампанское, — оптимистично распорядился необычный собеседник. — Итак, вы взяли с собой диктофон?

— Н-да-а… — растерянно пробурчал мистер Кэрил.

— Начнём знакомство?

— П-пожалуй.

— Включайте ваш диктофон. Я начну с самого начала. Если что-то будет не понятно, можете прерывать меня, я поясню.

— А о войне ангелов?

— Позже.

— Хорошо. А пить обязательно?

Неброэль тихо рассмеялся.

— Думаю, да. Иначе вас удар хватит. А небольшое количество спиртного вас расслабит, вы успокоитесь и сможете нормально работать.

— Может, перейдём на «ты»? — несмело поинтересовался Стив.

— Почему нет? Пожалуй, так будет легче. Ну же! Я вовсе не страшный. Хотя…могу быть коварным.

— Я вчера довольно выпил… Можно, я больше не буду?

— После вчерашнего вам, молодой человек, тем более не помешает похмелиться.

Наконец, официант принёс шампанское и разлил в фужеры.

— Благодарю, — улыбнулся загадочный старик, и официант ушёл.

— Итак, с чего же ты начнёшь своё повествование, ангел? — спросил мистер Кэрил, ставя на столик включённый диктофон.

— Начну с самого начала.

— С самого-самого?

— Да, с изначального, — подтвердил старик. — Ты когда-нибудь задумывался о том, что послужило толчком к началу вашего существования? — поинтересовался он, задумчиво взирая на пробегающие мимо автомобили.

— Нет. А зачем? Ведь существует теория Дарвина, — нехотя отозвался мистер Кэрил.

— И никогда не рассматривал под микроскопом Х и У хромосомы?

— У меня не было такой нужды.

— Жаль, — мечтательно смотрел Неброэль куда-то далеко перед собой. — Под микроскопом удивительно смотрится борьба клеток за пол будущего ребёнка. И невозможно предугадать, кем он будет — мальчиком или девочкой…

— Сегодня уже можно, — уточнил Стивен.

Но Неброэль будто не услышал замечание человека, поглощённый своими мыслями.

— Х и У хромосомы соревнуются в своей состоятельности всегда и во всём. И какая из них окажется сильнее, какое начало одержит победу: активное или пассивное? В итоге рождается гермафродит, в котором до конца его жизни не угаснет борьба между мужским и женским началами, между светом и огнём, между небом и землёй, материей и антиматерией.

— Это ты сейчас о ком? — удивлённо приподнял брови Стив.

— О вас, о людях.

— И при чём здесь это? — непонимающе покривился мистер Кэрил.

— Это зарождение новой жизни очень похоже на зарождение звёзд и планет, галактик и целых систем, «плавающих» в необъятных просторах «ожерелья миров». По сути, наша Вселенная, как и всякая другая, — это и есть родившийся организм, появившийся в результате слияния двух субстанций. Вот и получается, что от столкновения вещества и антивещества произошёл Большой Взрыв, как вы его называете, родилась наша Вселенная и начала свой рост. В результате этого роста сформировались её органы и члены…

— Например?

— Галактики, звёздные скопления. Омываемые кровью, подобно вашей, разносящей по всему её телу одни и те же признаки определённой группы крови, по которой можно отличить одну вселенную от другой.

— Интересная аналогия, — заметил Стивен, записывая что-то в блокнот. — Так что же Гэбриэл?

— Позже. Имей терпение.

— Хорошо, — нехотя согласился Стивен.

— А вот теперь давай зрительно представим, что две вселенные встретились и вступили во взаимосвязь. То есть два огромных шара, по триллиону триллионов световых лет в диаметре каждый, имеют случайную крохотную точку соприкосновения, размером с галактику, такую как наша — Млечного пути, которая принадлежит, как одной, так и другой вселенной, тем самым, являясь как бы дверью и в одну, и в другую сторону. И имя одной вселенной Аха-птах или — как вы прежде называли её — Фи, а имя другой, то есть близнеца — Ахмо-птас или, по-вашему — Ра.

— Это уже интересно, — улыбнулся воодушевлённый мистер Кэрил.

— Вселенных очень много. Где-то около триллиона триллионов. И они различных степеней и порядков, качеств и плотностей, размеров и структур. Те, что приблизительно равны между собой по основным характеристикам, составляют некое «ожерелье» Извечной Матери. И каждая такая «бусина» жаждет оказаться на самом почётном месте шеи Извечной, там, где чувствуется, как бьётся пульс её жизни. О, мистер Кэрил, — хитро улыбаясь своим мыслям, задумчиво вздохнул Неброэль, — в космосе наблюдаются удивительные процессы, которых вы, к сожалению, не видите, да и не увидите никогда, вследствие вашей природы. Увы, увы… Если же теперь наделить все эти процессы личностями, подобно человеческим, а также вложить в них способность мыслить и говорить подобно людям, то получится удивительная аналогия, похожая на отличную историю для детей, начинающих взрослеть.

Старик вздохнул и снова задумался.

6

Как-то Мариам за трапезой рассказала равви Габриэлю, что этот странный человек Иошу Варавва собирает вокруг себя много народа и рассказывает им притчи. И они показались ей интересными и поучительными.

— Вокруг него всегда толпится народ. Может, пойдём и мы послушаем его? — предложила Мариам.

Габриэль хитро усмехнулся.

— Ты же боишься, что меня обнаружит та женщина…

— Но ты сказал, что она давно ушла в свой город. Теперь тебе некого бояться. Не станешь же ты прятаться всю жизнь?!

«Но именно это я всю жизнь и делаю», — подумал Неброэль.

— Что ж, хорошо. Я согласен с тобой. Я тоже уже не единожды слышал об этом воинствующем учителе. Он и вправду странен. Хочется уже самому послушать, что же он такого говорит людям, что те так внимательно его слушают?

— Я слышала на рынке, что сегодня он будет говорить с людьми за городом.

— Значит, пойдём за город, послушаем.

* * *

Габриэль и Мариам находились недалеко от возвышенности, на которой сидел Варавва в окружении слушателей. Здесь было около сорока человек. Они все были простыми людьми. Хотя, наверное, кто-то из них нарочно переоделся в простое платье, как сделали это и Габриэль с Мариам, чтобы не особо привлекать к себе внимание.

Габриэль рассматривал этого невысокого жилистого оратора, пытался понять, зачем ему надо собирать вокруг себя толпы народа, зачем — возбуждать опасение и подозрение среди священников и знати, для чего привлекать к себе внимание горожан?

Похоже, он хотел быть Первосвященником, хотел направлять мысли народа в то русло, какое считал верным. Поддавшись мессианским настроениям в народе, он решил взять эту роль на себя, роль пророка. Да, уж энтузиазма и энергии ему не занимать. Но законным путём ему войти в Синедрион нет никакой возможности. И причина здесь не только в сомнительном происхождении. В Синедрион и в священники могли назначить только идеального по всем внешним данным человека. А Иошу Варавва был раскосым. Этого было достаточно для того, чтобы ему никогда не стать Первосвященником на законных основаниях, и никогда не стать мессией Священником. Так может, он хочет стать вторым мессией, мессией-Царём? Может, для этого возбуждает народ, думал Габриэль, глядя на оратора. Если так, то это может — ой, как! — не понравиться Ироду Антиппе и римской власти. Но говорит он верно о душе и разуме. Да, похоже, он учился познавать миры души.

— О чём ты задумался? — тронула его за руку Мариам, глядя, что мысли милого друга где-то далеко.

— Я слушаю его и размышляю: для чего он это делает?

— Что делает?

— Проповеди его далеко не бесхитростны. Он настраивает народ. Но для чего?

— А разве ты не понял? Он ненавидит римлян, как и все мы, — тихо ответила Мариам, не отрывая глаз от оратора.

— Тогда это плохо…кончится.

Она пожала плечом и тут заметила, что на Габриэля смотрит какая-то женщина из-под своего гиматия. О, Боже, это же та самая, что узнала его недавно, — ужаснулась Мариам.

— О, мой дорогой, — горестно выдохнула она, вцепившись испуганно в руку Габриэля. — Та женщина… Она здесь.

— Какая женщина? — сначала не понял он.

— И она смотрит прямо на тебя. Нам нужно срочно уйти!

И тут Габриэль сам увидел Саломию. Она была почти рядом с Иошу. Их взгляды пересеклись, и Саломия улыбнулась Габриэлю, как бы приветствуя. Но это было скорее угрожающим намёком, нежели знаком приветствия. Тут же рядом с ней сидел и его собственный ученик, Иуда. Только сейчас Габриэль заметил поразительное сходство Иуды с оратором Вараввой.

Странно, подумал он. Что здесь делает эта женщина? Почему не уехала в своё селение? Почему сидит подле Иошу Вараввы? Кто она ему? Неужели же она…

В голове пробежали все фразы, которые он слышал о Варавве и его падшей матери. А потом он вспомнил слова, которые кричала ему тогда, в храмовом дворе, сама эта женщина.

…Так и есть. Она его мать! Стало быть, ей сейчас около сорока пяти лет…

— Уйдём же, Габриэль. Уйдём немедля. Иначе она выследит тебя, — взмолилась Мариам.

— Уйдём, — согласился он, и они спокойно поднялись с земли и поспешили скрыться в зарослях рощи.

Заметил их и Иуда. Он радостно улыбнулся и уже поднял руку, чтобы позвать учителя и поприветствовать его, но тот не заметил жеста ученика, спеша покинуть сборище.

Саломия продолжала сидеть подле Иошу, но глазами следила за удалявшимися Габриэлем и Мариам до тех пор, пока они не растаяли в темноте спустившегося вечера.

Когда сход слушателей начал редеть, и люди стали расходиться во все стороны, Саломия подошла к старшему сыну и одобрительно похлопала его по руке.

— Ты всё правильно говорил, сынок. Они послушают тебя. И ты поведёшь их против врагов.

— Наши враги не римляне, матушка. Наши враги внутри нас самих.

— Да, конечно, — поспешила согласиться она. — Но и римляне угнетают нас. Не забывай, ты из колена Иудина. Из этого же колена происходит сам Царь Давид. Ты понимаешь, что я пытаюсь до тебя донести?

— Я учитель, матушка, но не воин. Довольно с меня разбоя. Нас чуть не схватили тогда.

Саломия, похоже, была разочарована, но старалась не подавать виду.

— Воистину так. Но ты должен доказать, что в тебе течёт благородная кровь, а не кровь римлянина!

— Но во мне кровь римлянина! — парировал Варавва.

— Нет, твой отец иудей! И если он этого не признаёт, это еще не значит, что он прав.

— Но на самом деле ты не знаешь, кто мой отец. Так ведь?

— Я знаю, кто является отцом моего ребёнка! — категорично заявила Саломия.

— А остальные мои братья и сестры? Они тоже от иудея? — протестующе заявил Варавва.

— Нет. Они от Тибериуса. Да проклянут…

Но Иошу не дал закончить матери.

— Не смей проклинать его! Он мой отец… И это он научил меня всему…

— Но… — попыталась возразить Саломия.

— Даже если он просто воспитывал и обучал меня. Не смей говорить о нём дурно!

— Хорошо, сынок. Прости. Я больше не скажу о нём ничего.

— Уж лучше так! — потом он смягчился. — Я понимаю, что ты хочешь вернуть своё доброе имя. Но предоставь это мне.

— Да, мой мальчик. Моя кровиночка. Я сделаю всё, что ты захочешь. Сделаю так, как ты скажешь.

— А теперь мне нужно поговорить с Гестасом.

— Я уже ухожу. Я буду среди женщин.

— Доброй ночи, матушка, — Иошу поцеловал мать в лоб и пошёл к товарищам.

7

Стивен неудовлетворённо морщил лоб, глядя на старика Небро.

— А нельзя ли чуть приблизиться к современности?

— Стивен, поверь, мы ещё дойдём до этого места, — учтиво улыбнулся Неброэль. — Я рассказываю тебе всё по порядку для того, чтобы ты всё правильно понял, и смог самостоятельно разобраться во всей этой истории. Я стараюсь повествовать объективно и по-человечески, насколько это возможно.

— Да, я слушаю дальше.

— Со временем во Вселенной появились несколько обжитых галактик. Жизнь на них была схожа, но в то же время она отличалась. Так цивилизации развивались на протяжении миллиардов лет. Одни сменяли другие. Одни планеты гибли, и тогда выжившие перебирались на планеты в других системах. И так далее. И вот в одной из звёздных систем начала зарождаться новая цивилизация. Она развивалась медленно, как и положено, согласно эволюции. Но однажды она достигла таких технологических вершин, что жизнь живого организма перестала быть основой, быть ценностью и святыней. Во главе цивилизации стали машины. И даже не машины это были в прямом смыле слова, как вы это понимаете сегодня, а искусственно созданные процессы функционирования чего-либо.

— То есть компьютеры, — уточнил Стив.

— Вроде того. И вот началась война между теми, кто поддерживал виртуальное правительство и теми, кто настаивал на эволюционном развитии и натурализме. Закончилось всё репрессиями, геноцидом, как вы это называете. Горстка смельчаков Натуру, тех, что исповедовали натурализм, (их было около шестисот особей) покинула пределы своей звёздной системы и отправилась в неизвестном направлении в поисках нового мира. Во время полёта в их физиологии произошли непоправимые изменения. Лучевая болезнь, от которой никто не застрахован в пространстве Вселенной, изменила ДНК наших далёких предков. Они поддерживали свою жизнь, как могли и как умели на тот момент, в надежде всё-таки найти подходящий мир. Им казалось, что времени прошло немного с их бегства с планеты из системы Ориона, но на самом деле прошли тысячи лет. И та цивилизация, что преследовала их, погибла при взрыве планеты. Но погибли не все. Остались всё-таки те, кто исповедовал техногенную модель развития любой цивилизации, которую наши общие предки назвали архонтовой или дьявольской. И вот спустя время Предки отыскали Землю. К тому моменту их уже оставалось всего чуть больше сотни.

Неброэль замолчал, вспоминая что-то. Стивен глянул на часы. Время приближалось к ланчу.

— Так как зовут тебя на самом деле?

— Меня зовут Неброэль. Но ты можешь называть меня коротко на ваш человеческий манер — Небом.

— Хорошо, Неб. Можно вопрос?

— Да, пожалуйста, — добродушно улыбнулся Неброэль.

— Ты всегда имел такую внешность? Ангелы вообще могут менять свой облик?

— Как тебе сказать?

— Скажи как есть.

— Ну, скажем, я был не всегда стариком. Как не всегда был и светлым, то есть со светлой кожей. Но это не имеет к делу никакого отношения.

— Мне интересно всё.

— Верю, — усмехнулся Неброэль.

— Насколько я помню историю священных Писаний, из Верховных ангелов взбунтовался только Люцифер, который увлёк за собой своих нижестоящих соплеменников, — осторожно заметил Стивен. — Стало быть, те шестьсот особей и есть изгои? Или нет? Кто из них был главным? Кто кого повёл за собой? Кто из них был самим Люцифером?

Неброэль тяжело вздохнул.

— Для прежней цивилизации те шестьсот были революционерами, — пояснил он. — Но в отличие от вас, людей, они не взрывали ничего, не выступали с лозунгами на митингах. Та цивилизация совсем не похожа на нашу, нынешнюю. Это были другие особи, совсем не похожие на людей. И менталитет, соответственно, был иным. Преступным считалось спокойствие, бездействие, безынициативность, отсутствие стремления к совершенству. То есть те особи отказались отдавать свою жизненную энергию для поддержания жизнедеятельности электронной машины, которая управляла во всей цивилизации всеми жизненно важными процессами. Они изъяли свой энергетический потенциал из общей «кормушки». Они стали предателями. Они отказались делать, думать, поступать так, как от них ждали. Они просто начали бездействовать. А потом и вовсе улетели, отключив все датчики, которые могли их засечь в пространстве, впав в искуственную, но контролируемую кому. За время этого продолжительного полёта с ними и произошли те генетические изменения, в результате которых выжившие стали… бессмертными, благодаря радиации космоса… Думаю, на сегодня тебе достаточно информации. Обработай пока эту. А завтра мы встретимся снова.

— О`кей, — согласился Стив.

8

На следующий день Стив снова встретился с Небро, и снова он заворожённо слушал рассказ странного старика. Писатель не мог понять, то ли старик выжил из ума, то ли мир действительно катится ко всем чертям, и на самом деле ангелы спустились с небес, чтобы что-то предпринять. Стив почему-то подумал о Келли. Как он теперь её понимал. Наверное, он действительно свихнулся, если сейчас сидел здесь, в кафе, и слушал то, что ему рассказывал выживший из ума старик. Вдруг в словах нового знакомого прозвучало слово Люцифер. И оно, как ни странно, относилось к нему самому, а не к постороннему. Но ведь Неброэль заверил, что он не Сатана, не Люцифер, а теперь выходит…

Но Неброэль уже был далеко мыслями. Он вспоминал Иерушалаим и всё, что было с ним связано.

Тут вопрос Стивена вырвал Неброэля из дымки сладостных воспоминаний. Они вмиг испарились, как видения. Глаза писателя округлились то ли от ужаса, то ли от недоумения. Он вдруг перестал дышать.

— Так всё ж таки ты — Люцифер? — наконец, осторожно произнёс Стив и сглотнул подступивший к горлу комок.

— И что? Ты уже приготовился дрожать от страха? — усмехнулся Неброэль.

— Но ведь ты… говорил… что не…

— Не дьявол. Так и есть. Стивен! У меня столько имён, что, назови я тебе их все, ты бы запутался, и до конца дней своих не разобрал их.

— Тогда я ничего не понимаю… — растерянно улыбнулся Стив.

— И не поймёшь, если будешь бежать впереди паровоза.

— Но ты сказал, что я могу спрашивать, если мне будет непонятно…

— Ты ведь хотел сначала спросить о другом.

— Ну да… Да, я и забыл. Я не совсем понимаю о мирах Аха-птаха и Ахмо-птаса.

— Это два параллельных мира. Все существующие миры параллельны, ибо созданы внутри вселенной вселенных. Это две стороны одной медали. Это зеркало и зазеркалье. Это тело и антитело, вещество и антивещество. По внешнему виду напоминают песочные часы. Понятно?

— Вот теперь, да, — охотно согласился Стивен. — А что из вышеупомянутого является телом и антителом?

— Тело, зеркало, вещество — это из мира Ахмо-птаса, повелителя огня и плазмы, то есть материи. Антитело, зазеркалье и антивещество или, иначе говоря, Дух — это из мира Аха-птаха, которого вы называете Отцом Небесным, повелителем Духа, души и света.

— Спасибо. Теперь я понял. Продолжай, я слушаю.

— Ты не единственный, кому я раскрываю тайны о сотворении вашего мира. Далеко не единственный.

— Я слушаю. Просто так много информации, что я теряюсь.

— Ты мне напоминаешь Иоргена Бруно.[13] Такой же нетерпеливый. Соберись. Её будет ещё больше. Не теряй голову, — покровительственно заметил Неброэль, и перед его глазами возникла картинка звёздного неба. Он снова перенёсся в свои воспоминания.

Там то и дело возникали всполохи яркого света, огненная масса постоянно расплывалась в пространстве, озаряя просторы космоса причудливыми огненными формами от взрыва звёзд и возникновения сверхновых.

— Я начинаю завидовать твоему бессмертию.

— По-вашему жизнь вечна?

— Ну да, — несколько обескуражено согласился Стивен и хмыкнул.

— Наверное, я соглашусь с тобой. Да, один заканчивает своё существование — на его место приходит другой… Одно является частью другого более крупного.

— Хочешь сказать, что смертны и боги?

— Конечно. Мы вечны только относительно вас, тех, кто живёт слишком короткую жизнь. Но также являемся смертными по сравнению с теми, кто нас создал и родил. Поэтому церковное заблуждение о сотворении мира смехотворно и по-детски нелепо. Хотя, чтобы вы лучше поняли процессы, происходящие в вашей галактике, лучше прибегнуть к потенциалу вашего сознания, наполненного чувствами и образами материального мира. Ещё вопросы?

— Позже. А теперь вернёмся к тому, на чём остановились. У тебя были дети? — спросил Стивен, видя печальную задумчивость ангела.

— Да.

— И какие они были?

— Разные, — ответил Неброэль и загрустил.

— Почему ты загрустил? Или ты устал?

Ангел снисходительно улыбнулся.

— Да, похоже на то, — Неброэль вдруг встал и, не прощаясь, пошёл прочь.

— Ты хочешь сказать, что на сегодня — всё?

— Да, — печально ответил ангел.

— А когда мы снова увидимся? — встал со стула Стив.

— Я найду тебя, когда ты будешь готов. Начинай писать.

Дети… Конечно, у него были когда-то дети. Не так много, как бы ему хотелось, но они были. Хотя и оказались все смертными.

Но родительские неприятности всё же не обошли его стороной. Этот человек не был его родным сыном, но ответственность за его судьбу возложили именно на него. И Неброэль воспринял её близко к сердцу. Он по-человечески пожалел этих людей. И это закончилось трагедией.

9

В редакции издательства было как всегда суетно и шумно: редакторские работы по выходу очередного супербестселлера вышли на финишную прямую.

Келли сидела в своём кабинете и с карандашом в руке сосредоточенно занималась последней правкой. Она время от времени теребила карандаш в руках и нервно покусывала его. По всему было видно, что она волновалась. И это понятно, ведь готовилось издание именно её автора.

На другом конце коридора появился лучащийся от счастья Стивен. На глазах у всей изумлённой публики с не тускнеющей улыбкой самодовольства он продефилировал до самого порога офиса Келли и театральным жестом распахнул стеклянную дверь с табличкой «литературный агент — ответственный секретарь Келли Миллер».

— Стив, мне нечего тебе сказать воодушевляющего. Ко всему прочему мне сейчас некогда выслушивать твои доводы. Поговорим как-нибудь в другой раз, — она предупредительно подняла руку, останавливая его порыв или гневную речь, или что там ещё ожидалось, и тут же снова опустила глаза на рукопись.

— Я вовсе не займу у тебя много времени, — облокотился он на дверной проём. — Просто пришёл сказать, что чхать теперь хотел на ваше издательство, — снисходительно пожал он плечами и улыбнулся так, будто делал одолжение, что вообще зашёл в эту третьесортную контору.

Это смутило и заинтриговало Келли, и она была вынуждена оторваться от корректуры и поднять на него глаза.

— Чего это ты сияешь, как начищенный цент?

— Я сейчас пишу книгу! — с пафосом отозвался Стивен. — Новую книгу. И уже получил от одного известного издательства аванс.

— Ах, вот оно что? — и тут же у неё пропал интерес к разговору. — И о чём она? — с нотой безразличия спросила она, уже опустив глаза снова к корректируемой рукописи.

— Это пока секрет. Одно скажу — это будет настоящая бомба! — выпучив на мгновение глаза, с победным видом заявил мистер Керил.

— Ну, если она не на религиозную тему, то, возможно, у неё и будет шанс увидеть свет. Только я сильно сомневаюсь, что тебя вдруг стала занимать действительность и живые люди с их проблемами.

— Ты ничего раньше времени не узнаешь. И даже не пытайся корчить из себя равнодушную секретутку. Я знаю, что ты любопытна, как сорока.

— Тогда для чего ты пришёл? — она снова подняла на него глаза и снисходительно усмехнулась.

— Сказать, что я не пропаду без вашего издательства.

— Рада это слышать. Ты наткнулся чудесным образом на не поднятую тему?

— Возможно. На вечную тему!

— О! Прошу тебя! — её хорошенькое личико тут же исказила гримаса разочарования. — Так я и знала! Как я могла вообразить, что ты изменил свои взгляды? Стив, да пойми ты, людям не интересны никакие религиозные темы. Мы живём уже в двадцать первом веке…

— Давно ли?

— Уже год, к твоему сведению. На пороге великие события, открытия новых миров, научных бумов! Нужно думать о других галактиках, иных мирах, о соседних планетах, на которых возможна жизнь или нескончаемые запасы полезных ископаемых! А ты как червь копаешься в истлевших от времени портках и древних сказках.

Стив обескуражено поджал губы и устало выдохнул.

И как такие недалекие, хотя и красивые, подумал он, сидят в таких креслах, да ещё и пытаются навязывать свои заблуждения другим? Почему имеют власть именно такие ограниченные люди? Может быть потому, что им больше нечем заняться, как выполнять столь рутинную работу? А ведь она, несомненно, считает себя, наверное, умной, мудрой, знающей, да ещё и правомочной опускать и унижать, раз сидит, когда я стою перед ней, — думал с сожалением Стивен, глядя на рыжеволосую Келли. Кто сам не в состоянии что-то путное написать, всегда становится редактором.

— Стив, ты слышишь меня?

— Нет, слава Богу, — отозвался он.

— Что с тобой?

— Неужели ты не желаешь докопаться до Истины? Неужели ты никогда не хотела узнать, что есть наша история — сказка, миф, быль или зашифрованная реальность? — искренне удивлялся Стивен.

— Ты так говоришь, как будто узнал великую тайну народов. Так вот знай, что мир наш устроен так, что ты не сможешь ничего доказать раньше, чем это сделают учёные. Или ты собрался развенчать религию вообще? Так это вообще рискованное мероприятие. Не советую за него браться. Потому что если это будет что-то типа «Сатанинских стишков», то ты долго не проживёшь. А если это ещё глобальней, то… Скажу одно — ты взялся за рискованную тему.

— Ах вот оно что. Теперь мне понятно, почему ваше издательство обходит стороной столь щекотливые темы. Боитесь подмочить репутацию.

— Мы всего лишь люди, Стив. Люди. И не лезем туда, куда людям лезть не положено.

— А откуда вы знаете, куда положено, а куда — нет? Кем это положено, ты хоть знаешь?

— Стив, мне некогда вдаваться в полемику. Мне, правда, некогда — выход книги на носу. Извини.

— А вот я недавно познакомился с настоящим знатоком истории.

— Поздравляю, — безразлично отозвалась Келли. — Такой же одержимый, как ты?

— Возможно.

— И вы вместе решили переписать историю человечества?

— Мелко берёшь, — с издевкой ответил Стив.

— Значит, всего мира?

— Возможно, но не факт.

— Стив, делай что хочешь. Это, в конце концов, твоя жизнь. Ты не внемлешь голосу разума. Поэтому толку в моих увещеваниях нет никакого.

— Тобой движет не жажда Истины, а простая жажда Жизни, — со знанием дела ответил Стив. И в его глазах забегали весёлые искорки понимания того, что он говорит. А вот Келли, увы не поняла это.

— Это плохо?

— Нет. Просто мы разные.

— Я думаю это замечательно.

— Да, однозначно. Ты увидишь — это книга будет сенсацией, — снова улыбнулся хитро Стив и покинул издательство с такой же интригующей поспешностью, с какой и вошёл, оставив Келли в задумчивости.

10

Стив пришёл домой под вечер с полной брезентовой сумкой книг, купленных в магазине. Разложил их на столе, выбирая, с какой начать. Подвинул поближе настольную лампу. Раскрыл одну из брошюр и, откинувшись на спинку кресла, задумался. Тут зашумел чайник и вывел его из забытья. Стив поднялся, сделал себе крепкий кофе и вышел с ним на балкон.

На город спустилась сумеречная дымка, в небе показались первые туманные звёзды. На Нью-Йорк, наконец, спустилась прохлада.

«Как же мне её писать: как фантастическую сказку или вполне реальную исповедь Люцифера? Всё равно мне не поверят. Может, не стоит всё излагать откровенно? Иначе меня сочтут сумасшедшим. Наверное, не стоит даже пыжиться. Одно радует, что сейчас на средневековье на дворе. Иначе бы меня ждал костёр инквизиции».

Стив вернулся в комнату, открыл путеводитель по героям Святых писаний, в надежде прояснить для себя фигуру Люцифера.

— Итак… «Еврейское слово «сатана» означает «противник»; то есть тот, кто выступает против…», — прочёл он в одной книге. — Всего-навсего. Просто противник. «И был день, когда пришли сыны Божии предстать пред Господа; между ними пришёл и сатана (Иов., 1:6)», — прочитал он в другой. — «Часть функции Сатаны была в том, чтобы донести до Бога дурные вести о людях с целью оклеветать их…», — прочёл Стив в следующей и снова откинулся в кресле. — Сыны Божии пришли к Господу? Сыны Божьи…к Господу… Выходит, что Бог и Господь — не одно и то же? Вот это новость!

И Стив задумался о старике.

«Почему он хочет выхода этой книги? Почему? Хочет оправдаться? Значит, не всё о нём правда? Или это очередная уловка? И почему я? Он хочет мне помочь или добить, как раненого зверя? Неужели ангелы так беспомощны или так беспощадны? Раньше я не верил в мистику, смеялся над фантастами… Может, это мне наказание своего рода? Но, если честно, я и сейчас не верю в потусторонний мир, в бесов и ангелов… Возможно, у меня прогрессирует шизофрения… Но с чего же начать? А может, так и писать, как было со мной на самом деле? Ведь я же не стремлюсь доказать, что оно так и было и я реальный участник этого романа?»

Стивен решил не спешить и начать свой мистический труд завтра на свежую голову.

Как только голова коснулась подушки, он тут же провалился в какую-то странную то ли полудрёму, то ли в реальный сон утомлённого человека, перебравшего сегодня с информацией религиозного плана.

Он видел пустыню и бредущего по ней старика, спешащего к какому-нибудь населённому пункту.

Вскоре на горизонте показались очертания большого города. Неброэль знал, где можно найти пишущую братию. Если «писаки» не были прикованы к компьютеру или пишущей машинке, то, несомненно, они проводили время в баре за стаканом джина или виски. Туда прямиком и направился несчастный ангел. После бессонных дней и ночей в пустыне он не стал утруждать себя переодеванием в чистые одежды. Он вообще не стал ничего делать такого, чтобы особым образом привлечь внимание человека. Поэтому, оставаясь по-прежнему в пыльных джинсах и измазанной рубашке, загоревшим до черноты, с обветренными губами и грязными руками, Неброэль вошёл в бар.

Было утро и посетителей увеселительного заведения, примостившегося на окраине города, было только двое, да и те через минуту покинули его.

«Да, не густо», — огорчился Неброэль и присел за первый попавшийся столик. К нему тут же обратился из-за барной стойки бармен и поинтересовался, что будет пить в такую жару новый посетитель.

— Содовую, пожалуй, для начала.

— Пойдёт, — пожав плечом, ответил бармен и потянулся за чистым стаканом.

Когда он вышел со стаканом из-за барной стойки и направился к старику, Неброэль поинтересовался у него:

— Бывают ли здесь писатели, публицисты или журналисты?

— Нет. Здесь таких не бывает. Волка ноги кормят…

— Не понял…

— Борзописцы обитают в центре города, в более приличных барах, нежели наш, — кисло усмехнулся бармен. — Они крутятся возле тех, кто готов им заплатить за то, что они расскажут, придумают или приукрасят. Или за то, что будут молчать. Ну, или на худой конец с целью состряпать скандальчик о какой-нибудь знаменитости и подороже его продать в бульварную прессу. А если повезёт, то и в какое-нибудь путёвое издание.

— Что ж, благодарю за дельный совет, — соглашаясь, кивнул в ответ Неброэль и опрокинул стакан с содовой, осушив его залпом.

Расплатившись, он небрежно поднялся с исшарканного стула, и чтобы дальше бродить по городу в поисках того, кто расскажет людям его истинную историю, неторопливым шагом вышел из захудалого и тёмного бара, в котором табачный дым и привкус перегара в воздухе не выветривался уже лет так сто.

Что это был за город, Неброэлю было всё равно: люди везде люди. Он продолжал рассчитывать на человеческую меркантильность: если он поможет человеку, то и человек будет вынужден помочь ему.

Итак, Неброэль ходил по городу, ездил в общественном транспорте, в надежде напасть на след какого-нибудь литератора; прислушивался к разговорам в барах и автобусах, в парках и библиотеках, но, увы…

День клонился к закату, а ни один писатель так и не был найден. И вот разочарованный, не разбирая дороги, он плёлся по мостовой, потом по нескончаемым авеню, решил свернуть в затхлый переулок и вдруг запнулся о какой-то куль. Через секунду этот куль обложил его отборными ругательствами и, наконец, соизволил взглянуть на того, кто так бесцеремонно потревожил его сон.

На Неброэля взглянули красные пьяные глаза, чётко выделявшиеся на фоне грязной физиономии со всклокоченными рыжими волосами. Это был однозначно мужчина, но вот его возраст было определить весьма затруднительно. Что-то между тридцатью и пятьюдесятью.

— Какого чёрта ты меня пинаешь, придурок?! — раздалось снизу.

* * *

Узнав в рыжем пьянице себя, Стив проснулся в холодном поту, подскочив на кровати. Сон как рукой сняло.

Стив сел на постели и обхватил голову руками. Что за наваждение? Во сне всё было как на яву. Или это на самом деле с ним случилось? Может, это был не сон? И этот старик… Чорт бы его побрал!

С сознанием того, что сегодня ему всё равно больше не уснуть, он нехотя натянул рубашку и джинсы и вразвалочку отправился в ближайший бар, чтобы окончательно проснуться и вернуться в реальность.

Ночь царствовала вовсю. Везде кипела жизнь. В «безвоздушном» пространстве Нью-Йорка время от времени потрескивали вертолёты. Улицы переливались неоном рекламы. С таблоидов и афиш улыбались отретушированные на компьютере холёные лица актеров, призывно обещая обывателю райское наслаждение в мире кино-грёз и иллюзии. Всюду попадались мусорные баки, проститутки и пустые банки из-под вредной для здоровья колы, об опасности которой корпорация намеренно умалчивала. Машины шли сплошным потоком. У дорогих отелей стояли швейцары. Мимо проходили облитые жуткими духами дамочки с декольте «до пояса» или вырезом на спине «до пяток». Вот пронеслась полицейская тачка с мигалкой и истерическим воплем на весь квартал, за ней ещё одна такая же истеричка. На другой стороне в уличном бою сражались выходцы из Африки с латинос за право контролировать общественный туалет возле казино. Стивен смотрел на всё это и ощущал себя в предбаннике ада.

Но ведь ещё вчера это был его мир, он нравился ему. Стивен хотел угодить этим людям, хотел рассказать им о Боге, хотел прославиться и заработать на своих романах кучу денег.

А сейчас от увиденного его тошнило.

Наконец тошнота вырвалась наружу и заставила писаку завернуть за угол, чтобы опорожнить желудок.

Мерзопакостнейшее состояние. И голова раскалывается, будто в тисках.

И всё же у Стива была заветная мечта, мечта любого американца — иметь крутую тачку, двухэтажный особняк, красавицу жену, троих детей и не пыльную работу за компьютером в своё удовольствие. Стивен мечтал всю жизнь писать, а на вырученные деньги плавать на личной яхте и ловить как Хемингуэй экзотических рыб.

Так для чего же ему встретился этот ангел? И действительно ли он некий Неброэль? Или он на самом деле сам Люцифер? Если да, то приобретёт ли от него что-нибудь путное Стив или это только пустая трата времени? Как это узнать? Как понять, что это за знак? К добру он или к несчастью? Что вообще сулит общение с созданиями из другого мира? Насколько ему было известно, ничего хорошего ждать от них не приходится. Так говорят «знатоки».

А! Стив мысленно махнул рукой. Как сказала бы Скарлет О'Хара: «об этом мы подумаем завтра». На этой неопределённой ноте Стив завернул в бар.

В баре было шумно и накурено, как всегда. Стив присел в дальнем углу и заказал выпивку. В кармане были деньги, поэтому настроение у него было приподнятое, хоть и с привкусом некой тревоги. А когда у него были деньги, жизнь казалась прекрасной. И перспектива завтрашнего дня рисовалась ему вполне радужной. Вокруг крутились девицы и, видя, что он один, норовили предложить своё общество. Стив сначала был не в восторге от такой компании, а потом увидел в этом некий способ отвлечься от гнетущих мыслей.

Закончилось, как и обычно всё тем, что он не помнил, как добрался домой и без сознания завалился на кровать, не раздеваясь. Прошедший суматошный день вылился в фантастический сон, в котором разговор с Люцифером продолжился. Но теперь он был не просто слушателем, но и участником событий.

11

На утро Стив проснулся с нестерпимой головной болью и твёрдым намерением отправиться после таблетки болеутоляющего в библиотеку и провести там весь день, чтобы больше не отвлекаться на энциклопедические данные, а приняться уже за написание книги. Однако он не нашёл никаких сведений ни о Неброэле, ни о Люцифере. Ни единого слова. Редкие упоминания о неведомых и таинственных ангелах иногда разбавлялись лишь одним-двумя предложениями о Гаврииле, Михаиле или о Сатане. Весьма скромно. Тогда с библиотечного компьютера Стив вошёл в систему интернета, набрал на панели поиска «Люцифер» и принялся ждать результата. А в голове крутились несвязные обрывки мыслей, какие-то намёки на понимание происходящего, какие-то сомнения, догадки, которые ещё не сформировались в мозгу и сейчас кипели как ещё не готовый к употреблению украинский борщ, которым он любил ужинать в одном из русских ресторанов Нью-Йорка. Мыслей было несметное количество, и они хаотично витали где-то рядом с головой, как далёкие недосягаемые звёзды, которые видятся тебе издали.

Наконец компьютер ответил на притязания оператора и выдал довольно пёструю палитру информации: начиная со сказочных картинок в стиле фэнтези и ужасов и заканчивая цитатами из Священных Писаний.

— Итак, — тихо сказал Стив самому себе, потирая руки, — приступим к информации.

«Сатана как таковой не упоминается в какой-либо из книг Библии, кроме Первой книги Паралипоменон. Наиболее важно то, что Сатану стали приравнивать к змею, который соблазнил Еву в саду Эдемском…»

— Стало быть, змеи когда-то были разумными существами, я так понимаю, — вслух рассуждал Стив. — Ладно, поехали дальше.

«История о Сатане, его бунте против Бога и его грехопадении образует центральную структуру великой эпической поэмы Мильтона «Потерянный рай», которая основана на первых главах Бытия», — пишет Айзек Азимов в своём «Путеводителе по Библии. Ветхий Завет». — «Кроме того, Сатана выполняет свою зловещую задачу, оставаясь под твердой властью Бога. Можно даже рассматривать Сатану как выполняющего необходимую функцию искушения человечества и улучшения природы души, так сказать, путём её тренировки; искушая её, он даёт ей возможность преодолеть искушение и стать сильнее. Сатана мог также действовать как некое решето, отделяющее лучшие души от худших…».

— Далее. Что там есть ещё?

«Слово «дьявол» используется местами и в Библии короля Якова при упоминании о лесных духах плодородия, которые названы в Исправленном стандартном переводе «сатирами», но Дьяволом с большой буквы является Сатана. Сатана-Противник является также Дьяволом-Клеветником. Мусульмане называют Противника Иблисом, словом, которое также происходит от «diabolos».

В зороастризме силы зла, которые сражаются под знаменем Анхра-Маинью, — это «дэвы», но они не имеют никакого отношения к слову «дьявол». Совсем наоборот! То же слово встречается в санскрите и обозначает в Индии богов и духов добра.

В действительности неудивительно, когда боги одного народа являются демонами для их соседей. Несомненно, индийская религиозная мысль проникла в Персию во времена Заратуштры, и персы заклеймили чужеземных богов как демонов. Так Индра в индуизме бог-повелитель неба и грозы, а у персов это демон. Аналогично иудеи смотрели с отвращением на ханаанских богов и позже христиане превратили в злых духов греческих и римских богов.

Слово «дэв» дошло к нам не через персов, а через санскрит, поэтому сохраняет свой богоподобный аспект. От него мы получаем греческое слово «dios», латинское «deus» и французское «dieu», которые все означают «бог», как и связанное с ними английское прилагательное «divine» («божественный»).

— Отлично. Значит, фамилия Дэвис означает «божественный». А Анжела Дэвис, стало быть, — «ангел божий». Прикольно. Посмотрим и в другом месте, — сказал воодушевлённый Стив и щёлкнул «мышью» в другом окошке. — Так, Люцифер…

«Изображая покорённый Вавилон, Исаия пишет едкую поэму саркастического презрения к могущественному вавилонскому монарху, теперь так низко павшему.

Ис., 14: 12–15. Как упал ты с неба, денница, сын зари! Разбился о землю, попиравший народы. А говорил в сердце своём: «взойду на небо, выше звёзд Божиих вознесу престол мой и сяду на горе в сонме богов, на краю севера; Взойду на высоты облачные, буду подобен Всевышнему». Но ты низвержен в ад, в глубины преисподней.

Еврейское слово «хелель» переведено здесь как «Люцифер». Буквально это означает «Сияющий», и считается, что оно относится к планетарному телу, которое мы называем Венерой.

— Странное совпадение слов еврейского «хелель» и арабского «халяль», то есть кошерного, как мы бы сказали. «Хелель», — значит, «сияющий», а «халяль» — «чистый», — Стив задумался на мгновение, покусывая карандаш. — Стало быть, Люцифер отождествляется с чем-то чистым и сияющим… Тогда почему мы его считаем дьяволом? Надо записать эти слова и поразмышлять об их этимологии на досуге… Так, дальше пойдём читать…

«Венера — самая яркая из планет. Из-за положения её орбиты между орбитой Земли и Солнцем она всегда видна (с Земли) довольно близкой к Солнцу. Когда она оказывается к востоку от Солнца, то сияет наиболее ярко после заката и заходит через три часа. В это время она видна только вечером и называется Вечерней звездой. Когда же Венера оказывается к западу от Солнца, планета восходит первой также примерно на три часа и сияет в восточной части неба, по мере того как постепенно тускнеет. Тогда она — Утренняя звезда.

Вполне естественно, что культуры, несведущие в астрономии и не особенно наблюдавшие небо, считали Вечернюю и Утреннюю звезду двумя отдельными небесными телами. Во времена Исаии даже умные греки были такого же мнения. Только через два столетия после Исаии древнегреческий философ Пифагор обнаружил, что эти две звезды — одно небесное тело, которое греки затем начали называть Афродитой, а римляне (и мы) — Венерой. Вероятно, Пифагор открыл это во время путешествий по Востоку (предание гласит о том, что он посетил Вавилонию, а именно вавилоняне были великими астрономами древних времён).

Венера как Утренняя звезда могла быть названа «денницей», поскольку её восход возвещает о наступлении дня. Это также «сын утра», ибо увидеть её можно только утром. Так, в Исправленном стандартном переводе стих 14:12 переводится: «Как упал ты с неба, о денница, сын утра».

Греки, в тот период, когда они считали Венеру двумя телами, называли Вечернюю звезду «Гесперос», а Утреннюю звезду — «Фосфорос». «Гесперос» означает «запад», Вечерняя звезда всегда видна на западе. Фосфорос означает «светоносец». Римляне перевели греческие термины непосредственно на латинский. Вечерняя звезда стала Венерой («запад»), а Утренняя звезда стала Люцифером («светоносец»).

Поэтому еврейское «хелель» переводится как Фосфорос в греческих версиях Библии и как Люцифер в латинских версиях».

— Значит, — Стив стал размахивать карандашом, жестикцлируя им как указкой. — Если Люцифер — это свет, это утро, а Венера — это сумрак… И если Венера — это запад, стало быть Люцифер — это восток… Странно. Получается, что Люцифер ассоциировался у древних с мистическим востоком, где обитает свет и сияние, чистое сияние, то есть добро, неосквернённое добро, изначальное, высшее… И там… Бог. Что же это могло означать? И почему сегодня Люцифер ассоциируется у нас с дьяволом? — Стив был в растерянности. — Что же на самом деле древние именовали Люцифером? Возможно, Богом именовали Солнце, а Венера была Люцифером. Может, здесь речь идёт о затмении Солнца Венерой? Венера прошла через Солнце… Так посмотрим, что сказано об этом в интернете. Ага, вот. Венера прошла через Солнце в последний раз в 9722 году до новой эры. И тогда же случился Великий потоп. Следующее её прохождение через Солнце ожидается…ожидается 21 декабря 2012 года.

Он задумался, глядя на монитор; спустя несколько минут размышлений он записал кое-что в блокнот и приступил к дальнейшему чтению статей.

«Использование термина «Люцифер» в связи с высокомерной гордостью вавилонского царя — это ироническое обвинение в привычке применять к царственным особам возвышенные метафоры. Льстивые придворные назвали царя Утренней звездой, как бы подразумевая, что лицезрение его столь же приятно, как Утренняя звезда, возвещающая о рассвете после длинной холодной зимней ночи. Автор стихов о Люцифере иронически описал его падение от абсолютной власти до плена и смерти как падение звезды с небес в Ад».

— Может, Люцифер, это какой-то праведный царь или династия царей, которая утратила своё величие в связи с чем-то и даже попала в плен? Но в плен к кому? Не связано ли это с легендой о втором пришествии Христа? И с его возрождением начнётся новая эра рассвета и процветания? Я схожу с ума или на самом деле история о Люцифере извращена? Люцифер и Христос? Похоже, я двинулся окончательно… — Стивен оглянулся по сторонам, боясь, что его рассуждения вслух привлекли к нему ненужное внимание других посетителей библиотеки. Но нет, все присутствующие были заняты только своими делами. Он облегчённо выдохнул, нервно сглотнув комок воздуха, подступивший к горлу, и принялся читать дальше.

«Со временем, однако, эти стихи начали приобретать религиозную окраску. Ко времени Нового Завета иудеи во всех подробностях разработали легенду о том, что Сатана был главой «падших ангелов». Это были ангелы, которые восстали против Бога, отказавшись поклониться Адаму, когда был создан первый человек, используя в качестве своего аргумента то, что они были созданы из света, а человек — всего лишь из глины. Сатана, возглавивший мятежников, намеревался в своей гордыне вытеснить Бога. Восставшие ангелы были, однако, изгнаны с Неба в Ад. К тому времени, когда эта легенда была разработана, иудеи уже испытывали греческое влияние, и на них, возможно, повлияли греческие мифы о попытках титанов, а позже гигантов победить Зевса и принять на себя власть над вселенной. И титаны, и гиганты были побеждены и заключены в подземелье.

Но независимо от того, было ли греческое влияние или нет, эта легенда прочно осела в сознании евреев. Иисус ссылается на неё в одном месте в Евангелии от Луки:

Лк., 10: 18. Он (Иисус) же сказал им: Я видел сатану, спадшего с неба, как молнию;».

— Это что же получается, что Иисус — не Христос? Проклятье, я так договорюсь до… Меня четвертуют за это! — испугался вдруг Стив. — А может, он увидел крушение НЛО? О, Господи, какой бред сидит в моей голове!

«Казалось естественно связать легенду с утверждением Исаии; в действительности это утверждение о Люцифере, возможно, даже способствовало появлению легенды. В любом случае отцы ранней церкви полагали, что утверждение Исаии было упоминанием об изгнании дьявола с Неба, и предполагалось, что Люцифер — то имя ангельского существа, которое после своего грехопадения стало известно как Сатана. Именно отсюда происходит наше распространенное сравнение «горд как Люцифер»».

— Все понятно. Значит, все истории о встрече с дьяволом — просто больная фантазия психически неуравновешенных людей, помешанных на религии. В реальности это либо иноскание о вражеском роде, либо метафора об астрологических явлениях. Так древние записывали историю, опираясь на звёзды. Либо люди, просто сталкиваясь со злом, которое идёт от них же самих, именовали это неосязаемое зло Сатаной. Но тогда это тоже своего рода метафора. Так они именуют чисто человеческое зло и извращения. Что и следовало доказать, — подытожил Стив, озвучив свои мысли, и отключился от интернета.

«На самом деле никакого дьявола и люцифера не существует, — продолжал размышлять Стив. — Что же я сегодня узнал? Я узнал, что дьявола и Сатаны не существует. А если нет дьявола, может, и Бога тоже нет? Ой!

То, что я узнал, нельзя рассказывать людям.

Похоже, я где-то допустил ошибку, провёл не правильную аналогию. Бред какой-то! Похоже, всё зашифровано, закодировано. Но тогда кем и для чего? Это хотели скрыть. Понятно. Но от кого и почему? И кто это скрывает до сих пор?»

Возвращаясь домой, он смотрел на звёздное небо, разыскивая Венеру — она действительно была самой яркой звездой на небе — не обращая внимания на яркие витрины магазинов, неоновые рекламы баров, на прохожих, спешащих по домам к своим накрытым столам, к семьям и детям, и вслух размышлял на ходу:

— Значит, на самом деле нет никаких ангелов, нет никаких люциферов и дьяволов. Это всё сказки и легенды древних людей. И не больше. И они возникли из-за отсутствия элементарных знаний у низших сословий. Так они себе объясняли мир, существующий вокруг них.

Что ж, как я и предполагал…

Тогда кто такой Неброэль, говорящий, что он один из них? И кто это ОНИ? Если его не существует, то с кем я разговариваю? С собой, что ли? Так, всё, довольно! С этой книгой мистики и бреда покончено! Иначе я сойду с ума и закончу свои дни в психлечебнице. Достаточно сказать, что Иисус не Христос, и мне обеспечено пожизненное заключение в дурдоме!

Но… ведь он существует, этот Неброэль! Он реален. И кто же он на самом деле? Кто?

Проклятье! Нужно было посмотреть расшифровку его имени. И узнать, что это за ангел. Даже, если это обычный человек, то расшифровка его имени могла бы ответить на многие другие вопросы…

Нет, всё к чертям собачьим! Я больше не занимаюсь ангелами! — отмахнулся Стив, будто навсегда бросал что-то в пучину забвения. — А как же аванс, который я уже почти потратил? Чорт! Вот же я влип!

Вернувшись домой, Стив вышел на балкон и стал смотреть на звёздное небо.

Тёмное покрывало космоса всё расцвечено было звёздными скоплениями. Вот пролетел метеор, который земляне чаще именуют падающей звездой.

— Может, стоит загадать желание? — вслух подумал Стив. — Да, хочу быть звездой! Проснуться однажды и обнаружить, что я знаменит и богат. Звёзды, — вздохнул облегчённо Стив. — Небо… Звёздное небо дарит какое-то умиротворение, покой. Хочется непрерывно наблюдать за ним и забыть всю человеческую суету на планете, которая зовётся Нью-Йорк. Глядя на небо, забываешь вообще обо всём; время будто останавливается, и ты словно паришь в невесомости и безвременьи. Удивительно это. Неброэль, как бы его ни звали на самом деле, прав.

Налюбовавшись ночными светилами, Стив подошёл к телевизору и включил его.

Местные новости тут же вывели его из состояния благодушного созерцания.

— Экстренный выпуск. Сегодня вечером нашими спецслужбами перехвачены сообщения боевиков Аль-Каиды. В интернете появились видео обращения террористов, объявляющих нам войну… — говорил диктор.

— Боже ты мой! — невзначай вырвалось у Стива. — Да что же это происходит в мире? Антихрист уже напал на Америку, что ли?

И это шокирующее событие вдруг подтолкнуло его совершенно поменять сюжет уже начатой книги и начать писать абсолютно другую книгу, в которой главный герой выдумал себе страну и стал её пленником. Стив решил рассказать в этой книге, как опасно быть неосведомлённым, фанатично убеждённым, что мир вокруг нестерпимо грешен, и как это фатально — отгораживаться от мира живых людей своими фантазиями о том, что тебе не дано когда-нибудь узнать, не под силу понять и оценить всего масштаба событий прошлого. А всё, что он узнал, решил открыть лишь в намёках.

Он как одержимый уселся за новую книгу и не поднимался из-за компьютера до рассвета. Исписанные страницы «вылетали» одна за другой. К утру его глаза покраснели от напряжения, а на рабочем столе уже стояли три грязные кружки из-под крепкого кофе. Но его энергия не иссякала. Он уже видел в своём воображении свою книгу, точно знал, как она будет выглядеть, какая глава будет идти за какой, что в них будет написано, и какая будет у книги обложка. Стив решил, что и главы о дьяволе он непременно вставит в эту книгу, как образчик того, что может произойти с человеком, когда он зациклен на своей идее.

Уже забрезжил рассвет. Но отдыхать было ещё слишком рано. Мысли у Стива текли и текли непрерывным потоком. Не в силах остановиться хоть на миг, ведь работа кипела, он не особо заморачивался о течении бесконечного времени. Пальцы не отрывались от клавиатуры ни на минуту.

Лишь к полудню Стив выдохся, израсходовав запас своих творческих сил, и, наконец, погрузился в глубокий отдохновенный сон.

Проспав всего три часа, он поднялся и снова как одержимый принялся за книгу.

Так продолжалось четыре дня, за которые он ни разу не вышел на улицу, и не съел ничего большего, чем пицца. Правда, была полностью выпита банка растворимого кофе.

На пятые сутки Стив заснул прямо за столом.

12

Зазвонил телефон. Стив оторвал голову от стола, на котором, не помня себя задремал. Лицо было одутловатым, помятым, волосы всклокочены.

Телефон не замолкал.

— Да, я слушаю, — спросонья отозвался Стив и потёр кулаком глаза, под которыми залегли тёмные круги от усталости и напряжения.

— Стив, это Келли.

— Ты передумала и решила издать мой роман? — с изрядной долей сомнения поинтересовался сонный Стив. — Или тебе явился ангел и сказал, что ты не права в отношении меня? — саркастически заметил он.

— У меня есть к тебе предложение…

— Я не стану писать о собаках! — категорично заявил он.

— А о масонах?

Наступила пауза.

— Ты серьёзно? — Стив поскрёб макушку.

— Вполне.

Он подумал минуту.

— Ну, так как? — не отступала Келли.

— Нет, — твёрдо ответил он.

— Нет? — удивилась она. — Как, нет? Но… ведь тебе нужны деньги… О собаках писать ты считаешь ниже своего достоинства. А о масонах тогда что?

— Я ничего о них не знаю, и знать, знаешь ли, не желаю.

— У меня есть весь необходимый материал. Этого достаточно…

— Вот сама тогда и пиши. А мне некогда.

— Некогда? Чем же ты занят? Всё ещё пишешь книгу для какого-то известного издательства? — съязвила она. — Или тобой движет очередная история об ангелах?

— Бери круче.

Она разочарованно вздохнула, раздражённо закатив глаза.

— После этой книги о масонах ты бы уже никогда ни в чём не нуждался и писал бы потом в своё удовольствие хоть об ангелах, хоть о демонах.

— Ладно, я подумаю.

— Долго?

— До завтра.

— Хорошо, я позвоню. Ты не пожалеешь, обещаю.

— Посмотрим.

Он положил трубку и снова прикрыл глаза.

«Всё одно к одному. Подобное притягвает подобное. Неужели масоны связаны со всей этой историей о падении Люцифера? Как сказала бы моя бабушка: совпадений не существует. Ну и хрень же!»

13

Три ночи подряд Стиву снились фантастические сны, в которых он встречался с людьми прошлого, беседовал с ними. В голове крутились образы тамплиеров, крестоносцев, розенкрейцеров и бойцов Ку-клукс-клана, масонов и иллюминатов… В подсознании роились всевозможные заговоры мирового правительства с его тотальным захватом планеты… Он пускался в путешествия во времени, побывал в античности, в средних веках, в Древней Индии, в Древнем Египте и в Америке конца XVIII века, когда отцы-основатели трудились над образованием Соединённых Штатов. Всё это было бы замечательно, если бы Стив не стал замечать за собой, что постепенно превращается в героя своего романа. Он начинает жить внутри своей книги.

Он писал, как заводной, не переставая и не вставая с места по двадцать часов к ряду. Он пытался выписаться, избавиться от нахлынувшей информации. Но, увы… Освободиться полностью не получалось. Чем больше он писал, тем больше её приходило. Вскоре вся его квартира превратилась в одну сплошную записную книжку. Повсюду висели, лежали и торчали обрывки листков, исписанных мелким почерком. На стенах висели сплошным ковром разноцветные клейкие офисные листки для заметок с всевозможными идеями, стройной линией сюжета или каким-нибудь эпизодом из будущей главы. Стикеры были даже в ваннной и на кухне. Информация лилась и лилась сплошным потоком, без остановок. Стив перестал спать, есть. Он перестал выходить даже на балкон.

Отвлекшись однажды в туалет, он вернулся в комнату и не узнал её. За все эти дни она кардинально изменилась. Он вдруг увидел не жилище живого человека, а кротовую нору, куда запасливый слепыш натянул из заквартирного мира целлюлозного хлама в надежде безопасно перезимовать. Это испугало Стива, встряхнуло, наконец, и вернуло в реальность.

И тут силы стали покидать его, истерика стала сотрясать тело, и истощённый разум возмутился. Стивен сначала стал хохотать как ненормальный, а потом упал посреди квартиры на колени и стал кататься по полу, заваленному исписанными бумагами, зажимая уши, чтобы не слышать больше ничего. Он уткнулся головой в пол, продолжая держаться за голову, и взмолился из последних сил.

— Господи! Господи, я больше не могу! Сжалься, я же человек! Я так больше не могу! У меня нет сил всё это записывать! Я больше ничего не хочу знать! Не хочу! Ничего-о-о! — закричал Стив с пола и вдруг заметил возле дивана чьи-то ноги. Он поднял глаза.

На диване сидел Неброэль.

— Снова ты? Как ты здесь оказался?

— Дверь была открыта…

— Хватит! Тебя нет. Это всё моё больное воображение.

— Но ты только что звал меня.

— Я звал Бога, а не тебя!

Неброэль усмехнулся.

— Так ты меня предаёшь? — поинтересовался он.

— Это ты меня предаёшь! — крикнул Стив. — Ты прекрасно знаешь, что я обычный человек, а ты видимо забыл о том, что я состою из плоти и крови. Ты не даёшь мне жить как человеку!

— Если информация тебя одолела, и её поток не прекращается, стоит поесть мяса хорошо и много, и она уйдёт… на какое-то время. Будто ты не знал об этом? Ты же грамотный человек, раз пишешь об ангелах и религии.

Небро удивлённо вздёрнул брови и пожал плечом. Он подошёл к столу Стива и стал перебирать его записи. Наткнулся на папку с материалами о масонах. Хмыкнул презрительно.

— Но ты ведь хотел быстро разбогатеть.

— Оставь меня! — простонал Стив с пола.

— Ради этого ты взялся, я смотрю, даже за другую книгу.

— Откуда ты знаешь? Не трогай там ничего. Тебя это не касается!

— Масоны… — снова пренебрежительно хмыкнул Небро и покачал головой. — Спросил бы у меня. Я рассказал бы о них… мно-ого интересного…

— Оставь меня в покое.

— Я просто помогаю тебе написать книгу быстрее.

— А потом я загнусь, и мне не нужны будут твои миллионы. Я живой. Понимаешь? Я хочу жить и наслаждаться жизнью, а ты лишаешь меня этого счастья.

— Я тебе мешаю жить? — Неброэль зло сузил глаза. — Я? Или ты сам себя лишаешь? Ты же ничего почти не ешь и не пьёшь, не спишь и даже на улицу не выходишь, где ходят такие же, как ты люди. Почему вы во всех своих бедах всегда обвиняете окружающих? Обвиняете кого угодно, дьявола, начальника, соседа, но только не себя.

— Потому что это единственное, что сразу приходит нам в голову. Задайся вопросом: почему? Даже вот сейчас… Для чего ты пришёл? Чтобы помочь мне? Чорта с два! Ты пришёл, чтобы я помог тебе оправдаться перед людьми! Чтобы я написал о том, какой ты хороший! — Стив продолжал сидеть на полу и вести разговор с Неброэлем, который присел на край рабочего стола литератора и теперь стоял, опираясь на него руками. — Признайся, ведь ты дьявол!? Дьявол — это ТЫ! Не Люцифер, ни Сатана, а ТЫ!

Вопрос остался без ответа.

Неброэль тяжело вздохнул, разгладил свои седые волосы обеими ладонями и хитро улыбнулся:

— Так, стало быть, тебе не нужны знания?

— Ты не знаешь меры. Разве я просил тебя об этой лавине снов и безудержной информации?

— Снов? Каких снов?

«Видно, Стиву пора лечить голову», — подумал Небро, но вслух ничего не сказал.

— … Нет, не просил, — ответил Стив сам на свой вопрос. — А видно, ты не взял это в расчёт.

— Ну, извини! — Неброэль развёл руками.

— Оставь меня. Когда я захочу, я позову тебя.

— Нет проблем, — снова развёл руками Неброэль. — Но я не дьявол, — и отделившись от письменного стола, исчез за дверью.

Голоса, наконец, стихли в голове Стива. Наступила долгожданная тишина, и Стив свободно вздохнул. Потом поднялся с пола и вышел впервые за последнюю неделю на балкон.

В комнату ворвался свежий бриз. Листки на полу тот час взмыли вверх. Но Стиву было сейчас не до них. Он снова вдохнул глоток жизни. Краски мира снова стали ярче, воздух прозрачнее. Где-то за стеной послышалась музыка. Кажется, это был хриплый обертон Амстронга. Внизу послышались гул машин и невнятные голоса прохожих.

Да, он всё же жив. Ещё жив. К счастью! И ему повезло вырваться из плена своего романа.

Ослабевшими руками Стив натянул на себя какую-то подвернувшуюся под руки кофту и не спеша направился к лифту.

Через пару минут он шагнул на вечереющую улицу этого громадного муравейника, и его обдало запахом бензина вперемешку с сыростью. Навстречу ему попадались люди с живыми, пусть и порой вульгарными лицами. Но всё же они были живыми и реальными, а не желающими казаться совершенством. Мимо проехала машина с какой-то знаменитостью, потому что рядом с ней бежали репортёры и куча поклонниц с визгом и воплями. Потом он заметил сидящую на улице пожилую парочку, ворковавшую о чём-то видно очень интимном, так как дама смущённо опускала глаза и отводила взгляд в сторону. Мимо пронёсся велосипедист, от которого пахнуло едким потом. Но и это не показалось Стиву отвратительным. Наоборот, он обрадовался, что его окружают по-прежнему живые, пусть и вонючие, но всё же люди. На душе потеплело, плечи расправились, и даже захотелось чего-то перекусить. Он, было, завернул к какому-то бару, но вовремя вспомнил, что денег он не держал в руках уже целую вечность, и развернулся обратно. Дошёл до парка и сел без сил на первую свободную скамейку. Поднял с земли брошенную газету, поманившую его громким заголовком на передовице, развернул её и вдруг застыл, глядя в неё отсутствующим взглядом. Через мгновение он улыбнулся и, хитро сузив глаза, задумался.

14

Сегодня Стив хотел выглядеть прилично, хоть и скромно. Он встал пораньше, побрился, перебрал свой скромный гардероб, найдя достойный костюм, приличествующий предстоящему делу, и, достав из чулана старый велосипед, отправился на нём в почтовое отделение.

Он ехал по многолюдным улицам и рассуждал:

«Если я не в состоянии делать газету, почему бы мне просто не развозить её? Ведь это-то мне по силам? По крайней мере, по возможностям… Надо только переждать этот тяжкий период, стоически пережить. После выхода книги всё изменится».

День и вправду выдался удачный. Стивен, наконец-то, нашёл себе работу. Пусть она не престижная, зато хоть какие-то деньги приносит. На престиж сейчас ему плевать. До престижа ли, когда в животе пусто? Звёзды кино тоже не сразу становились знаменитостями. Они и официантами работали, и в стриптиз клубах оголялись, и туалеты драили, и дворниками подрабатывали. А ему ещё несказанно повезло. Правда, в некоторых домах могут быть собаки, но ведь не у всех же американцев нет почтового ящика? — убеждал себя Стив. Если даже придётся мыть туалеты, он готов пойти даже на это, лишь бы не унижаться перед этой Миллер. Почему-то она ему больше не нравилась, хотя когда-то он даже подумывал сделать ей предложение. Но сейчас он радовался мысли, что провидение отвело от него эту безрадостную перспективу — остаток жизни провести в обществе напыщенной куклы, вечно облитой с ног до головы не самыми лучшими духами. Удивительно, но Стив поймал себя на ещё одной мысли, что прежде он никогда не обращал внимания на чьи-либо ароматы.

Заурчавший желудок вернул его к реалиям жизни. Стив тут же вспомнил о том, что сегодня он получит аванс и нормально поужинает после трудового дня. Эта мысль вселила надежду и подняла настроение.

Когда день клонился к закату, Стив вдруг обнаружил, что ему вовсе не хочется возвращаться в квартиру, доверху заваленную бумагами. Он купил по дороге свою любимую пиццу с курицей и грибами и, устроившись на скамейке в парке, с наслаждением приступил к смакованию её начинки.

— А меня не угостишь? — вдруг раздалось у него за спиной.

Стив чуть не выронил вожделенную снедь, мечту всего этого дня. Он опасливо обернулся и вдруг чертыхнулся.

— Привет! — улыбнулся Неброэль.

— Какого дьявола? Я тебя не вызывал. Я только начал возвращаться к жизни…

— Ты уже вернулся. Это ярко демонстрирует какой-то большой пирожок в твоих руках.

— Это пицца, а не большой пирожок.

— Нужно торопиться.

— Отвали. Это никуда не убежит, — поспешил грубо отреагировать Стив и с открытым ртом уже намеревался вонзить два десятка зубов в сочный и ещё тёплый многослойный кусок.

— Мы завтра отправляемся в путешествие.

Стив чуть не выплюнул то, что уже успел откусить.

— Да никуда я не отправляюсь. У меня появилась работа. И я не могу её бросить. Это не по-человечески.

— Завтра случится событие, которое тебе вовсе ни к чему, — равнодушно констатировал Неброэль, глядя куда-то на пробегающие вдали автомобили.

— Что за событие? — пережёвывая пищу, Стив вдруг напрягся и опустил руку с остатками пиццы.

— Просто… одно не очень приятное… И всё.

— Меня что, попросят освободить мою квартиру? — испугался Стив.

— Нет. Если ты предпочтёшь остаться, то, скорее всего, погибнешь. Так что, думаю, лучше согласиться на путешествие.

— Это шантаж?

— Ничего подобного. Просто я не могу позволить, чтобы автор будущей литературной «бомбы» погиб от бомбы реальной.

— Бомбы? Терракт? Ты что-то знаешь и молчишь? Нужно сейчас же обратиться в полицию или в ФБР и предотвратить трагедию! — подскочил Стив со скамейки, но Неброэль за руку усадил его обратно. — Я тебя не понимаю. Ты хочешь спасти людей или только красуешься? Почему ты не хочешь пойти в полицию?

— Потому что она бессильна что-либо изменить.

— Тогда пойду я!

— Тебя арестуют, и ты не сможешь доказать, что ты не террорист.

— Но ты-то знаешь, где лежит бомба?

— Не здесь. Однозначно не здесь.

— Ты выводишь меня из себя.

— Мне это знакомо.

— И ты так хладнокровно об этом говоришь? У тебя нет сердца!

— Это точно. А ты сомневался? — ответил Неброэль и посмотрел на Стива.

Тот немного успокоился, поняв, что ожидать, что у ангела в настоящие дни будет болеть за людей сердце, немыслимое занятие.

— Ты можешь это предотвратить?

— Нет.

— Почему?

— Потому что я не всемогущий, — старик изобразил в воздухе кавычки. — И не могу вмешиваться в ход вашей истории. И вашей политики.

— Давно ли?

— Сравнительно давно.

— Ты лукавишь. Ведь меня же ты собираешься выдернуть из этого поезда событий?

— Ты — это другое.

— Я устал от твоих намёков и ребусов… Я согласен. Но как же моя работа? Меня потом обратно не возьмут, и я останусь без средств к существованию.

— Поверь, никто даже не заметит твоего отсутствия за эти три-четыре дня.

— Уже четыре дня? Почему?

— Потому что им будет не до тебя, поверь. И не до твоей почты.

Стив задумался.

— Неужели рухнет метеорит? — осторожно поинтересовался он.

— Что-то вроде того.

— Хорошо, я поеду. А куда поедем?

— Я скажу по дороге. Возьми свой ноутбук и самые важные для тебя вещи.

— Ну… хорошо, — Стив посмотрел внимательно на Неброэля, потом посмотрел по сторонам парка, пытаясь собраться с мыслями, и снова внимательно посмотрел на ангела, соображая, не шутит ли тот с ним.

— Что, прямо сейчас?

— Прямо сейчас. Пойдём, — и ангел первым поднялся со скамьи. Придерживая свой велосипед, Стив поплёлся за ним следом, на ходу дожёвывая вожделенную пиццу с курицей и грибами.

15

Гавайские острова.

Сидя на берегу океана и держа на коленях ноутбук, Стивен был поглощён книгой о масонах.

Старик Небро вышел из бунгало в одних спортивных трусах, прошёл мимо писателя и с нескрываемым наслаждением погрузился в воду. Стив проводил его отсутствующим взглядом, не отвлекаясь от своих мыслей.

— Похоже, масоны низшая ступень в пирамиде мирового заговора, — вслух рассуждал Стивен. — Всего лишь низшая… Над ними стоят иллюминаты. А над иллюминатами крупные банкиры. Над крупными банкирами главы ещё более крупных корпораций. И завершает эту пирамиду власти мировое правительство. Все обвиняют масонов в мировом заговоре, а те, в принципе, не при делах. Они лишь шестёрки. Что же иллюминаты? Кто они? Банкиры, политики, магнаты международных концернов и корпораций, религиозные лидеры и пропагандисты масмедио? Пусть так. Ну, а кто же правительство? Кто они? Кто эти шовинисты-олигархи, эти нацисты и повелители нашей цивилизации, финансирующие научные проекты и экспедиции, религиозные компании и политические выборы не из собственных средств, а из наших средств, забираясь в карман к налогоплательщикам? — рассуждал Стив. — И может быть, Неброэль — один из них, из членов этого тайного мирового правительства, замыслившего заговор против верхушки? Всегда же есть недовольные. Даже среди этих властьпредержащих.

Стив отвлёкся от ноутбука и посмотрел в сторону старика. Тот плавал в бирюзовой воде, и, похоже, был доволен жизнью. На ангела он точно не походил, молча рассуждал писатель. Говорят, у ангелов нет пупка. Этот же человек был явно кем-то рождён. Странный этот Неброэль, ей богу. Вроде бы его волнуют судьбы мира, но как-то странно: он, похоже, беззаботен по своей сути. Не пойму что-то, он ведёт себя как ребёнок или как животное? Сказал, что в мире должно что-то случиться, а сам даже не выказывает ни малейшей тревоги или обеспокоенности.

Тут старик увидел, что Стив смотрит в его сторону, и махнул ему рукой, зовя в воду. Писатель задумчиво вздохнул, улыбнулся и помахал ему в ответ, говоря тем самым, что он увидел его и вскоре присоединится к нему в купании.

На острове было пустынно. Соседние бунгало были лишь в километре от них. И, похоже, они пустовали. Видимо, не сезон. Старику как-то удалось забронировать номера, и не из худших. Что ж, повезло.

Стив отнёс ноутбук в бунгало и решил искупаться.

— Так что должно случиться? — подплывая к Небро, поинтересовался он. — Признавайся. Или на самом деле ты хотел просто вырвать меня из пыльного города, чтобы я отвлёкся?

— И это тоже, — хитро улыбался старик. — Ныряй за мной, — радостно крикнул он и исчез под водой.

— Вот же сумасшедший, — покачал головой Стив и скрылся под водой следом за Неброэлем.

Спустя несколько мгновений старик вынырнул. В руках он держал огромную раковину малюска, на лице лучилась довольная улыбка.

— Смотри, что я нашёл! — воскликнул старик.

— Слушай, ты себя ведёшь, как пацан. Или ты нарочно придуряешься, пытаясь отвлечь меня? Признавайся.

— Да расслабься ты. Ты что, всегда такой занудный и повсюду видишь подвох?

— Сколько тебе на самом деле лет?

— Ой, очень много. На самом деле я гораздо старше того, насколько выгляжу.

— Что ты ещё хотел мне рассказать об ангелах? — выходя из воды следом за стариком, спросил Стив.

— Что ты знаешь об истории твоего континента? Про Мезоамерику слышал когда-нибудь?

— Слышал. А что? — присаживаясь на песок рядом с Небро, ответил Стив.

— И что ты знаешь о той цивилизации?

— Знаю, что первой была, кажется, цивилизация тольтеков или ольмеков. Они населяли территорию нынешней Мексики и Гватемалы. Поначалу это была духовная нация, а со временем всё скатилось к кровавым жертвоприношениям и мракобесию. Они погибли от перенаселения, по-моему. Потом были инки, ацтеки, майя. Но вот уже лет пятьсот как последняя цивилизация исчерзла после нашествия испанцев… Специалисты говорят, что все эти пирамиды и грандиозные храмы возводили в Америке вовсе не индейцы.

— А кто? — с интересом посмотрел в глаза писателя старик.

— Не знаю, какие-то иные высокоразвитые цивилизации, которые, возможно, существовали здесь до потопа, то есть двенадцать-тринадцать тысяч лет назад. Некоторые считают, что это были инопланетяне.

— А как думаешь ты? — настойчиво спрашивал старик.

— Понятия не имею. Мне всё равно, кто они были: инопланетяне, атланты или боги.

— То есть ты не разделяешь их взглядов. Ты преданнейший христианин, и считаешь, что до Авраама был только Адам. А до Адама мира вообще не существовало.

— Я так не говорил. Но и утверждать обратное не могу. Доказательств нет. Всё в руках археологов, палеонтологов и криптозоологов.

— Тогда скажи мне, Стивен Кэрил, отчего тогда тебя занимает проблема ангелов и демонов?

— Что ты имеешь в виду под словом «занимает»?

— Тебе самому интересна эта тема или она пользуется особым спросом у читателей?

Стив задумался:

— Как тебе сказать? Впервые я задумался о потустороннем мире ещё в детстве, когда мама мне сказала, что если я не буду слушаться в её отсутствие бабушку, то Бугимен утащит меня в тёмные недра Ада.

— А именно об ангелах, Боге и дьяволе когда ты задумался? — настаивал старик.

— Сейчас я уже вряд ли припомню это. Наверное, когда мне хотелось чего-то, я просил это у ангелов. А когда что-то не получалось, я начинал винить дьявола. А может, это в церкви я услышал о них впервые. Не помню. А что? Насколько я успел узнать этот мир, никакого дьявола и ангелов не существует. Это всё метафоры и аллегории.

— А боги?

— Не знаю, не встречал, — попытался пошутить Стив.

— Понятно, — разочарованно вздохнул Небро.

— А что? Ты считаешь, что боги реальность? Тогда кто они? Именно о них ты хочешь мне рассказать? Пока ты всё спрашиваешь и спрашиваешь, а рассказать о войне ангелов в Раю или о падении Люцифера ты не спешишь. Ты обещал рассказать о Гэбриэле, но рассказываешь о ДНК и астрономии, о физике и Большом Взрыве. Расскажи лучше о себе, чтобы я понял, что ты за птица.

— Тогда слушай, — улыбнулся Небро. — Говоришь, не встречал богов? И ангелов, говоришь, не существует? Извини, друг, но я тебя разочарую. Мы существуем, даже если людям хочется считать нас мифом. На самом деле я и есть архангел Гэбриэл.

— Что? — Стив вытаращил глаза и буквально отвесил челюсть. Он хотел то ли посмеяться, то ли возразить, по его лицу не было это понятно. Но от растерянности он открыл рот и даже перестал дышать, только водил изумлёнными глазами, вглядываясь в лицо старика и пытаясь понять, шутит он или говорит серьёзно.

А старику, кажется, уже надоедало возиться с этим смертным, и он решил больше не щадить его психику.

И пока Стив приходил в себя, Неброэль отвернулся от него и стал вглядываться в океанскую даль, постепенно уносясь мыслями во времена двухтысячелетней давности.

Он снова вспоминал Иерушалаим, его узкие песчаные улочки и пёстрое население. Он будто вновь перенёсся туда и вот теперь бродил по его окресностям, наслаждаясь размеренностью того времени. И вдруг кто-то схватил его за руку и потянул за собой. Неброэль оглянулся и увидел мать Вараввы.

Саломия всё-таки нашла его, выследила.

— Не делай вид, будто не знаешь меня странник, — сузив глаза, проговорила она снизу вверх, как бы пытаясь докричаться до странника, который был гораздо выше и её, и большинства других местных жителей, и оглянулась по сторонам, боясь зрителей. — Что ты мне тогда напророчествовал? Помнишь ли? Нет, ты не помнишь. А вот я хорошо помню, что ты пообещал мне счастье, любовь и все блага земные. Ты лжец. Но хуже того, я поверила тебе.

— Поверь, женщина, я не хотел причинить тебе зла. Если глядя на твою ладонь, я сказал тебе такие слова, стало быть, на то были основания.

— Неужели? Тогда погляди ещё раз на мою руку и скажи, что ждёт меня теперь? — и она протянула ему правую ладонь.

Неброэль глянул мельком и отпустил её ладонь.

— Говори правду, если умеешь читать по рукам. Не лги мне, иначе тебе не остаться в этой земле, я повсюду стану преследовать тебя, и все люди узнают, что ты чародей или того хуже, — демон.

— Я не демон. Не говори глупости женщина.

— Тогда говори правду, что ты увидел на моей руке.

— Горе написано на твоей руке. Ты стремишься к власти, но тебе не удастся её обрести.

— Я знаю, что мне не вернуть былого. Но мой сын вернёт себе своё истинное имя. Он станет Мессией. Так ему сам Креститель сказал. Он благословил его на спасение народа нашего.

— Что ж, тогда тебе нечего волноваться.

— Нет, есть. Ты научишь его всему. Ты научишь его, как стать царём. Ты будешь, как тень следовать за ним и следить, чтобы он не совершал ошибки, чтобы ничто не помешало ему стать новым Давидом.

— Но я не наставник наследникам, я всего лишь лекарь.

— Нет, ты не просто лекарь. Ты знаешь тайны мира подобно египетским жрецам. И я знаю, кто ты на самом деле. Я слышала о живых богах, что ещё живут среди народа Израилева. А раз так, то только тебе под силу подготовить наследника для будущего царствования на троне Давидовом. Сделай его царём, и тогда я не стану проклянать тебя на всю оставшуюся тебе жизнь. А она у тебя, похоже, будет до-о-олгой, — сыхидничала Саломия.

— Я попробую…

Но тут кто-то вырывает Неброэля из воспоминаний. Оклик и тряска за плечо спасают его из ловушки этой амбициозной женщины. Он возвращается в реальность и снова видит перед собой Стива.

— Ты это серьёзно? — Стив был ещё в изумлении.

— Ты это о чём? — не понял старик.

— То, что ты архангел Гэбриэл!

— Я пошутил. Хотел проверить, насколько правдивы твои речи. Ты говорил, что больше не веришь в ангелов. Вот я и решил проверить, насколько это соответствует действительности. А если бы я сказал, что я Люцифер? Ты бы тоже поверил?

— Я начинаю сомневаться в правильности того, что доверился тебе, сумасшедший старик. Ты однозначно искушаешь меня. Не ходи вокруг да около, говори, кто такой дьявол! Сейчас же! Иначе я бросаю твою книгу. Ну?!

Старик наклонил голову на бок, посмотрел на океан, потом на Стива и вздохнул:

— Боюсь, тебе это не понравится.

— Не пугай. Говори.

— И Антихрист и Лжепророк уже здесь и уже заправляют вами. Идут рука об руку.

— Ну и кто они?

— Антихрист — американская христианская демократия, а Лжепророк — национализм.

— Ты решил всё в одну кучу свалить? Или от себя решил отвести подозрения?

Старик промолчал, пожав плечами.

— А дьявол — кто?

— Дьявол, это вы — всё ваше пресловутое человечество. Но создал вас Дьявол с большой буквы, ваш бог, которому вы ныне поклоняетесь.

— Ты что же, намекаешь на Иисуса?

— Вот идиот-то! Я, конечно, понимаю, что вы Иисуса считаете Богом, и, причём самым главным, но если ты собираешься писать правду, то разуй глаза и уши, будь так любезен! Нет, Иисус был простым человеком. Ну, или не совсем простым. Я говорю о том боге, который создавал вас в последние пятнадцать тысяч лет. И этот ваш бог скоро начнёт убивать вас по очереди во всех странах мира.

— Похоже, ты перегрелся на солнце! — испуганно уставился Стив на старика. — Это что ещё за бред? Кто нас уничтожит? Лжепророк и Антихрист?

— Ваш бог больше не хочет делить с вами свою власть. Он хочет снова быть Самым Главным и Единственным. Он хочет, чтобы вы вернулись в бессловесное рабство, а Он мог бы манипулировать вами, как марионетками, и неугодных ему и лишних уничтожать как саранчу.

— Да ты и впрямь сбрендил, старик, — писатель опасливо попятился и, наконец, поднялся с песка, чтобы уйти подальше от сумасшедшего, но старик схватил его за руку:

— Ты зря мне не веришь. Пока мы с тобой здесь загораем, Манхеттен сейчас уже лежит в руинах.

— Что? — поморщился Стив и вырвал руку из цепких костлявых пальцев Неброэля. — И ты говоришь мне это только сейчас? Так твоя бомба действительно была настоящей, а не вымышленной?

— Это не моя бомба. Это бомба вашего бога, которому вы надоели, и теперь он будет вас потихоньку уничтожать. Ваш бог и есть Дьявол.

— Всё, с меня довольно. Я возвращаюсь в Нью-Йорк. Я окончательно убедился, что ты просто псих. И я тебя не понимаю.

Стив развернулся и быстрым шагом направился в бунгало. А Небро разочарованно опустил плечи и вздохнул, глядя на заходящее солнце.

— Эх, а что я ожидал от смертного? Что он мне поверит? Да расскажи я ему хоть всю правду небесную, он бы и тогда не стал слушать. Нет, он не способен открыть людям правду об их появлении. Не он…

Через десять минут Стив вышел из бунгало с чемоданом, презрительно посмотрел на притихшего старика и, не прощаясь с Неброэлем, направился прочь к пристани.

16

Уже в аэропорту Нью-Йорка Стив почувствовал неладное. Вокруг него люди плакали, суетились и куда-то бежали. А он проходил мимо них, оглядывался и ничего не мог понять.

— Что случилось? — наконец спросил он у проходящего мимо полицейского.

— Парень, ты что, новости не смотришь? На нас же напали.

— Кто?! — искренне изумился Стив. — Антихрист? Вы серьёзно? Дьявол уничтожил Америку?

— Что-то типа того. Террористы взорвали башни «Близнецы». Они взорвали правительственные здания. Самолёты просто врезались в дома на высоте. На Манхеттене руины, — повторил он слово в слово за стариком Небро. — Это Аль-Каида, — быстро проговорил полицейский и поспешил дальше.

— Когда это случилось? — крикнул Стив уже в спину полицейскому.

— Вчера.

Стив поспешил из аэропорта, поймал такси и стал водителя расспрашивать о трагедии.

— Сам глянь в ту сторону, — ответил таксист индус и указал в окно. — Видишь, весь остров в дыму и тумане. Там вообще дышать нечем. Всё покрыто цементной пылью. Всё белое, как после извержения вулкана.

— А уже известно, чьих это рук дело? — осведомился Стив, всматриваясь вдаль.

— Это террористы. Говорят, месть Усамы бен Ладена за Кувейт и Афганистан.

Больше Стив ничего не спрашивал, он откинулся на сиденье и оставшийся путь молчал. Водитель что-то рассказывал ему ещё, но он уже не слушал его, он думал только о словах Неброэля, о Дьяволе, который уничтожит своё творение. Значит, дьявол уже среди нас. Террористы служат ему.

На Стива, как и на всех американцев, событие, произошедшее 11 сентября, произвело ужасающее впечатление. Нью-Йорк ещё гудел слухами, догадками и возмущением от трагедии. На Манхэттене повсюду лежал пепел и цементная пыль. Люди плакали, на их лица опустилась пелена печали и страха. Даже глаза детей выражали тревогу. За один день американцы изменились. Весь мир ужаснулся от чудовищной акции жертвоприношения. Казалось, эта трагедия коснулась каждого на планете. Люди по всему миру сочувствовали американцам и пытались помочь, как могли. Но весь масштаб случившегося ещё никто не мог оценить в полном объёме. Погибли люди не только в башнях, погибли спасатели и пожарные, которые пытались спасти других. Погибли люди в соседних домах и простые прохожие. Америка погрузилась в траур.

А когда Стив собственными глазами увидел, что стало с тем местом, где стояли манхэттенские «Близнецы», у него внутри что-то тоскливо заныло. Увиденное было ужасно. Казалось, вот он «конец света» для американцев.

* * *

Стив зашёл в издательство к Келли, но там никого не оказалось. Офисы пустовали. Это безлюдье его ещё больше напугало. Он позвонил Келли домой и услышал её плачущий голос:

— Стив, прости, но я сейчас не в силах с кем-либо общаться… Мой брат… Он был в одной из башен.

— Я понимаю. Очень соболезную тебе. Как сможешь, просто приходи ко мне. Или хочешь, я приеду к тебе, и ты расскажешь мне о том, что случилось?

— Я не знаю, когда смогу прийти в себя. Это всё чудовищно. У меня просто нет слов. Прости, я… у меня нет сил, — и она снова заплакала.

— Я сейчас приеду.

— Хорошо. Мне надо с кем-то поговорить. Иначе я сойду с ума.

Стивен долго был у Келли Миллер. Она плакала, когда рассказывала ему о трагедии, в которой погиб её родной брат. Он её успокаивал, прижимая к себе, гладил по спине, утирал слёзы и подливал виски в её стакан.

— Всё рухнуло. Всё! — всхлипывала она. — Что произошло с миром, Стив? — спрашивала она, заглядывая ему в глаза, как будто только он мог ответить на этот вопрос.

— Я могу тебе ответить, только тебе это снова не понравится. Ты не поверишь мне.

— Ты скажешь, что в мир пришёл дьявол? Я уже склонна тебе поверить. Ведь никак иначе это не объяснить. Такое чудовищное… — она с трудом подбирала нужные слова, — действо. Нет, это массовое убийство ни в чём не повинных людей…! Это бесчеловечно! Это чудовищно!

— Да, это так.

Они ещё долго сидели и обсуждали случившееся. Напились и уснули в верхней одежде прямо на диване, вобнимку.

* * *

В следующий раз Келли сама пришла к Стиву домой. Войдя в комнату, она ужаснулась: всё было завалено и заклеено стикерами, листочками из блокнота и закладками. Черновики лежали и валялись повсюду.

— Стив, да это… — она не знала, как назвать этот бардак, уж точно не творческим беспорядком.

— Да, извини, не было времени убраться, — ответил он, второпях собирая черновики отовсюду.

— Так над чем же ты сейчас работаешь? Только честно! Ты, кажется, на днях говорил, что интервьюировал одного таиственного господина?

— Это можно назвать, скорее исповедью.

— И кто исповедовался?

— Ты сочтёшь меня чокнутым, но это факт. Этот старик представился ангелом. Сначала он назвался Неброэлем, а потом в разговоре выяснилось, что он архангел Гэбриэл.

Келли изобразила немое удивление, даже скорее скептическое молчание.

— Да, представь себе. Всё, что он мне рассказывал, было окутано мистикой. И я бы счёл его на самом деле сумасшедшим. Но! Он точно знал, что произойдёт 11 сентября. И я, пусть меня простят психиатры, склонен считать его самим дьяволом.

— Но что он хотел от тебя?

— Хотел, чтобы я написал о нём книгу, о том, какой он на самом деле хороший.

— Он? Это кто же? Архангел Гэбриэл? — осведомилась Келли.

— Люцифер. Или Иллюминус.

— Илюминат? Ты шутишь?

— Нет, нисколечки. И теперь я напишу о нём книгу, но под другим соусом. Я раскажу о нём то, что считаю правильным. И раз то издательство, что взялось за моё сочинение, больше не существует, то может быть ты…

— Я согласна, — не раздумывая ответила Келли.

— Что ж, тогда приступим к ознакомлению с имеющимся материалом. Здесь всё, что уже отпечатано. Ознакомься и выскажи своё мнение. Мы должны сделать убойную книгу.

— И мы её сделаем, — воодушевлённо и твёрдо заявила Келли.

17

Сейчас Стивен жаждал встречи с Неброэлем как никогда. Он намеревался закидать его вопросами, как гранатами.

Но вот теперь, когда ангел был так нужен человеку, он всё не появлялся. Стив уже с ног сбился, разгуливая по городу и расспрашивая всех встречных: не встречали ли они такого-то старика, так-то одетого. Но нет. Неброэля словно ветром сдуло.

И вот однажды Стиву всё же повезло, он заметил старика на набережной, одиноко сидящего на скамейке и смотрящего на заходящее солнце.

— Я искал тебя, — сухо сказал Стив, присаживаясь на скамейку рядом. В его голосе слышалась обида.

— Для чего? — безразлично спросил Неброэль, не поворачивая к человеку головы.

— Есть вопросы.

— А вот у меня к тебе больше нет вопросов. Ты свободен.

— Я не уйду без ответов.

— Твоё бы рвение да пораньше, — съязвил ангел.

— Откуда ты узнал о том, что должно было случиться 11 сентября?

Неброэль, наконец, повернул голову в сторону Стива и посмотрел на него скучающим взглядом.

— А не всё ли равно? Тебя же интересует совсем другое. Ты не хочешь знать правду, ты хочешь услышать то, что согласуется только с твоим мнением. Ты кричишь лишь о том, что волнует тебя, и даже не пытаешься услышать других. Как ты собираешься объективно писать об ангелах, если даже не пытаешься вникнуть в суть случившейся с ними трагедии?

— Пока что я так и не услышал о трагедии. Ты говоришь лишь о столь высоком, что я даже не понимаю тебя. Ты прикрываешься ангелами, хотя наверняка, являешься обычным человеком. Ну, возможно, не обычным, а весьма влиятельным и могущественным в нашем мире. Ты из иллюминатов.

— Из иллюминатов? — переспросил Гэбриэл. — Настаиваешь?

— Да. Если ты хочешь, чтобы люди поняли тебя, ты должен повествовать на нашем языке. Что ты хочешь, чтобы мы поняли? Как ты хочешь, чтобы мы оценили грандиозность прошлого, если я не понимаю тебя? Ты лишь отсылаешь меня к историческим ссылкам, лишь намекаешь на какие-то события, о которых я понятия не имею. А на мои прямые вопросы отвечаешь в стиле политиков — ни о чём сложнейшими терминами. Я тебя спросил: кто такой дьявол? Что ты мне ответил? Ты сказал, что дьявол — это человечество. И ты хочешь, чтобы после такого заявления это самое человечество тебя поняло и оценило, рукоплескало твоей правде? Ты серьёзно на это расчитываешь? Ты хочешь сказать, что люди — уроды, быдло и паразиты? Мы это и без тебя знаем. Нам постоянно напоминают об этом: наше правительство, банкиры, продовольственные корпорации, телевидение. Ты скажи то, что мы не знаем, открой нам глаза на наши беды и проблемы. Подскажи, как справиться с безысходностью и беспределом.

— Вы сами творите этот беспредел. Вы сами питаете эти банки и корпорации. Спросишь: чем? Я отвечу. Своей жаждой наживы, жаждой лёгких денег, жаждой еды и удовольствий. Вы погрязли в кредитах, в покупках ненужных товаров, в обжорстве, вы отупели и опустились. Почему? Потому что вашему богу нужно, чтобы вы были тупыми и инертными. Так вами легче управлять.

— И кто же этот бог, который нас создал, а теперь уничтожает? И прошу без общих фраз. Ведь 11 сентября уже случилось. Кто это организовал? Террористы Аль-Каиды, правительство США или ЦРУ? А может КГБ, МИ-6 или Моссад? Или это масоны?

— Ты мыслишь, как и все люди, категориями — добро-зло. И даже не понимаешь, что проблема глобальнее.

— Куда ж ещё глобальней? Намекаешь на всемирный заговор иллюминатов? То есть за всем этим стоит мировое правительство или инопланетяне? Скажи, наконец, какого бога ты называешь дьяволом? И почему ты не согласен с ним? Почему ты появился именно теперь? Откуда и зачем?

Неброэль продолжал молчать.

— Ты снова молчишь. Что я могу написать о тебе и твоих ангелах? Что я могу написать о Гэбриэле? Какова его функция? Кто он для человечества? И какое отношение к человечеству имеешь ты?

Старик устало выдохнул, но так и не проронил ни единого слова.

— Я не искал тебя. Это ты меня нашёл. Помнишь? — продолжал Стивен.

— Вы убиваете планету, вашего истинного Бога. И скатываетесь к технократии. Вы планомерно движетесь к глобальному правительству и объединению планеты под началом одного органа управления, одного тирана, которого именуете Антихристом. И поверь, вами скоро станут управлять не правительства ваших стран, а пищевые и сырьевые корпорации. Они будут решать: жить вам или нет, плодиться или нет.

— И что нужно, чтобы предотвратить это?

— А для этого не нужно брать кредиты, даже если вам очень хочется машину, яхту или новый телевизор. Нужно обескровить банки и корпорации. Не покупайте ничего лишнего, не покупайте искусственную еду и одежду, ездите на велосипедах, ходите пешком, вернитесь в природу. Банки питают войны. Корпорации зарабатывают на ваших смертях. Они сначала производят вирусы, а потом берутся его же лечить. Вы как были рабами, так ими и остались.

— Стало быть, взрывы башен, падения самолётов и другие теракты — продукт теории заговора против человечества? Я правильно тебя понял? И ты хочешь, чтобы я всё это написал в своей книге? Ты думаешь, эту книгу издадут, если уверен, что всё куплено этими корпорациями? И после выхода этой книги я останусь живым? Ты серьёзно? И где же здесь история об архангеле Гэбриэле? Я понимаю это иначе: это ты пришёл в наш мир, чтобы разрушить его. Ведь именно это ты озвучил сейчас. Ты хочешь, чтобы мы жили как дикие животные в лесах и горах.

— Можно жить в горах, но летать на вертолётах, можно работать на компьютерах, но не добывать нефть и газ. Можно летать в космос, но носить простую хлопчатобумажную одежду и натуральные меха, при этом выращивая в собственном огороде салат и овощи.

— А сейчас всё это не так?

— Нет, не так. Вы не свободны. А когда-то над вами не было ни налоговых, ни начальников, ни президентов и банкиров, ни других кровопийц. Вы когда-то были свободными. Над вами был лишь один бог, истинный Бог, это планета и её природа.

— Но это вообще была ужасная древность.

— Но однажды вы понадобились некоторым бессмертным богам в качестве рабов. И чтобы заставить вас служить этим богам, вас научили добывать полезные для богов минералы, выращивать для них пищу, прислуживать им в быту. Прежде боги сами этим занимались, добывали себе пропитание. Но они создали вас, как вы — компьютеры и роботов. Создали лишь для рабского труда. И ты думаешь, что-то изменилось с тех далёких времён? Нет. Вы были свободными только тогда, когда у вас не было религии и правителей. Но вот уже последние шестьдесят тысяч лет вы являетесь рабами. И сегодня вы также рабы, просто условия вашего содержания изменились. Но вы так и остались рабами.

— Я так понимаю, ты просто по природе своей бунтарь и революционер, если с натяжкой согласиться с тем, что ты якобы Люцифер. Сначала ты подбивал своих сородичей восстать против власти Бога. Теперь ты подбиваешь людей на восстание против их правительств. Я правильно тебя понял?

— Ты так ничего и не понял. У вас есть выбор. Вы можете оставаться рабами, если вам это так нравится. Но тогда не ропщите, не ругайте свои правительства, а безропотно выполняйте всё, на что они вас обрекут. Или же вы можете стать свободными. Да, у вас не будет всех прелестей этой дьявольской цивилизации, вы будете жить в природе в согласии с миром, что вас окружает; вы вернёте себе здоровье, общение с другими параллельными мирами. И боги снова будут с вами. Добрые боги, которые станут заботиться о вас, помогать вам, защищать ваше существование.

— Правда? И с чего это им помогать нам?

— Из благодарности, что вы сохраняете эту планету и не убиваете её.

— Что, так просто? А где же сейчас эти боги? Где они были тогда, когда в мире творились чудовищные войны? Где был твой истинный Бог, когда Гитлер сжигал людей миллионами? Где?!! Или он действует избирательно? Где был твой Истинный Бог, когда заговорщики взрывали здания с тысячами людей?

Неброэль молчал.

— Я напишу книгу об ангелах и богах, напишу. Но сделаю это так, как считаю нужным и правильным.

— Ты так и не понял меня. Не услышал. Жаль, — тяжело вздохнул старик.

— Скажи правду: кто ты на самом деле? Ты ведь Люцифер, правда? Ты и есть ненавистник людей!

— Правда. Но я не таков, каким меня изображают ваши фантазёры в кино и книгах.

— То есть ты на самом деле белый и пушистый. Так я и думал. Неброэль не ангел света, а сын погибели и несёт людям лишь зло и смерть, прикрываясь заботой о нас. И он вовсе не собирается помогать людям выжить…

— Как я мог подумать, что вы изменились? — старик разочарованно покачал головой и горько усмехнулся. — Вы так и остались глупыми и безмозглыми, — сказал он и поднялся со скамьи.

— Это твои прощальные напутствия? — поинтересовался Стив.

Старик лишь отмахнулся от него, как от назойливой мухи, и, не проронив больше ни слова, стал неторопливо удаляться, спрятав руки в карманы куртки. Он шёл так, будто просто прогуливался по набережной, а не уходил от человека, который разочаровал его.

Стив же лишь убедился в правильности своих выводов относительно старика Неброэля. Он — Люцифер, пришедший в мир, дабы разрушить его и помешать ему стать лучше и совершеннее. А всё рассказанное им прежде, всего лишь вымысел, дабы захватить мир. Ибо он и есть тот самый Антихрист, о котором пророчествовал Иоанн.

Неброэль в свою очередь не стал даже пытаться доказывать этому недалёкому человеку, что не виноват в событиях 11 сентября. Умолчал он и о том, что предупреждал о предстоящем событии и ЦРУ, и ФБР, и те проигнорировали его анонимный сигнал, как будто были готовы и только ждали.

В итоге каждый остался при своём мнении.

Стив намерен написать очередную книгу о Дьяволе, но теперь о Дьяволе, которого встретил сам. А Небро собирался пообщаться с другими людьми и понять, все ли они так безнадёжно прогнили, или всё же среди них найдётся полтора-два десятка настоящих чистых «ангелов».

Проходили дни, недели, месяцы. Старика как и прежде окружали лица, лица, лица. Человеческие лица. И только изредка он видел на этих лицах глаза, живые глаза, в которых светился разум…

18

Телевидение пестрит портретами вмиг ставшего звездой Стива. У него берут интервью. Ведь он объявил о том, что в мир пришёл Дьявол, чтобы уничтожить человечество. И первое подтверждение тому — событие 11 сентября. Эта трагедия унесла более двух тысяч жизней. И судя по тому, что Стив стал знаменитостью, большинство людей были согласны с его откровением.

Все раскупают его книги. Возле него крутится Келли Миллер. Он счастлив. Огромные гонорары ошеломляют его. Его нарасхват приглашают на разные каналы телевидения. Он даёт интерью журналам и газетам. Весь мир у его ног. Он звезда, он событие. Он. ОН, это ОН! Казалось бы, — вот она американская мечта в исполнении.

— Стив, скажите, было страшно брать интервью у дьявола? — спросила одна журналистка в студии.

— Нет, он кажется безобидным. Но только до поры до времени. И он совсем не таков, как его описывают в современных книгах и как показывают в фильмах. Он не зловещ и не кровожаден. На вид, — милейший старик. Но то, что говорил мне этот старик, приводило меня в ужас, — Стив весь светился от удовольствия.

— Что, например? — допытывалась журналистка.

— Его отношение к человечеству. Он пытался скрывать сначала свою ненависть и презрение к людям, но потом показал своё истинное лицо. Дьявол на самом деле ненавидит людей и считает нас причиной всевозможных бед на планете. Он заявил, что на самом деле Дьявол — это мы с вами. Он пришёл, чтобы уничтожить нас. И если не своими собственными руками, так руками других, нашими с вами руками, натравливая друг на друга. Он будет радостно наблюдать, как всё рушится.

Смотревший в этот момент телевизор Неброэль чертыхнулся, быстро встал с дивана, выключил телевизор и, хлопнув дверью, вышел на улицу.

19

Стив отдыхал на шикарной яхте в обществе красоток и его новых друзей, богатых и знаменитых. Теперь он мог позволить себе арендовать яхту своей мечты на целый месяц.

— Стив, неужели тебе не было страшно в обществе дьявола? — искренне удивилась одна из красавиц.

— Сначала не было, а потом под конец нашего сотрудничества стало жутковато.

— Ты подписывал договор кровью? — поинтересовалась другая.

— Нет, ничего подобного не было.

— Стив, а он сам признался, что он Дьявол? — спросил его один из новых друзей.

— О, нет, Билли. Я его спрашивал, не Сатана ли он. Он ответил, что точно не Сатана. А однажды он вообще заявил, что он архангел Гавриил. Представляете? Но это ложь! Гавриил не может ненавидеть людей. Гавриил правая рука Бога. И если продолжить анализировать, то получится, что Гавриил выполняет поручение Бога, и, стало быть, сам Бог ненавидит нас… — тут он осёкся, вспомнив слова Неброэля, но через мгновение помотал головой, будто изгоняя навождение. — Нет, этого не может быть. Бог нас людит. И тому есть подтверждение. Я! — Стив расплылся в счастливой улыбке.

— Это точно! — подтвердил Билли.

— Сэр, вам принести что-нибудь выпить? — поинтересовался молодой стюард из латинос, обращаясь к писателю.

— Да, пожалуй, — меланхолично отозвался Стив, не снимая солнцезащитных очков.

Стюард ушёл.

— А я пойду искупаюсь, — отозвалась одна из красоток.

— И мы с тобой, — подхватили остальные. — Стив, ты с нами?

— Нет, я лучше полежу, позагараю. Вы идите.

Через несколько минут к Стиву, загоравшему в шезлонге, подошёл стюард и, наклонившись, протянул поднос со стаканом джина.

— Ну что, мечта сбылась: ты на яхте? — раздался знакомый голос.

Стив глянул снизу вверх на стюарда и обомлел. Даже через очки было видно, что перед ним сейчас Неброэль.

— Ты?!! — Стив больше не мог произнести ни слова, глядя на улыбающегося старика.

Неброэль поставил поднос на столик и присел в соседний шезлонг, скрестив руки на груди.

— Думаешь, я дам тебе наслаждаться плодами предательства? Ты серьёзно думал, что от Дьявола можно так просто скрыться? Безнаказанно?

— Так ты… Дьявол? На самом деле?

— Разумеется, — улыбнулся Небро зловеще. — Вот так и попадаются глупцы на мою удочку.

Стив опасливо оглянулся: вокруг не было никого из его новых приятелей. Он был один перед страшной угрозой.

— Что ты сделал с моими друзьями? — испуганно пролепетал писатель.

— Ими ужинают акулы, — пожал плечами Небро.

— Что ты хочешь… — он сглотнул подступивший к горлу комок, — … от меня? Хочешь убить меня?

— Что ты! Нет, вовсе не хочу. Я хочу, чтобы ты сейчас же вернулся в город и сдался в психиатрическую клинику.

— Что? Это зачем? — не понял Стив.

— Потому что скоро она станет твоим домом… или пожизненной тюрьмой. Это как тебе больше нравится. Выбирай. Либо ты сам туда едешь, либо окажешься там всё равно, но уже с потухшим разумом, — старик поднялся с шезлонга, отпил из бокала, который принёс Стиву, и, не прощаясь, скрылся за поворотом капитанской рубки.

Стива начала бить мелкая дрожь. Он остался один на яхте посреди океана. И тут паника полностью одолела им. Он вскочил, стал суетиться по палубе, шагая из края в край…

Завернув за рубку, Неброэль прошёл на корму, и прямо в белом костюме стюарда, под которым был водолазный костюм, надел акваланг и бесшумно спустился в воду. Под дном яхты он оставил гидродвигатель, похожий на торпеду. Одно нажатие кнопки, и пассажир подводных саней унёсся в неизвестном направлении.

Стив забежал в рубку, распахнул настеж дверь… и тут увидел капитана, сидевшего в кресле и слушавшего по радио мировые новости. Тот посмотрел на писателя вопросительно, мол, чего надо?

— Вы здесь? — удивился Стив.

— Ну да. А где я должен быть?

Тут из нижней каюты к Стиву подошёл стюаод с подносом, на котором стояли несколько пустых стаканов и бутылка джина.

— Сэр, ваш джин, — сообщил ему молодой человек.

И вдруг до Стива донёсся смех. Он оглянулся и увидел, как из воды выбираются его подружки и приятели. Они смеялись и продолжали брызгать друг на друга солёной водой, стекавшей с их волос.

Увидев писателя в ступоре, они подошли к нему обеспокоенные.

— Стив, что с тобой? Стив! Ты слышишь? Ты чего?

Писатель набрал в лёгкие воздуха и открыл было рот, чтобы ответить, но Билли опередил его:

— Ты что же, увидел Дьявола? — и засмеялся.

— Да, представьте себе. Пока вы там плавали, он был здесь.

Все стали оглядываться.

— А где он сейчас?

— Не знаю. Ушёл…

Все с подозрением посмотрели на Стива и решили больше не поднимать тему Дьявола, чтобы не стало со Стивом ещё хуже.

А писатель глубоко и надолго задумался. Так радостная прогулка на яхте была испорчена. Остаток дня все провели в притихшем состоянии. Стив больше не улыбался и не шутил, но погрузился в размышления, съёжившись в своём шезлонге на палубе среди друзей, но не желавшим оставаться наедине.

* * *

Небро постепенно начинает сводить писателя с ума своими внезапными ночными визитами и «случайными» встречами на приёмах и банкетах, на улице и на телевидении за камерой оператора, в кафе в роли официанта или привратника… И после многочисленных бесонных ночей Стива, в конце концов, накрывает нервный срыв с приступом буйной мании преследования. В полицию беспрестанно поступают звонки от Стива, которому кажется, что его преследует дьявол.

Вскоре Небро навсегда определяет незадачливого писаку в психиатрическую лечебницу, где тот пытается доказать врачам, что он не сошёл с ума, а это всё просто происки дьявола. В лечебнице его внимательно выслушивают и тут же делают успокоительный укол. Так человек очередной раз довёл ангела до нелицеприятной мести. А Неброэль в который раз проклинал свою доверчивость.

20

На лужайке, залитой солнцем, в присутствии сотен именитых гостей, собравшихся на очередной день рождения какой-то знаменитости, человек в чёрном смокинге подошёл к одному из официантов, обслуживающих гостей и взял с его подноса фужер с шампанским.

— Джери, предложи каждому из членов Совета бокал шампанского и пригласи их прогуляться к бассейну.

— Да, сэр.

— Только говори без свидетелей.

— Я понял, сэр.

— Молодец, — улыбнулся человек в Чёрном и, отпивая из своего фужера, направился к одной из присутствующих дам. Взяв её под локоток, они направились неспешным шагом в сторону роскошного плавательного бассейна хозяина виллы, любезно пригласившего Совет на праздник.

Постепенно около бассейна собрались все, кого пригласили.

— Джери, проследи, чтобы нас не беспокоили.

— Да, сэр, — отозвался официант и, отдалившись от собравшихся, начал давать распоряжение начальнику охраны. А тот уже занялся своими прямыми обязанностями.

— Вы знаете, что недавно вышла преинтереснейшая книга, — смешливо и со снисхождением заметил по-кошачьи протяжным и томным голосом один из тринадцати присутствующих членов Совета. — И тема весьма занятна. Некий Стивен Керил посмел написать о Люцифере. Нет, даже о дьяволе!

— И что, книжица достойна нашего внимания? — поинтересовался человек в Чёрном, присевший в одно из белых летних кресел. — Присаживайтесь, господа, — жестом пригласил он собравшихся.

Мужчины и женщины солидного вида не стали долго себя упрашивать и принялись располагаться у воды.

— Думаю, стоит ознакомиться с ней, прежде чем судить.

— Как-то это неожиданно, — высказался третий.

— Разве? Как раз своевременно. Что думаете? — подтвердила женщина лет пятидесяти, одетая в элегантный английский костюм модели «а-ля королева Елизавета II».

— Если в ней будут нужные нам сведения, а не очередной бред сумасшедшего, то, наверное, стоит встретиться с этим писателем и потолковать. Возможно, он даже окажется полезен нам.

— Согласен. А теперь вернёмся к решению основных вопросов, — предложил инициатор собрания.

— Хорошие новости? Удалось обнаружить артефакт? — нетерпеливо спросил один из присутствующих.

— Последнее упоминание о нём встречается в Европе. Следы заканчиваются в Испании, в Толедо.

— Нам нужен этот череп! — сквозь зубы процедил престарелый глава Тайного Совета.

— Наши следующие действия? — поинтересовался другой мужчина, обращаясь к главе Тайного Совета.

— Наш путь идёт на север Африки. Далее на арабские территории и потом через Иран в Индию и приграничные с ней страны, — ответил он.

— Политика та же?

— Абсолютно!

— А что делать с Пакистаном?

— То же что и с Ираком.

— А Россия не входит в наши ближайшие планы?

— Входит, — ответил за главу Совета человек вЧёрном. — Но это по ходу действия. Она на коротком поводке. Хочет казаться цивилизованной… — он злобно хохотнул. — И сделает всё, что мы потребуем, чтобы получить статус. Не стоит о ней беспокоиться. Она никуда не денется. Это лишь вопрос времени. Её не одолеть в окрытом противостоянии. Её нужно разорить. Заставить вкладывать огромные средства, если вообще не все средства, в оружие, в военную инфраструктуру. Только не в экономику и не в экологию с социалкой. Пусть возьмёт на себя роль спасительницы мира; в этом мы ей поможем. Пусть вкладывает свои средства в другие страны, но не в свою. Мы должны подчинить её экономику себе. Постепенно, но всю. А вот наши инвестиции пойдут именно на наши специальные проекты в России. Вобщем туда, куда выгодно нам. А это — сырьевая отрасль, археология, фармакология. И, разумеется, культура и образование. Россия должна, как и Китай превратиться в основного потребителя наших продуктов и товаров. Рабы и быдло должны знать своё место, — он снова хохотнул. — Ну, вы все хорошо меня понимаете.

— Но Россия и так довольна немногочисленна.

— Она принадлежит нам, — снова заговорил глава Совета, категоричным тоном. — И русских нужно сократить до двадцати миллионов. Русские очень преданные и верные рабы. И этого количества нам будет достаточно.

— Стоит ли подпитать Израиль?

— Да, стоит, — одобрил он вопрос, кивнув. — Нужно повсеместно вести поиски. Везде! Нам нужно его найти. И не только его. А что касается Израиля… Пока там будет идти война с палестинцами, ничто не помешает нашим планам. Ещё нам бы на Южный Урал попасть. Вот если бы там базу НАТО инициировать… Но русские никого туда не пускают. Они знают о реликвиях! — глава Совета был расстроен этим обстоятельством.

— Проект «Ковчег» запущен. Нужно потихоньку переселять на освободившиеся российские территории наши коллонии, — заявил человек в Чёрном.

— И каким же образом? — поинтересовалась другая стройная дама с пышной причёской седых волос; на вид ей было лет шестьдесят. Она была ухоженной, холёной аристократкой.

Ей ответила другая дама почтенного возраста, похоже, она была немкой, высокая, стройная, в лёгком брючном костюме тёмно синего цвета:

— Нет ничего проще, коллеги. Нужно просто попросить убежища в России или, просто стать её гражданином. Постепенно туда можно перевести все необходимые активы. Налоговая база в России это позволяет. Или будет позволять в ближайшее время.

— Для этого требуется создать прецедент, — заметил одни из присутствующих.

— Создадим. И очень скоро. Нужно увеличить налоги на роскошь и богатства в некоторых странах Европы. И тогда у нас будет повод «возмутиться» и начать «искать спасения».

— Интересное решение вопроса, — одобрительно кивнул глава Совета. — А как насчёт вакцины?

— Она готова. Через неделю начнём испытание.

— Где?

— Разумеется, в Китае и в странах Африки. Их там много: никто ничего не заподозрит, если опыт не удастся. Кстати, коллеги, и азиатский вирус готов.

— Хорошо. А с Антарктидой как продвигается проект?

— Уважаемые коллеги, — вмешался мужчина лет сорока в дорогих очках. — Не стоит спешить. Вот как раз с ней спешить не стоит. Нужно взять пробы воды и материкового грунта, прежде чем размораживать её.

— Согласны. А как с гематологией? — снова спросил глава Совета.

— К сожалению, испытания с «Калием-40» ни к чему пока не привели. Да и чипы пока опасны, — отозвался тот же сорокалетний мужчина в очках. — Не достаёт некоторых компонентов. Так что до бессмертия ещё далеко. Мы можем лишь продливать наши жизни вакцинацией. Но скоро этих животных может не остаться на планете. А они размножаются только на воле, в чистейшей воде.

— Значит, нужно очистить Африку от… для их пребывания и размножения. Сделать заповедник на всей территории.

— Поэтому нам срочно нужен череп!… Вот если бы кто-то из бессмертных ещё остался на Земле… — сокрушался глава Совета.

— Но никаких сведений о них нет вот уже с середины XV века. Ватикан вёл записи очень аккуратно, — констатировал человек в Чёрном.

— Чортова инквизиция! — чертыхнулся глава Ордена. — Братья, будьте бдительны. Если где-нибудь услышите о чудесах, любых чудесах, сразу информируйте.

— Но что именно нам нужно? На что конкретно обращать внимание?

— Да. На что? — подтвердили вопрос все присутствующие.

— На мистические чудеса, типа воскрешения из мёртвых. Потому что воскреснуть могут только бессмертные и их смертные потомки. И вескресить они могут любого. Чудом может быть и факт не старения или долголетия. Как вы понимаете, нас интересуют вообще все загадки, аномалии. А там мы уж разберёмся. И не игнорируйте бульварную прессу и таблоиды. В какой-нибудь, казалось бы нелепой и притянутой за уши истории, может оказаться правда, — настаивал человек в очках.

— И нам нужно, во что бы то ни стало попасть и закрепиться в пещерах Урала. Участвуйте в археологических экспедициях, подкупайте тамошних аборигенов, инвестируйте в тот регион, чтобы был доступ к их землям. Стройте заводы Кока-колы и чипсов Лэйс, наконец. Подключите мормонов с их жаждой крестьянской жизни. Покупайте мозги, арендуйте земли, колхозы, фермы. Покупайте через подставных лиц дома и усадьбы. Мы должны туда попасть. Должны! — глава Ордена эмоционально дёрнул рукой, не удержал фужер с шампанским, и тот рухнул на мраморный пол, разлетевшись на мельчайшие частицы.

Но никто даже не обратил на это внимание.

— Да, и подключить стоит ООН, ЮНЕСКО и всех, кто может официально заняться этим. Проект «Ковчег» важен. Надеюсь, не нужно объяснять присутствующим, почему? — с улыбкой на лице поинтересовался человек в Чёрном.

— Мы понимаем, что нашему братству нужны свободные от людей территории.

— Да, и Россия подходит для этого лучше всего. Одно то, что она — сплошной монолитный кусок суши, не разрезанный пласт и стабильная плита… — не успел договорить один из присутствующих.

— Тем более что она исторически является колыбелью бессмертных, — подтвердил глава Совета. — Только русским ненужно знать об этом ни в коем случае.

— Но пока мы не можем Россию использовать, — стал сокрушаться молчавший всё это время грузный лысоватый мужчина лет шестидесяти.

— Вот поэтому нужно приложить все усилия. Все! — настаивал человек в Чёрном.

— Но нужно и не упустить Пакистан с Индией. Необходимо контролировать Афганистан. Залежи урана нам просто необходимы в наших проектах, — вступил в разговор следующий участник Совета, по-видимому глава оружейной корпорации. — Потому что про африканский уран и марганец во всём мире знают, а вот про афганский не все. И прошу вас, дорогие коллеги, переводите все стрелки на американцев. Пока это работает, никто не станет разыскивать нас.

— Это правильно. Можно сослаться ещё на нацистов, масонов, на сионистов или якудзу. Поле деятельности велико. Мы выиграем время. А это главное, — подтвердила «немка».

— В таком случае, стоит подвести итоги и объявить, кто из нас какой проблемой займётся в самое ближайшее время, — подытожил человек в Чёрном. — А то мне уже пора лететь на корпоративную встречу в Базель.

— Итак, начнём… — распорядился глава Совета.

21

Польша. Варшава, июнь 2002 года.

Настроение Неброэля было не из лучших, и он направился в один из варшавских ресторанчиков.

Похоже, все бары и рестораны мира были одинаковыми, если не по интерьеру, так по выплеску и скоплению негативной энергии точно. Мир постепенно сходил с ума.

Неброэль вошёл в ресторанчик, сел за столик у самого окна и, глядя через него на вечереющие улицы Варшавы, задумался. Вспомнил одержимого философа Бруно. Тогда они некоторое время обитали в одном немецком городке, жили как обычные люди, попивая горькое пиво с баварскими колбасками. Гэбриэл многое рассказал тогда Иоргену, за что того впоследствии и сожгли. Да, это было так. Бруно не захотел таить в себе полученные знания и начал открыто их прапагандировать, разъезжая по Европе и настраивая против себя Церковь и власть предержащих. Спасибо, что хоть не выдал самого Гэбриэла инквизиции…

Тут дверь в ресторанчике хлопнула, а к Неброэлю подошёл официант, выведя того из воспоминаний.

— Пан что-нибудь закажет? — поинтересовался молодой человек.

— Пиццу, пожалуйста, и бутылочку красного сухого вина. Постарше какого-нибудь.

— Хорошо, пан, сейчас сделаем.

За столик напротив Неброэля присела женщина лет сорока пяти, миловидная и уже, похоже, выпившая. Она была навеселе и вызывающе смотрела на ангела. Он же почему-то приклеился к ней взглядом. Женщина тоже стала внимательно смотреть ему в лицо. Неброэль сначала обернулся, решив, что дородная блондинка смотрит на кого-то, сидящего за его спиной, но, оглянувшись, понял, что женщина полностью поглощена им. Тут же у Неброэля мелькнуло в мыслях: «А может, обратиться к женщине?»

— Ты так смотришь на меня, красавчик! Искушаешь, что ли?

— Чем же я тебя искушаю? — нехотя вступил в разговор Неброэль, продолжая сидеть за своим столиком в ожидании пиццы. Он хотел попробовать этот пирожок с курицей и грибами, который так нравился Стивену. Ангел думал, что, попробовав его, он, возможно, сумеет понять нынешних людей.

— Тем, что ты красив, как Дьявол! — усмехнулась хмельная женщина.

«Опять Дьявол? Да что с ними со всеми такое?! Они говорят только о нём. Они поклоняются все без исключения Дьяволу!»

Неброэль настороженно и в то же время удивлённо посмотрел на женщину внимательнее.

— Вот как? — хмыкнул он, поведя бровью. — И что же во мне такого дьявольского? А может, я больше подхожу на роль Гавриила? — сощурился в ожидании Неброэль.

— Гавриил святоша, а в тебе чувствуется мужик, природный самец! Ты скорее Люцифер.

— Люцифер — самец? — удивлённо переспросил Неброэль, вскинув брови. — Ты имеешь в виду природное тело, то есть его телесное совершенство или его дух? — ангелу становилось интересно.

— Сатана воплощение реальной жизни…

— Ах, всё-таки — Сатана… — усмехнулся Неброэль и разочарованно покачал головой.

— Ну, да. Он воплощение настоящей жизни со всеми её пороками, слабостями, искушениями, сладостями, которых пытается не замечать призрачный Гавриил. Если он, конечно, вообще существует и видит этот мир, — снисходительно улыбнулась женщина. — Этот святоша многое теряет, стараясь быть совершенством.

— В каком смысле совершенством? — не понял Неброэль.

— В каком? В смысле — желая походить на бесполых и бесплотных ангелов, а не на живых настоящих людей. Думают, что если в человеческом теле жить как ангел, а не как человек, — это совершенство, которого хочет от них Бог? Да чорта с два! — темпераментно отмахнулась женщина. — Но я ревностная католичка! — поспешила добавить она и перекрестилась на всякий случай.

— Так я вызываю у тебя животную страсть? — поинтересовался ангел и замер в ожидании ответа. — Даже в столь преклонном возрасте? — он провёл рукой по своим белым волосам.

— Ну, да. Ты… Ты, так сказать, аппетитный кусочек, выдержанный временем, как хорошее вино, и который не прочь укусить любая, — похотливо проговорила женщина, играя бровями.

«Н-да-а уж… — подумал Неброэль. — Зверям всё лишь бы пожрать. Даже своего партнёра по сексу они рассматривают как пищу. Какая гадость!» А вслух спросил:

— С чем ассоциируется у вас Люцифер, ещё раз, пожалуйста?

— Люцифер — это воплощение всех человеческих слабостей, которыми наградила нас природа-мать. А телесная красота является как раз одной из этих человеческих слабостей, почему-то считающейся грехом, на которые человек так падок. Вот потому я и сказала, что ты очень красив. В тебе как будто нет изъяна, как в дьяволе.

— В дьяволе?! Нет изъяна?! Потрясающе! — возмущённо засопел Неброэль и печально усмехнулся, стиснув зубы от обиды. — Вы считаете Сатану, дьявола и Люцифера одним лицом?

— Ну да.

«Бред какой-то! Люцифер ассоциируется у людей со звериной страстью и кровью? Они воспринимают ангела как зверя и демона. Какой ужас! Не удивительно, что мы с людьми не понимаем друг друга!»

— А ты что не согласен со мной? — удивлённо поинтересовалась женщина. — Это не удивительно, ведь ты же не видишь себя со стороны!

— А если бы я… — ангел пересел к женщине за её столик и приблизился, пристально глянув в её глаза, — сказал, что я действительно Люцифер?

— Ты — Люцифер?! Ха! Такой застенчивый?

— Ну, ты же назвала меня Люцифером?

— Я сказала: «как Люцифер». Я вовсе не утверждала это… — запротестовала женщина. — Хотя… Я бы охотно тебе поверила, — томно ответила хмельная зрелая блондинка и потянулась к ангелу, не прочь поцеловать его. — У тебя такие глаза…

— Какие? — Неброэль вспомнил, что был в линзах светлокарего цвета, казавшихся сейчас от света барных фонарей золотистыми.

— В них будто клокочет огонь, страсть…

Официант принёс Неброэлю пиццу и поставил её на тот столик, за который он пересел. И старый ангел, и смотрящая ему в глаза женщина оставили без внимания появление пиццы на их столе. Официант, глядя на них, поглощённых друг другом, цинично скривился, хмыкнул и молча удалился.

— Ваше вино, пан, я принесу через минуту.

«Это не огонь, женщина, это свет», — подумал Неброэль. И тут женщина отпрянула от ангела, что-то увидев в его глазах, испугавшее её.

— Странный ты… — серьёзно сказала она.

«Ещё бы!» — подумал Неброэль.

— Неужели Люцифер до сих пор ассоциируется у людей только с отрицательным образом и со всем, что плохо, гнусно, гадко и низко? — поинтересовался Неброэль.

— На самом деле нет…

— Неужели вы, дожив, нашими молитвами, до двадцать первого века, не смогли разглядеть, что Сатана, дьявол и Люцифер — разные вообще сущности?

— Просто нас с детства воспитывали в духе святости и непорочности. А всё, что плохо, ужасно и постыдно, то просто называли происками Сатаны или дьявола или грехами Люцифера.

— И вы в это верите?

— Большинство людей, да.

— Как тебя зовут? — вдруг спросил ангел.

— Сташена. Стаси, по простому.

— А вы, Стаси? Лично вы верите этому?

— Ну, лично мне дьявол ничего плохого и ужасного не сделал, если не считать, что моя кошка вчера сдохла, — пожала плечами Стаси, продолжая принимать за шутку или интеллектуальную прелюдию к бурному и страстному сексу весь разговор с незнакомцем, которого она не прочь была бы затащить в койку. — А ты-то сам как к этому всему относишься, красавчик? И почему это тебя так занимает в твоём возрасте? Ты что же, бывший пастор?

— Ты первая завела разговор о Дьяволе… — отмахнулся Неброэль. — А я уже… Просто мне кажется, Люцифер несчастен, что нет никого, кто бы мог полюбить его.

— Мой дорогой! Дружочек! Не грусти, я пожалею тебя, буду любить. Обещаю. И мне всё равно, как тебя назовут. Но если ты мне изменишь, я тебя поколочу. Так и знай. Можешь зваться хоть Аполлоном!

«Когда-то нас и так называли…»

Официант принёс и заказанную бутылку вина.

— Вот видишь, нам даже вино принесли! — обрадовалась она и взялась разливать вино по бокалам.

Неброэль поднялся из-за стола, намереваясь уйти.

— Эй, ты куда? — спохватилась Сташена, ловко схватив старика за руку и усаживая его снова за стол. — Мы должны выпить за встречу, за знакомство и вообще… Я могу звать тебя хоть Наполеоном, лишь бы тебе хорошо было. Мой п-пупсик!

Но Неброэля рассердило, что его всегда называли Сатаной или кем похуже. Не в лицо, конечно, но… Он снова сел на стул и принялся доказывать захмелевшей женщине истину. А та, похоже, была готова на всё, лишь бы затащить седовласого красавчика к себе в постель.

— Может, этот парень на самом деле не так плох, как о нём кричат многие тысячелетия напролёт?!

— Возможно. Не знаю. Мне всё равно, — отмахнулась женщина, занятая вином и принесённой для Неброэля пиццей.

— И вы не помогли бы ему, если бы он попросил о помощи?

— Люцифер просит о помощи? Это что-то новенькое! — в голос засмеялась она. — Католическая церковь долго бы потешалась над такой фантастикой! С чего бы Сатане просить помощи у смертных?

— Может быть, ему это так же необходимо, как людям нужен воздух! — горячился Неброэль, пытаясь достучаться до трезвой части сознания этой женщины.

— Зачем? Ему не нравится в Аду? — цинично осведомилась Сташена и вцепилась зубами в кусок пиццы.

— А если на самом деле — не нравится. Если он действительно хочет всё изменить и исправить? — с жаром доказывал Неброэль. — Неужели никто не поможет ему выбраться из этого Ада и обрести своё честное имя?

— Честное имя?! — тут женщина насторожилась.

Сташена почувствовала, что этот седовласый красавец со светло-карими глазами не просто так ведёт эти странные речи. Она начала жалеть, что заговорила с ним об этом и вообще остановила его, желающего уйти. Надо было тогда отпустить его, подумалось ей. Сейчас в его словах она чувствовала боль и безнадёжную тоску. Ей вдруг стало страшно. Она перестала самодовольно улыбаться и, кажется, что даже стала трезветь.

— Дружок, что-то от таких разговоров я начинаю трезветь. Ты меня пугаешь. Ты с таким жаром отстаиваешь моральные качества падшего ангела, что это как-то наводит на невесёлые мысли о том, что как бы ты не о себе говорил… Знаешь, я не настроена говорить о потусторонних вещах, тем более в нетрезвом виде. Я сюда пришла не для того, чтобы копаться в дебрях религиозной философии. Прошу, не грузи меня всяким бредом. Я на тебя имела совершенно определённые виды, и поверь, не для душевной беседы за столом. Иди, поговори ещё с кем-нибудь, — и Стаси пересела от Неброэля за другой столик.

— А если бы он действительно попросил помощи именно у вас? — не унимался ангел, сидя за своим столом.

— Слава Богу, никто меня об этом не просит. Отстань, не грузи, а то я позову вышибалу: он живо выбьет из твоей башки все эти дьявольские мыслишки. Ты что, извращенец или из секты сатанистов?!

Неброэль понуро опустил голову, посмотрел с отвращением на остывшую часть пиццы и с грустным видом направился из ресторанчика.

— Эй, эй! А кто заплатит за заказ? — раздался ему в спину голос официанта.

— Пусть проваливает, я забираю всё это, — сказала Сташена и, поднявшись, сгребла всё с его стола на свой. Она подозрительно посмотрела ангелу вслед, вздёрнула возмущённо брови, покачав головой, удивляясь. — Ну, надо же! Чуть не вляпалась! Сколько по свету отморозков шляется! Не маньяк ли это? — обращалась она к окружающим посетителям, будто искала их подержки. — В его возрасте у стариков нередко случаются помешательства на сексуальной почве. Правда-правда! Среди таких много извращенцев, маньяков и педофилов. Но я не маленькая. И педофила мне бояться нечего. Но вот остальных психов… — уже разговаривала она сама с собой.

— Что он от вас хотел? — спросил подошедший официант.

— Ему, видите ли, не понравилось, что дьявола считают плохим парнем! — всплеснула она руками возмущённо. — Да придурок какой-то! Больше мне думать не о чем, как о рогатом и его Аде! Когда здесь такое же дерьмо. Поэтому Ад это то, где мы все живём. Нет! НЕ живём, а доживаем. Или выживаем. Или существуем. Разве это жизнь? Единственное, чем я горжусь, так это тем, что Папа Иоанн Павел II поляк. Наш Папа — поляк! Ура, Каролю Войтыле! Наш Папа спасёт мир! — она подняла стакан с вином в заздравном жесте. Её тут же поддержали все посетители. И бар наполнился радостными возгласами.

22

Сташена проснулась от того, что услышала шаги внизу, в зале своего дома. Сначала она решила, что это её кошка. Потом вспомнила, что кошка накануне сдохла. Может быть это приснилось ей. Но, прикрыв глаза, она снова услышала шаги. Женщина поднялась с кровати, бросилась к двери спальни и закрыла её на защёлку. Потом прижалась к одёжному шкафу и замерла.

Шаги стали приближаться. Кто-то осторожно поднимался по лестнице наверх, в спальню.

Сташена, недолго думая, кинулась к окну и, распахнув его, вылезла через него на улицу. Спрыгнула со второго этажа, махом преодолела ограду и ринулась через дорогу к соседнему дому.

Через минуту в доме соседей от немыслимого стука в их дверь и истошного крика Сташены зажёгся свет.

— Что стряслось? — спросил сонный сосед, открывая дверь. За его спиной стояла его перепуганная жена.

Сташена влетела в их дом в одной пижаме, быстро закрыла за собой дверь и притаилась возле окна.

— Погасите свет! — потребовала она. — Пожалуйста, Штефан! Скорее погасите!

Мужчина погасил свет, и все трое стали выглядывать из-за занавески на пустынную улицу.

— Ты можешь объяснить теперь, что случилось?

— Ко мне в дом кто-то забрался. Я слышала шаги по лестнице. Он намеревался убить меня. Он шёл прямо к спальне! — в истерике билась Сташена, дрожа всем телом.

— Надо вызвать полицию, — посоветовал Штефан и направился к телефону.

— Да ты садись на диван, — стала усаживать её Анна, поглаживая по плечу, стараясь успокоить.

— Боже, такой ужас. Я теперь не смогу оставаться одна в доме. И кошка ещё назло сдохла!

— Я не думаю, что Марыся смогла бы тебя защитить, — криво хмыкнула соседка.

— Кошки отгоняют нечистую силу и охраняют дом от призраков! — возразила Стаси.

Сташена снова на полусогнутых ногах подошла к окну и осторожно посмотрела на улицу. Там было пустынно и темно. Только через каждые тридцать метров стояли фонарные столбы, подсвечивая улицу.

Через десять минут приехала полиция.

Сташена немного успокоилась, но рассказывала им о случившемся, постоянно вздрагивая.

Двое полицейских с пистолетами направились к её дому. Они вошли внутрь, повключали везде свет, но никого не обнаружили. Всё в доме было в порядке, не было видно ни грязных следов на полу, ни взлома двери, и в шкафах никто не прятался, как и за шторами. Полицейские решили, что женщине всё приснилось, или она перебрала с выпивкой или даже наркотиками. Последнее подозрение они решили проверить на месте, взяв у неё пробы изо рта.

— Вы мне не верите?

— Верим. Но мы — полиция, и обязаны рассмотреть различные варианты произошедшего события. А вы вчера, похоже, хорошо выпили.

— Это никакого отношения не имеет к тому, что в мой дом кто-то забрался.

Не найдя следов наркотиков, полиция стала больше доверять своей подопечной, но посоветовала ей заняться личной жизнью, чтобы не жить в полном одиночестве.

После отъезда полиции Сташена попросилась переночевать у соседей. Те не возражали. Ей постелили в зале на диване, а сами ушли в другую комнату.

Сташена легла и прикрыла глаза. Однако сон не шёл. Она принялась крутиться на диване и тут случайно глянула на окно. За окном кто-то стоял и смотрел на неё через стекло.

И тут же дом оглушил крик ужаса и отчаянный визг.

Соседи спустились в зал и увидели, что Сташена сидит на полу возле дивана, замотавшись в плед с головой. Она смотрела в пространство перед собой и раскачивалась из стороны в сторону.

— Он смотрел на меня… Он смотрел через окно… Он был здесь. Он ищет меня. Он меня преследует.

— Кто — он? — спросил Штефан, присаживаясь перед шокированной женщиной.

— Не знаю. Но кажется… Я сегодня в баре познакомилась с одним типом. Он всё пытался доказать мне, что Люцифер хочет вернуться в рай…

— Что-о? — не понял Штефан.

Они с Анной переглянулись.

— Не считайте меня ненормальной. У меня есть свидетели в баре. Они видели этого типа. Он заказывал там пиццу… пиццу и вино. Мне кажется, это дьявол преследует меня.

— Сташена, тебе нужно показаться врачу. Ты не обижайся, но дьявола во плоти не существует, — пыталась образумить её Анна. — Дьявола мы порождаем сами внутри себя. И если кто-то действительно преследует тебя, то это может быть человек или твои галлюцинации.

— Да поймите же! Я боюсь его. Вы же знаете меня не один год. Разве вы когда-нибудь видели меня в таком состоянии?

Супруги промолчали. Это, и правда, не было похоже на Сташену.

— Снова вызвать полицию? — спросил Штефан.

— Не надо. Если это был дьявол, то от него не скрыться нигде. Я не знаю, чем так обидела его, но я обречена. Мне лучше уйти от вас.

— Но на дворе ночь! — возразила Анна.

— Наверное, он обиделся, что я назвала его красавчиком в его лет семьдесят. Штефан, ты бы обиделся на такое? — вдруг спросила Стаси, обратившись к соседу, продолжая сидеть на полу, закутанная в плед.

— Нет, не обиделся бы. Он что, был так стар?

— Да, стар, но очень хорош собой.

— Так может, это был не он? Раз он тебе понравился…

— Маньяки тоже нравятся! — резонно возразила она.

— Не знаю тогда, что сказать… — пожал плечами Штефан.

— Что я сказала не так? За что он теперь преследует меня?

— Стаси, успокойся. Анна, всё же придётся, наверное, вызвать врача.

— Нет, я пойду, — женщина поднялась с пола и направилась к двери.

— Тогда мы не будем закрывать дверь, пока ты не зайдёшь к себе, ладно?

— Ладно, — печально ответила Сташена и направилась обратно к дороге.

И тут заметила возле своего дома сидящего на ступеньках мужчину. Она попятилась, чтобы вернуться к соседям, но мужчина уже поднялся и рывком направился к ней. Соседи тоже увидели его, и Штефан побежал звонить в полицию вместо того, чтобы как мужчина помочь беззащитной женщине, а Анна от страха захлопнула дверь вместо того, чтобы броситься на помощь соседке. И Сташене ничего не оставалось, как пуститься бегом по дороге прочь.

Стаси бежала, что было сил. Она свернула с дороги, в надежде спрятаться в кустах парка. Притаившись за деревом, она перевела дух. Было темно, и Стаси не могла разглядеть преследовавшего её человека.

Мужчина остановился посреди дороги, стал смотреть по сторонам.

— Сташена! Послушайте меня. Я не сделаю вам ничего плохого. Я хочу только поговорить с вами. Я не желаю вам зла. Я хочу только, чтобы вы выслушали меня.

Но Стаси молчала, зажав ладонью рот, боясь выдать себя невольным вскриком.

— Сташена! Не бойтесь меня. Я не маньяк. И я не убиваю людей! — крикнул Неброэль. — Для меня жизнь священна. Я не дьявол. Это дьявол приносит кровавые жертвы. Послушайте. Я действительно ангел. И я хочу понять вас, современных людей, чтобы помочь вам избавиться от страданий! Всё время я пытался спасти вас из его лап, дать вам знание, как избежать его рабства… Выйдите ко мне, я вас даже пальцем не трону. Прошу вас! Мне, правда, нужна ваша помощь. Потому что без вашей помощи я не смогу помочь людям. Стаси, пожалуйста! Сейчас очень тяжёлое время для человечества! И если мы не успеем исправить всё, Бог погубит в гневе всех людей. Всех. Я не хочу вас терять. Правда. Осталось очень мало времени.

— Тогда почему ты подкрался и пришёл ночью? — крикнула из-за кустов женщина.

— Потому что ты потребуешь доказательств того, кто я есть, а я не смогу этого показать прилюдно. Ночь — самое удобное время.

— Хочешь показать мне свои крылья?

— У меня нет крыльев. Это выдумка. Или аллегория.

— Ты напугал меня до полусмерти.

— Прости. Я не всегда понимаю вас.

— А что за разговоры ты вёл о Люцифере?

— Мы так и будем кричать друг другу, или всё же зайдём в дом и спокойно поговорим?

Стаси, наконец, вышла из кустов и направилась через дорогу к ангелу.

Тут, откуда не возьмись, выскочил грузовик и, ослепив фарами человека и ангела, на полном ходу сбил их обоих…

Весь в крови Неброэль приподнялся с асфальта и стал искать глазами женщину.

Сташена неподвижно лежала у обочины.

Неброэль с трудом поднялся с трассы и подсел около женщины. Он приподнял её голову и посмотрел в лицо. Это было ужасно.

— Тебя срочно нужно доставить в больницу.

— Не получится нам поговорить с тобой, — сказала она и закашляла.

— Но я могу помочь.

— Нет. Больница уже не поможет. Я знаю: сама работаю в больнице. После такого не выживают. Оставь это.

— Почему так всегда? — на его глаза навернулись слёзы. — А если бы я сразу сказал, что меня зовут Гавриил, ты бы не испугалась?

— Но ты не сказал… Но я, наверное, тоже не поверила бы.

— Не бойся меня. Я никогда не желал людям зла. Напротив, помогал. Просто очень-очень давно наши предки допустили ошибку. А вы теперь расплачиваетесь за неё, как и многие мои соплеменники в прошлом.

Женщина с усилием улыбнулась.

— Ты красив…

— Не умирай. Позволь мне помочь тебе.

— Поздно. Лучше скажи что-нибудь хорошее.

— Я хотел, чтобы мне верили. Вы же живёте в развитом мире. Так почему же до сих пор не можете поверить в то, что есть ещё другие человекоподобные виды? Ведь в инопланетян вы верите! Я лишь хотел, чтобы люди поняли, что я не враг вам, что мы никогда не были вам врагами. Просто мы другие, и отличались от вас. Я только хотел, чтобы ты помогла мне всё исправить, рассказать правду. Не уходи. Почему люди любят Гавриила и страшатся Люцифера, ведь это всё я? Это мои имена, Стаси. Я не враг вам и никогда им не был. Почему, когда вы слышите о Гаврииле, вас охватывает благоговейный трепет, а от имени Люцифер, кровь стынет в жилах? Почему? Разве Люцифер убивал, сжигал вас на костре и расстреливал? Разве Люцифер отнимал у вас жизнь, детей и близких? Разве я призывал вас к смерти или устраивал войны? Разве я мучил вас? Я столько сделал для людей! Скольким пожертвовал! Неужели я совсем-совсем нисколечко не заслужил за тысячи лет хоть крошечного доверия, прощения и понимания? — старый Неброэль откровенно заплакал.

— Так ты и правда Люцифер? — тихо спросила Стаси.

— Да. Я несущий Свет Истины. Но из-за постоянных распрей с дьяволом, принял другое имя, чтобы не оставлять вас без своей опеки. Я так хотел подружиться с тобой, раз ты оказалась такой чуткой, но только напугал. Прости меня! Я больше не знаю, как и что говорить людям, дабы вернуть их на правильный путь, чтобы они не убивали друг друга… Я хочу освободить вас от заблуждения, рабства, чтобы вы навсегда могли покинуть этот ад, чтобы дьявол навсегда утратил власть над вами.

Сташена погладила его по голове, по окровавленному лицу и вяло улыбнулась.

— Если ты Люцифер, то ты не можешь стоять на коленях перед человеком…

— Да, но я уже стою… Перед тобой… И я прошу прощения.

— Не плачь ангел. Имя, это всего лишь имя. И как бы сказали живые, не имя делает человека, а человек имя. Гавриила любят ведь не за имя, а за дела, за просвещение и освещение наших душ и умов…

— Да, вы всегда изображаете его на иконах с книгой.

— Подними мне голову, мне тяжело дышать.

Неброэль приподнял Стаси за плечи.

— Ты хочешь сделать всё быстро. А быстро, не значит — хорошо. Не стремись кому-то что-то доказать… — ей становилось всё хуже. — Тяжело… Мне трудно дышать… Холодно… Живи, просто живи здесь. И именно планета и будет любить тебя. Возможно, она давно тебя любит, но ты этого не замечаешь.

Тут изо рта Сташены хлынула кровь.

— А земля потому тебя и не отпускает, что расставаться не хочет… Потерпи… — вздохнула женщина и замолчала, откинув назад голову.

Неброэль склонился к ней и заплакал. Он сам уже готовился потерять сознание. Одна его нога была вывихнута. Он опустил женщину на траву и через секунду сам уже лежал возле неё, пытаясь восстановиться. Его била мелкая дрожь. Но он должен был подняться и убраться с дороги, волоча за собой погибшую женщину на обочину, чтобы какой-нибудь другой лихачь совсем не размазал её по асфальту.

Вскоре к месту происшествия подъехали вызванные Штефаном полицейские машины. Полиция увидела кровавый след грузовика, полицейские стали по рации что-то передавать друг другу, кричать… Криминалисты уже осматривали тело женщины.

Небро был ещё жив. Он прятался в кустах. Он молил богиню, чтобы только люди не обнаружили его. Если они его найдут, то он не сможет объяснить, кто он. И тогда его раскроют. И снова начнётся охота за его головой. А ведь ему нужно найти хотя бы одного бессмертного, чтобы успеть передать тому последнее послание от Братства Семи.

Когда полиция уехала после осмотра местности, он вылез из канавы, распластался на земле и стал вглядываться в звёздное небо.

— О, Мать-Земля, дай мне сил восстановиться. Позволь мне пожить ещё немного, совсем немного, — он схватился за выступающие из почвы корни векового вяза. — Дай сил… — и, прикрыв глаза, потерял сознание.

23

Снова звонок. Келли Миллер подняла трубку. И тут же изменилась в лице. Человек в Чёрном, постукивая по столу пальцами, на одном из которых красовался массивный перстень с внушительным рубином, вкрадчивым голосом поинтересовался у неё, как продвигается работа по написанию книги о масонах. На что Келли горестно сообщила ему о том, что она поручила написание одному автору, который недавно проснулся звездой.

— Уж не тот ли, что написал о Люцифере?

— Он самый, Стивен Керил, — потухшим голосом сообщила Келли.

— Тогда в чём же дело? Почему вы столь печальным голосом говорите о нём, как будто о покойнике?

— Ну… Он не покойник, но… не далеко от него ушёл.

— Что же случилось?

— Стивен в лечебнице для душевно больных.

— Ему так плохо?

— Сожалею. Но, похоже, он лишился рассудка после написания книги о дьяволе. И, боюсь, он не сможет написать о том, о чём вы хотели. Я подумаю над другой кандидатурой для вас.

— Хорошо, — задумчиво протянул собеседник и решил навестить Стива в лечебнице для душевнобольных, чтобы убедиться в его невменяемости либо в стрессовом состоянии.

Врач разрешил посетителю поговорить с пациентом, но предупредил его, чтобы тот не затрагивал тему дьявола, ибо она может спровоцировать у пациента истерику и агрессию.

Поначалу они говорили о погоде, потом о карьере Стива и его неожиданной славе. И тут Стивен сам заговорил о потустороннем.

— Почему вас так воодушевляет эта тема? — поинтересовался Человек в Чёрном.

— Она меня и не воодушевляла никогда прежде. Это была не моя инициатива… И я был бы рад, если бы вообще никогда не занимала. Но теперь это уже невозможно.

— Почему?

— Потому что, это он загнал меня в психушку. Довёл до… И я не в силах доказать, что не сошёл с ума. Я видел его, как сейчас вижу вас. Я писал книгу по его заказу. Он мне рассказывал, а я записывал. Но потом я понял, что что-то не складывается. Он не может быть тем, о ком говорит. И он, видимо поняв, что я раскрыл его замысел, сделал так, что я попал сюда. Это из-за книги. Из-за того, что именно я написал в ней. Видите ли, ему не понравилось, как я трактовал его действия, его мысли и дела. А что тут ещё трактовать? Дьявол, он и есть дьявол. А он хотел, чтобы я его обелил, сделал хорошим парнем.

— Вы видели его? Вы действительно встречались с ним? — оживился посетитель.

— Да. Мы общались около года.

— Года? Вы общались с ним целый год? — посетитель внимательно слушал пациента. — И как он выглядит?

— Как семидесятилетний старик. Но довольно ухоженный.

— Но как именно вы попали сюда?

Стивен опустил голову, пытаясь то ли сосредоточиться, то ли вспомнить подробности.

— Понятно. Вы, наверное, несколько раз позвонили в полицию и сказали, что вас преследует дьявол. Так?

— А что другого я мог сказать? Ну, я и сказал правду, заявил, что меня преследует дьявол. И что он хочет меня убить. Окружающие и знакомые смеялись. Думали, что я шучу. Они говорили: не стоило тебе писать о нечистом. Потом они решили, что у меня крыша поехала… Вы поможете мне выйти отсюда?

— Если вы перестанете говорить о дьяволе и его заказе.

— Но это было на самом деле! — вскрикнул Стив и, испугавшись своего крика, оглянулся по сторонам, боясь, что санитары его тотчас изолируют.

— А фотография его у вас есть?

— Нет. Он не позволял мне этого сделать, всегда предвидел, что я пытаюсь его заснять.

— И ни одной удачной попытки?

— Ни одной, — печально вздохнул Стив.

Человек в Чёрном тут же утратил к писателю всякий интерес. Он поднялся с кресла, давая понять, что его визит закончен. И тут Стив вцепился ему в руку.

— Пожалуйста, вытащите меня отсюда! Я умоляю вас! Расскажу вам о старике абсолютно всё! Только вытащите меня отсюда!

— Скажите, вы всё написали в книге, что он говорил вам? Ничего не опустили, не выкинули, посчитав ненужным?

— Всё. За исключением того, что он рассказывал о своих переживаниях.

— Тогда мне больше нечего вам сказать. Послушайтесь моего совета: забудьте о нём. И тогда вас выпустят.

— Так вы мне не поможете? — вдруг догадался Стив. — Вы мне не верите. Но я сказал правду!

Однако посетитель уже направился к выходу.

Похоже, новоявленная звезда Стивена Керилл закатилась также внезапно как и взошла, подумал Человек в Чёрном. Он на самом деле свихнулся.

— Прошу вас, поверьте мне! — начал кричать Стив. И тут прибежали санитары.

Когда Стива силой уводили, он всё пытался докричаться до посетителя и доказать ему, что он не сумасшедший, что дьявол реально существует и где-то ищет новую жертву. Он просил помочь ему выбраться отсюда, и обещал рассказать благодетелю всю правду. Но человек в Чёрном уже забыл о бедняге. Его мысли были уже заняты другим. И он не расслышал о том, что Стив потухшим голосом произнёс напоследок:

— Дьявол бессмертен. Он видел Иисуса… И даже беседовал с ним…

Но его слова растворились в шуме пробегавшего мимо больного и успокоительных фраз санитаров, пытавшихся призвать Стива к благоразумию.

24

Юго-западная Россия, 2003 год.

Прошло почти шесть лет с тех пор, как Лука оказался на попечении отца Якова и акушерки Екатерины Васильевны. Никто из посторонних, разумеется, не знал, что этот ребёнок — сын священника. Екатерина Васильевна усыновила мальчика, а его родной отец часто навещал их, как и остальных членов его новой семьи.

Семья Екатерины Васильевны, следуя указаниям святого отца, с малолетства приучала Луку к Церкви и Святым Писаниям. За него молились все, кто был близок к нему: и приёмная семья, и родной отец. Но не всё было благополучно с этим уникальным ребёнком. Точнее, не всё так просто…

— Отец Яков, — обратился к нему в парке подошедший отец Марк, сослуживец по приходу, — вам звонят.

Яков попрощался с прихожанином, с которым беседовал в церковном сквере.

— Да, иду. Спасибо, — войдя в кабинет канцелярии и закрыв за собой дверь, он подошёл к телефону и взял трубку. — Я слушаю вас.

— Слава Иисусу Христу! — прозвучало стандартное католическое приветствие.

— Во веки веков, Аминь, — отозвался священник.

— Отец Яков, это Екатерина. Здравствуйте.

— Здравствуйте, Катерина. Всё нормально у вас?

— Не совсем.

— Что случилось? — насторожился Яков. — Что-то с Лукой?

— Да. Мне пришлось снова вызвать врача…

— Мы же договаривались с вами, что к врачам обращаться только в самых крайних случаях.

— Так и есть… Думаю, вам нужно забрать мальчика и спрятать его.

— Вы меня пугаете, — прошептал Яков и в волнении присел за стол.

— Сама в смятении. Я, конечно, уже привыкла к тому, что у Луки замедленное физическое развитие, и что в шесть лет он своим телом выглядит как годовалый. Но его развитие всё же нельзя назвать отстающим. Он не даун и не вундеркинд, как намекали врачи. Он способен говорить в его возрасте, но по какой-то причине просто этого не делает. И скорее я склонна к вашей версии его развития потому, что он уже рисует. И рисует не кружочки и палочки, а сложнейшие символы.

— Какие символы?

— Думаю, это египетские иероглифы. И не только египетские. Но сегодня ночью я проснулась оттого, что услышала его плач и крики. Он кричал во сне на непонятном языке. И у него поднялась температура.

— А… голос был его или чужой? — испуганно спросил отец Яков.

— Голос его, детский. Не бойтесь, экзорцист не потребуется. Я так думаю. Лука вскоре успокоился: мне пришлось разбудить его. Но я не знаю этого языка. Быть может, вы знаете, так как владеете информацией о древних языках Святых Писаний?

— То есть на одержимость это не похоже?

— Мы же знаем, кто его мать. Поэтому его развитие и всё, что с ним происходит, вероятно, совершенно нормально для этого вида. Но боюсь, что я могу чего-то не доглядеть. И помочь мне в этом простые врачи и психологи не смогут в виду того, что современная медицина и педагогика никогда не сталкивалась с подобным опытом. Я боюсь показывать им нашего мальчика. А так как вы его отец, у него с вами есть кровная связь. И вы скорее поймёте, что с ним.

— Да, это верно. А он спрашивал когда-нибудь обо мне или о матери?

— Нет. Он обычный маленький ребёнок, которому ни до кого нет дела. Он спокойный, улыбчивый. Его взгляд уж слишком осмысленный, а речь, хоть и не многочисленна, но вполне ясна, даже более того. Хотя, наверное, это просто немыслимо для годовалого малыша простого человека! Мне стыдно признаться, святой отец, но… — она замялась, — он мне напоминает маленького Иисуса, способного в младенчестве говорить с волхвами.

— Даже так?

— Простите, если сказала не подобающие вещи.

— Нет-нет, всё нормально, мы же знаем, что он необычный ребёнок.

— Да, святой отец. Особенно Лука любит кошку. И она его любит как собственного детёныша, как-то по-особенному. Да и с моими детьми у него проблем нет.

— Это радует. Что ж, я приеду сразу, как только смогу. А что с его температурой? И что сказал врач на этот раз?

— Температура была выше, чем у нормального человека. Градусник зашкалило, поэтому точную температуру я не смогла установить. Но он даже не вспотел. Просто когда я дотронулась до него, чтобы разбудить, то на ощупь определила, что он слишком горячий, и поэтому поставила градусник. Врач сказала, что ребёнка нужно обследовать, возможно, у него геронтологическая мутация или гематологическая аномалия, и она даже договорится с диагностическим центром. Этого-то я и боюсь. Поэтому вам нужно срочно приехать и увезти Луку, чтобы он не попал в руки этих…

— Я понял.

— А я придумаю какую-нибудь справку или назначение в какую-нибудь «заграничную клинику», чтобы его не кинулись искать.

— Но что вы скажете мужу?

— Мы все вместе решим это совместно с вами, когда приедете.

— Конечно. А вдруг социальные службы вас заподозрят в каком-либо преступлении относительно усыновлённого ребёнка?

— Будем надеяться, что всё обойдётся.

— Да, я сейчас же иду улаживать свой отъезд. До встречи.

— До встречи, святой отец, — попрощалась Екатерина Васильевна и повесила трубку.

25

Вечером следующего дня вся семья Титаренко (Екатерина Васильевна, её муж Сергей, дети — шестнадцатилетний Иван, четырнадцатилетний Олег и двенадцатилетняя Настя) и отец Яков собрались в зале их квартиры на семейный совет. Лука лежал на коврике посреди зала и что-то выводил цветным мелком в альбоме.

— …Да, его разум развивается, как у нормального ребёнка шести лет, но телом он как годовалый, — констатировала Екатерина Васильевна.

— Мне жаль, что приходится подвергать вас подобному стрессу: сначала ввести Луку в вашу семью, а потом забрать его от вас, — сокрушался Яков.

— Он всегда будет нашим младшим братиком, — возразил Олег.

— Да, — поддакнула Настя.

— Но никто из нас не может знать наверняка, когда вы встретитесь с ним снова, — напоминал Яков.

— Если мы будем ему нужны, он всегда может на нас рассчитывать, — сказал Сергей, глянув на играющего рядом ребёнка. — И вы, разумеется, тоже.

— Спасибо, Сергей Александрович.

— Где же вы хотите его спрятать? — поинтересовался Сергей.

— Думаю, это придётся сделать там, где никому и в голову не придёт его искать. Будет безопаснее и для вас не знать этого места. Согласны?

— А вдруг вам понадобится наша помощь? — спросил Иван.

— Она, конечно, понадобится, Иван. Обязательно понадобится. И тогда я найду вас. Только информируйте меня иногда о ваших делах. Мы же не прощаемся. Теперь мы связаны этой, — Яков посмотрел на сына, — удивительной тайной.

— И мы теперь хранители? — воодушевлённо поинтересовалась Настя.

— Похоже на то. И это очень ответственно. Может быть, даже опасно. Ведь если о Луке узнают какие-нибудь тайные общества, религиозные фанатики или властные или военные структуры, ему будет грозить опасность. И ему, и всем нам.

— Не переживайте, святой отец, мы сохраним нашу общую тайну, — с улыбкой заверил Сергей.

— Да храни нас всех Господи! — вздохнул Яков и перекрестил всех присутствующих.

26

Лука рос очень медленно. Но, однако, это не сказывалось на его интеллекте. Да, в шесть лет он выглядел как годовалый, а в двенадцать лет как трёхлетний, но его внутреннее знание было равносильно подростковому. Его раны и ссадины заживали быстрее, чем у обыкновенного ребёнка, так как регенерация происходила у его вида быстрее. Отец Яков мог только предполагать, что этот дар у мальчика от его матери Анжелы. Проблем у священника с Лукой было предостаточно, ему приходилось каждый год нанимать для Луки новую сиделку или няню и делать подложные документы о его рождении и липовые справки о его мнимой болезни, и соответственно о его возрасте. Единственная надежда была на то, что когда-нибудь он всё же окончит школу, и его хранителям станет немного легче хранить его тайну.

Несколько раз Якову приходилось перевозить Луку из города в город.

А ещё он беспокоился, как бы не открылась тайна погребения Анжелы. Екатерина Васильевна хоть и вызвалась похоронить Анжелу, как родственницу, приложив все силы, чтобы не делали вскрытия, как Анжела сама завещала акушерке, но все они опасались, что кто-нибудь прознает о необычной женщине, странно умершей при родах.

Пришлось изменить имя умершей, поставить надгробную плиту некоей старушки с чисто русским именем.

27

Рим. Ватикан.

Весна. Солнце ласкало своим теплом и светом. Зацветали цветы. На деревьях распускались почки.

Неброэль обосновался в Риме под именем отца Гэбриэла. Теперь он обитал то в монастыре под Римом, то в самом Ватикане как епископ Иорданский, служащий в архиве Ватикана и часто беседующий с Папой. По ходу он прислушивался к мировым новостям. Перебирая старые свитки и прогуливаясь по монастырскому саду, он часто задумывался о прошлом и вспоминал былое…

* * *

Как Габриэль не старался укрыться от Саломии, однако она его всё же нашла через своего младшего сына, Иуду, который учился у Габриэля врачеванию. Угрожая выдать лекаря Иродиаде, Саломия вынудила живого бога помочь её старшему сыну обрести уверенность в исполнении его миссии царя Иудейского и настроить его на нужный лад. И Габриэль стал встречаться с Вараввой и его соратниками, слушать их беседы, чтобы направить его действия в нужное русло.

Саломия была весьма убедительна и красноречива в угрозах Габриэлю.

— Если ты не поможешь моему сыну вернуть себе законное положение, я расскажу Иродиаде о том, каков ты и что в тебе необычного больше, чем во всех наших пророках и целителях! Я слышала от Иродиады, что её семья вместе с некоторыми другими представителями иудейской знати мечтают отыскать кого-нибудь из живых богов. Я слышала подобный разговор, когда посещала Иродиаду, будучи ещё замужем за Хананной, то есть до падения и обличения в позоре из-за тебя, вестник.

— Что именно ты желаешь получить от меня для своего сына? — спросил Габриэль, припёртый ею к стене в тёмном переулке.

— Он сын Хананны, хоть тот и не признаёт его родства. Мой сын имеет законное право быть царём, ибо в его крови сошлись два знатнейших клана Израилева, Левитова и Иудина. Он должен стать царём! И ты ему поможешь в этом! — жёстко говорила Саломия.

— Но как?

— Научишь его премудрости богов. Научишь, как править, как вести себя с нижестоящими и слугами. Научишь всему, что потребуется ему на троне.

— Ты играешь с огнём, Саломия. Твоя игра преступна.

— Не твоя забота об этом. Ты теперь учитель сыну моему. Сделаешь его царём, и тогда я прощу тебя. Приходи завтра к Овечьим вратам после полудня. Там будет сын мой со своими соратниками. Сойдись с ними и начинай дело своё, — сказала Саломия и, поправив на голове гиматий, пошла дальше, оглянувшись по сторонам в опасении невольных свидетелей их разговора.

С того дня, представившись друзьям Вараввы лекарем Габриэлем, которому интересно то, что говорит Варавва, он начал встречаться с ними, слушать их разговоры, иногда вставляя своё весомое словечко. И Варавва стал прислушиваться к лекарю галилеянину, часто отводя его в сторонку и задавая ему каверзные вопросы о жизни и судьбе, бытии и предназначении. Иуда радовался сближению брата со своим учителем.

Саломия же всё подмечала.

И вот Габриэль уже участвует во всех встречах зелотов как преданный друг и учитель этой разношёрстной общины то ли зелотов, то ли ессеев и назорян, а то ли будущих придворных нового царя Мессии. Но по-возможности старается помалкивать во время их разговоров, чтобы не возбудить к себе излишний интерес у смертных.

Однажды его заметил среди свиты Вараввы фарисей Гамалиэль из Синедриона. Он поделился своими подозрениями с Никодимом.

И в одну из ночей Никодим пришёл к Габриэлю в рощу предупредить его о случившемся и о разговорах, которые стали вести в Синедрионе не только о зелотах и Варавве, но и о лекаре галилеянине.

28

Ночной воздух был наполнен запахами лавра, апельсинов и свежевыжатого оливкового масла… Было тепло и влажно.

Никодим шёл по пустынным ночным улицам, оглядываясь время от времени и всё плотнее кутаясь в длинный тёмный плащ. Он спешил за ворота по направлению в Гефсиманию, чтобы предупредить о случившемся. Оказавшись на территории рощи, он, подняв факел над головой, напряг зрение, чтобы в кромешной темноте отыскать среди растительности того, к кому пришёл.

Габриэль спал у самого дерева, с краю от остальных мужчин.

Никодим склонился к нему из-за дерева и тронул за плечо. Габриэль открыл глаза, осмотрелся и увидел ночного посетителя, которого тот час узнал.

— Отойди сейчас от них, дабы не разбудить, и выслушай меня, галилеянин.

Лекарь послушно поднялся и направился следом за Никодимом. Они отошли на достаточное расстояние от спящих, чтобы не разбудить их своей беседой и отблесками факела, и присели на влажную от росы траву под старой оливой.

— Разговор имею к тебе, лекарь, — сказал Никодим и откинул капюшон.

— Я просто странник.

— Я знаю, кто ты. Ибо я из знающих.

Габриэль молча изобразил удивлённое недоумение.

— …?

— Да, я знаю, что ты бог и сын бога.

— И с чего же у тебя такое понимание обо мне?

— Слухами земля полнится. И слухами о том, что Ирод Антиппа ищет живого бога уже много лет. А до него искали другие… Об этом знают все просвещённые. И потому говорю: тебе грозит опасность. Напрасно ты связался с Вараввой, лишь привлёк к себе внимание толпы.

— Если меня не выдадут, никто не обнаружит меня.

— Твои дела и твои слова могут выдать тебя.

— Продолжай, я слушаю. Раз пришёл в ночи, таясь, значит, нужду имеешь.

— Имею, — согласился Никодим. — Я не враг тебе. И не собираюсь выдавать тебя алчным. Я рад, что с нами бог. Потому пришёл не для того, чтобы укорять тебя, лекарь. Но пришёл к тебе, дабы и предупредить тебя и воззвать о помощи.

Габриэль задумался, потом вздохнул тяжело и вдруг загрустил.

— Я знаю, для чего ты пришёл, Никодим. За беспокойство обо мне я благодарю, но не тебе и не мне судить о том, что должно случиться.

— Нет, друг, ты не знаешь. Ныне день скорби, ибо сегодня днём римляне схватили Гестаса и Дисмаса. А уже ночью нашли и арестовали Варавву. Потом они придут за тобой.

— Но я же видел его нынче вечером и говорил с ним! — Габриэль указал рукой в сторону, где спали сторнники Вараввы.

— Но теперь ночь. И Варавву только что провели мимо дома Первосвященника. Я сам видел, ибо был у него с другими раввинами.

— Кто его схватил? Каиафа?

— О, нет. Каиафа никогда бы не посмел причинить ему зло. Он даже помыслить о таком не мог бы. Синедрион втайне потворствует Варавве и никогда не пойдёт против него.

— За что же их схватили?

— За то, что собирались поднять мятежь. Варавва хотел доказать, что является Мессией Царём.

— Римляне?

— Думаю, Ирод Антиппа.

Габриэль тяжело вздохнул и грустно свесил голову на грудь:

— Я предупреждал его, что затея его матери…

— Да, я знаю, чьих это рук дело. Но кроме этих троих начались аресты и других. Они рыщут повсюду. Многих подозревают в связях с зелотами. А тебя видели с ними не единожды. Живого бога ищут уже давно. Если Антиппа найдёт тебя…

— Я уразумел твой намёк, добрый человек. Боишься, что и за мной придут под покровом ночи как воры.

— Верно, лекарь! Городская знать и главенствующие саддукеи знают о твоём занятии лекарством. Но большинство фарисеев тайно симпатизируют тебе. О тебе многие знают в городе. Некоторые знают тебя в лицо. А это опасно.

— Успокой сердце твоё, ибо ведомо мне намерение некоторых.

— Не всё ты знаешь, равви. А потому бежать тебе надо скоро.

— Возможно ли спрятаться от воли Господа? — улыбаясь поинтересовался Габриэль.

— Ты говоришь от того, что имеешь план?

— Не у меня, Никодим, но у Господа имеется он.

— А знаешь ли, что зелоты с сикариями теперь также ищут тебя, чтобы ты помог им одолеть римлян? Разумеешь, что это значит?

— Но я не Варавва и к власти не стремлюсь.

— Этого они не пожелают знать.

— Но Варавва ещё жив. Его сторонники приложат все силы, дабы вызволить его.

— Так и будет. Но речь теперь не о нём.

— От себя ли говоришь? — внимательно посмотрел Габриэль в глаза священника, отчётливо видимые при лунном свете.

— Не только…

— От Синедриона?

— Не всего… — уклончиво ответил Никодим и замялся в нерешительности.

— Говори же, не смущайся.

— Есть у тебя друзья истинные. Но тайные. Многие души завоевал ты, равви, тем обрёл власть над частью народа. А власть такая много стоит и таит в себе великую силу. И скоро о тебе узнают ещё многие. Если желаешь этого, то продолжай начатое. Но если не желаешь, чтобы тебя раскрыли, то…

— Знаю, друг. Знаю. А теперь говори о просьбе.

Никодим виновато потупился:

— Знаком ли ты с пророчеством Исаии?

Габриэль в задумчивости промолчал и отвёл взгляд в сторону.

— В великом деле ты участвуешь, галилеянин, потому ждут от сего дела спасения. Не те, что ходят с тобой и называют Варавву царём, но те, что пристально следят за тобой из тени Синедриона.

— Я всего лишь странник… Не возлагай на меня ношу непосильную, ибо не призван я освобождать сердца и души человеческие. Не я. И пока вы внутри существа своего не обретёте свободу, до той поры не знать вам свободы телесной. Истинно говорю. Ибо не правители угнетают вас, но грехи и страсти человеческие.

— Варавва тоже говорит так. Говорил. А теперь он где? А вдруг…

— Я не стану на его место и не поведу вас войной. Я не из этого мира. И рушить ваш мир не в моей силе.

— Если не Мессия ты, то отчего Варавва прислушивается к тебе и повторяет твои слова как Писание? Но есть пророчество о двух мессиях.

— Да, я слышал об этом.

— И одного из них станут нарекать «С-нами-Бог», то есть Иммануил. Видать, неспроста имя такое дали ему пророки, ибо вся надежда на бога живого. Но зелоты погубят тебя за то, что возмутил вождя их, но не повёл на Рим.

Габриэль молчал.

— Я слышал сам речи твои. Я слышал, как ты говорил, что призываешь любить врагов и угнетателей. В этом есть истина. Но не всем она понятна, лекарь. Ибо так говорят лишь те, кто заодно с врагами.

— И Синедрион так мыслит обо мне?

— Не весь. Потому пришёл я к тебе под покровом ночи, крадучись.

— Потому и заговорил о пророчестве Исаии?

— Потому и заговорил. Ибо даже против воли твоей, равви, судьба всего народа отныне в твоих руках. Варавва больше не лидер. Ибо пророчество Исаии гласит. «Он был презрен и умалён пред людьми, муж скорбей и изведавший болезни, и мы отвращали от Него лице своё; Он был презираем, и мы ни во что ставили Его». А потому уже не тебе решать о миссии твоей. Четыре пути у тебя, странник, с этой ночи.

— Да, Никодим, эти слова подходят Варавве, ибо это он лишён чести, презрен от рождения. Потому и жаждет доказать своё истинное происхождение.

— Послушай же ещё. Прежде Исаия говорит так: «и произойдёт отрасль от корня Иесеева и ветвь произрастёт от корня его; и почитает на Нём Дух Господень, дух премудрости и разума, дух совета и крепости, дух ведения и благочестия. И страхом Господним исполнится, и будет судить бедных по правде, и дела страдальцев земли решать по истине…»

— Что ж, вера твоя достойна почитания…

— А эти слова о тебе, галилеянин. Вот эти слова о тебе. Хоть ты и называешь себя простым странствующим лекарем из Галилеи. Но я знаю, кто ты есть.

— Значит, в его пророчестве говорится о двоих.

Никодим глубоко вздохнул, будто хотел сказать что-то важное, но вдруг промолчал.

— И каковы же они, эти четыре пути, о коих ты толковал прежде? — поинтересовался Габриэль.

— Подобны четырём всадникам они. Один бледный, другой красный, третий чёрный, и только один из них белый. Скачут они быстро. И вот уже пред воротами твоими, лекарь. Первый путь пророчествует о том, что покинешь ты Иудею и тем спасёшь себя и народ наш, дабы не стать Мессией.

— А другие пути как же?

— Другие пути, как не крути, всё смертью твоей завершаются. Ибо Исаия говорит, что заклан будет агнец…

— Продолжай же…

— Второй путь, если возглавишь зелотов. Тогда Рим погубит и тебя, и зелотов, и народ весь, обагрив всю нашу землю кровью. Третий путь, если откажешься от зелотов, но не уйдёшь из Иерусалима, тогда познаешь их разбойничий нож и прослывёшь предателем, а они всё одно поднимут мятеж, подбиваемые ессеями и назареями. Но мятеж этот обречён.

— А четвёртый путь как же?

— Если сам себя передашь римлянам, которые, может быть, тебя не погубят. Но в этом нет гарантии, ибо они желчны и грубы. Тем спасёшь народ от полного и неминуемого избиения. Потому одна дорога тебе, странник, — из Иерушалаима в другую землю. Ибо я послан и предупредить тебя об опасности, и попросить о помощи и спасении всего народа Израиля. Мы не желаем зла тебе, равви, но ты и о народе нашем подумай. Если римляне уничтожат богоугодный народ, то повсюду воцарится беззаконие. Римляне сметут с земли наши законы и традиции, сожгут наши города, перебьют всех — и малых и старых, и женщин, и детей, и стариков. Они насадят свои устои. Если погибнет народ Израилев, то кому тогда достанутся поучения твои? И пока ты в Иудее, есть большая опасность мятежа. Ибо надежды питают некоторые относительно тебя, лекарь. Даже если, странник, ты и не думал о своём месте в истории народа моего, то теперь всё в твоих руках. И в твоих руках его спасение. Подумай, имеешь ныне власть такую. Если попадёшь в руки зелотов, ты — покойник. А если согласишься возглавить мятеж, то также — покойник. Но погибнешь от римских солдат вместе с многими из нашего народа, если не со всеми. Подумай над сказанным. Народ будет благодарен тебе за спасение своё.

— А с зелотами как же?

— Пока не знаю, но их надо усмирить до времени, пока мы не окрепнем. И о судьбе Вараввы побеспокоиться пристало нам… Иди из Иерушалаима, равви… Иди.

— Бежать?

— Нет. Это не бегство. Сие спасение народа Божиего! А теперь прощай, — сказал Никодим, поднимаясь с земли и снова накидывая на голову край гиматия.

Через минуту он скрылся в тёмных зарослях, оставив Габриэля в раздумье. Когда он уходил, Иуда заметил его тень, но, видя задумчивость лекаря, не посмел приблизиться к нему и побеспокоить своим вопросом. Он оставил вопрос на утро.

Габриэль вернулся на своё место и снова устроился под деревом. Однако спать ему больше не хотелось. Он то прикрывал глаза в надежде заснуть, то снова открывал их, не в силах отринуть услышанное от Никодима.

«Если я снова убегу и скроюсь от первой же опасности как вор, то что я стану проповедовать, чему учить стану избранных, если поддамся животному страху перед сильными мира людского?»

Под утро он всё же смежевал глаза ненадолго и провалился в тяжёлый сон. И видел Исаию во сне, и говорил с ним. И решил, что ещё не время противиться желанию Синедриона, и надобно уйти до времени из Иерушалаима.

Утром Иуда подсел к лекарю, пока тот отдалился от остальных, и тихо спросил, кто был ночью подле них. А Габриэль смотрел на Иуду и мысленно удивлялся, как же Иуда похож на старшего брата, на Иосифа Варавву. Не зря называют его близнецом. Только у Вараввы глаза зелёные, а у Иуды голубые.

— Сегодня ночью приходил Исаия… — наконец произнёс Габриэль.

— Что он хотел от тебя? Ты должен продолжить дело Вараввы?

— Открыл пророчество про вашего вождя, — задумчиво ответил он, глядя куда-то вдаль.

— Про Иошу? И что это за пророчество?

— Что Господь сделает агнца своего светом народов, чтобы спасение Его простёрлось до конца земли…

— И что?

— Пророчество толкует: «Он (раб Господень) был презрен и умалён пред людьми, муж скорбей и изведавший болезни, и мы отвращали от Него лице своё; Он был презираем, и мы ни во что ставили Его…»

— И эти слова повергли тебя в уныние? Но ведь всё так и есть о Сыне Отца.

Габриэль понял, что Иуда не увидел в этих словах Исаии того, что в них увидел он сам, и потому поспешил перевести разговор на другую тему.

— Нынче я покину Иерушалаим.

— А как же мы? Как же царство Сына? — недоумевал Иуда.

— Позже, друг, — отозвался Габриэль и поднялся с земли. А Иуда остался сидеть, продолжая смотреть страннику вслед, не понимая того, чем же так тот встревожен. Однако при этом Иуде не понравилось решение странника теперь покинуть царственный Иерушалаим, в котором так живо виделась его тайная мечта о воцарении его старшего брата Иошу Вараввы на трон Давидов.

29

Вернулся Габриэль в дом Мариам озабоченный. Она сразу поняла, что случилось нечто неприятное.

— Сбылось моё предостережение о том, чтобы божий сын не бывал долго среди людей без своей спутницы? — поинтересовалась она.

— Сбылось. Вчера арестовали Варавву, Гестаса и Дисмоса.

— Ах, — она испуганно прикрыла ладонью рот.

— Среди их сторонников уныние. Они ищут спасения для своего царя. Начались аресты заговорщиков.

— Они выдадут тебя?

— Не знаю. Но мне надо покинуть город.

— Я с тобой! — живо заявила она.

— Это опасно, — предупредил он её.

— Я тебя одного не оставлю. Да и со мной ты не вызовешь подозрения. Будем выглядеть, как супружеская пара.

— Тогда уходим прямо сейчас. Ничего лишнего не бери. И слугам не говори лишнего.

— Я поняла, дорогой. Мы можем укрыться в Бет Ани, в моём родном селении.

— Пошли же.

И они, взяв с собой только деньги и немного еды, отправились окольными путями из города, предупредив слуг, что они собираются на поломничество на несколько дней.

Они шли долго.

— Если не в Бет Ани, то куда же мы идём? — поинтересовалась Мариам, догадавшись, что вовсе не в Вифанию они направляются.

— В Капернаум.

К вечеру они остановились возле скал и укрылись в пещере. Развели огонь и согрелись.

— Расскажи мне ещё что-нибудь? — попросила Мариам, выглядывая из пещеры и глядя на звёздное небо.

— Что ты хочешь знать?

— Как устроен наш мир? Что есть мужчина и женщина? Кто есть Бог? И кто есть Господь? Почему не стало живых богов среди нас? И отчего римляне смогли захватить весь мир?

— Ты задаёшь слишком много вопросов, милая. Не всякая женщина озадачена судьбами мира. Отчего это так заботит тебя?

— Наверное, оттого, что я познала тебя, божий сын. Оттого что я познала некую тайну бытия благодаря тебе, мой учитель.

Габриэль улыбнулся.

— Учитель? — смешливо переспросил он.

— Разве не ты учишь меня видеть этот мир и ценить его? Разве не помогаешь понять, как это чудесно — быть твоей женщиной?

Габриэль приблизился к Мариам и поцеловал её в губы.

— Ты радуешь меня.

— И ты, мой господин, радуешь меня тем, что нежишь и милуешь меня, что беседуешь будто с равной тебе. Наши мужчины не поступают так со своими женщинами, матерями и сёстрами. Мужчины нас считают глупыми и не достойными серьёзных разговоров о науках и Великом. Они даже о провидицах смущаются говорить.

Габриэль вздохнул, задумался на мгновение и начал повествование.

— Слушай же. Истинно, Вселенная состоит из малых частей, как кусок полотна соткан из множества пушинок шерсти. Из этой шерсти можно соткать гиматий, можно соткать дорогу до солнца, можно сшить мешок или связать чулки. Корень всего шерсть, то есть маленькие пушинки. Из них можно сотворить любую вещь.

— Из шерсти?

— Пусть слово моё звучит как притча, но ты уразумей шире.

— Да, я поняла. Шире и дальше.

— Да. Также есть такие крохотные пушинки, из которых созданы растения, животные, люди, звёзды и вся Вселенная. Все существа, все создания, все творения пребывают друг в друге, и друг с другом, как младенец внутри матери, как пища внутри наших тел, как кровь внутри нас и наши внутренности. Но мы все связаны между собой, друг с другом. Все вместе мы и есть Господь. И в нас во всех есть его корень, его дух.

— Что же есть Бог?

— Бог это тот, кто родил нас.

— Ты тоже бог? Ведь ты прародитель многих.

— Это вы называете нас богами. Но мы не Боги. Мы такие же, как и вы, но немногим иные. Бог — это всё, что мы видим вокруг себя в любой день жизни. Это всё сущее. А Господь это невидимый Дух, который оживляет всё божественное. Как вода поливает землю, и из земли появляются растения. Вода оживляет землю. И Господь оживляет Бога. И тогда Богиня рождает всё сущее.

— Значит, Бог — женщина?

— Есть Бог, и есть Богиня. Как есть мужчина, и есть женщина.

— А мы в этом мире принадлежим Богу или Богине?

— Мы все принадлежим Богине. Она нас родила, она нас поит и кормит.

— Ты говоришь о земле?

— Да, Мариам, о земле. Она наша Мать. А солнце — наш Отец.

— Солнце и есть — Господь?

— Нет, дорогая. Солнце — Бог Отец. Солнце — всего лишь пушинка на теле Господа. Солнце мы видим. А Господь невидимый, но очень могучий Дух, который может погубить, а может облагодетельствовать наше Солнце.

— Стало быть, Господь оживляет и землю, и солнце, и звёзды, и людей?

— Совершенно так, Мариам. Совершенно так.

— Разумею, равви, — она опустила голову, задумалась, потом снова обратилась к Габриэлю. — Священники часто говорят, что мир грешен. Чем он грешен? Что есть грех мира?

— Нет греха изначально. Но вы те, кто делает грех, когда люди делают вещи, подобные природе разврата. Грех это разврат. Сие — чрезмерность во всём.

— В еде, в питье? В любви и войне?

— Да, Мариам. Именно всё так.

— Но мы ведь тоже предаёмся любви. И милуемся, и чувствуем от этого радость… Это грех?

— Мы с тобой греху не предаёмся. А те, кто любится сегодня с одним, а завтра с другим, творят грех против себя же самих, — он поднял глаза к звёздному небу. — Материя видимая породила страсть и жажду, не имеющую подобия, которая произошла от чрезмерности. В каждом из вас есть невидимый сын человеческий, коего вы именуете божьим сыном. Потому говорю, что будьте бдительны, дабы кто не ввёл вас в заблуждение, говоря, что он там или он здесь. Он внутри каждого есть, но его нужно разглядеть в себе.

— Что есть чрезмерность?

Габриэль снова задумался, подбирая слова, чтобы Мариам поняла его объяснение.

— Если варить кашу, то нужно знать, сколько частей надо зёрен и воды, чтобы каша получилась достойная. Так сколько нужно чего?

— Миску зёрен и две миски воды.

— А теперь представь, что ты добавила три миски воды в одну миску зёрен.

— Я разумею. Третья миска станет чрезмерной. И тогда получится не каша, а жижа.

— Или взять огонь и дрова. Если дров слишком много, то они будут гореть долго. А если их будет мало, они сгорят быстро.

— Это я знаю. Если ты будешь любить меня долго, то мы долго будем вместе. Если ты перестанешь меня любить… — она вдруг засмеялась, — я всё равно тебя не оставлю! — и бросилась на шею к Габриэлю.

— Так и Вселенная. Когда она родилась, дров оказалось больше, чем огня. Вот они и горят до сих пор, согревая нас своим светом и теплом, — ответил он, обнимая Мариам и увлекая её за собой на лежанку возле костра.

— Люби меня, мой бог! — прошептала Мариам, обнимая Габриэля и прижимаясь к его щеке. — Люби, как огонь любит дрова.

Больше ничего он не стал отвечать, просто перевернул Мариам, укладывая её на спину и, нагнувшись над ней, припал губами к её шее. Прикрыв удовлетвоённо глаза, Габриэль заурчал, как кот.

Часть III Последний Люцифер

1

Наше время.

Время шло своим чередом. В мире многое менялось: границы государств и содружеств, экономическое положение континентов и прочее и прочее. И вот наступил 2018 год.

К этому времени пол-Европы уже было под водой. Под водами Атлантики находилась и почти вся Северная Америка, теперь это было островное государство, раскинувшееся по архипелагу. Зато в Гренландии расцветали цветы и вишни. Некоторые небольшие островные государства и вовсе прекратили своё существование. Антарктида из-за таяния ледников продолжала обнажать свои берега, но всё ещё оставалась снежной державой…

В мире бушевала война за ресурсы, за землю, за воду.

Численность белого населения планеты с каждым годом сокращалась. Единственным местом их обитания становилась Россия, которая принимала на свою территорию, как на ковчег, всех славян и европейцев.

На юго-востоке России постоянно шли столкновения с Китаем, который уже открыто претендовал на Дальний Восток России. Однако в открытую войну он не вступал. Наверное, боялся санкций мирового правительства или чего похуже.

Япония же поступила иначе. Она добивалась рабочих виз для своих граждан у России для их проживания на Камчатке и Сахалине. Японцы мирно аккупировали эти земли, покидая свои обречённые острова. Они продлевали визы, женились и выходили замуж за местных, перевозили сюда своих родственников. И так постепенно переселялись с уходивших под воду японских островов в Россию.

Германия и Франция незаметно аккупировали Ближний Восток. Германия облюбовала Турцию и Ирак, Франция постепенно перебиралась в Святую Землю, включая Сирию, Ливан, Иорданию. Англичане метили в Иран и Египет, но местное население, ещё помня свою историю, было настроено весьма агрессивно против англичан и американцев. Последних вообще игнорировали в Азии. Нередки были случаи чистого геноцида американцев, их просто уничтожали повсюду как бешенных собак или ядовитых гадюк. Называться американцем среди мусульман стало опасно. Даже местная полиция относилась к ним как изгоям, и никакие иски не рассматривала, а ограбить американца — было просто делом чести любого азиатского подростка. Многие американцы вспоминали свою далёкую русскую родину, заново учили русский, представлялись русскими и нередко перебирались назад, только чтобы выжить. Сразу выяснилось, что в мире около миллиарда русских. В Россию ехали русские евреи, русские французы, немцы, не говоря уже о братских народах и соседях. Если кто-то из родителей был русским, семья перебиралась в Россию из ЮАР, из Австралии и Кубы, из Китая и Египта, из Турции и Канады. Это было настоящим переселением народов. Россия принимала почти всех, всех, кто хотел быть русским, стремился участвовать в расцвете Государства Российского и строить новую цивилизацию.

2

И вот наступил двадцатый день рождения Луки.

Торт, свечи, гирлянды и хлопушки… Дети, сладости, машинки, солдатики…

По подложному свидетельству о рождении Луке сейчас исполнилось всего шесть. И он жил второй год в Уфе, в одной башкирской семье и знакомился с буддизмом. Настоящее же свидетельство о его рождении было надёжно спрятано Яковом в особых документах в сейфе австрийского банка.

Яков никому не говорил полной правды, не объяснял, почему прячет мальчика от всего мира, просто просил помочь ему ради Христа, ради Аллаха, ради Всевышнего и так далее. Но прятал его исключительно только в России. Потому что нигде в другом месте Лука не был в безопасности.

Однажды, когда Яков в очередной раз гостил у башкирских хранителей Луки, подросток вернулся со школы домой с разбитым носом.

— Что случилось, Лука? — поинтересовался отец Яков.

— Я согрешил, святой отец, — с опущеным видом отозвался Лука.

— И что это был за грех?

— Я побил мальчишку.

— За что же?

— Он пинал собаку. И не хотел прекращать издеваться над животным. Я ему раз сказал, другой, но он нарочно преследовал пса… — потом вдруг перешёл на другую тему. — Я хочу спросить вас, отец, почему мне нельзя учиться со своими друзьями? Почему я всё время переезжаю из одной школы в другую, из одного города в другой? Мне кажется, что я везде чужой. И в православном монастыре, и в чеченском ауле, и в алтайской горной деревушке. Никто не любит меня. Не успевает полюбить. У меня нет друзей. И почему мне нельзя жить с вами или с дядей Серёжей и тётей Катей? Почему вы приезжаете ко мне только на каникулы? Почему? Мне плохо из-за этого. За что я страдаю? Кто я? Я — урод, да? Что вы скрываете? Почему не скажете мне правду о моих родителях и моём рождении? Я ведь понимаю, что не такой, как все вокруг.

Отец Яков боялся этого вопроса и ждал, что когда-нибудь подобный разговор состоится.

— Ты прав. Думаю, настало время, и нам надо серьёзно поговорить, мой мальчик. Настало это время. Пойдём, прогуляемся в парк, посидим на скамейке. Мне нужно многое рассказать тебе. Очень многое.

— Я что… инопланетянин? — с опаской поинтересовался Лука.

— Мы все инопланетяне, — попытался пошутить отец Яков.

— Это правда?

— Пойдём, я расскажу тебе великую тайну.

Они вышли из квартиры и неспешно направились в сторону парка.

— Ты знаешь, кто твои родители?

— Не совсем. Но… Я догадываюсь, что вы мой родной отец. Правда же? Мы похожи. Я видел ваши старые фотографии.

— Правда.

— Знаете, я понимаю, почему вы это скрываете, ведь католическому священнику нельзя иметь семью. Я не сержусь на вас за это. Я понимаю. Вы любили мою маму, а мама любила вас… Но она умерла…

— Да, она умерла… — он задумался на мгновение. — Но не только потому, что я священник, приходится скрывать твоё существование. — Яков снова замолчал. — Помнишь, ты читал книгу о тамплиерах и Священном Граале, розенкрейцерах и масонах?

— Да, помню, — сосредоточенно смотрел Лука на чуть поседевшего отца, ведь Якову исполнилось, как-никак сорок восемь лет.

— Эта легенда знакома каждому современному человеку. Но истинную правду о Граале сегодня не знает никто, кроме нескольких человек. Точнее о ней знают, но не до конца.

— Мы имеем к этой тайне какое-то отношение? — удивился Лука.

— Да, имеем, — вздохнул Яков.

— Боюсь предположить…

— Почти два миллиона лет назад на планете Земля высадились пришельцы из другого мира. Они решили обосноваться на этой планете и скрестить свои гены с генами некоторых обитателей Земли, породив в дальнейшем, так называемых андрогинных существ, гоминид и приматов. Спустя сотни тысяч лет эволюция завершила начатое ими. И на Земле помимо тысяч видов животных и всевозможных обезьян выделились несколько видов людей. Позже их осталось всего три вида, которые сначала жили обособленно и не встречались друг с другом, а потом произошло смешение. Эти три вида имели у потомков прилетевших Праотцов разные названия, которые сегодня мы бы охарактеризовали, как зверь, ангел и человек. В современных научных кругах их называют на латыни совсем иначе… Внешне они, эти три подвида были очень похожи, но явные отличия между ними всё же были, и в конституции скелета, и в размере тела, и в строении черепа, и в массе головного мозга, и ещё кое в чём. Но отставим в сторону пока подвид зверя и подвид человека. Остановимся на ангелах.

— А причём здесь Священный Грааль?

— Слушай дальше. Ангелы тоже были не однородны. Среди ангельского вида были ангелы различных сословий, различных генных модификаций и внешнего вида, которые могли жить различное количество лет. Были такие ангелы, которые жили всего сто лет. Были такие, которые жили сто семьдесят лет, а были и такие, которые жили по две-три тысячи лет. И одни называли себя гелами или неберами натуру. А другие ангелами.

— Две тысячи? — усомнился Лука.

— Именно. Гелы имели сероватую окраску кожи, а ангелы желтовато-зеленоватую. Впоследствии потомки ангелов стали красными и жёлтыми, а потомки гелов черными и белыми, если говорить утрированно. Ещё десять-двенадцать тысяч лет назад никого из людей существование иных не волновало, и никому это не было нужно. Иные жили в своём ангельском мире, не опасаясь зверей и людей. Но однажды наступил момент, когда им уже пришлось скрывать то, кем они являлись. Все тайные знания об этом роде долгожителей были спрятаны жрецами в храмах в эпоху раннего расцвета новых цивилизаций, — Древнего Египта и Древней Индии.

— Откуда вы всё это знаете? — удивился Лука.

— Пришлось отправиться на поиски Правды после знакомства с твоей мамой и после твоего рождения. Но об этом чуть позже. Для простоты повествования я всех долгожителей из рода Натуру стану именовать ангелами.

— Хорошо.

— Жрецы не просто таили знания об этих особенных ангелах, они поддерживали ангельский род, воспитывали его отпрысков, обучали их различным наукам, готовили быть жрецами, царями и фараонами. Ибо жрецы сами были ангелами, теми бессмертными богами, о которых повествуют легенды и сказания народов мира. Книга твоей матери уникальна и представляет не меньшую ценность, чем свитки Мёртвого моря. Ибо о Святой земле мы сегодня знаем больше, чем о родине богов. Анжела поведала в своей книге о том времени, когда жила на Руси. Она описала много того, чего сегодня никто не знает. И одно из тайных писаний говорит о детях богов, сварожичах, так их называли славяне, или о себерах и северах. И прежде сварожичи или себеры воспитывались в святилищах, то есть храмах. При храмах воспитывались и мальчики, и девочки, хотя судьба мальчиков отличалась от судьбы девочек. Мальчикам надлежало быть фараонами, царями, вождями народов, а вот девочек воспитывали иначе, сначала они росли и воспитывались как жрицы до семи лет в храме, а потом их отдавали в хорошие богатые семьи человеческих потомков богов, так называемых полубогов. Когда девочка с возрастом становилась способна иметь детей, её забирали снова в храм на некоторое время, чтобы она зачинала своего первенца от мужчины своего вида, то есть ангела, но не прямого родственника, и завершала своё посвящение в жрицы Богини Матери Природы. При ангельских храмах всегда имелось семь жрецов, которые не только занимались воспитанием детей, но и были их биологическими отцами. Их настоящие имена забывали порой и они сами, но титульные имена передавались от одного жреца к другому по наследству, когда от старости отец преемника умирал или уходил в уединение. А жили они, как я говорил, по полторы — две тысячи лет, иногда и до трёх тысяч доживали. Со временем из Рассеи традиция вместе с богами рассеялась по Земле, перешла в Египет и Индию, Китай и Полинезию, потом из Древнего Египта эта традиция перешла к иудеям, эдумеям, вавилонянам. Ибо сами жрецы поселились среди этих племён. Так себеры стали со временем неберами или неферами, сирами и сабрами, иберами и себеями. И звали этих жрецов согласно древнееврейской традиции Михаил, Гавриил, Рафаил, Исраил, Уриил, Варахаил, Салафаил и…так далее. А славяне их называли именами своих богов сварожичей. В каждом народе они получали свои имена, хотя по сути были одними и теми же персонажами.

— Так это что же получается…?

— История, — улыбнулся Яков. — Получается история человечества.

— Тогда для чего я изучал Святые Писания, Библию, Коран, Бхагавадгиту и наставления Будды? Чтобы вернуться в итоге к сказке о Граале?

— Ты изучал идею праведности и святости, справедливости и милосердия. Изучал историю современной человеческой цивилизации. Ты открывал своё сердце людям, расширял границы твоего разума. А теперь я рассказываю историю твоей семьи со стороны матери.

— Моей семьи?

— Да, именно так.

— Не понимаю. И причём тут всё же Священный Грааль? Ведь Грааль связан с Иисусом Христом. Или нет?

— Связан. Но это всего лишь малая часть истории о Граале.

— Я что, — потомок Иисуса?!

— Нет, ты потомок не Иисуса.

— Тогда чей?

— Слушай дальше.

— Постой. Я всё же хочу разобраться с Иисусом Христом.

— Подозреваю, что отцом Иисуса был жрец по имени Гавриил. Но это был не Христос. Существовало несколько Иисусов, точнее Иешуа. Из них кого-то звали Иешуа, а кого-то Иегошуа.

— Как ты можешь такое говорить?! Это же ересь! Ты же католик! Ты же священник! — искренне возмутился Лука.

— Да, я священник. Но я ещё и твой отец, и твой хранитель, воспитатель, и учитель. Но я обычный человек. А вот твоя мать из рода Грааля. И её отцом был жрец по имени Михаил.

— Что-о-о?!

— Слушай и не перебивай. Я знаю, тебе сейчас сложно всё понять, но это правда. И ты, насколько могла судить твоя мать, последний из этого священного рода долгожителей, которые становились царями и царицами, фараонами и королевами, учёными и жрецами. Как сказали бы масоны, ты из рода самого Архитектора.

— Но…

— Твоя мать родилась в 129 году до новой эры в Мемфисе, точнее в Гелиополисе, но записана, как в Мемфисе. Воспитывалась при тайном храме, потом путешествовала по всему свету в поисках чуда.

— Какого чуда?

— Тебя. После 33 года новой эры она осталась последней из рода Грааля, последней из тех, кто способен был к деторождению. И её задачей было продолжить свой род, найти панацею, возродить род Священного царского рода ангелов, то есть гелов, наблюдателей за цивилизацией землян и хранителей генов небесных ангелов, прилетевших на эту планету миллионы лет назад.

— Не знаю, что сказать.

— Мы познакомились с Анжелой, так её звали в наше время, когда ей уже было больше двух тысяч лет. Но выглядела она всего лет на сорок, причем выглядела очень хорошо. Когда ты родился, мы не знали, каким ты будешь: как я или как она? Но теперь уже ясно, что ты станешь как она. И проживёшь столько же, если будешь беречься.

— Я что, бессмертный как вампир?

— Нет. Ты не бессмертный. И не вампир. Ты живой и тёплый. Если тебя убьют, то ты уже не восстановишься. Одно дело пораниться, твои раны действительно заживают неестественно быстро для обычного человека. Но если тебя ранят смертельно, то чуда не произойдёт.

— А как же Иисус? Он воскрес потому, что был такой как я?

— Не стоит себя сравнивать с Иисусом. Это не этично. Ты ещё ничего не сделал в жизни достойного уважения. Ты ещё растёшь. И тебе нужно ещё многому научиться. Иисус учился в Египте, познавал себя и историю своего вида. Он учился у многих жрецов и не только в Гелиополисе.

— Я понял.

— Это хорошо.

— Значит, я должен сделать в своей жизни что-то подобное Иисусу?

— Думаю, да. Но не только Иисус был из рода Грааля, но и Иоанн Креститель.

— Логично.

— И я подозреваю, что ещё многие из известных исторических личностей… А теперь о том, почему тебе приходится часто менять место жительства. Тебе недавно исполнилось двадцать лет, но выглядишь ты как второклассник. Однако ты умнее любого старшеклассника. Когда тебе исполнится тридцать лет… Правда, я не знаю, тридцать тебе должно быть фактически или ты должен выглядеть как обычные люди в тридцать лет? Это ещё предстоит выяснить. Итак, когда тебе стукнет тридцать, тебе откроются твои генетические знания херувима, а до того времени тебе стоит познать как можно больше о жизни землян, изучить технические науки, историю, географию, языки, медицину и вообще всё, что касается планеты, включая физику различных направлений, биологию и прочее. Вот только не знаю, сколько мне будет лет в тот период твоего взросления. Обычные люди старятся быстрее, чем такие, как ты. Вот поэтому я скрываю тебя от этого мира. И мне в этом помогают некоторые люди. В частности семья Титаренко. Они знают, кто мы такие. И на них ты можешь положиться. Они твои хранители.

— Я понял.

— В мире существуют всяческие тайные общества, которые помешаны на легенде о Граале и поисках бессмертия. Но они не знают истинную ценность этой тайны. Они считают, что Грааль связан с потомками Иисуса и Марии Магдалины. И пусть так считают… В будущем ты можешь стать спасителем человеческой цивилизации. Ни ты, ни я сейчас не знаем, когда это произойдёт и как, но твои гены в решающий момент тебе подскажут, только нужно заранее подготовиться тебе, мой мальчик. Теперь тебе понятно?

— Да, но… — запнулся Лука и замолчал, опустив взгляд.

— Спрашивай, что тебе не понятно. Что смогу, поясню.

— Но если моя мать из рода Грааля, а ты нет, то как же вышло, что моим отцом стал именно ты, католический священник, а не язычник, к примеру, или член какого-нибудь тайного ордена? И как ты сам после этого решился остаться в Церкви?

— Священный род Грааля ни в чём не противоречит божественным заповедям, которые проповедуются в иудаизме, христианстве и других религиях. Это мне рассказала твоя мама. И Бог существует, как и Господь. Это нам с тобой и предстоит индивидуально обсудить в следующий раз. Род Грааля входит непосредственно в план Господа и исполняет Его наказ. Род Грааля и хранит Закон Божий. Поэтому я, как в прошлом древний жрец, продолжаю служить Богу, ибо это моё призвание, это моё предназначение. Такова была воля Всевышнего. И теперь я это очень хорошо понимаю, и благодарен судьбе, что послушался своего сердца, ступил на путь священства. И тебе в будущем предстоит стать священником, но до того тебе нужно будет оставить потомство среди благочестивых людей.

— И когда?

— Если будешь осмотрительным, и если не будешь болтать лишнего, то за тысячу лет сможешь создать и вовсе свой народ, как когда-то Авраам стал прародителем нескольких народов.

— Значит и Авраам из рода Грааля?

— Вполне может быть…

— Значит, и евреи, и арабы…

— Если сейчас среди них нет таких долгожителей, значит, они утратили Божью благодать уже давным-давно. Хотя у евреев есть пророчество о двух Машиахах, — Царе и Первосвященнике. Возможно, одно из пророчеств о тебе.

— Но разве я еврей?

— Я еврей, — ответил Яков.

— Но моя мама египтянка.

— Евреи тоже вышли из Египта. Так что можно на полном оснавании утверждать, что евреи и есть часть египтян.

— Это мама сказала, что она из рода Грааля? — поинтересовался Лука.

— Нет, она этого не говорила, но об этом не сложно было догадаться из её записей. В них она часто говорит о бессмертных представителях клана Грааля.

— Значит, мне предстоит одиночество?

— Если будешь умён и мудр, то не будешь одиноким. А для этого, ещё раз повторюсь, нужно быть осмотрительным, осторожным и не болтливым. Лучше казаться наивным, но только казаться, а на самом деле держать ухо востро, глаз открытым и стараться выжить, то есть не геройствовать безрассудно. Для нашего народа самое важное на свете — выжить и сохранить свою честь и честь своего народа. Для нас жизнь священна.

— Хочешь сказать, что мне не стоило рисковать, защищая собаку?

— Стоило, пока ты ребёнок. Но у взрослых игры куда жёстче и бескомпромиснее. И то, что сошло с рук в детстве, может не сойти в зрелости. Помни об этом. Теперь ты не принадлежишь себе в полной мере. На тебе ответственность за весь человеческий род… И за род Грааля тем более. На этом пока оставим этот разговор, а то я что-то утомился.

— Да, отец. Хорошо, — согласился озадаченный Лука.

3

На следующий день Лука сам возобновил вчерашний разговор. И сегодня снова отец с сыном проводили весь день в парке. День был погожий, солнце приятно припекало, зелёная трава так и манила отдохнуть на ней, устроив пикник.

— Отец, скажи, а я, правда, один такой… необычный? — присаживаясь на траву рядом с Яковом, поинтересовался Лука.

— Надеюсь, что нет. Хотя ты действительно уникален.

— Почему?

— Потому что редко кто доживал до совершеннолетия с такой наследственностью, да и сейчас с подобным диагнозом умирают ещё в детстве.

— Есть такие, как я?

— Не совсем такие. Просто у человеческих детей происходит сбой в психике в младенчестве, сбой в работе головного мозга или в генетике. И они в два месяца могут читать, а в четыре года решать сложнейшие математические задачи. Но такие дети-вундеркинды умирают очень рано, в четыре года или в подростковом возрасте. А бывает, что они перерастают какой-то возраст и останавливаются в своём развитии. Я слышал о таких. Это нарушение работы мозга и ничего сверхъестественного. А у тебя это не случайный сбой или случайная аномалия в генетическом коде людского вида. У тебя это ангельская наследственность, дар генов, который содержится в твоей крови, в твоей ДНК. Славяне называли эту кровь богов живой и мёртвой водой. Почему, я точно не понял этого из записей Анжелы.

— А я думал, что живая вода — это обогащённая вода золотом и серебром, а мёртвая — это кипячёная вода, то есть стерильная.

— Так-то оно так. Да не совсем, как выяснилось. Что же касательно твоей уникальности… Этот ангельский ген в твоей крови передавался отнюдь не всем отпрыскам земных ангелов. Дети ангелов либо умирали в младенчестве ещё при храме, либо рождались обыкновенными смертными, как обычные люди и не представляли интереса для продолжения рода, либо рано погибали по различным объективным причинам.

— Каким?

— Войны. Преступления против ангелов. Личные оплошности. Или вовсе какое-нибудь самопожертвование ради спасения своего рода.

— Как жертва Иисуса?

— Поэтому херувимов всегда было так мало.

— А почему наш вид называется Священным Граалем?

— На самом деле название твоего вида иное. Ты — небер. А понятие Священного Грааля пришло непосредственно из иудаизма, правда, под другим названием. А само звучание Шангрила произошло от среднеанглийского «Sangreеl», что означает — Сан Реаль, то есть по-французски — «царская кровь» или «священная кровь». В других культурах земных ангелов именовали херувимами, божьими людьми, богами или полубогами, дэвами и ашурами, смотря в какой культуре как к ним относились. И насколько я узнал из истории, ангелам жилось вольготно только в допотопные, доантичные и античные времена, на Руси или в Рассее, как её называли сами славяне, а также в Древней Греции, в Древнем Египте и в Древней Индии среди так называемой терпимости мнений и многобожия. К ним относились как к неотъемлемой действительности, к ним прислушивались, их почитали, им хотели помогать, угождать, служить. Хоть потомки небесных ангелов и были всё же ангелами, но лучше всего им жилось именно в период расцвета звериной цивилизации. В звериную эпоху вообще всем всегда живётся хорошо.

— Но в пророчествах о Конце Света говорится, что Зверь — это Антихрист. Что после Страшного Суда всё погибнет…

— Это пророчество людей, но не ангелов. Какой же бог уничтожает тех, кто ему поклоняется и служит? Кто же кусает руку, кормящую его? Хотя, — он на мгновение задумался. — Возможно, только тот, кто считает землян либо своей пищей, либо соперником, либо…рабами. Это всё Писания людей, которые не только ангелов перевели в разряд врагов, но и зверей. Для людей все соперники. И Бога они сотворили подстать себе. Люди хотят одни главенствовать на Земле. Они с древних времён мечтают подчинить себе богов и заставить их служить им.

— Но почему херувимы скрывались и скрываются на протяжении последних тысяч лет?

— Не хочу показаться тебе еретиком, но факт есть факт: они скрывались от христиан, потом от мусульман. А до этого от иудеев, от вавилонян и прочих смертных. В общем, они скрывались от подвида людей. А потом и вовсе ото всех, и от соплеменников ангелов, и от зверей.

— Почему? Разве не Иисус принёс христианские устои, ведь он был один из нас?

— Хорошо, что нас никто из христиан сейчас не слышит, — печально усмехнулся Яков. — Дело в том, что каста людей объявила касту ангелов демонами, дьяволами, сатанистами и вообще врагами всего человеческого рода, хотя ангелы наоборот, — хранители человеческой цивилизации, связующее звено с природой. С появлением народа Израиля многие знания были утеряны. Даже не столько действительно утеряны, сколько спрятаны или вовсе уничтожены теми, кто решил быть главным на Земле, — людьми. Они придумали свою историю, они заявили во всеуслышание, что они первые, главные и любимые творения Бога. Что только они правильно почитают Бога, а остальные — нечистые язычники и дикари. И что до них вообще все висели на деревьях.

— А это было не так?

— Разумеется, нет. И с тех пор, почти две с половиной тысячи лет род люциферов или белобогов считается дьяволом, а всё природное — сатанинским. Из элинизма имя этого рода и подсознательная тяга к прекрасному творению Природы перекочевало сначала в иудаизм, затем в христианство, а потом и в ислам. Хотя на самом деле люциферы это всего лишь учёный титул ангелов высшего порядка. Но вот уже почти три тысячи лет люди ненавидят ангелов, а ангелы ненавидят людей. А само понятие о ценности Священного Грааля зародилось ещё при первых переселенцах иври, когда Авраам отделился от отца своего. И сохранялось оно на протяжении веков в еврейских гностических сектах и арабских мистических обществах. Думаю, потомки Священного Грааля всё же есть в мире где-то ещё.

— Где, например?

— Они могут быть где угодно, ведь они переезжают с места на место, чтобы их не разоблачили.

— Как пастухи-бедуины или цыгане… Или как мы. И что же мне теперь делать?

— Постараться выжить.

— А потом?

— Нужно будет спасти человеческую расу, включая все три её подвида.

— Как?

— Твоя мама сказала, что землян нужно вернуть к земле, в природу, как было прежде в античные времена, только без кровавых жертвоприношений птиц и животных, и уж тем более без человеческих жертвоприношений.

— Но как?

— Вот для этого тебе и нужно учиться, накапливать в себе знания, изучать историю народов планеты, может быть даже участвовать в археологических раскопках, в научных проектах и биологических экспедициях, чтобы понять «как».

— А сейчас, когда я ещё «так мал»?

— Изучай историю античного мира, мифы и предания Древней Руси, культуру разных народов, их традиции, языки, литературу, религиозные доктрины.

— После этого ты не можешь оставаться христианином, — заметил Лука.

— Я должен. Чтобы не вызвать подозрение, чтобы не спровоцировать расследование относительно моей личной жизни. Иначе пострадают все, кого я люблю и кому доверяю.

— Как же тебе, наверное, тяжело! — вздохнул Лука.

— Меня греет надежда и вера в тебя, мой мальчик.

— Я должен буду разрушить христианство?

— Не обязательно что-то разрушать. Нужно людям просто раскрыть глаза, помочь пробудиться, а это можно сделать и через христианство. Всё фальшивое само отомрёт со временем. Просто доверься Богу и Господу, они сами тебе подскажут, как быть дальше. Ведь человечеству нужна не революция и не очередная религиозная война, а вера в любовь, красоту, в счастье и справедливость. А этого можно добиться и без крови. Только нужно набраться терпения, ибо ничто стоящее не рождается в мгновение ока, всё происходит постепенно, не зря существует божественная эволюция. А у тебя времени будет достаточно, чтобы наблюдать этот процесс возвращения землян к Богу.

— Но ты не будешь со мной все эти долгие годы, — сокрушался Лука.

— Рядом с тобой обязательно будут достойные и верные соратники твои и друзья. Не приближай к себе лицемеров, льстецов и сладкоречивых подхалимов. Ты можешь обнаружить верность там, где и не заподозришь поначалу. Твоим верным другом может стать и бывший враг. Не бойся искренних, даже если они грубы в своей честности, если говорят то, что думают, прямо тебе в лицо. Запомни это.

— То есть кто-то из христиан, иудеев и мусульман?

— Это было бы очень хорошо.

— Если мне сейчас в мои двадцать лет всего шесть человеческих, то сколько же мне будет в тридцать три человеческих года?

— Наверное… — Яков замялся, мысленно просчитывая варианты ответа, — около пятисот лет или больше. Не могу ничего сказать по этому поводу.

— Это что же, ваш год как моя неделя?

— Скорее всего. Наверное, ты вырастешь до какого-то возраста быстрее, чем ожидается. Что мы сейчас и наблюдаем. А потом рост замедлится, и под конец жизни снова ускорится, я думаю. Теперь понимаешь, почему ты не можешь учиться с одними и теми же ребятами в одном классе больше одного года?

— Теперь, да. Но быть таким долгожителем, наверное, ужасно.

— Может быть, ты встретишь кого-нибудь из «своих», и тогда жизнь не будет казаться унылой и одинокой. Будем надеяться, что этот кто-то будет женщина, и она окажется к тебе благосклонна. Или это станут твои собственные дети.

— Пытаешься подбодрить меня?

— Я бы очень хотел, чтобы ты был счастлив.

— Что ж, время покажет.

— Да, мой дорогой сын, Время — лучший Утешитель, — закончил отец Яков, а сам подумал о том, что Луке предстоит узнать ещё многое и многое из того, о чём он сейчас дипломатично умолчал.

И одно из этого многого то, что между потомками «царской крови», а точнее потомками «крови богов», то биш, носителями ангельской ДНК шла затаённая, длившаяся уже несколько тысячелетий вражда. В этой войне те, кого жрецы забраковали, отринули и не допускали до продолжения рода богов, всеми способами пытались доказать надменным люциферам и всему подлунному миру людей, что именно они — истинные потомки богов, что это они — Священный Грааль и богом избранный народ, а не долгожители люциферы. Краеугольный камень, отброшенный древними жрецами, жаждал встать во главу угла. И человеческие потомки Грааля ненавидели ангельских потомков Люцифера; они жаждали власти в отличие от люциферов, которые мечтали всегда не о власти земной, а о рае, или о Ирие, как его называли древние славяне.

И в начале первого века новой эры, на которую потомки Грааля возлагали огромную надежду, они повсюду искали потомка люциферов, Им-Ману-эля, чтобы соединиться с ним в законном браке и обрести, наконец, не только светскую власть в государстве, но и подчинить себе жрецов и поставить на колени ненавистный род люциферов-белобогов. На худой конец, они хотели подчинить его себе, но у них не вышло. Тот, кого они нашли, отказался от власти земной. И два колена божественной родословной не объединились в наследнике царской крови. Точнее наследник был, наследница, но она оказалась обыкновенным человеком, а не носителем крови люциферов.

Спустя века потомки Грааля окончательно утратили ангельскую благодать. А поиски последнего Люцифера превратилось для них, погрязших в тайных обществах типа «Иллюминатов», «Наследия предков», «Белого Орла», «Розенкрейцеров», «Восточной Звезды», «Приората Сиона», «Богемского клуба» и подобного им, в такую навязчивую идею, что они за последнюю тысячу лет достали своими фантазиями о философском камне и бредом относительно алхимического «золота» всё человечество.

И вот уже не одну сотню лет потомки Грааля участвуют во всех всевозможных, мыслимых и немыслимых революциях на всех континентах, в надежде завоевать власть, удержать её и доказать всему миру и Господу Богу, что Бог ошибся, выбросив их из своего божественного плана по усовершенствованию человечества, что это они — истинный народ Божий, а не семиты. Эта агрессия и ненависть ко всем, кроме «ближних» распространяется от них по всей планете, множа несчастия, зависть, ненависть и мракобесие… А ещё они истерично ищут Грааль, даже не зная, как он выглядит, и что это такое на самом деле.

Но спустя тысячелетия последний Люцифер выбрала себе пару. Даже скорее наоборот, её выбрали. И вот Лука — мечта всех тайных обществ, этот потомок двух колен божественной крови — сейчас сидит перед своим еврейским отцом, ставшим католическим священником по традиции своей семьи, отошедшей от иудаизма и принявшей католичество двести девяносто восемь лет назад.

Двадцать лет назад Яков даже представить себе не мог, к каким последствиям приведёт его жалость к падшему ангелу. Теперь он заглядывал в этот колодец полученных знаний, как в беспроглядный омут. И где будет конец этой истории, неизвестно. Неужели ему предстоит до конца своих дней докапываться до истины, которая начала быть здесь на Земле больше миллиона лет назад?

Всё это знал Яков, но Луке рано было ещё окунаться в этот водоворот интриг и авантюр. Но обязательно настанет момент, и Лука узнает и это.

4

Середина 2039 года.

В мире полным ходом разворачиваются военные действия. То тут, то там вспыхивают очаги неповиновения властям и сопротивления новым колонизаторам.

С 2037 года продолжается вооружённое восстание в Европе: христиане против мусульман. На границе Франции и Германии шли ожесточённые бои националистов с эмигрантами. И эмигранты одерживали победу, оттесняя славян и норманов всё дальше на восток, на их древнюю родину.

На телевидении подогревали настроения учёные, предсказывающие, что гигантский астероид Апофис уже приближается к Земле. И вот-вот случится катастрофа. В Ватикане совершенно серьёзно готовились к концу света: строили бункеры, печатали религиозную литературу тоннами, шили сотнями тысяч штук белые одежды для вознесения.

* * *

Тайное шовинистическое общество «Древо Жизни», члены которого называли себя просто рощей, что говорило о том, что их много, но недостаточно, и членом которого с рождения являлся теперь изрядно постаревший человек в Чёрном, продолжало свои поиски, продолжало свои эксперименты. Они тайно строили космические орбитальные города и поселения на Луне и Марсе, которые были готовы принять на борт перед катастрофой только богатых и прославленных, перспективных и талантливых, то есть, как сказали бы нацисты, — чистых представителей белой расы. Всё было окутано завесой тайны.

Беспорядки, подогреваемые заинтересованными силами, царили повсюду, они не прекращались ни на день. Если очаги неповиновения и агрессии затихали в одном регионе, то тут же вспыхивали в другом.

Везде кто-то с кем-то ругался, ссорился, дрался и угрожал. Часто между соседними государствами возникали политические или экономические конфликты, в которых одни считали, что их интересы ущемляются в пользу другой стороны. Конфликты поддерживались искусственно, и потому дипломатические усилия и переговоры заходили в тупик.

Какая-то политическая партия Венгрии призывала срочно сокращать население. Они обратились ко всем правительствам с призывом издать закон о запрещении рождения детей на ближайшие десять лет повсеместно. С ними вступила в конфликт католическая и православная Церковь, а вот буддисты и индуисты поддержали эту идею. Вспыхнул очередной раскол в Русской православной Церкви, на этот раз реформистский, схожий с католическим протестантизмом. Раскольники предлагали отказаться от храмов и икон, богатого убранства и полностью переключиться на природу и её силы. Современные жрецы всех мастей принялись публично оскорблять друг друга.

Венгры тем временем объявили себя лидиром в Европе. Они не верили в гибель планеты от астероида, но предсказывали катастрофу от перенаселения. Они усиленно пропагандировали сокращение рождаемости, выступали за разрешение абортов, использование противозачаточных средств всех возможных видов и за принудительную стерилизацию женщин и мужчин из неблагополучных районов планеты, чтобы исключить многодетность среди религиозных общин различных конфессий. А в Ватикане продолжали готовиться к концу света и не желали разрешать аборты и противозачаточные средства ни в коем случае, грозя ослушникам всеми казнями египетскими.

На телевидении творился полный беспредел, граничащий с развратом и безумием. Гомосексуализм признавался уже не просто модным течением, а чуть ли не новой религией, призванной спасти человечество от перенаселения. В общем, — бред!

На этом фоне история с бессмертными кажется повествованием из параллельного мира, где все ценности, скорости и вообще всё, чем обычно живут люди, иное, гораздо медленнее и спокойнее, где спешки нет в принципе.

5

Верхняя Швейцария. Юго-западная граница Евроазиатского континента. Декабрь 2039 года.

Отцу Якову исполнилось 70 лет, но Лука, который родился в 1997 году, выглядел всего лишь как двенадцатилетний мальчишка, правда, чрезвычайно умный мальчишка.

— Отец, может быть, я как бы экстерном окончу школу? — стоял он у постели приболевшего отца, который отправился в Альпы подлечиться.

— Лука, я понимаю твоё стремление жить полнокровной жизнью, но может быть, ты повременишь ещё годик?

— Ну что может измениться за этот год? Что даст ещё один год?

— Тебе сорок два года, а ты ведёшь себя, как подросток! — укорил его отец.

— Я и есть двенадцатилетний подросток.

— Я знаю, почему ты так спешишь: хочешь, чтобы я увидел твои успехи? Мой мальчик, я уверен, что у тебя блестящее будущее. И не сомневайся.

— Я знаю, отец. Но мне хочется, чтобы вы успели застать результат своих трудов и бессонных ночей, волнений и переживаний.

— Если я попрошу тебя повременить два или три года, ты подчинишься? — испытывающе посмотрел он в глаза сына.

— Вы настаиваете?

— Всё же да.

— Ну ладно, хорошо. А теперь поднимайтесь, нужно выходить на свежий воздух. Морозный воздух Альп благотворно повлияет на ваше самочувствие, — он склонился к отцу, чтобы помочь ему подняться с кровати. — Звонила Настя, приглашает нас на рождественские каникулы.

— Как там её дети?

— Учатся, передавали вам привет, отец.

Яков тяжело вздохнул, поднимаясь.

— Почему вы вздыхаете так обречённо?

— Просто я надеялся, что ты всё же повзрослеешь чуть пораньше и женишься на Насте. А вот теперь она тебе годится в бабушки.

— Но она счастлива и без меня.

— У неё трое мальчишек и не одной дочери. На ком же ты будешь жениться? — совершенно серьёзно сокрушался Яков.

Лука хохотнул:

— На её праправнучке.

— Ты всё смеёшься, а ведь я серьёзно. Тебе уже надо подыскивать мать твоих будущих наследников.

— Тогда её нужно искать в детском саду и уже морально готовить к тому, что её муж будет вечно молодой, а она через пятьдесят лет превратится в старушку, — смеясь, ответил Лука.

— А-я-яй, — качнул головой отец, — какое легкомыслие!

— Отец, я тоже вас люблю.

* * *

Яков под конец жизни узнал, что из рода люциферов действительно оставалась только Анжела, как бы её не звали прежде. А соответственно и Лука был теперь последним люцифером. Но также он обнаружил доказательства того, что Христос — это всего лишь собирательный образ нескольких личностей, которые жили примерно в одно время, и как минимум трёх личностей.

Анжела говорила правду, но он тогда не смог понять всю глубину трагедии рода долгожителей. Оказывается, они не были совершенно бесплодны, у них были дети, но они были обычными человеческими отпрысками, которые через сорок или пятьдесят, а то и через десять лет после своего рождения умирали от болезней или старости. И древний род поэтому постепенно угасал. Самыми последними (из известных нам!) потомков древнего ангельского рода оказались только Иоанн Закариев, прозванный впоследствии Крестителем и египетская жрица, которую Яков знал как Анжелу. Но они не знали о существовании друг друга, поэтому к 36 году новой эры Анжела действительно оставалась последней молодой представительницей рода. Она долгое время жила в Греции, потом в Сирии. Недолго пожила в Африке и в Индии. А потом с VII по X век обитала на Руси то тут, тот там, пока повсеместно не началось насаждение христианства. Именно на Руси она помогала людям сохранять их легенды, сказания и предания. Именно она помогла китежскому старцу записать Велесову книгу в обмен на обещание, что он никогда никому не расскажет о той, что умеет лечить людей живой и мёртвой водой. Потом она перекочевала в Рим, оттуда отправилась в Палестину в надежде отыскать люциферов или на худой конец потомков Грааля. Не добившись успеха в поисках, она отправилась вслед за тамплиерами в северную Ирландию, жила и во Франции, и в Англии. У неё, как выяснилось из её дневника, было несколько обыкновенных человеческих детей, которых она успела вырастить и похоронить в Индии, в Греции и в Ирландии. Других же она была вынуждена оставить малолетними с их отцами и бежать, чтобы не быть разоблачённой. И сегодня потомки этих детей где-то бродят по просторам земли, не подозревая о своей родословной. Но истинным продолжателем рода люциферов оказался только Лука. И теперь на нём лежала колоссальная ответственность за возрождение рода «бессмертных богов», живых богов.

Яков вёл дневник, вёл скрупулёзно, записывая все сведения, которые добывал, все знания, все факты истории, ссылки на исторические справки, догадки и предположения, гипотезы и сомнения. У него уже своих дневников была целая библиотека, которую он бережно собирал как древний летописец и архивариус. В его дневниках было всё, всё, что могло понадобиться Луке в будущем, что могло натолкнуть его на понимание тайны или на открытие Истины.

Но Яков начинал чувствовать себя неважно. Он боялся уйти из жизни так рано и надеялся ещё застать какие-нибудь успехи своего мальчика или увидеть, как мир меняется в сторону Рая.

6

Однажды археологи из англо-саксонского тайного общества пересеклись в Египте и в Ираке с археологами из Ватикана.

— Святоши упорствуют, — докладывал по мобильному телефону археолог и по совместительству спецагент своему хозяину, человеку в Чёрном.

— Одрик, если договориться даже за деньги не удастся, то я разрешаю устранить тех, кто мешает нашим планам. Но делать всё нужно, как всегда так, чтобы никто даже не подкопался. Ты понял?

— О, да, господин Магистр, — ответил светловолосый мужчина лет сорока и отключил передатчик.

Нацисты не смогли подкупить священников, и им пришлось их убить, захватив у них все их находки. Трупы они закопали, чтобы полиция и Ватикан ничего не нашли. А артефакты и ценные реликвии спешно переправили в Гватемалу.

Также в ускоренном режиме велись раскопки на самом Южном Урале. Велись именно с тех пор, как Россия под давлением Запада «позволила» НАТО основать свою перевалочную базу под Ульяновском. Как только соглашение было подписано, этим же днём туда отправились американские археологи из тайного нацистского ордена, Магистром которого являлся человек в Чёрном, и их представители из благотворительного общества «Наследие славянских народов». Под прикрытием гуманитарной миссии по сохранению культурных памятников, традиций и исторических документов славян, они принялись искать всё, что могло бы хоть как-то относиться к истории богов на Урале. Всё, что они находили, они тут же, через военную базу НАТО на самолётах отправляли в Мюнхен, а оттуда… в тайное место ордена в Латинской Америке.

Были найдены трёхметровые скелеты двух мужчин и женщины, были найдены каменные артефакты, обработанные неизвестным высокоточным способом при получении неизвестной прежде науке энергии и так далее. Члены ордена следили за всей информацией, касающейся всего необычного. Отслеживался интернет, телевидение, радио, газеты и журналы. Их агенты были среди католиков, православных и мусульман России, буддистов и иудеев. Они покупали всё и всех; деньги тратились колоссальные. Их никто не считал и не ценил. Поисковая работа велась по всем направлениям.

7

Новостные телеканалы просто посходили с ума. Все домохозяйки мира и охотники за сенсацией не отходили от экранов телевизоров сутки напролёт.

К Земле приближался Апофис.

Когда астероид приблизился к планете на катастрофически близкое расстояние, космические силы Китая, Кореи, США, России и Индии, в сотрудничестве с Израилем и Ираном приняли на себя миссию по спасению планеты. Они вознамерились отклонить орбиту прохождения Апофиса рядом с Землёй.

Иранцы работали в космосе бок о бок с израильтянами.

Весь мир, затаив дыхание, наблюдал в режиме онлайн в течение двадцати восьми часов за тем, как смельчаки пытались спасти планету. Никто не спал эти самые страшные часы в истории человечества. Кто-то молился, кто-то медитировал, кто-то просто смотрел в звёздное небо с замиранием сердца, кто-то следил за показаниями на мониторах в центрах управления полётами на Байконуре и в НАСА. Все страны, все правительства на это время забыли о распрях и недомолвках, о биржах и котировках, об экономических проблемах и безработице. В кои-то веки земляне думали об одном как один, сообща возносили молитвы к Богу и надеялись на великое чудо.

Иран и Израиль работали вместе. Кто бы мог в это поверить ещё пятьдесят лет назад? Мир, наконец, увидел с экранов телевизоров доброе отношение друг к другу древнейших соседей. Когда угроза была устранена, израильтяне обнимали иранцев и плакали от счастья.

Когда Апофис отклонился от земной орбиты сначала на пятьдесят тысяч километров (ближе ему не позволили приблизиться к планете, чтобы она не притянула его своей гравитацией), потом на шестьдесят восемь, и его удаление продолжилось, а траектория его движения говорила о стабильности удаления, весь мир выдохнул со стоном облегчения. Кто-то в итоге плакал, кто-то молча целовал землю, кто-то обнимал всех встречных, кто-то устраивал угощения для всех желающих в барах или у себя дома. От радости плакали все: и верующие, и не верующие, и священники, и учёные, и старики, и женщины, и президенты, и генералы. Только дети по-прежнему носились по улицам без забот. Также на траве, развалившись, дремали коты, собаки спали у ног своих хозяев, птицы кружили в небесах, а в океанах резвились горбатые киты…

Жизнь продолжилась.

8

Спустя несколько лет после этих драматических событий Гэбриэл узнал из газет, что в России, в Новосибирской губернии один католический священник смог воскресить человека. Дата в газете были прошлогодней, — январь 2042 года.

Переодневшись в католического епископа, которым он представлялся вот уже на протяжении двадцати лет, отец Гэбриэл снова пробирается в Ватикан, чтобы разузнать о случившемся чуде подробнее. И подтверждено ли оно медицинскими показателями? Ибо факт восрешения вопиющий. И Церковь должна была бы быть благодарной и находилась бы на подъёме энтузиазма прихожан и рядовых священников.

По ходу он узнаёт от людей, кто что слышал или знает о чуде воскрешения, которое случилось в России. И люди рассказывают ему как на духу, кто что придумает, кто что домыслит или вообразит.

Он поднимает отчёты комиссии. Всё так и есть. Священник воскресил ребёнка…

Гуляя по набережной Тибра в пределах Ватикана, укреплённого от наводнения как крепость, Гэбриэл долго обдумывал свою стратегию. Он сомневался, что воскрешение настоящее. Возможно, это очередной фокус или фарс христианской Церкви, а, возможно, и нет.

После полученной информации старый ангел отправился в Россию под видом того же священника, чтобы лично удостовериться в факте чуда.

* * *

Журналисты до сих пор донимали Якова распросами о воскрешении ребёнка, и он слёг от напряжения.

Его несколько раз навещали кардиналы из Ватикана и звали в Рим, но он отказался, сославшись на то, что его место в Новосибирске. Так ему повелел Господь. И тогда паломники и любопытствующие устремились туда, в центр России, в Сибирь.

Яков мог бы исчезнуть, мог бы скрыться, раствориться или откреститься от дальнейших попыток излечения людей. Но он не хотел лишать их надежды, однако предупреждал, что чуда может и не случиться. Ведь на всё воля Божия. Люди соглашались с ним, но всё равно поток не иссякал. А вдруг Бог услышит молитвы священника! А вдруг! Людям нужна была вера и надежда.

За ним внимательно следили тайные общества, Ватикан и прочие любопытные охотники за сенсациями или громкими разоблачениями.

Яков даже посетил Ватикан, спустя много лет после своей последней поездки, пожил там как гость, походил по Риму, вспоминая, как в юности часто любовался красотами древности, посидел на набережной залива (после наводнения южная часть Италии погрузилась под воду и Адриатика подошла к порогу Рима). Но потом всё же решил вернуться в Россию, чтобы не выдать сына. Боязнь за Луку была сильнее его амбиций священника.

Но и после этого Ватикан не оставлял отца Якова из виду. И помимо постоянных соглядатаев, двух монахинь, которые докладывали обо всех делах Якова в канцелярию, и о которых он сам был уведомлён, Святой Престол решил послать к нему ещё и шпиона из престарелых иезуитов.

Там-то, в России, а именно в аэропорту Москвы, Гэбриэл и встретил отца Лучиано. Они разговорились. Ангел пытался выведать у старика, куда тот направляется и с какой целью. Он догадался: раз куда-то послали отца Лучиано, значит, ему поручили какое-то секретное дело. И когда Гэбриэл услышал, как объявляли посадку на самолёт в Новосибирск, и увидел, как подхватился отец Лучиано, он тут же всё понял: Лучиано послали шпионить за приходским священником, отцом Яковом.

Старый люцифер задумался. Ему нужно было как-то опередить шпиона и выяснить всё самому. В противном случае, ему придётся нейтрализовать иезуита… Если, конечно, выяснится, что Яков из бессмертных.

9

Эта зима выдалась для отца Якова слишком суровой. И он окончательно слёг, при этом отказавшись отправиться на лечение за границу. Он не хотел покидать свой приход, и Анастасия, дочь Екатерины Васильевны, ухаживала за ним.

Яков жил при церкви. Его комната находилась на втором этаже пристроенного к костёлу маленького домика. Вся семья Титаренко как табор следовала то за отцом Яковом, то за Лукой по всей России. И хотя они считались все католиками, но на самом деле были преданы Луке и его будущей миссии.

В этот раз, когда отец Яков уже второй раз потерял сознание после утренней мессы, Анастасия вызвала из Рима Луку, учившегося там первый год. И Лука впервые задумался о переливании своей крови отцу. Никто не знал, каков будет результат. Но почему-то легенда о живой и мёртвой воде в книге его матери намекала именно на эту манипуляцию с кровью богов.

— А вдруг станет ещё хуже? — обеспокоилась Анастасия.

— Он уже умирает. Но, а вдруг это поможет, ведь во мне есть и частица его крови, — предположил Лука. — Раз современная медицина бессильна помочь ему, почему не попробовать мне?

— Мы не хотим его потерять.

— И я тоже.

— Хорошо. Я сейчас позвоню Ивану, и он после работы приедет сразу сюда.

Иван, старший сын Анастасии, названный в честь её старшего брата, был врачом и нередко присматривал за всеми хранителями, включая и самого Луку.

— Лука, слушай, на прошлой неделе в церковь зашёл один старик, долго сидел на последнем ряду скамеек, а потом у меня спросил про твоего отца, — вдруг вспомнила Анастасия.

— И что не так с этим стариком? Ведь ты же не просто так заговорила о нём.

— Не знаю, но он каким-то неуловимым образом отличался от остальных прихожан. Будто он не от мира сего. Хотя я достаточно видела алчных людей… Может, его подослал Ватикан? Или какое-нибудь тайное сообщество?

— Ты думаешь, отец слёг из-за него? — насторожился Лука.

— Боюсь, что да, — опустив глаза, призналась Настя.

— Почему ты так думаешь? Они встречались?

— Да, они потом разговаривали после мессы.

— Значит, тем более нужно вернуть отца к жизни!

— А вдруг…

— Настя, подумай здраво. Не думай как обыватель, который вздрагивает от любого намёка на смерть.

— Прости. Конечно, ты прав. Я иду звонить Ивану, — коротко проговорила она и покинула комнату священника.

— Отец, — тихо позвал его Лука, присаживаясь на стул рядом с кроватью. — Ты слышишь меня? Не оставляй меня так рано. Ты ещё можешь долго жить, ведь ты не такой старый… Кто же тот старик? Почему ты мне ничего не сказал о нём? Почему не позвонил? Ты хотел меня уберечь? Это был враг?

Но Яков молчал. Может, он спал, а может, был без сознания, Лука не знал, но какая-то тревога обуяла всё его существо. Предчувствие страшной перемены нахлынуло на него и сдавило сердце в безжалостных тисках. Он склонил голову к постели отца, коснувшись щекой его недвижимой руки.

Вдруг со стены упало деревянное распятие. Лука посмотрел на него с тревогой и взял руку отца в свои ладони. Что это было? Зловещий знак? Или обычный сквозняк? Лука поднял распятие и бережно положил на тумбочку рядом с кроватью отца.

В комнату вошла Анастасия:

— Ваня уже едет, — предупредила она.

— Скажи, нам нужно что-нибудь подготовить заранее? — поинтересовался Лука.

— Нет, Иван всё везёт с собой.

— Хорошо.

Спустя двадцать минут Иван показался на пороге церкви. Он помолился перед распятием у алтаря наедине и уже собирался направиться к выходу, чтобы поспешить в комнату к настоятелю, как вдруг кто-то тронул его за плечо. Иван от неожиданности вздрогнул и, быстро поднявшись с колен, воззрился на старика, смотревшего на него также встревоженно.

— Что такое? — насторожился Иван. — Что вам нужно?

— Почему уже несколько дней нет отца Якова на мессе? — спросил с тревогой Гэбриэл.

— Он серьёзно болен. И я сейчас спешу к нему. Извините, — вежливо, но настойчиво отпрянул Иван и направился к выходу.

— Вы врач? — послышалось у него за спиной.

— Да.

— Я знаю, как помочь.

Иван остановился, засомневался. И незнакомец это понял.

— Я, правда, могу помочь. И помогал так не раз.

— Ладно, хорошо. Пойдёмте.

Увидев странного старика, идущего следом за Иваном, Анастасия сразу его узнала и шепнула об этом Луке. Лука тут же шагнул входящим навстречу, перегораживая старику проход.

— Извините, но посторонним пока запрещено общение со святым отцом. Когда он поправится, то обязательно приступит к своим обязанностям, и вы сможете с ним пообщаться, — вежливо, но настойчиво говорил Лука незнакомцу, готовясь закрыть перед ним дверь.

— Я могу помочь, — задержал дверь Гэбриэл.

— Кажется, это после вашего визита ему стало плохо! — укорила его Настя, выглядывая из-за плеча Луки.

— Думаю, да, — печально согласился старик.

В воздухе повисла напряжённая тишина. Все присутствующие были в изумлении от откровенного признания незнакомца.

— Поэтому мой долг — всё исправить, — добавил старик, не отпуская дверь, чтобы её не закрыли перед его носом.

— Что вам нужно? — начинал сердиться Лука.

— Что вы собираетесь делать? Как думаете ему помочь? — поинтересовался старик, не обращая внимания на замешательство присутствующих. Он лишь с интересом воззрился на Луку.

— Вас это не касается, — нервничал Лука.

— Не стоит грубить старшим, молодой человек, — учтиво напомнил старик.

— Мы вас не знаем. Не знаем, для чего вы здесь. Может, вы один из тех зевак, что пытаются доканать отца Якова после его удивительного поступка? Сами понимаете, сумасшедших достаточно на свете, — вежливо вмешалась Анастасия. — И не надо обижать тех, кого вы тоже не знаете. Мы хотим действительно помочь и спасти нашего любимого пастора.

— Я и не сомневаюсь в этом. Но как? Я могу перелить ему мою кровь…

— Кровь? — переспросил Лука, заподозрив что-то. — Вашу кровь? Зачем?

— Она… необычная кровь.

— И вы знаете его группу крови? И она совпадает с вашей?

— Нет. Совпадения не требуется.

— Прошу вас, оставьте нас. Не стоит нам мешать. Тем более что моя кровь моложе, — настаивал Лука.

— Не сомневаюсь. Но… Мы будем рядиться или поможем священнику?

— Может, вы уже скажете, наконец, кто вы такой? И почему так странно себя ведёте? — вступил в разговор Иван, до этого молча раскладывая медикаменты и приспособления для переливания на столе отца Якова. — Нам некогда. Лука ложись на диван.

Лука направился к дивану, но старик удержал его за руку.

— Это твой отец? — спросил старик Луку.

— Я не обязан ничего отвечать постороннему человеку.

— А вот твой отец сразу понял, кто я, — старик приблизился к Луке и вдруг царапнул его по руке чем-то острым.

— Ай! Что вы делаете? — изумился Лука, увидев свою кровь.

— Ровным счётом ничего, молодой человек, — спокойно ответил незнакомец и, удерживая его за руку, глянул на быстро затягивающуюся ранку.

— Хотите сказать, что, когда он узнал, кто вы, — его хватил удар? — съязвил Лука.

— А ты думаешь, что ты один такой уникальный? — с улыбкой парировал ему старик после того, как удостоверился в своей догадке относительно Луки.

— Что?! О чём это вы? — Лука даже сглотнул от неожиданности. — Да кто вы такой?

— А эти люди знают, кто ты сам такой?

— Да, это мои… друзья.

— Хорошо. Я отвечу на все ваши вопросы, но только потом. Когда твой отец придёт в себя. А сейчас я не стану вам мешать. Приступайте, — и присел на стул рядом с кроватью. — Я только хотел убедиться, что вы поступите правильно.

— О чём это вы? — снова вскипел Лука. — Что это значит?

— Потом, — напомнил старик. — Приступайте, священник не может больше ждать.

Пока Иван подключал провода и трубки к аппарату и вставлял иголки в вены Луки и отца Якова, все присутствующие в гнетущей тишине наблюдали за происходящим.

Когда переливание закончилось, Лука, пошатываясь, поднялся с дивана и направился в зал церкви, чтобы посидеть на скамейке в одиночестве и помолиться о выздоровлении отца. Старик увязался за ним следом.

— Тебе надо выпить бокал красного вина, — сказал он ему.

— Я побуду с ним, — проговорила Анастасия вслед удалявшемуся Луке, успокаивая его. — Не волнуйся.

— Я тоже понаблюдаю, — подхватил Иван.

— Хорошо, — тихо произнёс Лука и вышел из комнаты. Он не спеша спустился в зал и присел на первую попавшуюся скамейку. Следом за ним молча вышел его телохранитель и остался поодаль. Старик молча сел на соседнюю скамью. — Я слушаю вас, — вздохнул Лука и предложил старику продолжить разговор.

— Думаю, следует начать разговор с того, сколько мне лет. Чтобы ты перестал видеть во мне врага или шпиона, — начал старик. — Мне больше двух тысяч лет…

— Этого не может быть, — спокойно отозвался Лука, криво усмехнувшись, и оголил ту руку, которую поранил незнакомец. Тем самым показывая ему доказательство и предлагая продемонстрировать тот же приём.

— Почему же? — скептически заметил старик, демонстративно заворачивая свой рукав, чтобы проделать ту же процедуру опознания и со своей рукой. Он достал из кармана тот же небольшой ножик и надрезал руку, показывая результат своего быстрого заживления.

— Что ж, убедил, — согласился Лука, увидев, как быстро затягивается ранка на руке старика. — Просто мама писала, что была последней из рода.

— Правда? — высказал сомнение загадочный собеседник.

— Да. Последними ещё были Иоанн Закариев и, наверное, Иешуа, то есть Иисус. Иоанна обезглавили, а Иисуса распяли, он умер на кресте. Их нет в живых. Так что…

— Да нет, я ещё жив, как видишь, — усмехнулся Гэбриэл.

Лука пристально посмотрел на старика.

— Не понял. Что вы сказали сейчас?

— Я сказал, что не умер тогда при распятии. То есть умер, но не до конца.

— Ты… — Лука на мгновение потерял дар речи. — То есть вы…И есть… Иисус?

— Ну, Иисусом меня никогда не называли.

— Правда? И вы действительно воскресли?

— Что-то вроде того.

— Но как? — изумился Лука.

— Также как сейчас воскреснет твой отец, — улыбнулся старик.

— Вам перелили кровь? Но чью? Кто это мог сделать?

— Мой отец.

— Гавриил?

— Ух, ты! А ты не плохо осведомлён, молодой человек. А кто твой предок? Как звали жреца, который стал отцом твоей матери?

— Михаил. Так вы точно знали, как можно спасти моего отца?

— Конечно, — он задумался. — Значит, Михаил, говоришь…

— Но как вы нашли нас?

— Похоже, тебя не шокирует факт того, что с тобой разговаривает этот товарищ, — Гэбриэл усмехнулся и указал рукой на распятие, стоявшее возле алтаря.

— Нет. Это всего лишь прикрытие.

— Я так и понял. Но почему Яков не ушёл из христианства? — удивился старик.

— Он верит в спасение рода человеческого. И хочет, чтобы я, не разрушая человеческих устоев и вековых религиозных традиций, вернул людей в Природу, к Богу.

— Достойное желание и мудрое в высшей степени, — одобрительно кивнул головой старый ангел.

— Где же ты был все эти годы? — неожиданно Лука снова перешёл на ты.

— То там, то сям. До третьего века жил в Египте, потом перебрался в Индию. А оттуда в четвёртом веке отбыл в южную Америку. И жил там до нынешнего времени, иногда путешествуя по миру.

— Так Кецаль-коатль — это ты?

— Я похожь на «Пернатого змея», по-твоему? — криво усмехнулся Гэбриэл.

— Ничуть.

— Тогда оставим прошлое, — отмахнулся старик.

— Не стану спрашивать тебя о Евангелиях, наверняка ты их читал и не раз.

— Не будем ворошить далёкое мифическое прошлое.

— Понятно, — усмехнулся Лука. — Я подозревал подобное. А слова-то там хоть твои?

— Ну… Смысл передан верно, по крайней мере в некоторых отрывках. Но не везде. Там много мистики и лишних слов. Да и слова можно извратить, исказить смысл сказанного, как ты сам понимаешь… Ну, да ладно.

— А… — хотел было продолжить задавать вопросы Лука, но старик его перебил.

— Всё, закрыли эту тему. Прошлое оставим в покое. Пусть оно остаётся таким, каким сохранилось. Того Иисуса распяли, и его больше нет. Мир праху его!

— Ты сейчас богохульствуешь, — усмехнулся Лука. — Христиане верят, что Иисус воскрес и отправился на Небеса.

— Извини, если задел сокровенные струны твоей веры, — также усмехнулся Гэбриэл. — Последуем совету твоего отца. Нам предстоит будущее. Вот о нём стоит говорить и беспокоиться.

— Ты уже много раз делал переливания своей крови обычным людям?

— Хочешь узнать, не будет ли твой отец жить также долго, как мы? Нет, они не живут так долго.

— Почему?

— У них другой метаболизм.

— Жаль, — опечалился Лука.

Оба замолчали. Старик задумался, вздохнул:

— Значит, самыми плодовитыми, сильными и чистокровными оказались Михаил и Гавриил…, потомки самого Ормузда.

— Потомки кого? — не понял Лука.

— Наверное, стоит сходить в православную церковь и поставить свечки за здравие Михаила и Гавриила.

— В православную? Зачем? Почему?

— Из всего сонма осталось только два хранителя рода.

— Других жрецов не осталось? Никого?

— Никого.

— Нам предстоит восстановить род? — спросил Лука.

— Да.

— А ты ещё можешь иметь детей?

Гэбриэл внимательно посмотрел в глаза Луки:

— А сколько лет ты мне дашь на вид?

— Ну…Ты явно выглядишь старше моего отца. Лет семьдесят пять.

— А в семьдесят лет можно сегодня ещё иметь детей, как думаешь? — серьёзно поинтересовался старый жрец.

— Да, но…

— Вот и я о том же, — хихикнул Гэбриэл.

— Можно это сделать не как животные, а, к примеру, сообразить непорочное зачатие. Медицина сейчас на таком уровне, что секса даже не потребуется.

— Непорочное зачатие? — криво усмехнулся старик.

— Ну, да. Именно непорочное… Знаешь, а ведь моя мама была старше тебя ещё тогда, но выглядела максимум на сорок лет. А тебе ещё нет двух с половиной, а ты уже выглядишь как старик. Почему? Тебе сейчас не должно быть больше сорока…

— Гены, — отмахнулся Гэбриэл.

— Надо же! — удивлённо дёрнул головой Лука. Тут его осенила одна мысль. — А сколько тебе было во времена Пилата?

Тут в проходе появился Иван и не дал Луке развить мысль.

— Что? — испуганно спросил Лука, ринувшись навстречу врачу.

— Он пришёл в себя. Спрашивает о тебе.

— Иду. Ты идёшь? — спросил он незнакомца.

— Разумеется.

— Хм, — по пути Лука хмыкнул и качнул головой, удивляясь чему-то.

— Ты чего? — переспросил старик.

— Надо же! Отец дожил до второго пришествия! — улыбнулся Лука.

— Шутник ты, однако! — засмеялся ангел.

10

Яков пришёл в себя и теперь сидел на кровати и пил горячий чай, приготовленный Анастасией. Увидев вошедшего вместе с Лукой старика Гэбриэла, он кажется, даже ничуть не удивился этому.

— Вы уже успели познакомиться? — только и спросил он невесело.

— Да, отец. Однако крепкие у вас нервы: узнать такое…!

— Как видишь, не совсем крепкие, — криво усмехнулся Яков. — Он предупредил о шпионе из Ватикана.

— Шпион? Ещё один? — изумился Лука.

— Не волнуйтесь, он не побеспокоит вас ещё неделю, — многозначительно ответил Гэбриэл.

— Ты его, что…чуть не убил? — испугался Лука.

— Нет, просто вырубил. Он вспомнит всё лишь через неделю.

— И как же нам теперь называть тебя? — обратился Яков к странному старику.

— Думаю, выбор не велик; также как называли жрецов на протяжении тысячелетий. Меня — Гебра-Птах или Гэбриэл.

— Логично, — согласился Лука.

— Ты теперь отдыхай друг, а завтра мы увидимся и поговорим обстоятельнее. Нужно многое обсудить, — сказал он Якову и, попрощавшись, ушёл.

— До свидания, — отозвались все присутствующие. Анастасия и Иван так и не догадались, кто это был и почему он — Гэбриэл. Они только поняли, что обнаружился ещё один из рода люциферов. И Яков с Лукой не стали их шокировать подробностями, тем более что сам Гэбриэл не желал ворошить воспоминания. Возможно, как-нибудь потом он и захочет что-либо рассказать, но не сейчас, подумалось Луке.

* * *

На следующий день все трое обосновались в комнате отца Якова, на втором этаже административного здания церкви. Святому отцу значительно полегчало, чему он сам был крайне удивлён. Щёки порозовели, глаза стали ярче, и даже внешне он помолодел. И тогда старый Гэбриэл поведал ему тайну чудесного «воскресения». Яков был ошеломлён услышанным. С каждым разом ему всё больше и больше открывалось тайн этого удивительного рода древних ангелов.

— Так значит, мы тоже часть Грааля? Мы его лучшая часть? — задумчиво констатировал Лука.

— Не нужно так говорить. За это высокомерие нас и возненавидели, — напомнил Гэбриэл. — Мало того, что нам завидовали, так ещё и мы сами искушали собратьев к разладу. Род Ормуса всегда был родом учёных священников или жрецов и только спустя долгое время, когда стало мало рождаться бессмертных, часть рода приняла на себя ещё и обязанности правителей. Поэтому потомки Грааля всегда стремились быть правителями и царями, а потомки люциферов, то есть асуров стремились быть только жрецами или учителями. То есть, выражаясь языком древних индусов, — они были кшатриями, а мы — брахманами. И наши интересы почти никогда не пересекались. За исключением периода начала новой эры, когда некие силы возжелали вновь объединить оба клана в один род, чтобы вся власть, и духовная, и государственная сосредоточилась в руках одного рода. Но я отказался.

— А Иоанн? Его отец тоже Гавриил? — поинтересовался Лука.

— Нет. Его отцом был жрец по имени Уриэль, потомок Хури-Тотнаса. И Иоанн также отказался, он до последнего оставался предан своему клану, клану жрецов и вдохновителей, своей Истине.

— И Грааль больше никогда не предпринимал попыток отыскать кого-нибудь из рода люциферов? — спросил Яков у ангела.

— Они сегодня уверены, что бессмертные все вымерли как динозавры ещё в первое тысячелетие новой эры, так и не оставив божественного потомства. Они заняты другим: ищут элексир бессмертия, модифицируют человеческие гены, устраивают среди подопытных селекцию. Короче, продолжают традицию Гитлера.

— А при чём тут Гитлер и бессмертные? — недоумевал Лука.

— Да, — поддакнул Яков. — Я тоже что-то не понял, при чём тут этот антихрист…

— Вы разве не знаете, что нацисты считали Иисуса Христа немцем, истинным арийцем…? Ну, то есть, франком, прородителем немцев и французов… Что-то типа того.

— С чего бы это? Бред какой-то! — возмутился Яков, поведя плечом. — Всем известно, что Иисус был евреем.

— Ну не скажите, — запротестовал старик. — Смотря кого подразумевать под Иисусом Христом. Вы же знаете, что было несколько человек, из которых потом Церковь придумала одного, наделив его чертами этих нескольких личностей, живших примерно в одно время.

— Ну и…? — допытывался Лука.

— Жил был когда-то Иосиф бен Пентари…или Пантера. Иногда в летописях его именуют сыном Пантиры или сыном Статды.

— Да, я читал о нём, — подтвердил Яков.

— Так вот этот Иосиф или Иошу был официально сыном римского лучника Тиберия Юлия Абдес Пентар.

— Пентар? — переспросил Лука. — Где-то я слышал что-то похожее. А! Вспомнил. Что-то связанное с «Приоратом Сиона» и Пьером Плантаром. Здесь есть некое созвучие в именах: Пентар и Плантар. Правда?

— Это не играет роли, — отмахнулся Гэбриэл. — Так вот отсюда и строится легенда нацистов, что отцом Иошу бен Пентари был пленённый германец, а значит, и он сам — носитель генов из тех краёв, так сказать наследник немецкого народа.

— Пентари, Кантари… — задумчиво проговорил Лука. — С таким же успехом его отцом мог быть грузин. Нацисты идиоты!

— Кто знает…

— Это что, правда? Нацисты серьёзно думали, что Иисус Христос галл…или как его там, франк? — возмутился Яков.

— Для этого есть все основания. Потому что его мать, Саломия, за прелюбодейство была изгнана своим мужем, который был ни кем иным как Первосвященником Анной и будущим свёкром Иосифа Каиафы. Узнав, что она ему изменила, Анна выгнал её.

— Отец! — вдруг радостно воскликнул Лука. — Это же… Помнишь фильм Раджа Капура «Бродяга»? Там тот же сюжет. А может… — он прищурил глаза, — Радж Капур знал эту тайну? И может быть даже был её хранителем?!

— Сомневаюсь. Это просто совпадение. Обычное дело в семьях человеческих, — отмахнулся Яков, его занимала другая тема. — Тогда почему её не забили камнями, как было принято в то время поступать с порочными женщинами? — усомнился он.

— Потому что она была из знатного рода, ведущего свою родословную от колена Иудина. А колено Иудино считалось царской династией в Иудее и его столице Иерусалиме, то есть Сионе.

— Стало быть, и в то время были двойные стандарты, — вздохнул Лука.

— Они были всегда, — отозвался Гэбриэл. — И будут всегда.

Яков изобразил понимание во взгляде и кивнул, соглашаясь с Гэбриэлом.

— Да-да, — подтвердил он догадку Якова. — А сам Хананна, или как его принято сегодня именовать, — Анна, был из левитов, то есть из потомков выходцев из Египта, а стало быть, тоже из потомков Иакова, точнее, из потомков первых Первосвященников после Моисея и Аарона. Левиты, как всем известно, это так называемая родословная священников.

— Значит, Иисус не был уверен, что его отец римский солдат? И он подозревал, что он — наследник Первосвященника, или Понтифика, как сегодня принято называть Первосвященника в христианстве?

— Совершенно верно, Яков. Но сам он имел куда меньшие амбиции, чем его мать Саломия.

— Разве его мать звали Саломия, а не Мария?

— Нет, не Мария. Саломия внушала ему с самого детства, что он не простой мальчик, она подталкивала его к захвату власти. На…совершенно законных основаниях. И он вовсе не был Иисусом. Его имя Иосиф или Иошу.

— А что же Хананна? — спросил Лука.

— А Хананна не мог ни опровергнуть, ни подтвердить этого, ведь он жил с ней до того, как она стала потом жить с Тибериусом. Хананна долго не мог иметь детей. Потому не поверил, что Иошу его сын, и выгнал беременную жену, когда застал её однажды в саду разговаривавшей с римлянином. С тех пор между двумя кланами иудейской знати была жуткая вражда, между левитами и иудаистами, или как обычно их называют в евангелиях, — между саддуккеями и фарисеями.

— Стало быть, ещё не доказано, что Иисус… ну, то есть Иошу был немцем. Он мог быть и иудеем, — рассуждал Яков.

— Да, совершенно верно. И подтвердить или опровергнуть это могла лишь его мать Саломия. Но она хотела власти. Никто теперь не знает, законны ли были притязания Иошу на трон или нет. В то время не было тестов ДНК. Хотя могила Тибериуса до сих пор существует.

— Где? — сразу последовал вопрос Луки.

— В Германии, в Бингербрюке. Даже есть тайное общество под таким названием, «Бингербрюкская группа».

— Бингербрюкская, а разве не Билдербергская? — засомневался Лука.

— То, на что ты намекаешь, нечто иное. О «наполеоновских планах» Билдербергского клуба я расскажу как-нибудь в другой раз.

— Очень интересно.

— Согласен. Так вот… А надгробная плита хранится в одном из городских музеев античной истории Ромерхалле города Бад-Кройцнахе.

— И что на ней написано?

— А на ней написало буквально следующее, — старик напряг память. — «Здесь лежит Тиберий Юлий Абдес Пантера, родом из Сидона, прослуживший сорок лет в первой когорте лучников и умерший в шестьдесят два года».

— Из Сидона? Но это вовсе не германский город, — напомнил Яков, усмехнувшись.

— Да, этот город находится всего лишь чуть севернее Капернаума. Но из него он был призван. А попал он туда уже спустя много лет после того, как его отец, вождь племени, был вынужден отдать своего сына как заложника римским властям в знак мирного договора между римлянами и германцами.

— Понятно, — кивнул Лука.

— Отсюда и все бредовые идеи, что Иисус Христос был немцем или даже восточным славянином.

— Что, даже так? — искренне удивился Яков.

— Да, даже так. И здесь нет ничего удивительного. Ведь это говорит о том, что все намекают на славянские корни Иошу. Но доказательств нет. Вот если бы нашёлся скелет самого Иошу или его детей… И мы могли бы сделать анализ обоих образцов ДНК на совместимость…

— Я понял, откуда ветер дует, — понял Яков. — Вот и вся тайна тамплиеров и их Святого Грааля.

— И вся эта история с царской кровью и наследником, которого узурпировали. И вот почему так запала эта история в сердца европейцев… — догадался Лука.

— Что ж, возможно, — согласился Гэбриэл. — Но с историей этого злополучного рода перемешана история и нашего рода. Вот поэтому здесь столько мистики и нарочно непонятного простым людям, — закончил он.

Лука задумался:

— Но если Иошу был Христом, то кто же ты? Какова твоя роль в истории? И кем был ты? Только не говори, что это ты искушал его в пустыне!

— Нет, я его не искушал. Уж точно это был не я. Я был незаметным для большинства людей того времени странником, лекарем, к которому почему-то прислушивался Иошу и его соратники.

— Только не говори, что тебя тоже распинали! — возмутился Яков.

— Распинали. Так и было.

— Почему? За что? — спросил Яков.

— Так было нужно.

— Было нужно? А твой отец… — начал было Лука. — Он был молод, когда воскрешал тебя, или нет? Возможно, он ещё жив? — предположил он.

— Отец погиб в 58 году в Кессарии. Так что… Мы, увы не бессмертны на самом деле. Не забывайте, что за две тысячи лет на земле произошло столько войн; многие из оставшихся неберов могли просто погибнуть в этой мясорубке. Если не в первые века тысячелетия, так в один из этих сумасшедших периодов перекраивания мира, например во время нашествия сарацинов.

— Логично, — согласился Лука.

— На самом деле нет уже никого, кроме нас с тобой. Последним умер Нафанаил в 1751 году.

— Меня мучает один и тот же вопрос: как ты нашёл нас? И зачем? — спросил Яков и внимательно воззрился на старого ангела.

— Один из оставшихся старейшин, когда я спросил у него: есть ли вообще кто-нибудь ещё из наших? — он ответил, что знает одну жрицу Таис, которая давно живёт на Руси. Он знал её хорошо, так как в своё время обучал её истории возникновения рода. И она была у него незадолго до его смерти, то есть буквально за год до моего последнего визита. А вас я нашёл после нашумевшей истории о воскрешении ребёнка.

— Понятно, — вздохнул Яков. — Ни одно доброе дело не остаётся безнаказанным.

— И кто этот старейшина? — задумчиво спросил Лука.

— Нафанаил. Ну и все эти двести лет я искал её по всему миру. Ведь она была последняя из жриц, последняя женщина небер.

— Что значит, небер? Это потомки северян? — спросил Лука, желая уточнить расшифровку, которую много лет назад дал этому слову отец Яков.

— На древнеегипетском языке это означает «прекрасное существо». Но в древности оно звучало как «нефер». Но с веками «ф» трансформировалась сначала в «в», а затем в «б».

— А, ну я помню… Нефертити, — подхватил Лука.

— Именно. Её имя переводится, как «Прекрасная идёт». Но смертные нас называли Высшими, Древними, чаще Верховными Силами или просто богами.

— А слово «неф» в архитектуре случайно не от этого слова произошло? — снова поинтересовался Лука.

— Думаю, что от этого. В архитектуре неф означает высший или верхний предел храма или другого здания. И слово «небо», означающее Высшие Силы планеты тоже производное от искажённого «небро» или «небер». А Натуру — означает «божество, естество, богиня, природа». То есть представитель божественного начала Природы. Что-то типа этого. То есть Бог, Благо.

— А почему женщин-ангелов не привлекали в храмы для продолжения рода? — поинтересовался Лука.

— Старейшины охраняли наших женщин пуще мужчин. Женщины — это основной генофонд рода, — ответил Гэбриэл. — Бессмертных женщин скрывали вообще ото всех, даже от соплеменников. И среди бессмертных чаще рождались мальчики, а девочки были редкостью, так как в основном они рождались обыкновенными.

— Гэбриэл, а можно вопрос о Марии Магдалине? — снова попытался Лука вернуться к прошлому старика.

— Нет. Не сегодня, — резко отказал он, как отрезал.

— Извини.

— Скажи, а сколько живут те, кому переливали вашу кровь? — вдруг спросил Яков.

— Если её тебе больше не переливать, то ты проживёшь ещё плюс лет десять-пятнадцать.

— А если потом снова ему перелить мою кровь? — вдруг оживился Лука.

— Ещё лет десять.

— Кажется, я знаю, для чего вас искали не только потомки Грааля, но и всевозможные тайные общества, — сощурив глаза, высказался Лука.

— Вот ещё и поэтому нас почти не осталось.

— Чортовы алхимики! — чертыхнулся Лука.

— Николас Фламель один из них? — спросил Яков.

— Да. Но он хоть не растрезвонил о своём открытии остальным, превратив поиск философского камня в непрекращающуюся игру для профанов. Но были такие, что выкачивали из бессмертных всю кровь.

— Это попахивает легендой о вампирах, — скривился Лука.

— А ты думаешь, откуда появились эти мифы?! — хмыкнул он. — Дыма без огня не бывает. В каждой сказке есть доля сказки.

— Какая-то сплошная мешанина, — покачал головой Яков.

— Когда живёшь так долго, то успеваешь привыкнуть к большому количеству информации, — пожал плечами Гэбриэл. — Извини Яков, что это так неожиданно всё свалилось на тебя одного. Но ты был избран Таис, и как видишь, она не ошиблась в тебе, она даже позволила воспитать сына в твоей идеологии.

— Это не поэтому. Она умерла при родах, — пояснил Яков.

— Тогда понятно. Я вот только одного не пойму: зачем всё это храмовничество, ведь ты прекрасно знаешь, что уже не можешь быть христианином, тем более их священником, — удивлялся старый жрец.

— Это нужно не нам с вами. Это нужно простым людям. Они страдают оттого, что не знают, для чего живут. Им нужно утешение, моральная и духовная поддержка в жизни. Они ведь не виноваты в разногласиях между двумя ветвями ангельского рода. Им нет никакого дела ни до Грааля, ни до Люциферов. Как нет им дела и до войны между богатейшими кланами, например, Родшильдами и Рокфеллерами.

— Что значит — Грааль? — поинтересовался Лука у старика Гэбриэла. — Священная кровь?

— Грааль — это родословная царей. А люциферы…

— То есть иллюминаты, — уточнил Яков.

— Не совсем так. Иллюминаты — это смертные последователи искажённой Истины люциферов. Люциферы — это родословная жрецов. Грааль рано утратил ген бессмертия, а мы… живы до сих пор, как видишь. Понятно?

— Да. Теперь понятно.

— Ты, Яков, хочешь сказать, что исполняешь долг совести?

— Так и есть. Сегодня некому помочь людям кроме Церкви. К тому же кроме вас на Земле ещё живут звери, простые ангелы, люди, наконец. О них-то кто подумает? Если сейчас поведать миру о ваших разногласиях, в мире случится катастрофа. Разве это хорошо?

— Ты прямо, как Иоанн, — тихо заметил старый ангел.

— Гэбриэл, ты знал его? — спросил Яков.

— Да… — он вдруг усмехнулся и покачал головой. — Значит, потомок Грааля и потомок Ормуса всё же дали совместное потомство. Хоть и не две тысячи лет назад, как мечталось некоторым, но всё же… И что теперь?

Все замолчали, задумались.

— Да. И что теперь? — поинтересовался Яков. — Что вы намерены теперь делать? Вот вас уже двое… Будет второе пришествие Христа? Или это будет Апокалипсис и всемирная катастрофа? Вот поэтому я и спрашиваю тебя, Гэбриэл: для чего ты искал нас и нашёл? Для чего? И действительно ли ты тот, за кого себя выдаёшь?

— Но вы не можете этого проверить, — возразил старик, изображая равнодушие.

— Отец, он такой же, как и я…

— Подожди, не спеши, — остановил он сына. — Не можем, но мы можем кое-что другое.

Лука изумлённо посмотрел на отца.

— В чём дело, отец? Что на вас нашло? Вы ему не доверяете?

— Он ещё не сказал ничего такого, чего не знал бы я сам. Но я не из твоего рода, Гэбриэл. Однако имел возможность дознаться до истины.

— Это верно, ты не из нашего рода. Ты из рода враждебного нам, ты из рода Грааля, а Таис была из рода Ормуса.

— Евреи и копты, то есть современные египтяне, родственные народы, — возралил Яков. — Исторически это один народ.

Гэбриэл многозначительно промолчал. Похоже было, что он что-то знает, но не спешит делиться этим с новыми «родичами».

— Сейчас это уже не столь важно, раз я соединил в себе обе ветви, — ответил Лука примирительно.

— Да не скажи! — хмыкнул Гэбриэл. — Вот как раз сейчас и важно, кем ты станешь: Граалем или Ормусом, дьяволом или люцифером.

— Я никогда не считал себя потомком Грааля и не стану этого делать и впредь, — вновь возразил Яков. — Да и на дьявола я вряд ли похожь. Лука, нет никакой гарантии, что перед нами сейчас не Николас Фламель или не один из одержимых потомков Грааля. Он не желает говорить о своём прошлом. Заявить, что он Христос — может любой сумасшедший. Этого мало для Истины, как ты сам понимаешь. Он ничего не сказал о помощи обычным людям, чтобы вернуть веру в их сердца и счастье в их жизнь. А вот Таис была озабочена именно этим. Этим она и привлекла моё сердце и мою душу.

— Он из бессмертных, отец. Я видел, как затягивалась его рана. А раз Грааль давно утратил бессмертие…

— Может, он искуссный фокусник?

— Таис — женщина. А женщин всегда воспитывали иначе, чем мужчин, — Гэбриэл попытался переключить внимание Якова на другое. — Они более сентиментальны по природе.

— Кто бы говорил! — усмехнулся Яков.

— Я другой.

— Я это вижу. Но как ты теперь поступишь? Каковы твои планы? — настаивал Яков.

— Во-первых, вы должны покинуть этот город. Он для вас не безопасен. Если вас нашёл я, найдут и другие. Во-вторых, нужно восстановить род бессмертных.

— Это мы сможем и без тебя. Что ещё? — настаивал Яков.

— Ты жаждешь евангельских историй? Я правильно тебя понял, Яков? Вы хотите знать истинную историю моего проповедничества, распятия и воскрешения? Она полностью разрушит твою веру, отец Яков. Ты этого хочешь? Хочешь в конце дней твоих совершенно лишиться покоя души?

— Я верю в Истину, а не в твою биографию, если ты действительно тот самый Иешуа, проповедник и волшебник. И никогда по настоящему не верил в чудеса, описанные в Библии. Я всегда верил в справедливость Божию, в защиту и покровительство. Я верил и верю в любовь и сострадание, понимание и прощение. Но не в жажду власти и не в жажду знаний, чтобы стать непобедимым или всесильным, как дьявол.

— Ты говоришь также как и Иоанн две тысячи лет назад, когда потомки Грааля предлагали ему власть над миром.

— Пожалуйста, расскажи об этом, — взмолился Лука.

— Но захочешь ли ты после этого нарекаться христианином? — засомневался Гэбриэл, обращаясь непосредственно к Якову, игнорируя просьбу Луки. Молодой ангел недовольно засопел; ему никак не удавалось погасить взаимное недоверие стариков.

— Раньше священников называли жрецами, сегодня называют христианами. Это никакого отношения не имеет к тебе лично. Уже все земляне поняли, что Евангелия приукрашены, систематизированы, сжаты до притч и пророческих кодов. В них проповедуется идея того времени, идея многих прогрессивных людей той эпохи, а не биография Иисуса Христа. Так что я останусь христианином, не смотря ни на что. Ибо я верю в Христа, в Истину и в победу Разума. Именно это и означает Христос. А Христом был не только мифический Иисус! И если ты заметил, моя вера называется не ешуанство…

— Ессейство, — поправил его Гэбриэл.

— Что? — не понял Яков.

— Я говорю: в то время это течение называлось ессейство, а не ешуанство.

— Пусть так: не ессейство, а называется христианство! — резко говорил Яков, на что Лука смотрел изумлённо, но не вмешивался в разговор старших. Он просто не мог понять, с чем связано недоверие и отчуждение отца, относительно этого странного старика. — Это Лука интересуется твоим прошлым: он молод, ему интересно всё загадочное. Меня же занимает твоё настоящее и будущее.

— Разумно.

— Поэтому я спрашиваю тебя в который раз: для чего ты здесь? Какой путь выбираешь сегодня? Тебе нужна власть, от которой ты отказался тогда, или ты объявился, чтобы действительно спасти землян от заблуждения? Если пришёл спасти, то разрушать то, что уже работает, не целесообразно и не правильно.

— Я согласен с твоими доводами.

— Так что скажешь, Гэбриэл? Ведь в Святых Писаниях именно Гавриил приносил весть о новом возрождении Истины, что в христианстве, что в исламе.

— Такое впечатление, что это тебе две тысячи лет, а не мне, — пытался шутить Гэбриэл, уклоняясь от прямого ответа. И Яков это видел; это-то его и беспокоило больше всего, это и вызывало его опасение и недоверие.

— Хорошо, я скажу тебе то, что ты хочешь услышать. Мне не две тысячи лет. И это правда.

Лука вытаращил глаза и открыл рот, чтобы что-то сказать, но лишь часто задышал от негодования, удивления и нахлынувших эмоций страха и обиды. Потом он встал и ушёл. За ним последовал и Яков. Они вышли в пустой зал костёла, сели на скамейку рядом.

— Лука, тебе нужно срочно уезжать. Пока этот сумасшедший не навредил тебе. Я не верю ему. Он говорит о шпионе из Ватикана. Но я его не видел. Возможно, он всё придумал, чтобы расположить к себе доверием. Может, он сам и есть тот шпион!

— Вы уверены, отец?

— Я уверен, что тебе нужно уехать. Причём немедленно.

— Может, всё же дослушаем его до конца? А потом будем принимать решение. Я видел его рану, отец.

— Ты ещё веришь ему? Это дьявол пришёл за тобой, мой мальчик. Беги, пока не поздно! Думаю, он не один. Это может быть ловушка. Помнишь, как меня расспрашивал тот человек в чёрном?

— Да, я помню, вы рассказывали.

— Он так интересовался тем, как мне удалось воскресить ребёнка? А вдруг они будут пытать меня, и я невольно выдам тебя?

— Этого не случится, — пытался Лука успокоить отца.

— Я не верю этому человеку, — настаивал Яков.

— Вы устали. Вам нужно отдохнуть, отец. Вы перенесли удар. Я скажу старику Гэбриэлу, что завтра после мессы мы продолжим разговор. И если он не скажет правду, нам придётся расстаться с ним.

— Как знаешь, — печально вздохнул Яков. — Но я бы…

— Договорились. И ещё… Меня не так просто одолеть, отец. Я не зря обучался фехтованию и боевым единоборствам.

— Ну, хорошо, — наконец, улыбнулся Яков и погладил сына по щеке.

11

Через витражи в залу костёла пробивались лучи утреннего зимнего солнца. После мессы люди ещё молились, кто — склонившись головой к своим собранным в молельном жесте рукам, а кто, — преклонив колени перед изваянием Девы Марии.

А наверху бушевали страсти.

Разговор, который возобновили в канцелярской комнате настоятеля Лука, Яков и Гэбриэл, уже принимал характер скандала, в котором Лука пытался быть арбитром между двумя стариками.

— Нашёл я, найдут и другие! — настаивал Гэбриэл, эмоционально нависая над Яковом, пытаясь его склонить к пониманию того, что он говорит.

— Твоим именем убивали, твоим именем сжигали и казнили! — Яков был готов кинуться на Гэбриэла с кулаками, если бы Лука не удерживал его.

— Не моим именем! Не моим!

— Но если ты всё это видел, если ты всё это знал, почему не предотвратил, не остановил? Мог бы сотворить какое-нибудь чудо, чтобы тебе поверили…

— И что бы я им сказал: здрастьте, я — Иисус Христос? Они бы тут же меня сожгли, — возразил Гэбриэл.

— Лучше бы ты умер на самом деле! — угрожающим жестом Яков указал на Гэбриэла.

— Отец, да что с вами? Успокойтесь!

— Я думаю, твой отец ревнует. И боится, что ты уйдёшь со мной.

— Ревную? Что за бред? Лука, ты разве не видишь, он не собирается посвящать нас в свои планы. Он пытается использовать тебя, мой мальчик, в своих грязных целях! Это дьявол во плоти! Если он пришёл разрушить христианство, а заодно и все другие семитские религии, это нужно было делать раньше, когда инквизиция уничтожала любое свободомыслие, когда церковная нетерпимость уничтожала всякое иноверие! Я не верю, Лука, что это Иисус. Не верю!

— А я и не говорил никогда, что я — Иисус. Послушайте, легенда об Иисусе — это винегрет из судеб нескольких человек, — пытался спокойно объяснять Гэбриэл. — То, что вы знаете из Евангелий, всё выдумка. Вы же сами мне подтвердили это.

— Я не говорил, что это выдумка! — возразил Яков.

— Прошу, продолжай Гэбриэл, — пытался умиротворить Лука стариков.

— Когда начались беспорядки в Иерусалиме, и когда Иошу арестовали, я покинул Иерусалим. Саломия выследила меня в Капернауме. Она просила через посыльного Фому, чтобы я тот час приехал и спас её старшего сына. Иначе она раскроет меня. Она винила меня за свою несчастную судьбу. Её сын, Иосиф бен Пентари, которого мы знаем как Варавву, то есть «Сын Отца» возглавлял движение зелотов, поначалу убивал римских солдат, нападал на их караваны со своими сторонниками, и призывал изгнать захватчиков. Он, подбиваемый матерью и Граалем, проповедовал пришествие двух мессий, а потом и Мессии, который будет два-в-одном. И он называл себя так, ибо ему внушили, что он царь Иудейский по крови. Я вам это уже говорил. Её сына звали Иосиф… Но его «Иешуа» произошло от прозвища Иса, то есть ессей, вы это уже знаете. Иногда его называли назореем. Но не потому, что он был из Назарета. В то время этого города вообще ещё не существовало. Он учился у египтян, у сирийских назорян магов, когда вместе с отцом кочевал по римским провинциям. Потом учился у ессеев, или как их нынче принято называть, — кумранитов. А его настоящее имя, данное при рождении, было — Иосиф.

— А кто тогда ты? — изумился Лука. — Если ты — Гавриил архангел, то тебя не могли распять. Это нонсенс!

Яков же уже сидел молча.

— Кто я? Я другой «Иисус», я был лекарем и странником. Моё земное имя, полученное при рождении, — Мефрес Небро, но как жрец, я имею титул Гэбриэла, или как назывались мы в древности, — Гебра-Птах. Иногда я представлялся людям Габриэлем, Апполинарием или Неброэлем. В принципе, и меня называли ессеем. В то время многих не ортодоксальных иудеев, которые пратиковали аскетизм и врачевания, именовали ессеями, то есть иешуа. Поэтому как слово «люцифер» означает не имя, но титул, так и слово «иешуа» означало в те времена принадлежность к ессейству.

— Это просто бред какой-то! — возмутился Яков, всплеснув руками.

— И конечно, мне не две тысячи лет. Мне уже почти три, точнее, две тысячи семьсот семьдесят лет. Я безоговорочно и бесповоротно стар и могу умереть от дряхлости в любой момент. Мне может от силы жить ещё лет сто.

— …От силы жить лет сто! — передразнил его Яков, всплеснув руками. — Сказал он, будто о сутках или месяце… Да людям эти сто лет, как две жизни!

— Значит, это не гены, как ты сказал. Значит, ты действительно старше моей матери, — вставил Лука.

— Да, старше. Извини, что не сказал сразу всей правды… К тому времени, когда я вернулся в Иерусалим, Варавва ещё сидел в римской темнице, ибо официальные и законные тюрьмы позволялось иметь только официальным властям, то биш римлянам. Даже если преступник был обличён местными духовными или светскими властями, а не римским прокурором. Некоторых его товарищей повесили на столбах за попытку свержения существующей власти. Пилат собирался и остальных казнить при первой же возможности. Но он не знал, кто зачинщик. Ни Пилат, ни Антиппа не знали Варавву в лицо. Не знали они до поры до времени и всей глубины заговора. Ведь в него были вовлечены самые верхи иудейской знати и духовенства. Тогда я вновь встретился с оставшимися заговорщиками в роще за Иерусалимом.

— Заговорщиками? — презрительно скривился Яков.

— Ессеи не были в прямом смысле белыми и пушистыми. Эти кумраниты были воинственны. Из их числа вышли зелоты и их силовая партизанская гвардия сикариев. Позже такими стали назореи, так называемые назиры — стражи. А спустя столетия их устав и жизненный уклад возродили госпитальеры и тамплиеры, став также как и ессеи, монашествующим военизированным орденом, также предпочитавшим в своей одежде белый цвет.

— О, Господи! — с надрывом вздохнул Яков, но оставил слова Гэбриэла без комментария.

— И соратники Иошу бен Пентари, этого Вараввы, на самом деле не были апостолами и его учениками. Они были его сподвижниками, политическими союзниками, единомышленниками, бунтовщиками, кричавшими о нём, как о царе Мессии, но ненадолго некоторые из них стали моими учениками и слушателями. Действительно буквальными учениками. Но это только в самом конце. И звали их далеко не так, как названы они в Евангелиях.

— А все чудеса? А воскрешение Лазаря? — поинтересовался Лука.

— Не было никаких чудес, и по воде он не ходил, как и я, и воду в вино не превращал никто из нас. Вода и вино — это закодированные символы Слова. Вода — это обычная речь. Не зря же говорят о болтовне «переливать из пустого в порожнее». А вино — это слово мудрости, выдержанное временем. Позже суфии использовали эту аллегорию с вином в своих мистических стихах и одах. Вспомни того же Саади, Омара Хайяма и прочих исламских мистиков и философов. И все эти чудеса — всего лишь обряды посвящения в мистическую тайну ессеев. И Лазарь был одним из зелотов, посвящённый впоследствии в назореи. Он был прежде жрецом, священником и звали его равви Елеазар. За проповедничество миссии Вараввы его считали еретиком среди раввинов-саддуккеев и над ним даже был суд Синедриона. Но его помиловали. Благодаря большинству в Суде. А большинство составляли фарисеи, тайные почитатели Вараввы, которые верили в его избранность. Об этом эпизоде истории есть даже записи у Цельса или в свитках раввинов. Уже не помню точно, где. И в среде зелотов много было знатных людей того времени. Зелотами были не только оборванцы сикарии. Идею зелотов разделяли некоторые знатные фарисеи. Это шла борьба между правящими кланами, так сказать партиями. Это была борьба за власть в Иерусалиме и во всей Палестине. И сторонники Вараввы не были голодранцами в прямом смысле слова, как и сам Варавва не был простолюдином. Почитайте у Иосифа Флавия и у Цельса, живших в то время. Это были состоятельные и уважаемые люди… Что же касательно Лазаря… То прошла эта история с равви Елеазаром почти никем не замеченная. А по поводу распятий…? Римляне почти ежедневно кого-нибудь казнили. Скажу и по поводу мистики. Это всё эллинские сказки, попытка соединить в одной личности качества нескольких эллинских богов: Посейдона, Гермеса, Диониса и Апполона. Чтобы вызвать симпатию среди новообращённых, среди греков, сирийцев, персов, римлян. И крест я не нёс по всему городу. Я вообще его не нёс. И толп вокруг меня не было. Потому что эта сакральная акция жертвоприношения была проделана не для всеобщего обозрения, а лишь для нескольких… — он замялся.

— А как проходила казнь Вараввы?

— Так, как и описано в Евангелиях: противники и злопыхатели смеялись над его неудачей, а сторонники, народ и духовенство скорбело.

— А бегство Марии и Иосифа с младенцем Иисусом в Египет? — снова спросил Лука.

— Его мать звали Саломия. Иосиф действительно родился в Палестине, в Вифлееме, который тогда назывался Бет-Лехем. Саломия с разжалованным Тибериусом были отправлены Валерием Гратом туда, подальше от скандала. Саломия родила первенца там.

— Первенца? Были ещё дети? — спросил Лука.

— Разумеется. Иуда родился в Панеаде.

— В Панеаде родился Фома, — поправил его Яков.

— Правильно. Иуда-Фома Дидим, брат Иошу Вараввы, который был похож на него как две капли воды.

— Я совсем запутался, — возразил Лука.

— Я же говорил, что лучше вам всего этого не знать, раз вы собираетесь оставаться в христианстве.

— Рассказывай дальше, — сердито настаивал Яков, заметно поуспокоившись.

— Мы познакомились с Иошу случайно при Храме, когда он громил там менял.

— Значит, этот эпизод исторически реален? — обрадовался Яков.

— Да. Это было на самом деле. И я был там в тот час и стал свидетелем этого инцидента. Я заинтересовался этим человеком, как личностью. Сначала мне было просто интересно, кто такой этот «Сын Отца», как его называли в народе. Он был знаменитостью. Кто-то смеялся над ним, говоря, что он сумасшедший, кто-то прислушивался к его речам. Он как политик многое обещал, грозил нечестивцам, декламировал Писания. Всё это так. Но он был политиком, он устраивал политические акции на глазах всего народа. И я какое-то время ходил за ним, слушал, наблюдал. А потом мне пришлось покинуть их, чтобы меня самого не раскрыли. Ведь его мать узнала меня. А видела она меня в последний раз тогда, когда ей было тринадцать. И как вы сами понимаете, я не изменился за следующие тридцать лет. И она догадалась обо мне. В её роду знали о существовании бессмертных богов. Я скрылся на севере, в Капернауме. Но она нашла, выследила меня тогда, когда её драгоценного отпрыска чуть не схватили римляне за организацию беспорядков. Видимо, Варавву кто-то предал из соратников. Префект, а может, и сам Антиппа узнали о готовящемся заговоре. Саломия хотела, чтобы я помог Варавве стать царём, потому и свела меня ближе с его соратниками, самыми приближёнными друзьями и единомышленниками. А потом случился его арест. И вот я с товарищами Иошу Вараввы ходил по окрестностям и пытался их вразумить притчами, логическими примерами и философскими убеждениями, отговорить от партизанских вылазок и убийства римских солдат, которые не виноваты, что их прислали, как рабов цезаря со всех уголков империи, на бессмысленную бойню. Ведь римские солдаты — это не обязательно итальянцы по своему происхождению или римляне по гражданству. Палестина была проклятой дырой, адским местом. И сюда посылались либо штрафники, либо наёмники и представители покорённых Римом народов, германцев, сирийцев, фракийцев, галлов, франков, греков и прочих народностей. Я просто пытался объяснить этим зелотам, что войной не решить тех проблем, которые угнетают их. Между делом обучал некоторых из них врачеванию. Иногда лечил их своими мазями, исцелял их родственников. А они думали, что это волшебство или чудо. Ведь познания неберов в медицине куда шире, чем у иудеев того времени. Сами понимаете…

— А может, это ты выдал его римлянам? — вдруг произнёс Яков.

— Ну да, повесь на меня теперь всех собак! — повысил голос Гэбриэл.

— Отец, ну хватит его подозревать во всех смертных грехах… Значит, ты лечил и зелотов, и римских воинов, когда к тебе обращались. И спасал тех, кого иудеи считали мёртвыми? Это ты воскрешал их? — догадался Лука.

— Да. Но все эти люди не были на самом деле мёртвыми, они были или в забытьи, или без сознания… Что же до зелотов, то они не понимали меня и моих поучений, только кричали о мести римлянам, жаждали освободить своего истинного царя, хотели свергнуть Ирода Антиппу и его жену потаскушку Иродиаду. Они были доверчивы как дети, поэтому и объяснять я им стал как детям неразумным, притчами и сказками. Тем более что Иошу уже говорил с ними притчами. И эта форма повествования была им знакома.

— Сколько тебе было тогда лет? — поинтересовался Лука.

— Чуть больше шестисот лет. Да, я выглядел точно также как и Иошу Варавва, лет на тридцать. Мы казались ровесниками, умудрёнными, которым по тридцать лет. Только я был гораздо вышего его, как, впрочем, и выше остальных палестинцев.

— Но как ты оказался на кресте? — подозрительно спросил Яков.

— Это отдельная история. И к бен Пентари не имеет отношения. Но она касается нашего рода, рода Натуру. Со временем среди товарищей Вараввы у меня появились преданные друзья. Никодима и Иосифа Аримафейского вы знаете. Но также верным другом был и брат Иошуа бен Пентари, Иуда Дидим Фома, о котором я уже говорил. А также Иешуа га Ноцри или Иешуа-назорей, которого вы знаете, как самого младшего из апостолов, Иоанна, которому во время тех событий было около семнадцати. Иешуа га Ноцри был фарисеем и приёмным сыном Иосифа Аримафейского; он готовился поступить в Синедрион, но этому не суждено было случиться, к сожалению. При случае я расскажу его историю… Я послал Иуду к старейшинам Синедриона. И через фарисея Никодима узнал, можно ли что-то предпринять. Никодим вышел на Иосифа Аримафейского, а тот был дружен с Пилатом. Ну и, сами понимаете… дружба многое может сделать… и деньги.

— Иуду послал ты? Не он сам предал вас? — изумился Яков.

— Нет, Иуда-Фома, младший брат Иошу бен Пентари, то есть Вараввы и младший Иаков хоть и были товарищами по подполью, но они единственные делали всё так, как я им велел.

— Но откуда пошёл разговор о предательстве Иуды? Помнится, их было двое. В Евангелиях упомянаются оба Иуды.

— Точно не знаю, но догадываюсь, что из-за того, что Иуда был безоговорочно предан мне, он «предал» намерения своей семьи на воцарение их семейства, в частности, воцарение его старшего брата, — сводного или не сводного, мы теперь этого не узнаем, — на троне Иудейского царства. Надо учесть тот факт, что Синедрион на самом деле был против казни Иошу бен Пентари, его хотели спрятать, защитить, ибо видели уже на самом деле в нём царя и освободителя народа. Но он составлял опасность для власти Ирода Антиппы, который и является истинным предателем своего народа, вступившим в сговор с римской властью, которая пообещала ему неприкосновенность его власти, лишь бы он сидел тихо, помалкивал и не вылазил перед префектом и самим цезарем. И Антиппа боялся, что Синедрион сумеет уговорить Пилата не вмешиваться во внутренние дела иудеев. Но Иродиада не зря вошла в историю как последняя стерва… Она многих погубила. И Иоанна Крестителя в том числе.

— Это и правда, слишком мудрёная история, — высказался Лука.

— Вы не знаете правды, поэтому опираетесь на описанное в евангелиях. Оставьте их. Иошуа бен Пентари, то есть Варавву действительно казнили, как бунтовщика и подстрекателя, возомнившего себя царём, но не на кресте, а на позорном столбе, что и подтверждалось табличкой над его головой, прибитой к столбу, что он якобы царь иудейский. А я сам пошёл на казнь, чтобы выжить и спасти других бессмертных. И вот я висел уже на кресте… До этого момента римляне не использовали эту конструкцию для казни. Деревьев в Палестине мало, и оно на вес золота. Поэтому всех преступников пригвождали к позорным столбам, уже использованным не раз, прибивая руки вверху столба, ноги внизу перебивали дубинами, чтобы ускорить смерть преступника. И иногда сопровождали столб надписью на табличке, которою приколачивали сверху столба.

— Ты сказал: чтобы выжить? Почему? — недоумевали Лука с Яковом.

— Потому что я был раскрыт перед Граалем. Саломия рассказала обо мне Иродиаде в отместку за то, что я не спас её сына. Так она решила заодно погубить и меня. Но у нас с Иошу были совершенно разные цели в жизни. У каждого из нас был свой путь. Он хотел вернуть себе законную власть, а я хотел просто выжить и, возможно, дать жизнь ещё нескольким бессмертным. У него были совершенно земные потребности и здоровые амбиции законного, но не признанного лидера иудеев. И этим амбициям, к сожалению, не суждено было реализоваться. Увы. В истории цивилизации есть масса подобных примеров. Его задумка потерпела неудачу. Что впрочем, не удивительно, ведь высшее предназначение иудеев — быть священниками и играть незаметную вторую роль в государстве, при этом оставаться на самом деле самыми главными и мудрыми руководителями народов. Наши с ним пути пересеклись случайно. Хотя согласен, в его судьбе есть доля и моей вины. Тем более что некоторые из его соратников прониклись теми идеями, что я исповедовал. И они оставили своего лидера, оставили идею захвата власти силой и кровью. Они поверили, что это можно сделать иным путём, мирным.

— То есть словом, — догадался Лука. — Так сказать: крещением водой и вином.

— Совершенно верно, молодой человек, — радостно подтвердил старый жрец.

Якова и Луку стала бить мелкая дрожь от волнения. Щёки их раскраснелись, и глаза начали блестеть от напряжения. А Гэбриэл продолжал:

— Хотя на некоторых он возлагал большие надежды, как например на своего политического союзника Шмоню, которого вы зовёте теперь Петром. Шимон поддерживал Варавву в его стремлении к власти, надеясь и самому оказаться в нужный момент в нужном месте, то есть на вершине власти. Да, Варавва полностью доверял Петру. Хотя и зря надеялся на него, ибо он предал его. А моя история совершенно отличается от евангелий. И её опустили, растворили внутри истории Вараввы, ибо не знали, что она — великая тайна, которую захотели бы знать многие. Судьба Вараввы, царя Иудейского была куда важней для истории его народа.

— Да, это так, — вздохнул Лука.

— Что ты имеешь в виду под предательством Петра? Ты имеешь в виду те его три восклицания о том, что он не занет Иисуса? — подозрительно поинтересовался Яков.

— Нет, друг. Я имел в виду совершенно иную подоплёку. Шмона с Иошу соперничали за главенство над зелотами и ессеями. Шмона, то есть Шимон, был из касты рыбаков, это точно. Но это не значит, что он самолично рыбачил как простолюдин. Он был богатым торговцем, имевшим не одну рыбацкую лодку. И все звали его Шмона, но это было прозвище, второе имя. Прозвища были в те времена значимее имён, они отображали род занятий, касту людей или их весьма яркие особенности личности. Но если у Иошу были все законные права на трон, то Шмона был политиком в меньшей степени, чем воином и экономистом; для политики он был простоват, но был приближённым телохранителем Иошу, а ещё верным и надёжным казначеем. Он хотел всё захватить силой, всех врагов порубать и заслужить славу и похвалу в глазах товарищей. Он мечтал сказочно разбогатеть, имея в друзьях такого знатного мамзера. Он хотел быть главным. Если не главнее самого Вараввы, то тогда вторым после него. И Шимон после казни Вараввы сначала искал Иуду, брата Иошу, чтобы убить его за отступничество от идей его царственного брата, а потом, чтобы стать единоличным властителем зелотов и, может быть, всех ессеев.

— Это немыслимо! — возмутился Яков. — Я отказываюсь в это верить! Скажи ещё, что и Павла не было!

— Был. Это один из реальных персонажей в ваших Евангелиях. Это он настоящий основатель христианства, а не я, и не Иошуа бен Пентари, и не Пётр. После смерти Вараввы Шмона боялся, что жена Иошуа Сарра помешает ему стать единственным вождём зелотов. Убить бы он её не посмел, но вот избавиться иным способом ему не составило труда. Он рассказал некоторым соратникам Вараввы, будто Антиппа ищет её и детей Вараввы, чтобы предать их смерти, дабы извести всех законных наследников на престол. На всякий случай. И таким образом вынудил их бежать из Палестины. Шимон ненавидел всех женщин, а особенно жену Иошу, Сарру. Она была умная, мудрая, всегда спокойная и рассудительная, и что немало важно, была из вениаминова колена. Тоже как вы понимаете, был политический ход со стороны Саломии.

— Да… К объединению всех колен израилевых… — догадался Лука. — Варавва действительно мог стать Мессией для всего Израиля.

— Совершенно верно. Но объединение нескольких колен израилевых — это лишь малая толика плана. Целью было объединить израильтян и измаилитян. А соответственно и их земли.

— Саломия действительно замышляла великое объединение. Надо же…!

— Не она это, конечно, замыслила, но эта женщина действительно пыталась продолжить начатое. Идею объединения вынашивали в Палестине задолго до неё.

— И никто об этом до сих пор не знает… — вздохнул Лука.

— А может быть… — вдруг задумчиво проговорил Яков, — попытка объединить израильтян и измаилитян была уже в наше время?

— Что ты имеешь в виду? — насторожился Гэбриэл.

— Я имею в виду соединение двух потомков этих родовых линий. Мог ведь и появиться… — тут Яков осёкся и опасливо посмотрел на присутствующих.

— Ты кого-то конкретного имеешь в виду? — спросил Лука.

— Совершенно конкретные личности, публичные и всеми любимые.

— Например, принцесса Диана и Доди Аль-Файед? — опасливо спросил Гэбриэл.

Яков быстро глянул на Гэбриэла, молча подтверждая его догадку.

Наступила пауза. Все принялись анализировать услышанное.

— Но… — прервал тишину Лука, — наследник не появился. Вследствие случайности или заговора, мы этого уже не узнаем. То есть попытка вновь не удалась.

— Похоже на то, — согласился Гэбриэл.

— Скажи, а свадьба Иошу Вараввы и Сарры была в Канне. Точно? — снова вернулся к прошлому разговору Лука.

— Точно, Лука… — Гэбриэлу было сложно отрешиться от воспоминания о странной гибели принцессы Дианы, и он ещё находился под впечатлением от неожиданной гипотезы.

— Гэбриэл? Ты продолжишь рассказывать? — Лука попытался его отрезвить. — Гэбриэл!

— Извините. Я всё не могу выкинуть из головы то, что мы вдруг неожиданно озвучили. Ну да ладно. Оставим это. Да, ваши основатели — Павел и Пётр, то есть Сауль и Шимон. И я, по большей части, никакого отношения к вашему христианству не имею. То есть абсолютно никакого. Да и Варавва тоже, честно говоря. И на крест я пошёл по причине, которую не знал никто из смертных.

— Как же не имеешь, если проповедовал среди иудеев? — удивился Лука. — Как раз имеешь, очень даже.

— Это страшнейшая из ересей, когда-либо слышанная мною! — снова вскрикнул Яков.

— Иуда Искариот из ваших Евангелий действительно сыграл важную роль в судьбе Царя Иудейского. Но это не отдельный персонаж, это так сказать вторая личность вашего основателя. Иуда Искариот, то есть Иуда сикариот, есть Иуда Шимон, прозванный мною Кифа, ибо он и есть камень преткновения и раздора. Остальное додумаете сами, — и он снова погрузился в какие-то размышления.

— Я не хочу в это верить! — со слезами на глазах прошептал Яков. — Это ложь! Это страшнейшая и гнуснейшая ложь из слышанных когда-либо мной! Это Иуда, скорее всего, был из сикариев. Но не Пётр. Вот что означает Искариот — из сикариев.

— Яков, ты волен думать, как тебе вздумается.

— Не смей мне указывать, о чём мне думать!

— Отец, успокойтесь. Мы можем не слушать дальнейший рассказ, — пытался Лука успокоить отца.

— Не-е-ет, пусть продолжает. Я хочу знать, что он собирается внушать простым людям, чтобы осквернить память о святых и погубить христианство. Ведь именно для этого он объявился теперь!

— Я не собираюсь это рассказывать кому-то ещё, кроме вас. Так что можешь быть спокоен за свою христианскую Церковь, Яков. Мои благодеяния остались далеко в прошлом.

— Продолжай, Гэбриэл, — попросил его Лука.

— Хорошо. Это не Иуде бен Пентари дали деньги, это Иуда передал деньги Иосифу Аримафейскому, собранные мной и Синедрионом для Пилата, чтобы тот, получив взятку, как можно дольше не казнил Варавву, пока они ищут способы его спасения… Иошу Варавву любили в народе. Не все. Но любили. И у него, скорее всего, были совершенно законные притязания на трон. После случившегося Шмоня был втайне против, чтобы Иошу освобождали. Ведь в этом случае он становился лидером зелотов после Вараввы. И противоречия просто разрывали его изнутри сомнениями. Искушение властью для него было чудовищным. Он хотел избавиться от соперника, но боялся, что его уличат в связи с Вараввой, и он тогда потеряет всё своё имущество, а не только приобретёт новое. Он пошёл к Пилату и рассказал ему всю схему заговора фарисеев, свидетельствуя на благо саддуккеям. Но Пилату было наплевать и на фарисеев, и на саддуккеев, и вообще на всех иудеев. Да и он больше доверял Иосифу Аримафейскому, нежели неизвестному Шимону, решившему перейти в лагерь саддуккеев ортодоксов, покинув проигравших монархистов фарисеев, грезящих о царе Мессии. Саддуккеям же было достаточно и их нынешней власти священников. Они расчитывали держаться на плаву при любой власти, будь то власть цезаря, царя Ирода Антиппы или даже просто римского наместника. И когда Пилат посмеялся Шимону в лицо и открыто дал понять, что Шимона был замечен заодно с Иосифом ессеем, который зовётся Вараввой, и с остальными заговорщиками и разбойниками, которых уже казнили, такими, как Гестас и Дисмос, и что его судьба неразрывно связана с ними, а потому он в любой момент может последовать вслед за ними на казнь, — Шимона испугался и тотчас отрёкся от Вараввы, от соратников, от своих убеждений и стремлений, от всего.

— Стало быть, это правда… Но потом он раскаялся! Он изменился! И даже предпочёл мученическую смерть в Риме… — задумчиво произнёс Яков. — А что стало с Саррой и её детьми?

— Иосиф Аримафейский вместе с ними покинул Иудею. Так как Шимона предупредил всех, что Антиппа не только Сарру ищет, но и ближайших соратников Вараввы, то есть Иосифа, а также ещё нескольких известных фарисеев. Таким образом, этот проныра одним разом избавился от всех своих соперников.

— И они уплыли на юг Франции, в Галлию?

— Наверное. А может, и в Англию. Я не следил за этим. Меня беспокоили совершенно иные вещи, в том числе и мои личные…

— Но кто вёл тайную вечерю? И была ли она на самом деле? — спросил Лука.

— Что касается тайной вечери… — вздохнул Гэбриэл. — Это как раз касается именно меня. Иошу был к тому времени уже казнён, единомышленники и сподвижники его разбрелись по Иудеи и Галилее. Кто-то спасался в Кесарии, кто-то отправился в Египет, подальше от ищеек Антиппы, кто-то в Каппадокии, кто-то в Эдумеи и Сирии. Другие и вовсе отправились с караванами в Индию и Китай.

— И кто же остался с тобой? — спросил Яков. — И где проходила эта вечеря?

— Вечеря проходила в моём доме, то есть в доме моей женщины…

— Марии Магдалины? — нетерпеливо поинтересовался Лука.

— Именно, Мариам из Бет Ани.

— Сестра Марфы и Лазаря, то есть Елеазара. Верно? — спросил Лука.

— Верно. Только её сестру звали Маруфь или Маруфия. Мариам была потомственным парикмахером, то есть меггаделлой, завивальщицей волос. Со мной были только самые преданные друзья. Среди них Иуда бен Пентари-Фома, Мариам, младший Яков, Сусанна, Вероника, Никодим, Гамалиил, Елеазар, Иешуа-назорей, Филипп, Вениамин и ещё несколько человек. Среди них были и ещё женщины.

— Они знали, кто ты на самом деле?

— Нет, они не знали. По крайней мере, подавляющее большинство из них. Это было вроде тайного общества просвящённых. Я сказал им, что скоро нам предстоит расстаться, но они должны помнить то, чему я их учил. А учил я их врачеванию, травознанию и древознанию, минераловедению…

— Алхимии, одним словом… — уточнил Яков.

— Пусть так… И прочему, что могло бы им пригодиться в повседневной жизни. И только Иуда-Фома и Мариам знали, через что мне предстоит пройти в ближайшие дни, ибо Саломия уже совершила свою месть, и меня повсюду искали ищейки Иродиады. Мне нужно было действовать быстро.

— Но почему ты просто не ушёл? — недоумевал Лука.

— Я устал от погонь и преследований. Этому нужно было положить конец.

— Всё равно не понимаю, — помотал головой Лука. — А что ты ещё знаешь о Сарре?

— Знаю, что её точно звали Сарра. Весьма темнокожа, как царица Савская, но не африканка, просто очень тёмная. Служанки называли её Сара-Кали. Она была старше Иошуа. Но не на много. Детей у неё не было от прежнего брака. Она была из рода Грааля, как, впрочем, и мать Иёси, Саломия. Я уже говорил об этом.

— Да, она из рода Вениаминова. Ты говорил… И всё же я хочу возразить. Варавва и Христос это разные люди! Это всем известно! А ты пытаешься доказать обратное! — возмутился Яков.

— Напротив, я согласен с тобой. Ибо так и есть, был Варавва, которого звали Иосиф бен Пентари, но мать ласково звала Иеся, что некоторые расценили как Иешуа, потому и звали его иногда так. А может, потому, что он был ессеем. Может его путали с Иешуа. Кто знает? Но сам он взял прозвище «Сын Отца», что, как я уже говорил, звучит как «Бар Авва», то есть… Варавва. Именно так он сам себя называл. И никак иначе. Но некоторые саддуккеи увидели в этом прозвище богохульный намёк на причастность к очеловечению Бога, и объявили Иошу умалишённым. К тому же они боялись, что желание Вараввы доказать своё родство с Первосвященником путём провокаций и отрицанием некоторых иудейских законов подорвёт влияние жрецов на народ. При слабом царе Ироде Антиппе сильными были жрецы. Если бы царь стал сильным, была бы неминуемой война с Римом во-первых, а во-вторых, жрецы лишились бы своего главенства в государстве. Теперь понятно? И я вовсе не говорю, что он был тем Христом. И понимаю, как тебе, Яков, тяжело всё это слышать.

— Сомневаюсь, — огрызнулся Яков. — То есть тот, о ком ты сейчас говоришь, есть Варавва. И он же Царь Иудейский? — уточнил священник.

— Совершенно верно. Грааль мечтал соединиться с бессмертными, чтобы, как я уже говорил, захватить власть в Палестине. Сначала в Палестине, — многозначительно пояснил он. — Либо просто захватить власть без помощи генов бессмертных. Грааль, узнав о планах иудеев объединить потомков всех двенадцати колен, решил использовать их в своих целях, притворившись их союзниками и единомышленниками. Надеюсь, ты, Лука, не собираешься завоёвывать Израиль и Египет? — усмехнулся Гэбриэл.

— Но однозначно мне следует туда поехать. На свою историческую родину. И я это сделаю в ближайшее же время.

— Хорошо… А вот Иошу согласился на переворот, согласился начать войну против римлян. Но потерпел неудачу. Так иногда бывает. И фарисеи и саддуккеи боялись бойни своего народа. А вот ессеи, или как их сегодня называют, кумраниты, тайные почитатели богов и их религии, грезили апокалипсисом о конце света и катастрофе. Потому не особо задумывались о ценности человеческой жизни.

— То есть уже в то время были своего рода шовинисты? — спросил Лука.

— Вроде того, — подтвердил Гэбриэл.

— Но Варавва был всё-таки из рода Давидова или нет? — поинтересовался Яков.

— Тут дело не в роде Давида, а в роде неберов, в роде Ормуса, роде куда более и более древнем. А Давидом всё это только прикрывалось для простолюдинов. Как и сейчас новый передел мира прикрывается демократией. Главная идея Грааля заключалась в появлении наследника, который соединил бы в себе кровь Грааля с кровью люциферов. Сначала они с помощью иудеев хотели объединить Израиль как колена Грааля, чему способствовал Иошу бен Пентари, а потом соединиться с неберами. Еврейский народ это был народ пёстрый, кочевой. Здесь были и иудеи, и эфиопы, и бедуины, и греки, и галлы, и римляне, и египтяне, и метисы всевозможных оттенков кожи… И прежде евреи не были нацией. Евреи — это те, что переселяются с одного места в другое. Это кочевники из Египта. Точнее… Это отдельная история. И я обязательно её расскажу, ибо это важно. Но, боюсь, тебе, Яков, это снова не понравится, ибо евреи и иудеи — это не одно и тоже.

— Тогда молчи, ради всего святого! — буркнул Яков.

— И что было дальше? Кто же на самом деле есть Христос?

— Дальше. Наследники Иошуа отбыли в Галлию вместе с его престарелым отцом Тибериусом, сёстрами Иошу и другими беглецами, а Саломия осталась с оставшимися сыновьями, Симоном, Иаковом, Иудой. Она почему-то в последний момент отказалась покидать Иерусалим.

— И она присутствовала при твоём распятии? — спросил Лука.

— Да. Странная была женщина. Ей богу, странная. После всего случившегося она сильно изменилась. Видно было, что она страдала. Вот только не понятно, страдала отчего: то ли по сыну убивалась, то ли по гибнущему «богу», а то может и по несбывшейся мечте о Царстве? Но похоже, её страданиям на самом деле не было конца. Она осунулась, сильно похудела, побледнела, даже постарела. Она оставалась со мной до последнего.

— Может, она раскаялась, что выдала тебя? — предположил Лука.

— Хотелось бы верить… — вздохнул Гэбриэл.

— Или проклянала судьбу, что встретила тебя, — снова пробурчал Яков. Но Гэбриэл не стал реагировать на комментарий обидчивого старика, он понимал, как тяжело менять привычные взгляды и убеждения людям в столь преклонном возрасте.

— Так, стало быть, ты и есть Христос? — констатировал Лука.

— Не думаю, что это я. Скорее это Креститель разбудил народ Израиля.

— Как же всё запутано… — задумчиво проговорил Лука.

— Просто если бы люди изначала говорили и писали правду, то сегодняшнего разговора может и не было бы. Ибо все давно бы уже знали эту историю и не рассматривали бы её как нечто сверхъестественное, а видели бы только историю некоего рода… Уф! Что-то я устал сегодня, — пожаловался Гэбриэл и погрустнел. — Позже продолжим.

— Хорошо, — согласился Лука. А Яков задумчиво промолчал.

12

На самом деле Гэбриэл не устал, он просто не хотел вспоминать всё минувшее, переживать его заново. Но лавина воспоминаний против его воли хлынула с яростной силой из недр прошлого, вопя, подобно бурлящему потоку горной реки о переживаниях и страстях, будто они терзали его ещё совсем надавно, будто те события произошли лишь вчера, а не две тысячи лет назад.

Шествуя по улицам Новосибирска, Гэбриэл задумался, не в силах отринуть воспоминания тех последних дней, остановился и присел на скамейку в попавшемся на пути парке.

* * *

В Гефсиманской роще Иошу отдалился от остальных учеников лекаря, чтобы побыть наедине. Тут же к нему подошла мать и ласково обняла за плечи.

— Ты такой печальный, сын мой. Что омрачаяет твой царственный лоб, дорогой? — спросила Саломия.

— Я в сомнении, — ответил он.

— Отчего же?

— Правильно ли мы поступаем, подвергая свои жизни и жизни нашего народа опасности? Сегодня казнили ещё троих моих сподвижников, — сокрушался Иошу. — Не о таком царстве я мечтал. Не о таком. Мы гибнем, а наши враги только крепчают. Мы сражаемся, а Антиппа договаривается с ними. Народ разрознен, в нём нет согласия. Чтобы одолеть римлян, нужно объединиться. Но Антиппа будто безумен, он предаёт своих, чтобы только не расстроить цезаря.

— Ты слишком близко принимаешь к сердцу слова Габриэля. Он всего лишь лекарь, он чудак и философ, и только. Он не видит всей глубины наших страданий и не понимает до конца наш народ, ведь он чужак. Ты же иной. Ты готовишься стать царём. А царь не может быть слабым и чувствительным. Всегда есть жертвы и были прежде. Всегда будет кто-то, кто станет противиться тебе, сомневаться в тебе, — пыталась вразумить его мать. — Или станет говорить наперекор тебе, лишь бы сбить тебя с твоего пути, дабы ты не достиг желаемого.

— Ты сомневаешься в его преданности?

— Вовсе нет. Но он не ты, и его ум занят не столь важными делами, как твои.

— Но в его словах истина. Можно мир обрести и без крови.

Саломия дёрнула плечом при словах сына о лекаре Габриэле.

— Я вижу, этот чародей сбивает тебя с истинного пути. Это скверно.

— Нет, вовсе нет. Но он заставляет меня задуматься. Мы что-то делаем не так.

— Но на твоей стороне Синедрион. Даже Хананна, Александр и Каиафа не смеют перечить тебе. Сауль и Гамалиэль тоже. Даже они склонны подчиниться тебе… если ты займёшь трон Иудеи. Тебе нужно только свергнуть Ирода. Народ за тебя.

— Но Ирода Антиппу поддерживает Рим. Ты хочешь, чтобы я выступил против Рима? Это самоубийство.

— Медлить нельзя! Сегодня или завтра до Ирода дойдут слухи о том, что ты набираешь силы для его свержения. И тогда будет поздно. Нужно просто окружить его и низложить, низложить тихо, без особой огласки. А Риму всё равно, кто сидит на троне в Иудее, лишь бы сидел тихо и не доставлял цезарю хлопот. Они не станут вмешиваться в наши внутренние распри. Они ничего не смыслят в наших традициях и не пытаются их уразуметь. Это нам на руку. Люди алчут царя, людям требуется машиах. Ессеи и зелоты тебя поддерживают во всём. Фарисеи тоже. Ты сможешь объединить колена Израилевы. И тем станешь Машиахом, о котором грезит народ многие времена.

— Когда я стану царём, ты изменишься? Ты подчинишься Риму?

— Нет, конечно же. Но с Римом спешить нельзя и дразнить льва тоже не пристало разумному.

— Оставь меня теперь, матушка, я хочу поразмыслить, — сказал Иошу и стал удаляться от остальных ещё дальше вглубь рощи.

— Хорошо, сын мой. Подумай о том, что я сказала. Антиппа жиреет и глупеет с каждым днём. Не такой царь нужен нашему народу. Не такой. Он позорит наш народ. Подумай об этом, — добавила она ему вслед.

К Иошу направлялась Сарра, но Саломия её остановила за плечо и вернула.

— Он хочет побыть один, Сарра. Хочет подумать. Пойдём, не станем ему докучать.

Жена Иошу неохотно подчинилась свекрови, напоследок глянув на мужа с тревогой.

На небе показались первые звёзды. Становилось темно. Поднялся небольшой ветерок и оживил ветви олив. Они заволновались, зашелестели листвой.

Ум Иошу был в смятении, как эти ветви олив. Напряжение, казалось, было физически вполне ощутимым. И его начала бить мелкая дрожь. Вдруг что-то капнуло ему на руку, потом снова; что-то капнуло у него с носа. Он подтёр нос кулаком и посмотрел на ладони.

— Опять, — вздохнул он, глядя на кровь на пальцах. — Надо сказать Габриэлю, чтобы дал своё чудодейственное снадобье.

Он присел в тени большого и старого раскидистого дерева, чтобы его никто не увидел в проблесках огня от костра, возле которого собрались его ближайшие соратники на вечернюю трапезу, и сорвал несколько листков травы, чтобы подтереть ею кровоточащий нос.

— Ох, равви Габриэль, как же тяжело мне! Ты, кажется, один меня понимаешь, — вслух проговорил Иошу, глядя в небо, запрокинув голову. И тут он услышал шорох. Из кустов показался Габриэль.

— Ты звал меня, Иошу?

— Не совсем. Просто я вспомнил о тебе. Садись рядом. Мне нравится, как ты умеешь слушать.

— Что это? — насторожился Габриэль, увидев у Вараввы размазанную под носом и на лбу кровь. — Опять из носа идёт кровь?

— Да, похоже на то.

— Ты снова волнуешься?

— Есть причины. Скажи, неужели нет иного пути к справедливости, как только через войну и битвы, через страдания и лишения, через смерть и порабощение, через силу и унижения?

— Власть она такая, — пожал неопределённо плечами Габриэль. — К ней быстро привыкают, и никто не желает с ней расставаться добровольно. А ещё её нужно всегда поддерживать.

— Ты хотел сказать: удерживать.

— Именно так. И пути её удержания весьма жестоки и порой бесчеловечны.

— И так было всегда и со всеми правителями?

— Увы, да. Чтобы победить льва нужно самому стать львом. Но трудно оставаться человеком, будучи в шкуре льва. Почти невозможно. Либо твой внутренний лев убивает в тебе человека, либо другой пришлый лев нападает на тебя и убивает.

— Ты считаешь, я поступаю дурно, раз выступаю против произвола священников и претендую на трон при ещё живом царе, беспутном, но всё же существующем?

— Какое я имею право судить о тебе? У тебя свой путь, у меня свой.

— Да, я знаю, что ты странствующий лекарь и чародей. Но мне пришёлся по нраву твой слог и твой ум. Ты умеешь читать в сердцах людских. Мать не одобряет мою привязанность к тебе. Но мне кажется, ты один меня понимаешь должным образом. И ты умеешь молчать. Так красноречиво, не хуже всякой проповеди.

— Для чего ты хочешь стать царём?

— Разве ты ещё не понял? — удивился Иошу. — Я и есть законный царь. Царь без права. Я стремлюсь не царём назваться, ибо таковым являюсь. Но вернуть хочу себе это законное право заботиться о своём народе, защищать его от врагов дальних и ближних.

— А ты сам понял, для чего тебе это право? Именно тебе, Иосифу, называющего себя Варраввою, сыну Саломии?

— О, да. Я хочу не только освободить свой народ от латинян, но и объединить его. Я хочу объединить все колена израилевы.

— Что ж, достойное желание достойного человека, — заметил Габриэль, кивнув согласно головой, не глядя на собеседника.

— А ещё… — он вдруг замялся. — Хочу, чтобы Египет вновь стал домом моего народа.

— Но разве вы не считаете Египет домом своего рабства? — удивился Габриэль.

Иошу вдруг замялся, будто сомневался в необходимости откровенничать.

— Что? — не понял Габриэль.

— Когда я учился в одном из храмов в Гелиополисе, — начал Варавва, — некий жрец поведал мне историю. Историю моего народа. Истинную историю. Понимаешь? — он многозначительно посмотрел на лекаря. — Я могу тебе доверять, Габриэль? — вдруг насторожился Иошу.

— Разумеется. Не бойся, говори.

— Этого я не могу рассказать никому другому, ибо никто не поймёт меня, но осудит или вовсе заподозрит в богохульстве. Но эта тайна заставляет меня смотреть дальше холмов Иерушалаима.

— Что это за тайна? — Габриэль вдруг напрягся; неужели Иошу знает тайну неберов?

— На самом деле Авраам, прородитель народов, не был сыном пастуха, и родился не в Уре.

— Ты это знаешь наверняка? Может, тебя ввели в заблуждение?

— Нет, равви. Мне раскрыл эту тайну египетский жрец. Ему не было нужды лгать мне. Ни один египтянин в наше время не захочет добровольно признавать в иудее родство, соплеменника и ровню. Уж поверь мне.

— Ты, наверное, прав.

— Жрец поведал о том, что Авраам на самом деле был сыном номарха[14] восточной правинции. И в Уре он оказался уже после того, как покинул Египет. Авраам был египетским аристократом.

— Пусть даже так. И что с того? Что это меняет?

— Это меняет всё! Разве тебя это не удивляет?

— Много в мире удивительного. Но что это значит для тебя? Почему так взволновали твоё сердце слова того жреца?

— Потому что это означает, что Египет — наш дом. Изначально наш дом — Египет, а не Палестина. Мы бежали из своего дома. Почему?

— Мало ли бывает причин? Клановая война, заговор против фараона или стихийные бедствия, эпидемия неизвестной болезни, происки недругов или нападение соседнего царства.

— Но это ещё не всё.

— Что же ещё рассказал тебе жрец?

— Что жена Авраама, Сарра, на самом деле была его родной сестрой. И именно потому у них не было детей. Египетская знать почти всегда грешила таким образом. Это отвратительно, но даже отцы женились на своих дочерях.

— Да, это так, — неохотно подтвердил Габриэль.

— А Агарь была дочерью другого номарха. Но что самое волнительное, это что Сарра… родила не от мужа, а от фараона. Исаак — наследник фараона. А это значит… — он испуганно посмотрел на Габриэля.

— Это значит, что народ Израиля — прямые потомки египетских фараонов? Тогда почему наследником свободного Авраама стал не Измаил, его первенец, его родной сын, а именно Исаак?

— Тише, чтобы нас никто не услышал, — заволновался Иошу.

— Исаак, которого он хотел принести в жертву? Или он собирался на самом деле его убить, когда узнал, что Исаак не его сын? А узнал он тогда, когда некий ангел сообщил ему…

— Когда бог потребовал совершить жертвоприношение, чтобы проверить его преданность, — дополнил Иошу.

— Его бог — его фараон. Ты это хотел сказать? — дополнил в свою очередь Габриэль.

— Но ангел в последний момент отвёл его руку и заменил Исаака на жертвенную овцу. Зачем?

— И был ли это ангел, а не посланник фараона? Вот что тебя волнует, Иошу? Так? — спросил Габриэль, но Варавва не ответил, поглащённый размышлением.

— Стало быть, фараон имел огромное влияние на Авраама даже в удалении и мог требовать от него не только личного послушания и жертв, но и неких политических действий. Почему? Не потому ли, что был не только его фараоном и богом, но и его отцом? Или Исаака скрывали в семье Авраама от неких враждебных сил? — рассуждал Иошу. — И Авраам знал всё с самого начала о Сарре и её ребенке? Но в какой-то момент утратил верность фараону или его посетило сомнение?

— Возможно, — пытался поддержать разговор Габриэль.

— Но от каких враждебных сил? Подчиняясь воле фараона, Авраам вынужден был изгнать своего родного сына, принести в жертву его существование. И лишь архангел Михаил защитил несчастного юношу и его мать… — продолжал рассуждать Иошу. — Тогда выходит, что Иосиф не чудом стал номархом? И Иаков с сыновьями пришли не в чужую страну, а вернулись домой. И истинный народ Авраама — это народ Исмаила… А мы… — Иошу не договорил и замолчал.

— … потомки египетских фараонов?

— Выходит, что всё так.

— Значит, ты — наследних двух царств? Это тебя так испугало? — закончил мысль Вараввы лекарь.

— Наверное. Считаешь, именно поэтому нам нельзя смешиваться с другими народами? Чтобы сохранять чистоту крови?

— Чистоту крови? — переспросил Габриэль, пытаясь до конца узнать, что же известно Варавве о крови фараонов Египта.

— Не понимаю, почему это скрыли? Зачем намеренно говорить, что сыны Израиля кочевники, но не потомки фараона? Как ты думаешь, равви? Ведь слово «Сарра» по-египетски означает «принцесса», а «Авраам» — «отец народа Ра», то есть правитель над простыми египтянами, это царские титулы. Может, и сам Авраам был сыном фараона, но незаконнорожденный…? — тут он осёкся, вспомнив, что его самого считают незаконнорожденным и потому бесправным.

— Думаю, раз предки предпочли отойти от своих корней, стало быть, они стыдились их. И считали родство с фараонами позором. Может, они решили начать новую жизнь, не обременённую прошлыми… возможно кровосмесительными преступлениями или ещё чем-то, чего обычно стыдятся люди и скрывают. Возможно, Авраам выкрал сестру по её согласию из дома их отца фараона, чтобы избежать позорного инцеста? А потом они жили просто как брат и сестра, пока не возникла необходимость в наследнике?

— И тогда появилась Агарь?

— Возможно, что так, — согласился Габриэль.

— Сдаётся мне, что и Моисей не просто так оказался на попечении у дочери фараона, — вслух размышлял Иошу.

— Кто знает… — вздохнул Габриэль, но не стал развивать дальше мысль Вараввы относительно Моисея. — Думаю, ты прав, что никому не рассказал о словах египетского жреца. Так будет лучше для всех. И безопасней для тебя.

— Мне страшно, Габриэль. Не страшно кого-то или чего-то. А просто страшно. Душа ноет внутри. Неужели всё это правда?!

— Да, ты весь дрожишь. Тебе нужно успокоиться, иначе снова случится удар. Я сейчас принесу тебе вина, чтобы ты расслабился, — поднялся Габриэль с травы, намереваясь отправиться за вином к остальным, но Иошу задержал его за руку.

— Не надо вина, просто не оставляй меня. Если у тебя имеется с собой то снадобье, что ты давал мне прежде при кровотечении…

— С собой нет. Его нужно приготовить.

— Тогда оставь это, — отмахнулся он. — Я сейчас справлюсь. Быть может, я просто замёрз?

Габриэль подсел к нему ближе и обнял, прижимая его плечо к своей груди.

— Почему-то рядом с тобой мне спокойно, — заметил Иошу, глянув в звёздное небо, — будто я обретаюсь под невидимой защитой, будто ты мне как старший брат или отец.

— Мне кажется, что твоё царствование нужно больше твоей матери, нежели тебе. Похоже, его жаждут все, кто вокруг тебя: твоя мать, твои сторонники и друзья, твой народ, Синедрион. Но ты противишься внутри себя, — задумчиво говорил Габриэль, также всматриваясь в небо. — Ты как агнец, идущий на заклание.

— Не знаю, но во мне словно два человека. Один хочет и стремится к власти, дабы освободить свой народ, а другой — хочет спрятаться в пустыне среди кумранских ессеев. Может, этот страх и сомнение и есть проклятие рода фараонов… наряду с кровосмесительными преступлениями и другими мерзостями? — и тут же Иошу перешёл на другую тему, высвободившись из его объятий. — Скажи, а откуда ты знаком с моей матерью, Габриэль? Она как-то по-особому относится к тебе, хотя и не особо жалует. Так откуда она знает тебя?

Габриэль уже открыл было рот, чтобы ответить, но Иошу сам предположил, ответив на свой вопрос.

— Ты лечил её? Или кого-то из её родственников или знакомых?

— Да, — охотно согласился он с версией Иошу. — Это не было значительное лечение, просто лихорадка небольшая. А она потом подносила мне воды из благодарности, что я помог её отцу, — сказал неправду Габриэль.

— А, понятно. Но ей не нравится, что ты влияешь на меня.

— Влияю? И сильно? — поинтересовался он, сощурив глаза.

— Думаю, да, раз она так волнуется. Понимаешь, я не просто хочу вернуть власть и право на царствие. Дело не в хотении.

— Ты хочешь завоевать Египет? Хочешь вернуть его своему народу?

— Я хочу спасти свой народ, — уклончиво ответил Иошу. — От голода, от болезней, от мнимых страхов и унижения, от произвола жрецов храма и ревнителей Закона. Именно поэтому я учусь у тебя не только врачеванию. Когда я стану царём, я сделаю тебя придворным лекарем. И ты обучишь всех лекарей, которых сочтёшь достойными, своим тайным знаниям, чтобы не умирали женщины и младенцы при родах, чтобы старики доживали свой век спокойно. Ты бы открыл школу лекарей и прославил бы этот город, как прославили иные учёные Рим и Афины, Александрию и Фивы. Ты согласен, равви Габриэль? — он снова заглянул в его глаза.

— Но я не равви, Иошу. Я просто странник.

— Нет, ты не просто странник, — хитро улыбнулся Иошу и покачал головой. — Ты великий мудрец и волшебник. И нашему народу повезло, что ты забрёл в наши края. Нам послал тебя сам Великий Дух. И думаю, не случайно. Может, ты поможешь вернуть величие моему роду? А возможно, вернёшь и в Египет?

— Ты смущаешь меня, Иошу, — засмущался Габриэль и опустил глаза.

— Мне бы не помешал такой советник при дворе, такой, что не раболепствует предо мной, но говорит то, что на самом деле в сердце имеет.

И Габриэля обеспокоили последние слова. Он отнюдь не собирался светиться на всеобщем обозрении у смертных. Иошу Варавва был неплохим человеком. И он знал, что Первосвященником ему не стать законно, ведь в его внешности были отчётливо видимые изъяны. Одним из таких изъянов была раскосость. А вот царём он мог быть даже очень. Но это тоже почти нереально…

— Скажи, Иошу, почему ты Иуду Шимона называешь Сикариот? Разве он наёмник или тайный убийца, а не богатый купец?

— О, нет, Габриэль. Не поэтому. Он ходит за мной всегда с мечом, как страж неусыпный. Говорит, что никогда не предаст меня и, если нужно будет, бросится лично защищать меня с мечом в руке. Он порой сам себя так называет, сикариот. Он верит в меня, как никто другой. А ты, равви, почему зовёшь его Кифаил?

— Он всегда недовольный, всегда норовит поссорить меж собой твоих соратников. Он как камень, брошений в пруд и укравший спокойствие. Он будто камень преткновения, о который я запинаюсь и чертыхаюсь.

— Не любишь его, — Варавва снисходительно улыбнулся и покачал головой. — Я понимаю, его сложно понять, особенно когда он пытается всех поучать и над всеми главенствовать. Предоставь эту блажь ему, не перечь. Если бы подле меня было больше таких твёрдых «камней», я бы выстроил крепость вокруг своего царства. Он один из тех, на ком я построю свой храм Истины… А брата моего, Иуду, почему зовёшь Фомосом?

— Он хороший человек. И вы с ним похожи, как близнецы.

— А меня ты как называешь в сердце своём? — вдруг поинтересовался Иошу.

— Я мыслю о тебе как о Варавве.

— Не как о Мелехе?[15]

— А ты хочешь, чтобы я мыслил о тебе, как о царе Иудейском?

Варавва помолчал немного, будто обдумывал ответ, а потом ответил уже так, как ему хотелось, и что волновало его более всего:

— Мой народ может процветать, равви. Может. И тогда голод и болезни будут в прошлом. Народ увеличится. Мы будем торговать с соседними царствами, мы будем учить их заповедям праведности. Мы принесём им благоденствие без войны, без крови и смертей. Мы научим их быть богатыми и счастливыми. Но до этого нам самим нужно облагодетельствовать свой народ. Моисей, наверное, неспроста увёл народ подальше от Египта, от его разврата, грехов и злодеяний, заблуждений и дряхлости. Ведь прежде чем других учить быть богатыми и счастливыми, нужно самим стать таковыми. Сколько времён мы уже под гнётом завоевателей? Хватит! Мы когда-то были свободными, и должны вновь свободными стать. Согласен?

— Согласен, — кивнул Габриэль.

— Ты поможешь мне?

— На всё воля Божия, — уклончиво ответил Габриэль.

— Ты же не покинешь меня потом? — настаивал Иошу.

— Этого я не обещал тебе. Ибо я странник.

— Даже ради меня самого не останешься?

— Пока я буду нужен тебе, я буду с тобой, — заверил его лекарь, дабы успокоить Иошу, и чтобы у него перестала течь кровь из носа.

— Знаешь, прежде я не думал, что ноша правителя будет так тяжела… тяжела ещё до того, как я стану царём.

Габриэль дипломатично промолчал, как это он умел и любил делать.

Тут к ним приблизился Иуда, брат Иошу, молодой человек лет двадцати пяти.

— А, это ты Иуда? Или тебя Фомой теперь величать? — с улыбкой заметил Иошу. — Ты и в правду близнец, — вдруг подтвердил Иошу, вглядываясь в черты брата.

— Брат, там тебя уже спрашивают.

— А что такое?

— Вести пришли. Тебя ищут.

— Иду, брат мой. Иду, — он поднялся с травы и быстрым шагом направился к остальным соратникам.

— А ты, равви Габриэль, идёшь? — обратился Иуда к лекарю.

— Да, разумеется, друг, — ответил он, также поднимаясь с травы и направляясь вслед за братом Иошу.

* * *

Уже около месяца прошло с тех пор, как схватили Варавву.

Его сподвижники были в печали. Женщины часто плакали, то за приготовлением еды, то за стиркой одежды. Соратники и товарищи Иошу сидели сейчас вместе и возносили Богу благодарственные молитвы за хлеб и трапезу. В это время к их трапезе приблизился вернувшийся из Капернаума Габриэль. И они увидели на его лице усмешку.

— Ты смеёшься над нами и нашими молитвами, равви? — возмутился Маттеус, заметив смешок на лице лекаря.

— Чему вы поклоняетесь? Хлебу? Или просите бога освободить вашего царя? Сами не пробовали его освободить?

— Если Варавва слушал тебя… — начал было возмущённо Елеазар, но Иуда бен Пентари перебил его, пытаясь утихомирить.

— Тише, Елеазар. Мы разве делаем что-то не так, учитель? — обратился к Габриэлю Иуда.

Габриэль обошёл их и присел рядом.

— Я смеюсь не над вами или вашей молитвой. Вы знаете только то, что надобно вам для жизни. И тем пытаетесь восхвалить того бога, что научил вас прославлять его.

— Но ведь и ты учишь нас, как просил Варавва. Ты наш равви и господин в лекарском деле, — сказал Иаков, который поначалу неотступно ходил за Вараввой и записывал все его изречения, а потом принялся записывать также и за Габриэлем.

— Откуда вам знать меня, странника? Истинно, никому из нынешних людей не дано узнать меня.

Елеазар возмутился:

— Если хочешь учить нас, — учи. А не хочешь, тогда нет нужды смотреть, как ты потешаешься над нашими традициями, галилеянин. Теперь Вараввы нет с тобой рядом. Тебя никто здесь больше не держит! Кроме моей сестры… А тебе не стать царём!

Шимон вздрогнул и с тревогой посмотрел сначала на Елеазара, а потом и на Габриэля, будто опасался, что он прочтёт его тайные мысли. Заглянув в глаза каждого из них, он поспешил потупить взгляд, чтобы ненароком не выдать себя.

— Не надо горячиться, Елеазар, — урезонивал его Иуда.

Габриэль посмотрел на хмурые лица обиженных учеников.

— И отчего вы так рассердились, друзья? Я лишь спросил: что вы предпримете, дабы вызволить Варавву? Помолитесь?

— Наш царь против крови и убиения невинных, равви Габриэль, — ответил Иуда.

— Мы не малые дети, чтобы ты говорил с нами, будто с неразумными, равви, — заговорил Иаков. — Мы знаем, кто ты: знаки на твоём теле говорят о тебе больше, чем ты сам. Мы знаем, что твои знания удивительны и запретны для простых смертных. Но мы придерживаемся праведности нашего народа. А ты то ведёшь себя, как дитя малое, прыгаешь и веселишься, то вещаешь, будто тебе тысяча лет.

— Тогда отчего слушаете меня и хотите получить знания? Да брось, Иаков! Ну хорошо, пусть тот, кто уже силён в знании, встанет смело предо мной и скажет, что знает всё о мире, в котором пребывает ныне, что знает всё о народе, среди которого обретается, и что ему нет нужды в моих поучениях. Ну же!

Ученики зашептали меж собой.

— Слышу, говорите себе, что вы все сильны, ибо вам много лет, и вы многое понимаете в этой жизни, многого добился каждый из вас, и вас знают и уважают в народе, — громко озвучил Габриэль их шёпот.

Присутствующие опустили стыдливо глаза.

— Равви, не сердись на них, — сказал Иуда. — Я скажу, что ты хочешь. Я знаю, кто ты и откуда явился. Ты из царствия бессмертных Барбиллы. И я не достоин раскрыть имя пославшего тебя нам. Ибо знания, что имеешь ты, не дозволено знать смертным.

Габриэль внимательно посмотрел на русоволосого брата Вараввы. Молодому человеку было чуть больше двадцати, но внутренее знание его было гораздо старше. Он старался сохранить дружеские отношения среди соратников Вараввы и гасил всяческий скандал, стремился к миру и покою. Это понравилось Габриэлю. И он решил как-нибудь переговорить с Иудой наедине.

Больше Габриэль никогда не подшучивал над соратниками Вараввы. Но стал чаще беседовать с его младшим братом наедине, чтобы другие мужчины не слышали.

— Друг, отступи от остальных, и я открою тебе тайны того царствия, что так завораживает тебя.

— Царствия бессмертных? — шёпотом переспросил Иуда бен Пентари.

— Да. Ты можешь достичь его, но это принесёт тебе много горя и печали. Ибо ты тринадцатый дух, дух совершенства и гармонии. Ты пытаешься сохранить мир среди сподвижников твоего брата Иошу Вараввы. Это похвально. Но это не из этого мира. Гармония и премудрость давно покинули эти края. Со смертью последних из пророков народа твоего — Хагги, Захарии и Малахии — Шехина[16] покинул народ израилев. Да и Бат-Кол[17] скоро замолчит.

— Отчего же так?

— Ибо ты последний из тех, кто услышит Глас в народе твоём. Только современники твои не услышат его, ибо не заслуживают сего. Ты не из числа тех, кто окружает тебя. Ты другой. Но если ты покинешь теперь двенадцать учеников, то кто ещё сможет заменить тебя? И твои товарищи тогда разбредутся, и цель брата твоего умрёт. Ты как другая сторона твоего брата. Ты нужен им, дабы быть им едиными и так возносить благодарения вашему Богу.

— А наш бог не твой бог?

— Мы принадлежим разным поколениям.

— И когда же ты расскажешь мне о твоём поколении? И будет ли великий рассвет для поколения моего?

— Я расскажу тебе то, что надобно тебе узнать. Скоро, мой друг, — Габриэль положил руку на плечо Иуде. — Скоро.

— Так ты пришёл, чтобы спасти моё поколение? Ты Христо?

— Этого я не знаю. Я всего лишь странствующий лекарь. А теперь мне нужно покинуть тебя, Иуда.

— Да, равви.

13

Иуда изменился с тех пор. Все изменились после казни Вараввы. Он отрастил длинную бороду и теперь казался гораздо старше. Теперь он совсем стал похож на брата. И его иногда даже принимали за него, спрашивая, не Варавва ли воскрес и проповедует?

Прошло почти семь месяцев со дня трагедии. В народе упал дух сопротивления, ведь того, на кого возлагались большие надежды, казнили как самозванца, пригвоздив к позорному столбу, водрузив ему на голову терновый венец и написав над его головой, «се есть царь Иудейский». Отчаянию и горю народа не было предела. А Антиппа и Пилат торжествовали, надеясь, что вот теперь-то наступит мир и покой в этой, проклятой Богом, стороне, как они считали.

Варавва умер. Его смерть оплакивал сам Хананна, поверив в конце, что тот был его кровным сыном и наследником царя Давида. Он винил себя за бездействие и пассивность, но он ничего не мог поделать, ведь Ирод обвинил Иосифа Варавву в заговоре против имеющейся власти в Иудее, бросив вызов самому Риму и цезарю. Это был конец всем мечтам о Священном Царе и об освобождении от захватчиков и поработителей. Хорошо, что хоть дети Вараввы спаслись. А ведь они наследники. Они соединили в себе три колена Израилева…

Иуда смотрел сейчас на небо, ладонью прикрыв глаза от сияния солнца, что нестерпимо слепило его, показываясь сквозь ветви олив. Был уже полдень.

Габриэль тоже не улыбался и не дурачился с тех пор, как они все покинули Иерушалаим после казни Иошуа, чтобы бродить в окрестностях. Он больше не шутил, ни над кем не подтрунивал. Что-то мучило равви. Это видели все его ученики. Они по одному подходили к учителю и справлялись о его задумчивости. Но он лишь отвечал притчами, которые ученики не всегда понимали. Подошёл в свою очередь к учителю и Иуда.

— Равви, нам не нравится твоё уныние, — осторожно высказался он, присаживаясь под дерево возле учителя. — Нас это тревожит. Мы все переживаем за неудачу Иошу. Смерть помазанного царя — великое горе для нашего народа. Мы все горюем о его трагической гибели и гибели других наших братьев по оружию. Мы все скорбим о провале нашей миссии. Но уже прошло семь месяцев с того страшного дня. А ты до сих пор бледен, как умирающий. Мы с тобой, равви. И мы сделали, как ты сказал. Мы снова в Иерушалаиме, как ты пожелал. Но я чувствую твоё смятение. Скажи нам, что с тобой? Не болен ли ты?

— Нет, Иуда, мой молодой друг, я не болен.

— Не верю, равви. Ты бледен, как глина. Твоя печаль напоминает мне печаль брата перед тем, как его схватили латиняне. Он это чувствовал. Это плохой знак для тебя. Потому не верю я, что всё складно у тебя. Я вижу, что ты изменился.

— Не верующий, — смешком упрекнул его Габриэль и потрепал за плечо. — Не верующий, но знающий. Всегда сомневающийся. Это неплохо — жить своим умом. Буду и впредь звать тебя Фомосом гностиком.

— Хорошо, равви, как скажешь. Можем ли мы что-то сделать для тебя? Тебя беспокоят мысли о зелотах и кумранитах? Или фарисеях? Или ты думаешь о римлянах? Думаешь, как изгнать их? Или тебя тревожит что-то иное? Скажи, божий сын.

— Тише, мой молодой друг! — повёл удивлённо бровью Габриэль. — Не называй меня так больше, дабы кто чужой не услышал тебя, друг мой.

— Прости, учитель.

Габриэль вяло улыбнулся и понурил глаза. Но так ничего и не ответил на предположения Иуды.

— Может, принести из города благовоний, дабы поднять твой дух приятным запахом? Или попросить женщин станцевать для тебя?

— О, нет. Я же не царь и не вельможа, чтобы меня развлекали, — запротестовал Габриэль, перебивая Иуду.

— … А мы с Мариам тем временем побеспокоимся об ужине. Или ты думаешь о предстоящем Песахе?

Габриэль, наконец, снисходительно улыбнулся и покровительственно положил руку на плечо младшему брату Вараввы.

— Выполнишь ли порученное мною, когда придёт пора?

— Неужто сомневаешься во мне, равви? — с горячностью заявил Иуда, в душевном порыве скрестив у себя на груди ладони в жесте искреннего повиновения.

— Почему вы все зовёте меня равви, ведь я не раввин и не учу вас Писанию?

— Как же ты не раввин, учитель? Разве не учишь ты нас видеть мир твоими глазами и нашими сердцами? Иошу слушал тебя. А он-то понимал в людях толк. Он знал тебя и твою душу. Ты гораздо больше, чем учитель… Разве нет? И я знаю, кто ты. Не бойся, я не выдам твою тайну, Иммануил. Я знаю, для чего ты нам послан. Я знаю, кто ты есть.

— Ты славный молодой человек, Иуда-Фома. У тебя чистое и большое сердце, как у твоего отца. И такие же голубые глаза.

— Откуда ты это знаешь, равви? — удивился Иуда.

— У твоей матери глаза вечернего песка, а у тебя они не такие, стало быть, они у тебя от отца, — улыбнулся Габриэль.

— Всё верно. Так матушка и говорит. Теперь отец далеко на севере, — он вдруг загрустил, повесив голову на грудь.

— Им грозила опасность. Да и тебе здесь не безопасно оставаться.

— Я не оставлю тебя, Иммануил, сын бога живого! — с горячностью заявил Иуда и тут же положил ладонь на свои губы, опасаясь за свою оплошность.

Габриэль тяжело вздохнул, вглядываясь в пытливые глаза одного из своих самых преданнейших учеников.

— Так о чём ты хотел меня попросить, равви?

— Я скажу тебе, когда придёт пора.

— Я сделаю всё, что прикажешь!

— И не спросишь о надобности порученного?

— Нет.

— Хорошо, друг. А сегодня нужно сделать кое-что не столь важное, но всё же необходимое.

— Говори же, учитель!

— Нынче соберёмся в доме Мариам вечером после захода солнца. Оповести всех друзей. Сумеешь?

— Да, равви.

— Можешь взять с собой Иешу. И знаешь, тебе не безопасно называться теперь своим именем. Может, назовёшься как-нибудь иначе? Самуэль, например, Сауль или Иоханан?

— Ты же уже назвал меня, равви! Я буду Фомосом, Фомой.

— Хорошо, Фома.

Иуда слушал с замиранием сердца. И когда Габриэль замолкал в задумчивости, тот терпеливо ожидал продолжения речей бессмертного бога.

— Купите в городе того, что сочтёшь необходимым для вечерней трапезы. Не скупись, ибо эти дни особые и памятные. Песах, всё ж таки… Приготовь всё, а после подойди ко мне. Ступай в Господе.

И Иуда с Иешуа отправились в город оповещать друзей равви о предстоящей встрече. А Габриэль уединился в роще старых олив и предался течению собственных мыслей. Вдали он видел проходившую Мариам, прозванную впоследствии Магдалиной, которая как неусыпный сторож заботилась о своём возлюбленном и приступала к нему по первому же его зову. Габриэль долго смотрел на неё и решил призвать к себе.

— Я слушаю тебя, дорогой, — присаживаясь подле него на траву, сказала Мариам.

— Что есть для тебя жизнь, Мариам?

— Быть подле тебя, солнце моё.

— А когда меня больше не будет с вами, что станет тогда твоей жизнью?

— Ты покинешь меня? — испуганно спросила она, чуть отстранившись от него.

— Но ненадолго, — улыбнулся Габриэль и положил свою ладонь ей на голову.

— Тогда моей жизнью станет ожидание твоего возвращения, — сказала она и прильнула к его груди.

— И что ты станешь делать, ожидая меня?

— Буду хранить свет, возжённый тобой, Ормус… Но почему ты нынче говоришь о разлуке?

— Час близок. Смоквы созрели.

— Он всегда близок, милый. Кто ждёт, тот дожидается.

— Ты, Мариам, воистину — свет мира, дух его и крепость веры в истину Господа. Ты очаг, средоточие жизни. Дом Господень будет пуст без очага, без тех, что подле него дожидаются хозяина сего дома, поддерживая свет и тепло.

— Разумею, мой равви.

Габриэль улыбнулся её словам.

— Посему на тебе, женщина, свет дома сего Господнего. Ты блюдёшь его незаметно, но верно. Береги этот свет для тех, кто умеет ждать, для тех, кто придёт после, — сказал Габриэль и поцеловал Мариам в её прекрасную рыжеволосую голову.

— Что задумался ты, свет нашего мира? — вновь отстранилась она и посмотрела ему в лицо.

— Я думаю о тебе и о том, кто внутри тебя, — улыбнулся он и ласково погладил её по плоскому животу.

— Мне придётся на время уехать, чтобы не привлекать к себе и к тебе внимание, дорогой.

— Мы уедем вместе. Но не сейчас. А прежде того нужно будет совершить тяжёлое дело. И когда придёт час, я попрошу тебя подчиниться мне.

— Ты меня пугаешь. Что ты задумал, дорогой?

— Настанет час, и я тебе сообщу.

* * *

На другой день Иуда подошёл к Габриэлю, когда тот лечил в городе дочь знатного человека в его доме и спросил:

— Я понимаю, почему ты лечишь и богатых, и бедных. Я понимаю, они все правоверные. И понимаю, почему оказываешь помощь в запретные дни. Но вот почему ты оказываешь помощь латинянам, врагам нашим? Вот это мне неведомо, равви.

— Люби врага своего, и он перестанет быть врагом, — ответил Габриэль и улыбнулся. — Подержи миску с водой.

— Равви, а души моего поколения бессмертны? — спросил Иуда, поддерживая миску с водой, пока Габриэль полоскал в ней бинты.

— Души каждого поколения людского умирают. Когда люди завершают своё земное царствование, то дух покидает их, тела их умирают.

— А твоя душа будет всегда живой?

— Это ведомо лишь Господу. Но некоторые души остаются живыми и возносятся.

— А что будет с остальными поколениями людскими?

Габриэль задумался на мгновение.

— Нельзя, Иуда, засеять семя в каменистую почву и собрать урожай.

— Наше поколение есть эта каменистая почва? — огорчился Иуда-Фома.

— Есть среди вас и благодатная земля, и она даст всходы, и кто-то увидит новое святое поколение, и его душа останется живой и будет вознесена.

Когда Габриэль закончил лечить девушку, он удалился в тень вместе с Иудой.

— Ты задаёшь много вопросов, Иуда. Тебя волнует мир и его держатели, это понятно. Но ты пытаешься заглянуть и в будущее. Для чего?

— Мне было видение, учитель. Выслушаешь ли меня, как других учеников?

Габриэль засмеялся:

— Для чего ты так стараешься, тринадцатый дух, дух полноты и завершения всего? Но говори, я выслушаю тебя, друг мой.

— В видении было так, что другие твои ученики побивали меня каменьями и преследовали жестоко. А я после пришёл на место, где благодать за тобой струилась, как пар. Я видел дом Господень. И это был дом богов, и взор мой не мог объять его размеры. Великие люди окружали его, а крыша его была из растений, и посреди дома того находилась толпа людей разных, и они все тянули руки свои к тебе и умаляли на коленях тебя, и говорили: учитель, возьми меня вместе с этими людьми…

Габриэль сузил глаза и задумался на мгновение. Иуда несомненно обладал даром предвидения. И теперь его предвидение говорило о многом. Открытие это опечалило Габриэля, но он не подал вида, лишь положил руку на плечо молодому человеку и пытливо посмотрел в его светлые глаза.

— Иуда, твоя звезда увлекла тебя с пути истинного. Ты пытаешься познать больше, чем остальные. У тебя и твоей звезды уже известный путь. И я скажу тебе о том, что ты видел в видении. Никто из смертных не достоин войти в дом, который ты видел, ибо это место священно. Там не властны ни солнце, ни луна, ни день, но неизменно в вечности пребывают святые и боги. Эту тайну царствия бессмертных никому не раскрывай.

— Да, учитель. А могу я увидеть начало того священного поколения?

— Если это случится, то ты испытаешь много горя при виде царствия бессмертных и всего его поколения.

— Тогда что же хорошего из того, что ты отделил меня от моего поколения и не открыл царствия бессмертия? Что мне проку от таких страданий, которые ты посулил мне, равви?

— Ты откроешь путь к царству бессмертных. И будешь проклят другими за то. Но придёшь однажды властвовать над ними. И они проклянут твоё восхождение к священному поколению, ибо ты познаешь бессмертие, и твоя душа станет живой.

— Что же я сделаю такого значительного, что заслужу такую почесть от бессмертных?

— Я скажу тебе как-нибудь в иной раз. А теперь нам пора возвращаться к остальным.

— Да, равви.

И Габриэль с Иудой направились по пыльным улочкам через толпы людей к дому Мариам.

14

Габриэль в эти годы часто беседовал со своими учениками один-на-один. Также он говорил с Мариам и Иаковом, также беседовал в уединении с Иешуа, отвечал на вопросы Маттеуса и Иакова, Симона и женщин. Некоторые стеснялись задавать свои вопросы при всех. Потому Габриэль терпеливо выслушивал всех желающих по одному.

Как-то раз Габриэль заметил, как Иаков сидит в уединении и задумчиво глядит вдаль. Он подошёл к мужчине, который внешне выглядел старше самого Габриэля, и присел рядом.

— О чём ты размышляешь, Иаков?

— О тебе, равви. Сущий ли ты? — также задумчиво ответил он, продолжая вглядываться вдаль, будто в будущее.

— Я указал тебе на это однажды, Иаков, брат мой. Ведь не напрасно я назвал тебя своим братом, хотя по плоти ты и не брат мне.

— Ты на днях сказал: «они схватят меня». Кто, равви, схватит тебя? И что я могу сделать?

— Не бойся, Иаков! Они схватят и тебя, но удались из Иерушалаима, ибо он всегда дающий чашу горечи сынам света. Это обиталище множества архонтов, но твоё избавление будет свободно от них, обретающихся среди народа твоего. Слушай же. Они не боги, но архонты.

— И сколько их среди народа моего?

— Их двенадцать седмиц.

— Равви, разве седмиц двенадцать, а не семь, как в Писаниях?

— Иаков, говоривший об этом Писании, познал досюда. Я же открою тебе тех, кто вышел из Неисчислимого. Я укажу тебе на их число; тех, кто вышел из Неизмеримого. Я укажу тебе на их измерение.

— Итак, равви, вот, я получил их число — семьдесят два сосуда.

— Да. И это семьдесят два неба, которые подчинены им. Это все силы их владычества, и они установлены ими. И это разделение повсюду существует под властью двенадцати архонтов. Малая сила, которая в них, породила себе ангелов и воиства неисчислимые. Если ты хочешь исчислить их ныне, то не сможешь, пока не отбросишь слепое рассуждение, оковы плоти, в которые ты заключён. И тогда ты достигнешь Сущего, и познаешь Неисчислимое.

— Но если эти силы и воинства ополчились против тебя и против меня, как же я достигну Сущего?

— Эти силы вооружились не только против тебя, Иаков. Они вооружились против иного. Они вооружились против меня с другими силами. Обличение и страдание грядёт в этом месте. Но молчание с таинством сокровенным пребудет во мне. И потому они придут в ярость. И ярость их будет лютой.

— Оттого ли, что ты лечишь и немощных духом, и немощных телом, и богатых, и скудоимущих?

— Иаков, я благословляю твоё рассуждение и твой страх. Если ты продолжаешь беспокоиться, пусть тебя не заботит иное, кроме твоего избавления.

— Равви, если они ополчаются против тебя, то нет тебе упрёка. Прости за мою прежнюю резкость в словах к тебе. Ты пришёл в знании, чтобы обличить их забвение. Ты пришёл в памяти, чтобы обличить их невежество. Но я беспокоился о тебе, ибо ты сошёл в великое непонимание. Но ты не запятнал себя ничем в нём, ибо ты сошёл в великое беспамятство, но память пребывала в тебе. Ты шёл по глине, и твои одежды не запятнались. И ни ты не поргузился в их грязь, ни они не постигли тебя. И я не был подобен им, но я облёкся во всё их. Оно пребывает во мне, забвение, и я вспоминаю то, что не принадлежит им. Невежество пребывает во мне. И знание того, что они схватят тебя, доставляет мне великое страдание. И я испугался их, властвующих. Но скажи, как после этого ты явишься нам вновь, если они схватят тебя? И надо ли нам идти потом выручать тебя? Или ты предпочтёшь уйти как Варавва?

— Так познают люди о своём истинном неверии. Господь явится им, чтобы вера возникла в людях, ибо многие после достигнут веры. И они умножатся в твоём поколении. Ныне же я уйду для обличения архонтов. И откроется им, что неуловимое одолевает каждого.

— Господи! Я поспешу исполнить то, что ты сказал мне.

— Грядущий Утешитель прославит веру вашу. Иаков, не заботься ни обо мне, ни об этом народе. Никогда я не пострадал ни в чём, ни они не утрудили меня. И этот народ не сделал мне никакого зла. Но он был образом архонтов и заслужил потрясения великие. И будет уничтожен теми, кто создал его. В этом нет вины твоего народа, но вина в сём архонтов. Потому и гнев будет их праведен. И тебе имя — Иаков Праведный, ибо о праведности все твои заботы и помышления.

— Но кто из архонтов сильнейший?

— Сильнейший из них Адонай. Я познал его ширину. Это он бросил в свой народ дух памяти о нём, дух совета и дух пророчеств, дух знания и дух страха пред ним, ибо он творец своего народа… А теперь я оставлю тебя, — Габриэль поднялся с травы и направился к остальным ученикам.

— Благослови тебя Господь, равви! — сказал ему вслед Иаков.

Этим же днём Иаков покинул Иерушалаим навсегда.

* * *

И вот очередной праздник Песаха.

К вечеру после празднования Пасхи собрались все ученики лекаря в доме Мариам и стали готовиться к вечерней трапезе. Мариам помогла Габриэлю переодеться в чистые одежды, они задержались в комнате на некоторое время и затем учитель удалился с Иудой-Фомой в дальний угол дома и долго о чём-то говорил с ним, передав ему свёрток. Не сразу они вернулись к остальным, ибо Габриэлю пришлось долго убеждать Иуду в чём-то.

— Прямо сейчас? — удивился Иуда Фома.

— Прошу тебя… Ты пойдёшь в дом Иосифа Аримафейского.

— Но он же бежал, учитель! — пытался возражать Иуда, чуть повысив голос.

— И передашь Рувиму этот свёрток.

— Что здесь?

— Гвозди.

— Гвозди? Просто гвозди? Но для чего такие большие? — Иуда раскрыл свёрток и стал рассматривать содержимое.

— Ты обещал не спрашивать.

— Откуда они?

— Я сам их смастерил.

— У меня предчувствие беды, равви. Что ты задумал?

— Доверься мне. Так надо. Мы ещё увидимся. Я вернусь.

— А ежели нет?

— Ступай. Прошу тебя.

Ученики не поняли ничего, кроме того, что эти двое о чём-то жарко спорили, как нередко это бывало, и Иуда почему-то перечил учителю, повышая голос. А потом Иуда куда-то ушёл, возмущённо дёрнув плечом, когда Габриэль дружески положил свою руку ему на плечо.

Все остальные испуганно сидели и молчали, переглядываясь. Ведь Иуда никогда не позволял себе ничего подобного.

— Что вы притихли? — спросил Габриэль.

Все разом показали на окно, кто рукой, а кто взглядом.

— Что там такое? — не понял он.

— Луна исчезла, — испуганно проговорили собравшиеся. — Дурной знак для женщин.

— Вы всё ещё верите в дурные предзнаменования?

— Когда казнили Иошу, тоже был дурной знак, но для мужчин. Солнце было черно. Помните? День погас, и земля задрожала, — сказал Филипп.

— Мы все помним этот страшный день, — поддакнула Мариам.

Габриэль помолчал. Ему нечего было ответить друзьям, ведь всё так и было.

Все обеспокоенно смотрели на него, ожидая хоть какого-нибудь пояснения, утешения или разъяснения и успокоительных речей учителя.

— А что с Фомой? — спросил, наконец, пожилой фарисей Гамалиил.

— Он должен выполнить одно поручение, — спокойно ответил Габриэль голосом без тени волнения, и ученики успокоились. — Ничего особенного.

— Но он противился…

— Он желал остаться среди вас.

Габриэль время от времени посматривал через окно второго этажа дома во двор, ожидая возвращения Иуды-Фомы, который наотрез отказался выполнить тайное прошение равви.

Иуда тем временем ходил кругами вокруг дома и пытался справиться с гневом, который душил его. Проходившие мимо римские солдаты посмеялись над его странным поведением, поведением, как им показалось, не совсем психически здорового человека.

— До чего же чудные эти иудеи! — покачал возмущённо головой один из солдат.

— Всё у них не так как у цивилизованных людей. Гнусные, сами себе на уме, хвастуны и подхалимы! — брезгливо отозвался второй и скривился, будто прошёл мимо разлагающегося трупа.

Но Иуда не обратил на них внимания. Какое ему было дело до этих тупых солдафонов, которые ничего не смыслили в почитании Истинного Бога. Как могли эти мерзкие идолопоклонники, думал он, понять то, что творилось сейчас в душе набожного иудея, которого принуждали совершить великий грех — стать причиной телесного увечия и возможно даже смерти другого человека, нет, даже не человека, но бога. Как эти чужаки могли понять то, что им не дано было понять, ведь они не знают Закона Божьего. Иуда в отчаянном порыве обнял рядом стоящее дерево оливы, изо всех сил прижался щекой к его шершавому стволу, сдирая кожу, и зажмурившись так, что из глаз потекли слёзы.

— Зачем? Ну, зачем? Как он может идти на такую жертву?! Дай мне силы Господь сделать оное! Подай знак, что Тебе угодно сие! Иначе не возьму на себя смертный грех. Не возьму! Пощади! Господи! Он сказал, что вернётся… А вдруг, нет?

В этот самый момент он увидел Мариам, спускавшуюся из дома к служанке, принесшей в миниатюрном кувшине ароматическое масло. Когда Мариам забрала кувшин и стала подниматься с маслом назад в комнаты, Иуда подскочил к ней, преграждая путь.

— Ты чего, Фома?

— Это ладанное масло?

— Нет, это розовое. А что? — поинтересовалась Мариам.

— Куда ты несёшь его? Для чего? — испуганно проговорил он. — Не время ещё! — возмутился Иуда.

— Позволь мне пройти, Фома. Да что с тобой?

Но Иуда не пропускал Мариам, подозревая, что учитель и её посвятил в чудовищную тайну. Но Мариам казалась спокойной и даже радостной. Нет, подумал Иуда, наверное, она не знает, что задумал равви Габриэль.

— Запретишь ли мне умастить волосы учителю твоему, Фома?

— О, нет! Нет, конечно, — тут же успокоился Иуда и отступил на шаг, пропуская Мариам. — Ты сотворишь помазание или просто используешь своё ремесло, чтобы доставить ему удовольствие?! — испуганно спросил он. — Знаешь ли обычай помазания?

— Знаю, Фома. Не тревожься. Я всего лишь умащу ему волосы. И это не ладан, не мирро, а роза. Хочешь, я и тебе сделаю причёску?

— Нет, благодарю, Мариам. Скажи, а равви говорил ли тебе, что собирается далеко?

Мариам сразу изменилась в лице и подозрительно заглянула в глаза молодого человека.

— О чём это ты, друг? Ты что-то знаешь такое, чего не знаю я?

— Нет, просто мне тревожно. Учитель молчит уже который день.

— Я тоже заметила. Ты не знаешь причину этого?

Иуда неопределённо пожал плечами, не имея права говорить Мариам то, что не посмел сказать сам учитель.

— Он печален, будто прощается с нами или предчувствует беду, — только и сказал он.

— Да, и Луна на небосводе почернела…

— Дурной знак для женщины, — заметил Иуда.

— Но Габриэль говорит, чтобы мы не верили в эти знаки. О чём вы с ним только что спорили так жарко? Ты был печален. Куда он тебя посылал?

— О, Господи… — в отчаянии простонал Иуда. — Не допытывайся у меня, женщина. Если он сочтёт нужным, он скажет тебе сам. Я не вправе говорить.

— Он открылся тебе, Фома? — заглянула она пытливо в глаза ученика, догадавшись, что учитель посвятил этого человека в свою тайну. — Он сказал тебе, кто он на самом деле? — удивлённо спрашивала Мариам.

— Да. Ты тоже знаешь, кто он есть?

— Он доверяет тебе настолько, что раскрылся, — задумчиво проговорила Мариам. — Это удивляет тебя и пугает? Но ты же сохранишь его тайну? Ты же не выдашь его, Иуда-Фома? — взмолилась она.

— Как я могу?

— Думаю, и другие догадываются, кто есть наш равви, — сказала она и, увидев, что Иуда больше ей не препятствует, вошла в дом.

— Да, но на встрече присутствуют Гамалиэль, Элеазар, Никодим и молодой Иешуа. Столько раввинов… Это не спроста! Неужели они его помажут? — испуганно шептал себе под нос Иуда. — Если это не помазание на царство и не посвящение в Первосвященники, а это не так, то это означает, — чуть не плача простонал в темноту Иуда, когда Магдалина уже вошла в дом. — Ещё и благословение на жертвенное заклание… Глупая женщина! О, мой учитель! Что ожидает тебя теперь?! Стать козлом отпущения грехов Израилевых… О, несчастный я! Несчастный! О, Господи, дай мне сил!

Через некоторое время среди присутствующих появился в трапезной комнате и Иуда-Фома. Как раз в тот момент, когда в соседнем закутке Мариам изливала из кувшинчика масло на голову отрешённого Габриэля. Увидев вошедшего Иуду, он тут же посветлел лицом и с облегчением выдохнул.

Но Иуда был мрачнее грозовой тучи. Сначала он исподлобья смотрел на накрытый для трапезы центр комнаты и на всё происходящее, был хмурым и неразговорчивым. Дождавшись, когда ученик присоединится к кругу, Габриэль указал ему место рядом с собой по левую руку от себя, как Мариам — по правую. Равви взял в руки хлеб и прикрыл на мгновение глаза. За молитвой Иуда казался обессиленным и растерянным, будто сломленным. Габриэль видел это. Он надломил хлеб и обвёл взглядом всех присутствующих. Все с замиранием смотрели на него. Не смотрел на него лишь Иуда. И равви понял, что друг готов исполнить свою тяжелую миссию, но ему больно.

Мариам, Иуда и Габриэль посматривали друг на друга как заговорщики. Они одни знали, что что-то грядёт. И грядёт не радостное событие, но тяжёлое и трагичное испытание для всех.

— Вскорости нам суждено будет расстаться, — проговорил Габриэль. — И вы будете сами вольны использовать по своему усмотрению те знания, которые вам были даны мною. Но помните же, что они не должны вредить людям. Помните, что внутри вас есть свет. С любовью к людям свет ваш усиливаться станет, а с ненавистью станет угасать и может исчезнуть совсем. В каждом из вас этот свет имеется. Этот свет ваша сила. И даже когда тело ваше подвергнется гниению, ваш свет не исчезнет, но отправится к Отцу Небесному.

— Равви, ты пойдёшь к другим народам? Станешь учить теперь и их? — поинтересовался юный Иешуа.

— Возможно, — уклончиво ответил Габриэль. — Мой мальчик, ты мудр не по годам. — Он погладил молодого человека по светлым волосам.

— И он уже раввин, — гордо заявил Гамалиил в поддержку Иешуа.

— Да. И ты чем-то напоминаешь мне Крестителя. Если когда-нибудь возьмёшь второе имя, возьми имя Иоханана.

— Конечно, равви. Я обязательно так и сделаю!

Ученики все поникли головой и замолчали. А Габриэль продолжал всматриваться в лицо Иешуа, пытаясь уловить в нём знакомые черты.

— Так ты прощаешься с нами, равви Габриэль? — спросил Гамалиил догадавшись. — Этот ужин прощальный?

— Возможно, равви Гамалиэль.

— Но куда ты пойдёшь? — спросил Никодим.

— Ещё не время говорить об этом, — снова уклонился Габриэль.

— И один ли пойдёшь? — поинтересовалась Сусанна.

Мариам заговорщически молчала.

— Скоро узнаете, — ответил он.

Иуда секунду смотрел ещё на учителя, а потом энергично поднялся и покинул собрание. Мариам посмотрела ему вслед и, кажется, всё поняла.

15

Россия. Новосибирск. Наше время.

Яков молча сидел в кресле перед окном и смотрел на улицу. А Лука и старик Гэбриэл за столом пили чай с малиновым вареньем.

— Саломия горевала о погибшем сыне, о погибшей мечте на царство, о погибшей возможности вернуть себе честь и доброе имя. Я понимал её. И понимал её гнев и ненависть ко мне. Но, если бы мы всё и всегда знали наперёд, знали о последствии наших поступков и слов, брошенных необдуманно…

— Но ведь ты не сделал ничего дурного по отношению к ней! — пытался успокоить его Лука.

— Как знать. Она так не считала. А значит, это не так. Я повлиял на её судьбу. Мои слова изменили её жизнь. И не только её.

— Да, вот она, великая сила слова, — подтвердил Лука.

— А остальные ученики? — спросил Яков. — Они были на твоём распятии?

— Эта жертва предназначалась не для них. Моё распятие должны были увидеть Антиппа, Иродиада и те, кто надеялся поработить бессмертного. Оно не было казнью, это было жертвоприношение. Меня приносили в жертву, чтобы я не достался дьяволу. В этом отличие казни на «позорном столбе» Иосифа Вараввы и моего жертвоприношения «на древе». Это было символично. Ибо я был на самом деле распят, а Иосиф повешен. Помнишь, как выглядит египетский символ жизни?

— Да, я понял, о каком древе жизни ты говоришь, — кивнул Лука.

— Просто как символ он означает жизнь и жизненные силы. Но если его смысл исказить или извратить в насмешку, как нередко делали наши враги, то на нём распинали, его выжигали на теле жертвы. Так они издевались над нами и нашим символом.

— Теперь я понимаю, почему тамплиеры плевали на него и на распятие, — покачал головой Лука. — Символ христианства представлялся им как извращённый символ жизни. Эта была кощунственная насмешка над тем, во что они верили.

— О чём это вы? — не понял Яков.

— Извини, священник, я не хотел задеть твои религиозные чувства, — сконфуженно пожал плечами Гэбриэл.

У Якова показались слёзы на глазах. Он помолчал, утёр покрасневшие глаза и спросил:

— Не страшно. Я уже знал многие факты из жизни тамплиеров. Только теперь хоть понимаю, почему они так поступали. Скажи, ты действительно говорил Саломии те слова, что приписывают Иисусу? — не глядя на Гэбриэла, спросил Яков.

— Какие?

— «Жено, се сын твой». Ты говорил ей это? Или это тоже вымысел античных писателей? А может, это Иосиф Варавва говорил?

— Что говорил Варавва, я не знаю. И говорил ли он тогда что-либо? Я же ей сказал, что у неё есть ещё дети, и теперь Иаков станет на место Иошу. Он будет старшим. Он будет главой семьи. И возможно ему удастся исполнить то, что не сумел исполнить Иошу.

— И он стал не только главой семьи, но и главой общины первых христиан, — задумчиво проговорил Яков. — Потом за ним стал Иуда…

— Да, когда вернулся из Аркадии. После тех событий он уже определённо взял себе имя Фомы. Позже он отправился в Индию, основал там общину.

— А после него главой первых Иерусалимских христиан стал Симон, другой брат Иошуа бен Пентар. Так? — переспросил Яков.

— Да, всё верно.

— А потом их преемственность, как священников новой общины прекратилась.

— Да. Пошло двоевластие. Так как фарисей Сауль, который в своё время поддерживал Варавву, и который в будущем станет Павлом, взял на себя смелость объявить себя апостолом Христа, то есть жрецом новой религии. И ему было всё равно, кого называть Христом. С тех пор и началось разделение между христианами, иудеями, гностиками и назорянами. Христиане стали верить в Христа — освободителя души, иудеи продолжили верить в грядущего Машиаха — освободителя земли Израиля, а гностики — в Истину и Слово, то есть правду, назоряне же как и прежде почитали Магию и практическое Знание. Позже христиане стали ненавидеть знающих назорян и гностиков. А иудеи с презрением относились к христианам, которых сочли сектантами и раскольниками истинной веры. Также как когда-то египтяне отнеслись к раскольникам иудеям. Знание с тех пор приписывалось дьяволу, а истым христианам требовалась лишь вера. Чувствуете разницу? На самом деле, это фарисей Сауль, то есть Павел — ваш истинный патриарх, — устало вздохнул Гэбриэл. — Это он собрал все предания, все воспоминания очевидцев и современников Иошу Вараввы, прибавил что-то от себя, добавил историю об Иешуа Ха-Ноцри, что жил за сто лет до тех событий. Что-то добавили эллины и римляне, что-то добавили египтяне, сирийцы и аркадийцы. В общем, получилось то, что получилось. И победили христиане, то есть фарисеи, почитатели мистики, духов и ангелов. Гностиков же объявили еретиками, а книги их сожгли. Потому и лекарь Габриэль со временем бесследно исчез из их истории. Но нам всем повезло, что в 1945 году в Наг-Хамади были найдены гностические евангелия, так называемые апокрифы. Из них можно понять, во что верили, и что знали те, кто действительно были первыми, кто на самом деле были участниками всех описанных событий.

— Да, христиане Вараввы не чета нынешним, — вздохнул Яков. — Они действительно замышляли великие дела.

— А что же Пётр? — поинтересовался Лука.

— Не знаю. Говорят, он изменился после того, как посетил пустыню. Но Иуда-Фома вернулся в Иерушалаим из Аркадии уже после того, как Шимон отбыл из Иудеи странствовать по миру.

— А как же Иуда? — поинтересовался Лука.

— Иуда-Фома, к сожалению, погиб в Индии. Организовал там большую общину. Он побыл главой индийской общины совсем недолго. Какие-то фанатики на глазах у толпы то ли зверски зарезали его прямо перед храмом, то ли проткнули копьми. И он так лежал там почти два дня, пока его не выбросили в поле, всего изрезанного и изуродованного. Он был сплошное кровавое месиво. Говорили, это была месть местного махараджи. Может, после этого и пошёл разговор о том, что Иуда превратился в кровавое нечто. Он погиб как мученик, так и не сказав никому правды, чтобы никто не узнал обо мне и моей тайне. Он как истинный хранитель унёс мою тайну в могилу. Некоторые считали, что это сам Иошу оказался в Индии. Их всегда путали… Иуда задолго до случившегося знал, что его ждёт, но всё же оставался верен мне. Я помню, как он рассказал мне сон, в котором видел свою трагическую гибель. И я тогда понял, что Иуда погибнет. Он спрашивал, что это значит. И я, как мог, объяснил ему, что его ждёт великая судьба. Кто ж знал, что его спустя тысячу лет превратят в предателя и вообще поменяют местами со Шмоней. А про то, что он был Фомой, забудут на две тысячи лет. Он до конца верил, что его брат Иошу, с которым они были так схожи внешне, станет Царём и освободит Палестину от захватчиков, что сплотит разрозненный народ Израиля, и его страна снова станет сильным царством.

— Но как ты воскрес?

— Это был своего рода заговор, некая инсценировка для непосвящённых. Всё было наготове. Мой отец был среди римских солдат как ветеран. Я знал это. Слуга Иосифа Аримафейского, Рувим, был нашим связным. И ещё двое жрецов были поблизости. Раньше жрецы всегда путешествовали по трое.

— Тебе не пробивали бок?

— Пробивали, сам отец это сделал, но не до сердца. Отец контролировал процесс жертвоприношения сам и заблаговременно дал мне обезболивающего.

— Через губку с уксусом?

— Это был сок эвкалипта.

— Хм, — хмыкнул Яков. — Тогда понятно.

— Что — понятно? — не понял Лука.

— Почему самые сакральные места на планете — они же и самые мракобесные.

— Я что-то тоже тебя не понял, — отозвался Гэбриэл.

— Некоторые исследователи заметили одну особенность тех мест, где, как считается, существовали когда-то великие цивилизации. Сегодня это самые мракобесные в смысле мистики и морали места. Люди, живущие там, исповедуют какие-то извращённые обряды и обычаи. А их образ жизни не поддаётся сегодня здравому пониманию их действительности. Не удивительно, если сами боги вели себя так. Вот я и сказал: теперь понятно, с чего у них взялись подобные извращения. Отец убивает сына, ну или почти убивает…

— Ты прав, Яков, у богов была иная мораль.

— Я так и понял.

— Рассказывай дальше, — Луке не терпелось.

— Я был прибит в ладони и в ступни к перекладинам. Крест был похож на нынешний православный, только нижняя перекладина была гораздо длиннее и ровно горизонтальной. И на ней по краям были прибиты каждая из моих ступней. В общем, я выглядел, будто распластанный как звезда, или как Витрувианский человек да Винчи.

— Что? Господи! — воскликнул Лука. — Так, может быть, Леонардо знал о бессмертных? Может, его тайные коды и знаки говорили не о Граале, а о Люциферах, которых они в то время называли иллюминус, то есть иллюминариями? Поэтому он всё скрывал? — высказал предположение Лука. — Так может всё его творчество и все его изобретения — плод не воображения или посвящения в тайное общество Грааля, а возможно, посвящение в тайну люциферов, древних богов и их науки? Слушай! Всё же становится понятным. Он изучал науки, искусство. А его поведение? Всё его существование…

— Может быть.

— Рассказывай дальше, — нетерпеливо попросил Яков, стирая остатки слёз на лице.

— И как только сняли с креста, отец тут же прямо на месте влил мне в рану на груди свою кровь.

— А отца твоего звали случаем, не Люциус ли? Не Люцифер Африканский? — спросил Яков.

— Как ты узнал? Об этом точно нигде нет никакой информации…

— Узнал. Достаточно быть внимательным к истории и изучать логику.

— Что ж, честь и хвала тебе, Яков. Обычно среди людей он имел лишь прозвище, как оно было и у всех солдат. Все называли его «длинный», сам понимаешь почему… А вот его настоящего имени никто не знал…

— «Длинный»? — усмехнулся Яков. — Что в переводе звучит как «Лонгин»?

— Что?! Лонгин? Копьё Лонгина? Господи! — вскрикнул Лука. — Так всё это… Оно же всё на поверхности! Да, но об этом ничего не сказано в… — удивлялся Лука. — А как же остальные солдаты? Они же должны были видеть всё это!

— Из римлян были только мой отец и подкупленный римский воин. Остальные были стражниками Антиппы. А сам он находился в удалении, но наблюдал за всем, что происходило. Стражников отвлекали Саломия с женщинами, Иаков и двое жрецов просьбами и плачем, чтобы они отдали им тело умершего. Стражники сами не посмели прикоснуться ко мне. Сами понимаете, иудею запрещено пускать кровь другого человека. Они это доверили варварам, то есть римлянам. Когда меня сняли и влили кровь, то сразу завернули, даже не обмывали и стали уносить подальше, иначе ротозеи могли бы заметить, как раны у меня начали зарастать. Вдруг бы я прямо тут, у распятия открыл глаза.

— Но у тебя нет никаких следов ни на руках, ни… — усомнился Яков.

— Раны заживают у нас быстро.

— Да. Это точно. Я заметил это у Луки. При этом выделяется какая-то странная энергия голубоватого цвета.

— Это вам разгадка Туринской плащаницы, — подмигнул Гэбриэл.

— Но кто выдал Варавву? — спросил Яков.

— Точно никто не знает. Возможно, за ним следили, или среди его сторонников был шпион Антиппы. Или кого-то из его соратников подкупили, возможно, даже пригрозили расправой. Знаю только, что когда за ним пришли, то спросили: ты ли противник царя и будущий царь Иудейский? И он не посмел отречься от трона, он во всеуслышание признался. Это признание и стоило ему жизни. И арестовали его не римляне, а стража Антиппы. А потом донесли Пилату о заговоре против цезаря, или как сейчас принято его называть, — кесаря.

— А тебя выдал Иуда-Фома? — несмело поинтересовался Лука.

— Это было не предательство. Это было моё поручение ему, с которым он чуть было не провалился. Он так боялся причинить мне боль, что едва не угробил меня на самом деле. Меня ведь нужно было спрятать у римлян, подальше от Грааля. Он не знал всей правды до конца, а я не мог ему открыться полностью, и поэтому доверился вслепую. Но, в конце концов, всё получилось. И он потом всё понял, ему рассказали…

— Скажи, а в каком году казнили Иошуа бен Пентари и когда подвергли распятию тебя? — поинтересовался Яков.

— Иошу казнили… — он задумался на минуту, — по современному исчислению 24 ноября 29 года. В тот день случилось действительно солнечное затмение, которое сопровождалось землятресением. Об этом даже писал греческий историк Флегон в своих «Историях Олимпиад». А вот моя участь была решена в канун Пасхи в 33 году.

— Ты сам так решил?

— В общем, да, чтобы никто из правоверных иудеев не смел приблизиться к гробнице несколько дней, и чтобы я мог восстановиться и исчезнуть без проблем.

— А землетрясение было? — спросил Лука.

— Сам я его не помню.

— И как ты выбрался из склепа, запечатанного тяжёлым камнем?

— Да не было никакого чуда. Потому что не было камня. Вход в склеп был лишь прикрыт завесой. Так как туда после праздника намеревался прибыть Ирод и убедиться лично в моей смерти. Я воскрес и пришёл в себя этим же вечером. Но окреп и мог встать лишь на следующий день. И мы все ушли, перехитрив солдат Ирода, который приказал им охранять гробницу от всех. Правда, когда мы уходили, нас заметила Вероника.

— Мы — это кто? — спросил Яков.

— Я с отцом, ещё двое смертных, присланных Нафанаилом и переодетых в римских воинов, ещё Рувим и двое жрецов сирийских назореев, прибывших по наставлению моего отца, старого Гэбриэла.

— Они были в белом?

— Да, жрецы Ормуса всегда в белом. У всех жрецов была белая одежда, кроме моего отца в тот момент, а также Рувима, двух римлян и меня: мы были в римских легионерских костюмах, а мне пришлось ещё и шлем надеть, как и двоим солдатам, и побрить бороду, чтоб меня не узнали. Воины Ирода не посмели перечить «римлянам», как вы сами понимаете. И эта делегация прошла ко мне беспрепятственно. А когда мы уходили, а уходили с пустыми руками, склеп остался пустым. Так что впоследствии римлян уж точно нельзя было уличить в краже тела. Антиппа счёл, что моё тело похитили ессеи, и натравил на них потом римлян.

— А кого же тогда видела Сусанна и Мария? — спросил Лука.

— Понятия не имею. Может, кто и приходил из учеников к гробнице тайком.

— Забавно, наверное, казалось для вас. А люди с ума сходили от отчаяния! — покачал головой Яков.

— Ну, нас это уже не касалось… Больше я никогда не появлялся среди палестинцев. Я отправился тот час в Египет. А оттуда в Аркадию, потом в Грецию и в Рим. Так что вот вам и вся Евангельская история.

— Так может быть это Иешуа га Ноцри потом появлялся среди своих товарищей под другим именем?

— Может быть, но я этого не знаю. Хотя он действительно потом взял другое имя.

— А его прозвище «га Ноцри» действительно означает нечто иное, нежели «из Назарета»? — спросил Яков.

— Да. Оно означает «из назореев». В то время ещё не было города под названием Назарет. Он появился гораздо позже. Наверное, в память о назореях или об Иисусе назорее, то есть об Иоанне Богослове, как вы его теперь величаете.

— Всё действительно рушится, вся евангельская история… — вздохнул Яков и покачал головой.

— И не было никакого вознесения и никакой пятидесятницы со Святым Духом. Не на кого было нисходить Духу в те дни. Саломия, Вероника и Иаков знали о том, что на самом деле я остался жив. Возможно, это они начали эту… в воскресение и вознесение.

— А с Саломией ты ещё когда-нибудь встречался? — спросил Лука.

— Нет. Никогда. Она должна была жить теперь своей обычной человеческой жизнью и всё. Я знаю только, что после смерти Иошу Вараввы его останки с предметами царской власти внутри оссуария, погребального каменного ковчега, замуровали то ли в гробнице Иосифа Каиафы по просьбе Хананны, то ли в самой гробнице Хананны. Но есть предположение, что потом его останки перезахоронили в гробнице Иосифа Аримафейского вместе с другими похороненными детьми Иосифа, когда они состарились и умерли. А когда его гробницу вскрыли уже в XX веке, то тело Иошу бен Пентари похитили. Или это были останки Иешуа га Ноцри, то есть Иисуса сына Иосифа. И я подозреваю, что оно пропало где-то в бесчисленных хранилищах Ватикана. А может, Грааль до сих пор его прячет где-нибудь в Европе или Америке. Или это могут быть нацисты… — пожал он плечами. — Я не владею этой информацией.

— А как ты сам думаешь, кто его выкрал и зачем? — спросил Лука.

— Причины на самом деле всего три.

— Какие? — оживился Яков.

— Либо скрыть очевидное, либо обнародовать открытие, либо сравнить анализы ДНК с чьими-либо.

— Из ныне здравствующих? — предположил Яков.

— Может и так.

— Значит, решили скрыть. Ведь никаких сенсационных заявлений по поводу Христа не было в прессе.

— Были, но не в прессе, и не такие явные, — заметил Лука. — Вспомни шумиху вокруг книг о Христе! Так что с мыслью, что у Христа могли быть дети, обыватели уже свыклись.

— Эти похитители, кем бы они ни были, и дальше будут молчать. Для себя они, может быть, и сделали какие-либо выводы или даже сравнительные анализы. Но наверняка они отдают себе отчёт в том, что сегодня обнародование подобных открытий не сулит ничего хорошего ни им самим, ни окружающим.

— Кроме краха и очередной войны за души людей, — закончил фразу Яков.

Гэбриэл тяжело вздохнул и промолчал.

— А Мариам, как же Магдалина? — вдруг вспомнил Лука.

— Мариам с моими смертными детьми, ещё до восстания в 70 году бежали в Аркадию и остались там.

— Так у тебя никогда не было детей, подобных тебе? — спросил Лука.

— Никогда. Все рождались смертными.

— Что это за страна — Аркадия? — спросил Лука.

— Армения. Точнее южная Армения.

— А жена Вараввы, Сарра? Какова её судьба? — поинтересовался Яков.

— Беременная Сарра с дочерью и сыном Иудой отбыли на корабле задолго до моего распятия. И больше я о них ничего не слышал.

— Это всё… — Яков не мог подобрать слова из-за смущения и изумления, — …настолько невероятно. И в то же время всё логично.

— Из всех жрецов остались только я и теперь ты, — сказал Гэбриэл, обращаясь к Луке. — Я — стар, моя смерть не за горами. А вот ты можешь возродить род бессмертных «богов».

— И что я должен сделать?

— Во-первых, ты должен написать историю нашего рода так, как она есть. Я помогу тебе.

— Так ты для этого нашёл нас? — спокойно спросил Яков.

— Да. Чтобы рассказать всё, что я знаю. Плюс к тому, что, возможно, уже рассказала Таис. Но вам нужно срочно уезжать. Вас могут раскрыть.

— А как быть с семитскими религиями? — поинтересовался Яков, не обращая внимания на высказанное предостережение.

— Ну, ты же хочешь их спасти, — отозвался Гэбриэл. — Вот и будешь их Спасителем. Будешь вторым пришествием. Всё теперь в твоих руках. Хочешь спасать, спасай. А не хочешь, — они и так как-нибудь просуществуют. Я бы на твоём месте вовсе не обращал внимания на эти слабости и не заморачивался. Пусть верят хоть в чёрта. Наша задача выжить и возродить род Носителей Истины, Носителей света, белых богов. И задача Луки только возродить род, и никакой политики. Теперь нас трое, плюс ваши друзья. Что захочешь, то и будешь говорить прихожанам, Яков. Тебе решать. Ты Михаил, тебе поручено защищать нового херувима и бога.

— Но я уже дряхлый старик.

— Я, заметь, тоже. После нас Михаилом станет сам Лука. А там, как Бог пошлёт, — улыбнулся старик Гэбриэл.

— Но куда же мы отправимся из Новосибирска? — поинтересовался Яков.

— Выберите другой город. Желательно большой. А Лука отправится со мной подальше от любопытных глаз. Ему предстоит долгая жизнь. И за эту долгую жизнь он должен успеть, как можно больше сделать для своего рода. Не переживай, Яков, я буду с ним неотступно. И буду оберегать его, насколько хватил сил и оставшихся лет. Ты, Яков, — благородный человек, хочешь спасти души смертных людей. Но я уже не такой. Ибо чем больше я хотел открыть людям глаза на происходящую действительность, тем хуже всё становилось. Теперь я не вмешиваюсь. Даже если они убивают друг друга миллионами…

Якова вдруг осенила какая-то мысль, и он в растерянности поднял руку, будто призывал всех к тишине:

— Значит, народ Иерусалима, подговорённый членами Синедриона, действительно требовал у Пилата освободить Варавву! Они требовали помиловать их царя и освободить его! Они хотели спасти своего царя, своего Мессию! — радостно воскликнул Яков.

— Возможно. Я не был при этом. И потому подтвердить не могу.

— Я всё понял. Значит… Это значит, что народ Израилев не предавал своего Мессию-царя. Это значит, что все эти века нас обвиняли ложно! — продолжал улыбаться Яков. — Знаешь, я прошу прощения у тебя, Гэбриэл за то, что оскорбил тебя в порыве. Прости, друг.

— Я не сержусь на тебя. И рад, что ты узнал что-то радостное для тебя. В этом вы с Иаковом Праведным похожи: сначала гневались на меня, а потом прощения просили. Видишь, не только люциферов оболгали. Похоже, вся история человечества — сплошной обман да фальсификация.

— Да. То, что ты нам поведал, достойно открыться миру. Пусть все узнают, что нас оболгали, нас оклеветали в своей ненависти и зависти. Не было ни Иуды-предателя, не было слабовольных раввинов, предавших Христа. Наоборот! Всё было диаметрально противоположно!

— Отец, поберегите своё сердце, — улыбнулся Лука, поглаживая отца по плечу, пытаясь его немного успокоить.

— Теперь я знаю правду. Я знаю истинную историю Грааля, утраченную историю, — удовлетворённо выдохнул Яков, и его глаза вновь заблестели от нахлынувших слёз радости.

— Возможно, Сарра продолжила начатое Вараввой объединение колен Израилевых, — предположил Лука. — И именно поэтому стали заключаться брачные союзы с представителями правящих династий древней Европы. И может быть… сегодня уже есть где-то человек, который соединил в своей крови все двенадцать колен, как гласит древнее пророчество?

— Судя по тому, что ты, Лука, существуешь, могу предположить, что этим человеком является…

— Вы что, намекаете на меня? — удивился Яков. И Лука, и Гэбриэл растерянно смотрели на священника и многозначительно молчали.

— Моя мать нашла… наследника?

— Потрясающе! — только и смог выдохнуть Гэбриэл.

16

Когда отец Лучиано вышел из больницы и объявился в костёле у Якова, то Луки и Гэбриэля уже не было в городе. И потому старому священнику не было уже страшно. Он знал, что его сын далеко, и никто не причинит ему вреда. Помимо всего этого, он знал то, что никто другой в мире не знал. И эта тайна теперь ещё больше грела его душу и вселяла покой и уверенность. А ещё больше она давала ему силу жить.

* * *

Самолёт набрал высоту; за иллюминатором поплыли облака. А над горизонтом вовсю царствовало солнце.

— Кажется, я понял, что на самом деле означает фраза Крестителя: «Вот агнец Божий, который берёт на себя грех мира». Грех Мира, значит, грех Рая. А мы теперь знаем, что за грех случился в Раю. То есть за грехи древних богов, за ошибки тех далёких времён пришлось впоследствие расплачиваться последнему поколению богов, то есть ангелов… А в буквальном смысле — тебе лично расплачиваться. Я правильно понял? — обратился Лука к Гэбриэлу, сидя рядом с ним в самолёте, взявшем курс на Американские острова.

— Наверное, да, — вздохнул Гэбриэл.

— «Берёт на себя грех Мира…», — задумчиво повторил Лука, глядя куда-то вдаль. — А если я перелью тебе свою кровь, ты ещё поживёшь?

— Твоя кровь не подойдёт. Иначе мы бы на самом деле были бессмертными.

— Почему не подойдёт?

— Мне можно вливать кровь только моих бессмертных детей, которых никогда не было, или моих бессмертных родителей. Но их уже нет в живых.

— А потомки Мариам?

— Они обыкновенные люди, помнишь?

— Я понял. И никогда-никогда не появлялись генетические сбои и никогда у твоих смертных потомков не рождались бессмертные?

— Увы, нет. Кстати, поведай-ка мне, как ты питаешься?

— Не понял. Что ты имеешь в виду?

— Сколько раз в неделю кушаешь, то есть принимаешь пищу. Теперь понятно?

— В неделю? — скривился Лука. — Два раза в сутки. Иногда один раз, когда забываю.

— Это плохо… — потом спохватился. — Хотя ты ещё растёшь, поэтому это, наверное, нормально. Я уже не помню, как сам питался в твоём возрасте.

— А сейчас ты сколько раз ешь?

— Один раз в неделю. С нашим метаболизмом питаться чаще — опасно для здоровья. Ну, со временем ты всё узнаешь.

— Удивительно как-то…

— Да, — печально покачал головой Гэбриэл и тяжело вздохнул. — Я не стал уже при Якове говорить…

— О чём? — заинтересовался Лука.

— Тебе предстоит не только создать новый народ, но и избрать его прородителя, чьи потомки в будущем станут именоваться «богом избранный народ».

— Ты шутишь? — усмехнулся Лука.

— Вовсе нет.

— Разве это не Израиль?

— Уже нет. Именно так и были созданы все народы. Они служили базисом для богов, потом эти народы со временем развращались, истощались и оскудевали, и боги переселялись в другие, избирали другие народы и племена в надежде, что эволюция подскажет им, наконец, настоящий народ богов. Поэтому тебе предстоит найти себе жён из тех народов, что ещё не развратились под гнётом научно-технического прогресса и которые сохранили почтение к Великой Богине земле и к Господу Разуму.

— Не евреи?

— Даже не русские и не славяне, в общем.

— А они-то в чём виноваты?

— Они не виноваты. Но они обезглавлены. В них не осталось потенциала. Всех благородных зверей и высшее сословие ангелов уничтожили за последнюю тысячу лет.

— Неправда! — искренне возмутился Лука.

— Ну, не знаю, — неопределённо пожал плечами старик. — Вот если бы все русские вернулись на свою историческую родину…

— Так это сейчас и происходит.

Но старик промолчал, что красноречиво говорило, что это не вариант для Луки.

— Тогда какой же народ достоин стать народом богов?

— Похоже, тебе предстоит отправиться в Эфиопию и Кению или Мали, ну может ещё в Индию.

— А индейцы не подойдут?

— Нет. У них в памяти человеческие жертвоприношения. И они потомки «южан».

— Но и в Африке, и в Индии в своё время приносили в жертву людей, — резонно возразил Лука. — А в России никогда не жертвовали людьми.

— Ошибаешься. Именно последние полтора столетия России особенно несут в себе жертвоприношение людей в этой культуре. Две мировые войны, лагеря Сталина, эмиграция десидентов и свободомыслящей интеллигенции, гражданские войны, голод, репрессии, демократизация. Оставим это. Время тебе укажет народ… Помнишь Иоанна Павла I и Иоанна Павла II? У-у-у… Они знают правду.

— Они? Кто — они?

— Папы. Наместники Христа, так называемого, — пренебрежительно заметил Гэбриэл.

— То есть ты явно не поклонник христианства, верно? Ты из гностиков и назорян?

— Я бы предпочёл вообще не соотносить себя с кем-либо из перечисленных тобою.

— Если бы я не знал, кто ты, я бы решил, что ты — ярый поклонник Ницше.

— Я несколько раз слушал его лекции. Жаль, что он сошел с ума.

— Не пойму я тебя что-то, — Лука внимательно посмотрел на него.

— Не вздумай рассуждать как смертные! — серьёзно предупредил его старик. — Не вздумай думать, как христиане! Яков хочет их спасать, пусть он и спасает. У тебя другая миссия. Не смей о людях думать, как о равных тебе!

— Знаешь, в тебе говорит…

— Что, — Люцифер? Хотел сказать, что такие речи подстать дьяволу? А ты думаешь, за что нас ненавидели иудеи, потомки Грааля, христиане, мусульмане и всякие пацифисты, гомосексуалисты, марксисты, либералы и прочий…? — он осёкся. — Потому что мы знаем правду о мире и эволюции, о Моисее и Аврааме, об Иисусе Христе и ещё об очень многом, что скрывает нынешнее человечество. Со временем ты всё поймёшь, сам убедишься в правильности моей нынешней позиции относительно смертных, ты сам убедишься в низости большинства людей. Вот увидишь. Мы все через это проходили в своё время. И наши радужные мечты разбивались о ничтожность смертных. Играя с волчонком, не забывай о том, что он хищник.

— Ты это так о людях?

— Разумеется. Люди хороши только в юности. Потом они становятся неуправляемыми. Поэтому мы и не позволяли им жить дольше сорока лет. Теперь они живут около ста лет, и мир катится к чертям. И запомни: человек никогда не будет тебе верен. Он может быть другом, только если ему самому от тебя что-то нужно. И как только он потеряет к тебе интерес, он тебя тут же предаст.

— Ты меня пугаешь. Не надо так говорить обо всех людях! Яков прав. Не хочешь помогать спасать их души, — не помогай. Но и не мешай тогда другим.

— Ты весь пропитан идеей христианства, — осуждающе покачал головой Гэбриэл и трагично вздохнул. — Ницше прав: христианство и есть Антихрист… Но ничего. Пройдёт время, и ты всё сам поймёшь. Набьёшь шишек, настрадаешься из-за предательств и разочарований, повзрослеешь, наконец…

— И что я пойму, что я — высшее существо? Чем я лучше их? Тем, что просто живу дольше? В этом нет моей прямой заслуги. Моя мать писала о том, что наша миссия — спасти Бога. Думаю, у людей такая же задача. И спасти Бога можно, только спасая обычных людей, спасая их разум. Землян нужно вернуть к земле, к природе, к жизни и радости. И тогда планета будет спасена.

— Наивный! — усмехнулся Гэбриэл. — Для начала необходимо численность людей на планете сократить. И сократить безболезненно, а не варварски, как это делалось прежде. Нужно сократить незаметно для них.

— Их нужно вернуть к природе! — настаивал Лука.

— Это нереально. Поздно их возвращать. Уже поздно. Я уже пробовал.

— Но я не пробовал! Я верну их к Богу, к земле и природе. Просто нужно немного снизить рождаемость.

— Немного? И как ты это сделаешь? — усмехаясь, покривился старик.

— Надо пропагандировать контрацептивы, разрешить аборты второй и третьей беременности.

— Ну-ну! Это как раз объявленное сокращение… На худой конец, можно изобрести «птичий грипп» или какую другую заразу, способную выкосить полпланеты. Да ничего их не берёт, как тараканов.

— Хватит! — остановил его Лука.

— Контрацептивы! — хмыкнул Гэбриэл. — Вот насмешил! Как раз это и исключает христианство. Не задумывался, что ли? Даже все подпольные гомосеки Европы не спасут положение. Арабы просто займут место исчезнувших европейцев.

— Почему ты всё решаешь за меня?! — возмутился Лука.

— Упаси Боже, решать за тебя! Сам подход христиан парадоксален. Они хотят научить людей хлебать ложкой, не давая при этом самой ложки, — будто не обращая внимания на возглас Луки, продолжал язвить старик. — Предлагают её представить, и так воображаемой кушать. А возможно ли утолить физический голод чем-то воображаемым? Разумеется, — нет. Вот люди и страдают, ибо не понимают, что к чему и за что им это «благодеяние». И почему «плохо» то, что им необходимо для жизни, и почему «хорошо», когда они несчастны? Перечитай Ницше. Разве вы никогда не задумывались об отсутствии логики в ваших проповедях и наставлениях?

— Знаешь, как когда-то древнегреческая религия незаметно вошла в стены христианства, так и христианство сегодня послужит фундаментом для нового учения о жизни. Христианство послужит камнем, на котором будет воздвигнута новая Вера, то есть старая.

— Какая? Эллинизм, поклонение Атону или песнопение Кришне? — скептически поморщился Гэбриэл. — Я тебя умоляю! Человечество, как вид, может спасти только глобальная катастрофа.

— Необходимо объединить все существующие религии. Нужно найти всё лучшее в них и показать людям, что все они проповедуют одно и то же, что у всех нас одни боги — Разум и Сердце, Жизнь и Любовь.

— Твои речи мне напоминают восторженность Мохаммеда.

— И что с того?

— Насколько я понимаю, это уже не экуменизм, который проповедует Ватикан. Это уже бахайские идеи объединения мира под разными религиями. Единое всемирное правительство, одна армия, одна валюта, одна банковская система, одна полиция… И одна система вживления чипов…

— В современных про-религиозных фильмах обычно такие речи ведёт Сатана, — обиделся Лука.

— Я думал, что о едином правительстве грезит Антихрист, судя по христианской пропаганде. Вы уже давно избрали своим кумиром не Христа, а Антихриста.

— Удивительно, что именно ты так негативно относишься к наследию Христа, кем бы он ни был в действительности.

Гэбриэл тяжело вздохнул, но ничего не сказал, видимо оставаясь при своём мнении.

Тут к ним подошла стюардесса и участливо поинтересовалась у старого человека по-английски:

— Может быть вам воды? Есть соки.

— Да, пожалуй, а то я устал от занудства моего внука, — игриво отозвался Гэбриэл, на что Лука только удивлённо приподнял брови. — Принесите воды.

— Сею минуту сэр.

— Я буду теперь твоим внуком? — шёпотом поинтересовался Лука, приблизившись к старику.

— По внешнему виду ни на кого другого ты не тянешь. Если хочешь, можешь быть внучатым племянником, — пожал плечами седовласый Гэбриэл.

— Сколько языков ты знаешь?

— Больше, чем ты можешь себе представить, — перегнулся он через поручни и с вызовом заглянул смешливо в глаза юноши. — Ты-то сам, что уже успел? Тебе вот, сколько лет?

— Я родился в 1997 году.

— Ага, значит, не больше сорока пяти лет. Ха, младенец!

Тут стюардесса принесла стакан воды:

— Пожалуйста, сэр.

— Благодарю. Детка скажи, сколько бы ты дала лет моему внуку?

Девушка несколько растерялась, посмотрев на Луку.

— Ну же! Не тушуйся, дорогая, перед стариком. У нас тут просто спор двух мужчин.

— Возможно пятнадцать или четырнадцать…

— А мне?

— Ну…

— Не стесняйся. Я не девушка. И я не обижусь, если ты скажешь правду.

— Лет семьдесят, — неуверенно пожала она плечами.

— Благодарю, вас леди, — кивнул он в знак благодарности, и стюардесса несколько удивлённая откровенностью старика, пошла дальше по салону самолёта, общаясь с другими пассажирами. — Вот видишь. На самом деле тебе всего пятнадцать. Так что не спорь со старшими.

— Но жену я себе найду сам! — сказал Лука как отрезал.

— Это твоё законное право, — развёл руками Гэбриэл.

— Но людей нужно как-то спасти от их саморазрушения, — всё же настаивал Лука.

— Да оставь ты их в покое! — вспылил Гэбриэл. — Не лезь ты в политику. Не нужно им твоё спасение! Поверь мне! Не нужно! Без философов и мудрецов они живут куда лучше. А тем более без пророков и всяческих апостолов.

— Зачем ты так говоришь?

— Ни зачем, а почему. Потому что у них есть семья, еда, родители, огород… Их инстинкты.

— Ты просто монстр!

— Ну на крайний случай, наконец, у них уже есть Иисус, Аллах, Адонай и Будда с Кришной. У них есть профсоюзы, политические партии и тайные общества. Ты им не нужен! Просто поверь мне на слово. Пока на слово! По крайней мере не нужен в виде разумного существа… Вместо них ты лучше подумай о своём роде. Мы всего лишь наблюдатели. Мы не должны лезть в политику. Неужели ты ещё не понял, что твоя мать и я остались живы только потому, что не ввязывались в игры людей. Если им суждено спастись, они спасутся и без тебя, а если — нет, то тем более нечего суетиться. На всё воля Божия. Подумай о себе, прежде чем думать о других. Твоя задача спасти наш род, а не смертных.

— Мне не нравится, когда ты так говоришь. Так ты только настраиваешь меня против себя.

— Ну, извини. Правда — она такая, не совсем приятная штука. Поверь, Богу — этому Живому Благу — нужно тихое людское счастье и обывательское недалёкое умиротворение, а не крики с трибуны. Я понимаю, что в слишком большом обществе нужна организация порядка в виде Церкви, к примеру. Но если людей станет мало, то и организовывать их будет незачем, пусть пасутся свободно на ниве Природы.

— Эгоизм вперемешку с шовинизмом. И даже не прикрываемые… — покачал возмущённо головой Лука. — А ты сам разве не понял, что я появился только потому, что моя мать подумала о других. Поэтому Богиня позволила ей продолжить род в надежде, что мы изменились, что мы подчинились Её воле. Боже не прощает своеволие.

— Это называется эволюцией, — равнодушно констатировал Гэбриэл. — Вот единственно Божий закон. Одни уходят, другие приходят на их место. А теперь представь, что нас всего двое на этой планете. И нам нужно выжить.

— Какой ценой?

— Да никакой!

— Но, а как же другие? — возмутился Лука.

— О-ни… дру-гой… вид, — спокойно произнёс Гэбриэл по слогам, склонившись к Луке ближе и испытующе посмотрев в его глаза. — Не повторяй ошибку Крестителя и Вараввы. Если тебе угодно: мы занесены в Красную Книгу планеты! Так более понятно? Мы должны выжить как вид!

— А они? — он кивнул в сторону других пассажиров. — Ты хочешь сказать: они хуже нас, а мы высшие существа. Так? Но ведь это шовинизм в чистейшем виде.

— Ну, если тебя такое объяснение больше устраивает. А что касается твоей матери, то она добилась своего. Будучи последней из рода, она сумела найти наследника Грааля и подчинить себе Человека. Поэтому любовь тут не причём. Яков, конечно, проявил недюженные интеллектуальные способности и духовные силы, в принципе не свойственные смертным. Таис всю жизнь искала Истинного Человека, и она его нашла…

— Вот видишь! Значит, есть ещё люди с большой буквы! — радостно констатировал Лука. — И может быть, отец не один такой уникум. Возможно, есть ещё подобные ему люди?

— Сомневаюсь.

— Я понимаю, что ты — Люцифер, и не зря люди до сих пор сравнивают тебя и других бессмертных с дьяволом…

— Ой, давай без лицемерия. Ты такой же люцифер, как и я. Просто ты молод, ты многого не видел. А все рассказы твоей матушки, которые она записала или поведала твоему отцу, это — её жизнь, а не твоя. Вдобавок ты воспитывался среди людей, да ещё и в католической вере. Убойная смесь. У тебя просто промыты мозги до самого основания. Твоё суждение настолько субъективно, что мне уже не смешно тебя слушать, меня это пугает. Послушай меня мой мальчик, — он сделал паузу, вздохнул, словно собирался с мыслями, задумался на секунду и продолжил: — Наше представление об Истине и Жизни отличается от этого же понимания среди людей, зверей и ангелов. Ты это уже понял. Но также оно отличается и от понимания Истины и Жизни самого нашего Бога, как бы Её не называли земляне. Возможно, Таис говорила об этом твоему отцу, а теперь я скажу тебе. Вы путаете Бога с Господом. Это Господь в наших головах, в умах и в нашем интеллекте… И не только в нашем, но и в людском, зверином и ангельском… Отношения же с Богиней совсем иные. Их не понять ни логикой, ни законом Энштейна или нормами морали, справедливости и чести; они «написаны» не человеком и не гуманоидом. Боже иное существо, хоть и разумное. Ей нужна наша любовь, наше счастливое умиротворение. И что самое главное, — чтобы мы жили так тихо, дабы она нас даже не замечала. То есть, чтобы не было войн между всеми её поселенцами, чтобы не было техногенного шума, а раздовались бы только песни да звуки флейт и бубнов.

— Возвращение к античности?

— Как тебе будет угодно, — пожал плечами старик. — Так вот, если мы хотим выжить как вид бессмертных, то должны думать только о себе, а не обо всех людях. И не должны навязывать свою точку зрения никому из смертных. Дабы не спровоцировать войну на планете. Понимаешь теперь?

— Ты противоречишь сам себе. Если мы будем думать только о себе, а остальные виды станут раздирать Землю в междоусобицах, то пострадают и они, и мы.

— Верно. Боже не выносит войн и отрицательной эмоциональной энергии. Поэтому нужно свою гордость и самомнение похоронить, если мы действительно хотим выжить. Людям начхать на твою Истину! Поэтому мы наблюдатели за тем, чтобы не было войны на планете, тем более по нашей вине. Мы не революционеры, хоть нас так часто и называют. Всего лишь наблюдатели. Мы люциферы, носители света и всего светлого, что с ним ассоциируется. А не дьяволы, мечтающие о главенстве и о власти над миром, дабы управлять им и всем, что есть в нём. Почувствовал разницу?

— То есть вы сами не правите и никому не позволяете править. Так?

— Вроде того. Здесь править может только Боже.

— Тогда чем же отличается обычный наблюдатель от следящего «чтобы не было войны»?

— Тем же, чем отличается Будда от Черчиля.

— Ну ты и сказанул…!

— Мы работаем со следствием. И не в коем сличае не стремимся стать причиной чего-либо. Богиня наказывает жестоко тех, кто убивает и не ценит жизнь…любую жизнь. Одно дело наблюдать, чтобы не случилась война, а другая — наблюдать, кто победит.

— Кажется, начинаю понимать.

— Да неужели?! Что ж, славно. Мы с твоей матерью выжили только потому, что не ввязывались ни в какую революцию, ни в какую войну или восстание, ни принимали никакую из противоборствующих сторон. И если бы все люциферы были бы такие, как мы с твоей матерью, то нас было бы сегодня не двое, а гораздо больше. Но наши же хотели помочь! Хотели помочь ЛЮДЯМ! И что в итоге? Мы им дали понятие о частице, и они создали ядерную бомбу. Мы открыли им тайну времени, и они создали деньги и банковскую систему, чтобы порабощать своих же соплеменников. А наш титул ассоциируется теперь с дьяволом. У этих же самых людей, ради которых мы шли на жертвы, которым хотели помочь выжить. Ты сам это только что озвучил. Почему так случилось? Потому что наши сородичи лезли со своей долбаной помощью к тем, кто нас об этом не просил. Им и без нас было славно. Это то же самое, что покормить голодную крысу хлебом. Благодарности ноль, а претензий потом столько, что не знаешь, куда после этого деваться от полчища голодных грызунов. Людей не должно быть на планете слишком много. Это опасно для них самих. Они деградирут, когда сидят друг на друге, становятся озлобленными, безнравственными и подчас буквально сходят с ума. Думаешь, почему я решился помочь Саломии и скитался с этими людьми? Только ли из-за страха за свою драгоценную жизнь? Нет, не только, даже не столько из-за этого. А чтобы погасить волнение среди палестинцев, чтобы они не начали войну против римлян. А для этого нужно было открыть им глаза на некоторые вопросы бытия, раз мы в то время обосновались среди их народа. При этом не принимая никакую из сторон и держась подальше от политики и любой власти. Конечно, было бы легче всего — сидеть в засаде и наблюдать, как они убивают друг друга, сами сокращая свою численность. Но мы решили попробовать спасти этот народ. Тогда я ещё грезил справедливостью и жалостью к людям. Но даже тогда я уже понимал, что через войну нельзя познать Истину и Жизнь. И Синедрион тогда согласился со мной. Они тоже не были заинтересованы в бойне. И сегодня перед нами лежит ещё более важная задача, — ВЫЖИТЬ. Если какой народ прогневил Боже, Она сама с этим народом разберётся. САМА. Не нужно брать на себя Её функции. Мы не боги, хоть нас и называли так смертные. Если нас спросят, мы ответим и ответим мудро. Если спросят совета, мы посоветуем, и тоже с позиции мудрости и жизни на всей планете, а не субъективно лишь с позиции ангелов, зверей или людей, или вообще конкретной ситуации в какой-нибудь семье. Поэтому мы наблюдатели. Это действительно высшее понимание справедливости на этой планете. Надеюсь, я тебя хоть немного убедил? — совершенно серьёзно проговорил Гэбриэл.

— Да. Вот теперь ты убедил меня.

— Ну, и слава Богу! — наконец улыбнулся старик.

— Но, а если, — не унимался никак Лука, — земляне начнут войну, а мы не вмешаемся, то Боже уничтожит всех, и нас в их числе.

— Они уже начали понимать истину Жизни и без нас. Они постепенно движутся навстречу друг другу. У них уже существует понятие о католическом экуменизме. У них уже есть Вера Бахаи.[18] А это, скажу я вам, уже немалый прогресс! И им уже обрыдли все войны на свете.

— Ну, не всем, — скептически заметил Лука.

— Не всем, — охотно согласился старик.

— Да и экуменизм как прогрессивное понятие о единстве всего человечества существует только в католицизме и вере бахаи, одном из направлений ислама.

— Ничего, со временем и остальные конфессии и религии придут к тому же пониманию. Не всё сразу. В этом и отличие прогресса от эволюции. В медленном, почти незаметном, но бескровном развитии и совершенствовании.

— Сколько же всего нужно знать… — вздохнул молодой человек.

Однако Лука всё же беспокоился о будущем. Он замолчал, но Гэбриэл видел, что молодой люцифер не оставляет всё же намерения вмешаться в жизнь простых смертных. И он решил успокоить парня хотя бы на какое-то время.

— Ну, хорошо. Если среди землян будет наблюдаться взрывоопасная ситуация, если она будет касаться всей земной цивилизации, мы вмешаемся. Но если война будет затрагивать лишь один регион…

— Да, я согласен.

— Мы окончательно разобрались? Больше никаких идей не последует?

— Думаю, нет.

— И я могу немного вздремнуть, и ты не сбежишь спасать человечество? — усмехнулся Гэбриэл.

— С самолёта-то?

— Не телом, но духом и умом.

— Не сбегу. Точно. Можешь мне верить.

— Ну, наконец-то! — вздохнул старик и прикрыл уставшие глаза.

А Лука приблизился к иллюминатору и стал вглядываться в облака, проплывающие под ними, и редкие прорехи, через которые можно было увидеть океан.

— Там внизу, где-то в Тихом океане, существовал когда-то континент Му… В легендах Полинезии говорится, что на нём обитали люди, которые могли летать и жили вечно. Ты слышал о таком?

— Слышал, — пробурчал старик.

— Эти легенды о нас?

Старик промолчал. То ли с мыслями собирался, то ли отвечать не хотел почему-то. Потом он устало вздохнул.

— Как тебе сказать… — замялся Гэбриэл.

— Так и скажи, как есть.

— Континент назывался на самом деле Майу. Это был оплот ортодоксов-южан. И располагался он недалеко от Антарктиды.

— То есть все их владения именовались Атлантидой.

— Почти.

— Стало быть, весь север принадлежал Гиперборее, а южное полушарие находилось в так называемой юрисдикции атлантов.

— Так и есть.

Лука вновь посмотрел через иллюминатор на океанскую гладь внизу и надолго задумался.

17

— А ты мог бы рассказать мне о том, где и как ты жил, что видел, что с тобой происходило? Что ты слышал и в чём имел участие? — с надеждой спросил Лука у старого жреца Гэбриэла.

— Надо же, как ты стал выражаться, прямо как раввин! — удивлённо приподнял брови старик.

— С кем поведёшься, от того и наберёшься, — парировал Лука.

— И то верно. Конечно, мой мальчик, я расскажу тебе всё. Для этого я и искал тебя.

В выходные дни Лука со стариком Гэбриэлом отправлялись за город и на поляне посреди небольшого острова, устраивая пикники, как все американцы, под благословенным солнцем вели весьма занимательные беседы. Скорее даже не беседы то были, а интервью, так как Лука всё время спрашивал, а Гэбриэл отвечал, вспоминая своё грандиозное прошлое, откинувшись на ствол могучего дерева. Это больше даже походило на урок истории. Но время от времени старик отвлекался и заострял внимание ученика на поступках людей, которые их окружали в данный момент.

— Вон, гляди на парочку. Вон, на ту, — он указал рукой вдаль.

Лука повернул голову в том направлении и увидел, как молодой человек вдруг ударил девушку по лицу.

— Ох, ничего себе! — удивился Лука и поморщился, будто лично ощутил пощёчину.

— Как ты думаешь, что между ними случилось? — поинтересовался Гэбриэл.

— Ну, не знаю, — пожал плечами Лука.

— Я тебе скажу: что бы между ними ни произошло, это не повод для драки.

— Согласен.

— И ведь они наверняка по воскресеньям ходят в церковь…

Лука на это промолчал.

— А вон и ещё одна картина маслом. Смотри, у обочины сидит старик, а какой-то молодой человек отбирает у него деньги. И этим двоим ты тоже хочешь помочь? При этом я заметил, что старик отнюдь не ангел, он стащил из магазина бутылку спиртного.

— Мне нечего на это ответить.

— И таковыми являются на самом деле 99, 99 % от всего двуногого населения планеты. Ты только будь повнимательнее к ним. На самом деле повнимательнее, а не бесплодно фантазируй об их уникальности. И ты тогда поймёшь их истинную ценность. Они все грешники, и им нравится таковыми оставаться. Вот и ты их оставь.

Потом они отвлеклись, и Гэбриэл закончил свою историю об Израиле.

— Так значит, ты всё же спас человечество! — подытожил Лука.

— Да нет же! — вдруг вскрикнул возмущённо Гэбриэл. — Не спасал я человечества! Я и не думал о людях. Я пытался сначала спасти сына Саломии, за которого она просила, а потом Иешуа и других. И то только потому, что Саломия знала мою тайну.

— Но ты говорил другое.

Тут Гэбриэл вдруг успокоился и даже сник.

— Прости! Прости, что разочаровываю тебя всё время…

— Да нет, — потухшим голосом отозвался Лука, устремившись взглядом куда-то вдаль.

— Знаешь, мой мальчик… Ты почти прав, — вдруг признался старик, не поднимая на него взгляда.

— Ага, так вот значит как? — хитро улыбнулся Лука.

— Но то была не моя идея спасения, так сказать.

— А чья? — оживился парень.

— Сначала я думал, что освободить Иошу Варавву будет простым делом, поэтому без особых раздумий согласился помочь Саломии. А когда понял, что спасти её сына мне не удастся, то…

— Что, то…? — нетерпеливо выпалил Лука.

— Для этого нужно сделать вступление, чтобы ты понял мои дальнейшие действия.

— Да, я слушаю.

— Всё, что описано в Новом завете, относительно Бога, Отца, Сына и Святого Духа, описано верно. Оно там всё нарочно перемешано с мистикой и буквальным описанием чего-то, чтобы скрыть истину.

— Что ты имеешь в виду? — непонимающе сдвинул брови Лука.

— То, что люди трактуют как буквальные действия, — зачастую аллегория, а то, что они относят к сверхъестественному, напротив, — настоящая реальность, а не выдумка. Если бы люди это поняли, то не считали бы эту хронику Священной, а увидели бы обычную историю семьи, рода и попытку этому роду выжить, заключая взаимовыгодные союзы.

— Ничего пока не понял.

— Скоро поймёшь. Я родился в XXVI династию Саисскую, в Египте, в 653 году до новой эры, в храме Сехмет, в Мемфисе. Через сто десять лет случилась война с персами, и жрецы меня спрятали в Афинах. Наш род назывался Ормус, от имени нашего далёкого прародителя Ормузда. Последнее упоминание о нём в официальных хрониках встречается в 49 году новой эры, точнее не о нём самом, а о братстве с таким названием. Но потом эти упоминания исчезают, так как это было сопряжено с опасностью для его потомков. Это он, Ормузд ввёл обычай рождения детей в храмах и от священных жрецов, так сказать святых духов, то есть бессмертных. И он основал Орден Девяти. Впоследствии жрецов стало семь. Ты это уже знаешь. И орден стал именоваться Орден Семи или Братством Семи, в который входили все известные тебе и всему нынешнему человечеству архангелы. Так на самом деле звали жрецов. Семь столпов, семь светильников, семь звёзд, семь ангелов.

— Семь жезлов, семь чаш и семь мечей… — с усмешкой добавил Лука.

— Ты о символах Таро?

— О них самых.

— Ты прав. У каждого из семи звёзд были преемники, жезлы, были также представительницы родов, то есть чаши и, конечно, были стражи, то есть мечи. Много было всех… Когда-то. Но ещё раз напомню: поначалу их было девять.

— Я помню, отец Яков рассказывал мне об этом, только не так подробно.

— Где-то пятьсот тысяч лет назад учёные люциферы усовершенствовали первоначальный вид человека, которого создали их предки ещё девятьсот тысяч лет назад. И расселили их на землях вблизи Антарктиды, то есть на Майу, на юге Австралии, Мадагаскаре и юге Африки. В то время это был район экватора.

— Но для чего богам понадобились люди?

— Для работ на приисках. Люди добывали для богов минералы, драгоценные металлы, добывали древесину и камни для строительства жилищ богов и благоустройства их быта. Наши бессмертные предки наблюдали за жизнью примитивных созданий и, по возможности, старались не вмешиваться в их существование. Но зачастую не всё получалось, как им хотелось. Учёным постоянно приходилось лечить своих подопечных и защищать от диких животных. В конце концов, предки научили их защищаться палками и камнями. А позже, под большим секретом, научили охотиться и использовать примитивные гальковые топоры из осколков камней.

— Почему? Им надоело заботиться о тех, кого они приручили? — спросил Лука. — Поэтому решили: пусть дикие люди сами заботятся о своём пропитании и защите?

— Думаю, да. Но некоторые племена всё же оставались под присмотром богов.

— Логично.

— Так шло время, учёные выводили новые виды животных.

— Но ради чего? Ради интереса?

— Не обязательно. Хотя и это, наверное, верно. Они искали себе пищу, чтобы не питаться людьми. То есть изобретали новые генномодифицированные продукты, так сказать, которые могли бы их насытить, но не навредить их генам.

— Очень схоже с нашим временем, — вздохнул Лука. — Но всё же гены были изменены.

— Увы, да. Но где-то около двухсот тысяч лет назад начал зреть конфликт внутри клана учёных, вовлекая в свой конфликт Совет правителей. Совет осудил грубое вмешательство учёных в жизнь примитивных особей, объясняя это тем, что бесконтрольные опыты с мозгом и ДНК диких животных и людей может изменить ход истории и породить монстров, от которых потом будет сложно избавиться. Было опасно наделять ещё какие-то виды животных умением анализировать, одним словом, — мыслить. Дальнейшее усовершенствование человеческого вида было запрещено, чтобы не породить соперников в будущем и избежать дьявольской дискриминации, которой подверглась прежняя планета наших далёких предков. И учёных предупредили, что если они не одумаются и не прекратят опасные опыты с мозгом приматов и первобытных людей, то их самих изгонят, а их подопытных уничтожат. В итоге так и получилось. Приблизительно сто семьдесят тысяч лет назад непослушный клан еретиков был изгнан из Антарктиды на другой конец планеты, то есть на север нынешней России, а их создания уничтожены. Однако несколько представителей новых генномодифицированных особей сумели спастись в джунглях Африки.

— Из которой они потом отправились в кругосветное путешествие по планете, — хмыкнул Лука, припоминая исследования учёных генетиков, нашедших общий ген у всех нынесуществующих людей, так называемый африканский ген.

— В то время нынешний север был югом, так как планета время от времени меняет полюса… Севером оставалась Антарктида, прародина наших предков, первых земных богов. Спустя десять тысяч лет после этого изгнания там, на нынешнем севере уже существовала развитая цивилизация, названная впоследствии Гиперборейской, которая постепенно из-за ледниковых периодов спускалась на юг к Уральским горам. Я уже говорил тебе об этом. Это была цивилизация, которая не отказалась от симбиоза с людьми. Правление было уже не совещательное, типа парламента, а авторитарное, то есть монархическое. К этому пришли старейшины, дабы в будущем избежать подобных расколов. И правил всей этой великолепной страной царь с его многочисленными жёнами и детьми. Народ разросся, стало много и богов, и смертных людей. Цивилизация расцвела на зависть Совету ангелов Антарктики, то есть нынешнего юга. Была даже ядерная война между югом и севером, между Арктикой и Антарктикой.

— И ты обвиняешь людей в неразумности? После того, что творили боги?!

— Именно. Потому что я исхожу из уже случившегося факта, так сказать — трагического опыта.

— Люди не устраивали ядерную войну.

— Пока да. А ты хочешь, чтобы они это сделали? Я не хочу повторения ада.

— Ладно, я понял.

— Итак, случилась война между югом и севером.

— После чего континент Му, то есть Майу раскололся и ушёл под воду, — предполагая, дополнил Лука.

— Совершенно верно, после этой войны он начал медленно погружать в океан, пока окончательно не затонул четырнадцать тысяч лет назад вследствие извержения вулкана, а его жители не переселились на образовавшиеся острова и другие континенты. В итоге нынешний север победил, так как был многочислен и придерживался строгой иерархии, которая была заведена законом правителей. А тот демократический мир богов Антарктики, придерживающийся нейтралитета с дикими племенами людей, пал от внутренних восстаний и междоусобиц. Так получилось, что прежние ортодоксы от так называемых демократов, их открытости и равноправия со временем скатились к вседозволенности богов и панибратству между чинами. Правда, они процветали, но не долго. Их островное государство, которое сегодня все знают как Атлантиду, погибло от этого самого разврата интеллекта, вседозволенности и агрессивности. Ибо они возомнили себя могущественнее самой Богини Земли. В итоге и сама Антарктика погрузилась в океан, превратившись в ледовый континент. А вот с нами произошла другая метаморфоза. Наевшись вседозволенности, наши предки ввели наоборот особо строгие законы распространения знаний. Эксперименты со смертными были прекращены навсегда. Учёные поняли, что опыты с генами и живым мозгом очень опасны и последствия непредсказуемы, увы. После войны Севера и Юга, которая длилась около тысячи лет, и в которой мы использовали смертных как своих солдат, — благодаря которым наша армия была многочисленнее южан, — царство наших предков начало быстро восстанавливаться и процветать. Но если так называемые атланты Антарктики относились к своим немногочисленным солдатам просто как к пушечному мясу, одноразовым куклам, то наши предки кормили своих солдат и лечили раненых, бездумно не расходовали живой материал, посылая их на бессмысленную бойню. Предки выстраивали стратегию того, как с минимальными потерями получить максимальный результат. Поэтому наши верховные боги бились сами лишь в исключительных случаях, потому и уцелело их больше, чем атлантов.

— Я понимаю. Но это как-то коробит слух. Будто мы говорим не о людях, а о роботах или дрессированных собаках, которых использовали во Вторую Мировую для подрыва танков. Или как американцы и японцы для минирования кораблей использовали дельфинов.

— Ты прав. Именно всё так и было. Описание той войны и тех событий приблизительно изложено в индийских эпосах Рамаяна и позже в Махабхарате.

— И куда же могли отправиться выжившие атланты после того, как Антарктика погрузилась под воду? В Мезоамерику?

— В Мезоамерику. Там они начали заново возводить свою цивилизацию с некоторыми изменениями. Теперь они не гнушались диких людей, а принялись их окультуривать и учить служить им.

— И все эти гигантские изваяния и архитектурные памятники…

— Да, именно это всё и осталось после них. До сих пор это напоминание всем разумным.

— Но люди не знают эту историю.

— Скоро узнают. Скоро. Но вернёмся к нашим предкам, богам Арктики. Первым после этой долгой тысячелетней апокалиптической войны Великим Царём Севера стал Гамаюн, великий учёный, мудрец и пророк, царь и учитель. Его младший сын, Ману вместе с ним прошёл жестокую войну, видел результат разврата знаниями, амбициями и высокомерием. Атлантида проиграла, потому что утратила строгий порядок в своих рядах. Её погубила… — Гэбриэл замолчал на мгновение, — … так называемая демократия.

— И что было дальше? — поинтересовался Лука, видя, что наставник погружается в размышления о далёком прошлом и может утерять связующую нить в рассказе.

— Ману разделял убеждение своего отца в том, что не всем положено знать великие тайны Живого Блага, — продолжил Гэбриэл. — И для порядка должна соблюдаться иерархия правления. В славянских эпосах Гамаюна называют Сварогом, а его многочисленных детей сварожичами. Гамаюн следил строго за святилищами, в которых обучались и воспитывались боги сварожичи. И также строго следил за распространением знаний среди всего населения сам Ману. Он распорядился, чтобы высшим знаниям обучались лишь молодые боги, военному делу — полубоги, дети смешанных родителей, то есть…

— Да, я понял. Такие, как Кришна и Ахиллес.

— Хорошо. А смертным было поручено изучать ремёсла и достигать на этом поприще максимального совершенства. К божественным знаниям не были допущены смертные дети сварожичей. Им положено было жить иначе, они становились жрецами. Именно Ману ввёл строгие границы интеллектуальных каст. Этим он велик. Современное человечество, к сожалению, не может объективно оценить его заслугу в своём выживании. Благодаря этому кастовому разделению наша цивилизация без особых проблем и потрясений просуществовала много тысяч лет, и благодаря этой кастовой системе люди разных рас сегодня все живы. А если бы касты размыли ещё раньше, то цивилизация Натуру ещё раньше бы потерпела катастрофу, катастрофу вообще всей человеческой расы.

— Но почему касты так важны?

— Я расскажу тебе об этом позже. Эту тему нужно рассматривать отдельно. Это очень важный вопрос, основополагающий. Ты поймёшь, почему.

— Хорошо.

— Вернёмся к Ману. Его столица располагалась на юге Урала, где-то между нынешниими Челябинском и Ульяновском.

— Но ничего неизвестно о древних стоянках ни под тем, ни под другим городом.

— Древние мало использовали искусственные сплавы. Всё было основано на натуральной природе. Причём всё. Отсюда и слова натуральный и натуралист, означающие приверженность Натуру. Натура, то есть Природа, Естество, всё природное и божественное, естественное и настоящее. Эти слова означают одно и то же. Так вот… Низшим, то есть смертным, в царстве Ману было запрещено познание высших истин. То есть он не говорил низшим всей правды об их рождении и последующем существовании, берёг их покой и не смущал их дух. Он сделал это специально, чтобы застраховаться от самоуничтожения цивилизации. Закон чётко разграничивал права и обязанности каждой касты. И переход из одной касты в другую был чреват смертным приговором. Но то ли сострадание к низшим слоям человеческого общества, то ли недовольство их нещадной эксплуатацией «прокралось» и в сам дворец Великого Царя, у которого к тому времени было уже двенадцать жён. Три из которых были бессмертными, как и он сам. Это Ледара или Лада, Барбилла и Лакишма. Остальные жёны были смертными дочерями других богов. Не все дети царя понимали его Истину и разделяли его убеждения. У Ману в 12690 году до новой эры было уже две тысячи детей. Из них «бессмертными», то есть сварожичами были только триста шестьдесят пять человек, из них девочек было всего сто восемь. Удивительное совпадение, правда?! Ормузд был одним из самых младших сварожичей, младшим сыном Лады. Это Ормузд описан в русских сказках, как Иванушка-дурачок, доверчивый, наивный, но везучий. И отец, которому на момент рождения Ормузда было уже 2367 лет, назначил его своим наследником с правом основания своего народа после того, как старый царь покинет трон в возрасте трёх тысяч лет. У старшей жены Лады было больше всех бессмертных детей: пятнадцать бессмертных сыновей и тридцать бессмертных дочерей. Эта ветвь самая мирная. Их владения располагались там, где находится сейчас Польша, Беларусь, Прибалтика и Скандинавия, Германия, Чехия и Венгрия с Украиной. Они никогда не лезли в дела Отца царя, были безоговорочно преданы ему, полностью разделяя его взгляды на общество, были приверженцами Природы, которую считали своей Великой Прародительницей. Также мирной была ветвь, которая пошла от бхаратской богини, принцессы Лакишмы. Её земли сегодня располагаются от Восточного Урала и Алтая до Кашмира и Тувы. Но средняя бессмертная жена Ману Барбилла мечтала о том, чтобы кто-то из её сыновей занял трон царя. И звали её сыновей: Адонай, Саваоф…А дочерей — Ива, Игава и Ишода. И земли их простирались на территории от Кавказа и нынешнего Каспия до Персидского залива и Индии, включая Иран и Сайдовскую Аравию.

— Ух, ты! Я понял, что ты хочешь сказать. Ива — Ева, Игава — Иегова, Ишода — Яшода, мать Кришны.

— Нет, эта Ишода не была матерью Кришны.

— Этот Кришна имеет отношение к славянскому богу Крышеню?

— Нет. Это просто совпадение в именах. Крышень жил раньше, гораздо раньше. Крышень старший брат царя Ману, старший сын Гамаюна. Он жил в XVIII тысячелетии до новой эры. Известный же всем Кришна жил гораздо позже, в IV тысячелетии до новой эры. Просто их имена похожи. Но ты прав в одном, Кришна вышел из этого колена, из этой ветви…

— А Египет и Африка за кем числилась?

— За двумя смертными жёнами Карой и Марой.

— Которые, я полагаю, были сёстрами.

— Именно. Так вот. Однажды Ману решил собрать всех своих бессмертных отпрысков, дабы объявить наследника, а самому удалиться в горы, как было заведено ещё его предками. Он представил Ормузда, сказал, что он отныне равен ему, Отцу народа своего, и теперь воистину станет ИмМануРа, хранителем народа бога-Отца, пока не создаст свой народ и не станет для своего народа уже полноценным богом-Отцом. Но не все дети Ману приняли наказ отца. Сыновья и дочери Барбиллы отказались склониться в почтении перед новым царём. За это они были прокляты Ману и изгнаны из семьи вместе со своей матерью на задворки царства. И на тот момент бессмертными из этой злополучной семейки были двадцать восемь отпрысков, среди которых Адонай, Саваоф, Сакла, Небро и ещё трое известных уже тебе женщин. Адонай был старшим в их семье, главой клана. Позже он изгнал Саклу, Небро и ещё десяток братьев и сестёр в Африку, двух других бессмертных с десятью смертными изгнал в Азию, в нынешний Китай, так сказать. А сам обосновался с братом близнецом Саваофом, сестрой Игавой и своей матерью в Месопотамии, на севере Междуречья в местечке, которое теперь называется Гёбекле-Тепе, что находится в современной Анатолии и переводится буквально, как «пупочная гора», и которое в конце XX века отыскали немецкие археологи.

— То есть, это иначе говоря — пуп Земли?

— Совершенно верно. Позже он и Саваофа изгнал в Аравию. Тогда была она благословенным местом, настоящим Раем. Потому Саваоф не особо печалился. Но напротив увидел хорошую возможность создать свой народ.

— А Анатолия и Аравия разве уже существовали в то время?

— Как современные названия, нет, конечно. Это я тебя ориентирую географически. Все владения Адоная именовались Месопотамией или просто землёй Ад.

— Ад? — Лука удивлённо приподнял брови.

— Именно.

— И большое было царство Ману?

— Большое. Больше, чем современная Россия и Европа вместе взятые. Тогда планета не была столь густо заселена. Земля могла считаться царской, а на ней могли жить племена первобытных людей, которые могли никогда и не встретиться между собой и со своим правителем, да и Ману мог не знать об их существовании.

— И что стало с Ману потом, когда пришёл срок и он покинул трон в свои три тысячи лет? Он канул в небытие истории?

— О его годах жизни после третьего тысячелетия, как раз больше легенд, чем о его молодых и зрелых годах, — хитро ответил Гэбриэл. — Седовласый и белобородый Ману удалился на гору Олимп.

— Олимп? Ты серьёзно? Так Ману и есть Зевс? — удивился Лука.

— Совершенно верно. На разных языках мира его называют по-разному. Славяне его называли Сварогом, как и его отца Гамаюна, потом он почему-то стал Перуном. Древние европейцы окрестили его Деусом, что в другом звучании слышится, как Зеусом. Индусы в разных племенах именуют его Индрой или так и называют Ману — первый истинный Человек. Суть не в этом. Тут вся закавыка в другом. Ману ушёл на гору не один, он взял с собой самых преданных ему бессмертных детей и самых втайне любимых. Но он, как всякий диктатор, не думал ни о ком из них, не думал об их сердечных делах и привязанностях. В тот момент и случилась трагедия, которая положила начало существованию в будущем нашего рода. Он разлучил двух родных братьев, которые очень любили друг друга, были очень привязаны друг к другу как близнецы.

— Ты говоришь о Поллуксе и Касторе?

— Так их назовут потом в древнегреческой и римской мифологии. Но на самом деле их звали Ормузд и Промуз. И они обы были бессмертными. Впоследствии Промуз превратился в Прометея.

— Который был наказан Зевсом за то, что дал огонь людям, — радостно дополнил Лука, желая показать свою осведомлённость.

— Правильно.

— Моя мама из рода Прометея?

— Она была из рода самого Ормузда, того самого, которому Ману оставил своё северное царство. Но не только огонь дал людям Промуз, но и многие знания о мире. Он открыл людям азы математики и астрономии, познакомил с музыкой. Сначала он таким образом изучал интеллектуальный потенциал смертных. Но потом начал давать знания людям уже назло отцу, желая тем самым отомстить ему за то, что тот не посчитался с ними, его детьми, будто со смертными рабами. Самовластно решив судьбу своих детей, Царь-Отец разлучил Промуза с братом Ормусом, который в свою очередь всегда относился к низшим созданиям с заботой и состраданием. Одним словом, с поистине божественной любовью. Кто знает, для чего Ману сделал это: боялся ли, что свободолюбивый и гордый Промуз дурно повлияет на будущего наследника или хотел так показать свою власть и силу? Ормус любил бабочек, оленей и цветы не меньше, чем смертных людей. Он не разделял отцовский консерватизм относительно исключительности неберов и ничтожности смертных. Он всех жалел. Поэтому завистники его называли дурачком, а друзья и люди величали за его непосредственность, доброту и сотрадание ко всем живым существам мудрым Белобогом. Что же касается Промуза, то на это предательство и отступничество от законов отца он решился не сам, а по злонамеренному умыслу, лукавой подсказке и лживому сочувствию Адоная, который якобы понимал и сочувствовал своему сводному брату и тоже мечтал отомстить отцу за обиду. Но Адонай умолчал, что желает занять трон Ормузда, чтобы стать владыкой Севера и создать свой народ. Впоследствие на Руси его в легендах стали именовать Чернобогом. И как ты понимаешь, не только из-за его чёрных волос и яркой внешности. А он действиетльно был очень красив: могуч, отлично сложён, с иссиня-чёрными вьющимися волосами до пояса, большими синими глазами и белоснежной кожей. Но оказался беспредельно завистлив и косноязычен, похотлив и злопамятен. Саваоф же, его брат-близнец, был по духу и характеру его полной противоположностью. Он был подобен Ормузду, — добрый, сострадательный, открытый и улыбчивый.

— И Прометей был раскрыт Ману после того, как оказал услугу будущему человечеству?

— Да, так и есть. Но не только он пострадал. Ману узнал о жалости Ормузда к смертным и приказал изгнать наследника из царства. А Промуза и Атланта приказал казнить за отступничество. Казнить точно также как и меня в далёком будущем. Точнее, меня принесли в жертву тем же способом, что и Прометея и Атланта, которого потом люди назовут Эскулапом. Одного тогда распяли на дереве — принесли в жертву будущей спокойной жизни, а другого распяли на скале. Только в отличие от меня, им некому было помочь, некому было воскресить их.

— А я слышал, что Геракл, вроде бы, освободил Прометея после того, как выполнил все поручения Зевса и прошёл все его испытания.

— Ты говоришь о мифах Девней Греции. Возможно и так. Возможно, Прометея и спасли, хотя мифы — это дело такое зыбкое… А вот Атланта-Асклепу спасти точно не сумели. Это было о-очень давно. За отступничество казнили не только богов, но и полубогов, то есть смертных детей. Политика была очень жёсткой.

— А Ормузда за что Ману-Зевс изгнал? Неужели же только из-за сострадания к рабам? Царь был таким доверчивым?

— Богам под страхом смерти было запрещено давать знания низшим тварям, которыми были на тот момент древние люди. Ормузд нисколько не жалея, с лёгкостью ушёл на южное побережье Аркаидского озера, которое впоследствии стало Средиземным морем. Но ты сам понимаешь, что оно стало морем позже, после завершения ледникового периода. После последнего ледникового периода и катастрофы оно превратилось в море, соединённое с океаном, а великая река Нил, которая до этого текла в Атлантический океан, изменила своё течение и понесла свои мутные илистые воды в Средиземное море. Это всё произошло в один период катастрофы после смены полюсов. Случилось смещение тектонических плит, произошли землетрясения, наводнения, извержения вулканов на этой территории. В результате большие территории ушли под воду, Нил изменил своё течение, появилось Средиземное море, река, которая питала Аравию, изменила течение. Сначала разлилась, затопив окрестности, а потом исчезла, высохла, превратив Аравию в пустыню… — старик тяжело вздохнул. — Ормузд никогда даже не помышлял о владычестве, его занимали совсем иные ценности, его интересы были за гранью политики. Он был мудрецом, философом, натуралистом, он любил природу, любил людей, любил животных и растения и хотел быть жрецом и учёным, странствовать по миру, изучать и наблюдать его. Но Ману захотел, чтобы царём стал добродушный романтик, не зацикленный на власти, тщеславии и могуществе, добрый и справедливый. Он сам когда-то мечтал о добром и справедливом царе, правителе и боге. Однако вышло всё скверно. Очень скверно. Кто хотел обладать властью, — её не получил, а кто её не желал, — тому её навязали. И, в конце концов, получилось так, как надо было сделать с самого начала, не возбуждая в Адонае кровожадности. Если бы его сделали наследником сразу, может быть наша цивилизация пошла бы по иному пути развития. Ману сам был провидцем, и хотел процветания и мудрости своему народу. Возможно, он знал, каким станет в будущем Адонай, и поэтому намеренно отлучил его от трона. Но он проиграл, он трагически ошибся. Оставшись без царя, царство вспыхнуло от междоусобицы старших братьев. Произошла страшная война, которая длилась несколько столетий. Битвы шли беспрестанно, время от времени они затухали на несколько лет, и затем возобновлялись с новой силой. Некоторые кланы в результате этой изнурительной войны были полностью уничтожены. В итоге к власти всё равно пришёл Адонай и подчинил себе остальных сводных братьев и их народы. Он многих казнил, многих сгноил в темницах. Ормузду, двум сыновьям Промуза, его дочери и внукам и ещё четверым бессмертным от других смертных матерей удалось бежать из северного царства. И обосновались они поначалу на территории современного Мали, потом постепенно перебрались в Эфиопию и Судан, поднимая там людскую цивилизацию, помогая ей процветать и развиваться. В то время и север континента был процветающей землёй. Пустыни не было. Потом после падения в Аркаидское озеро метеорита север Африки был подвергнут гигантским цунами. Случился потоп, север заилился, опустел. И со временем пески стали наступать…

— Это уже второй потоп?

— Да.

— Всё проясняется. Вот откуда расцвет североафриканских цивилизаций!

— Это было после потопа. Развитие цивилизации в Египте и Ливии началось уже после второго потопа. А до этого боги поднимали цивилизацию в районе Мали и Эфиопии. В Египте, точнее в Синае, был только небольшой посёлок богов и их тайное святилище.

— А Ормузд ещё когда-нибудь сталкивался с Адонаем?

— О, да. С тех далёких времён и идёт скрытая, а чаще открытая вражда между кланами Ормузда и Адоная, то есть между добрым и злым богом, между Белобогом и Чернобогом.

— То есть между Египтом и Персией… А сегодня, между Израилем и Ираном.

— В общем, да…

— Вот тебе и современные цивилизованнные люди. А причины разногласий доисторические, — криво усмехнулся Лука. — И кто же из них прародитель народа израилева? Как же на самом деле зовут Бога Израиля?

— По общепринятым легендам Авраам примерно в двухтысячном году до новой эры пришёл из Ура. Ур находится во владениях Адоная. Так что тут всё ясно, — Гэбриэл не стал пока рассказывать Луке об истинном происхождении Авраама.

— Стало быть, современная цивилизация это продолжение дела Адоная, его мысли, его деяний, его законов, его религии… А учение Осириса, учение Ормузда ушло в небытие? Оно утрачено? Его никто сегодня не знает… Мы пошли не по тому пути развития. Боже правый!

— Ты говоришь мы? Ты считаешь себя человеком?

— Я просто рассуждаю, — отмахнулся Лука.

— Да, смертные выбрали его своим богом. Позже к нему присоединили бога Иегову, точнее богиню Иегову. Или Еву. Но мы поклоняемся иному богу. Наш бог — это планета Земля, это Живое Благо.

— Разве не Всесильному Вселенскому и Извечному Богу? — удивился Лука.

— А чего ему поклоняться? Мы все его часть. Там всё стабильно. И от нас ничто не зависит. Мы просто следуем законам космоса, то есть жизненным процессам Извечного Создателя. А вот с планетой разговор иной. Она нас чувствует, и мы её чувствуем. Мы влияем друг на друга либо положительно, либо отрицательно. Иначе говоря, мы составляем симбиоз.

— Стало быть, и тайное общество, порождённое Братством Семи, исповедует вашу веру? Вот почему оно тайное. И вот почему оно не признано, а учение Осириса объявлено вне закона и называется гностическим учением Люцифера.

— Не нужно расстраиваться по этому поводу. На самом деле Израиль формировали несколько культур. Главные из них: египетская и ассирийская. Позже большое влияние на население той местности оказали эллины. Вот три силы, что фактически сформировали духовный мир иудеев периода смены эпох. Но ты прав, главным богом для них был Адонай, да и теперь он им остался. Но они также почитали Саваофа, Яхве и Иегову.

— Тогда ни о каком единобожии не может идти речь.

— Единобожие появилось позже. Оно стало религией только благодаря Мойсесу. И благодаря ему этот бог утратил имя, оно стало запретным, тайным.

— Почему?

— Потому что были люди, которые главным почитали не Адоная, а Саваофа или другого бога. И чтобы не сталкивать между собой почитателей других богов, его имя просто опустили, иначе говоря, засекретили. Бог, он типа и есть Бог. Чего его как-то именовать? Неположено смертным вообще упоминать Бога в суе.

— И простые люди никогда не узнают об этой тайне? Кто говорит, что у людей есть выбор? Нет, у людей нет выбора. И никогда не было. Их лишили его. И они на самом деле стали рабами. Господи! — Лука зажал уши ладонями, будто пытался оградиться от ужасного известия. — Это чудовищно!

— Осторожней, не привлекай к нам внимание.

— Я хочу знать об Осирисе всё, что только ты знаешь, — он снова обратился к Гэбриэлу, схватив его за плечи. — Всё!

— Для этого я тебе всё это и повествую.

— Рассказывай же дальше.

— Ормузд, или иначе Апполон — сын Зевса, правил как жрец и учёный в совете с другими жрецами, которых, как ты помнишь, звали на современный библейский манер: Михаилом (им был сам Ормузд), Гавриилом, Рафаилом и так далее.

— И что же Адонай?

— Адонай стал единоличным правителем всего Ближнего и Среднего Востока. Он научил туземцев земледелию, архитектуре, гончарному делу, скотоводству, ткаческому делу. Он проповедовал изобилие и богатство и запрещал аскетизм. Ему нужны были рабы, которые обслуживали бы его быт и скрашивали существование. Он им давал всё, что они, ещё не совсем разумные, хотели взамен на пожизненное рабство. Их жизнь стала осёдлой.

— Но откуда взялись все эти люди, все эти туземцы? Это потомки тех, что когда-то бежали от гнева южан атлантов?

— Они самые. А ещё к ним присоединились со временем и потомки смертных детей богов, рослые и светловолосые с синими глазами, которые кочевали по миру и развивались уже без вмешательства бессмертных, скрещиваясь с дикими людьми.

— Ясно, так называемая эволюция. А какова судьба Саваофа?

— А тот кроткий не смел перечить брату и жил среди племён Аравии. Потом изменились магнитные полюса и случился потоп, как я уже говорил, и Аравия превратилась из цветущей страны в пустыню.

— И что в итоге?

— В итоге Саваоф стал богом пустыни, а Адонай создал свой «богом» избранный народ, который боялся его, приносил ему кровавые жертвы не только животных, но и людей. Адонай стал создателем шумерской цивилизации, а позже хетской и курдской, ну и конечно, ассирийской. Но с ним тоже не всё однозначно. Есть вопросы, на которые мы до сих пор не знаем ответов… Ну да ладно! После того как на Шумер с северо-востока напали арии и почти сравняли его с землёй, Адонай окончательно был повержен. Его царство было разбито на несколько частей. Арии и сами потом ушли на север, когда случился потоп, но успели заложить фундамент нового царства, которое через две тысячи лет станет Персией. А Ормузд создал дагонов, египтян, нубийцев и эфиопов. Палестина же стала яблоком раздора между Египтом и Персией, она стала границей, на которой постоянно, и до сих пор происходят столкновения между потомками Адоная и потомками Ормузда.

— То есть Израиль является буфером, как бы нейтральной пограничной территорией, на которой все должны поддерживать нейтралитет и мирно существовать.

— Мирно? Ты романтик, — упрекнул его Гэбриэл. — Должны сохранять нейтралитет? Должны! Но это, увы не так. Здесь сталкиваются два мира, две цивилизации, два бога.

— Ну да, — согласился Лука. — Так и есть до сих пор.

— Только вот непонятно, как случилось, что в современном мире Адоная считают богом Израиля и Запада, а Ормузда богом Персии и Востока? Из-за смены полюсов, что ли, такая путаница?

— Может быть.

— Хотя, ведь Амон Ра и Осирис потом обосновались в Египте. Только Амон стал символизировать Солнце, а Осирис — скрытый подземный мир. Странно, я почему-то не могу вспомнить из-за чего Атон ушёл в тень истории до самого появления Эхнатона.

— А может, это было нарочно сделано?

— Как знать? Как знать… Позже молодой Авраам повстречался в Египте с бессмертной правнучкой Саваофа, которую звали как и её легендарную прапрабабку, — Яхвель. И видимо, поэтому потом у кочевников стало несколько богов, которым они поклонялись: Яхве, Иегова, Адонай и Саваоф.

— Молодой Авраам? Египет? Ты ничего не путаешь? — усмехнулся Лука.

— Нет, не путаю. Потом расскажу об Аврааме.

— Хорошо. А как быть с Элохим?

— Яхве, Иегова, Адонай и Саваоф и есть Элохим. Элохим означает то же самое, что и Аллах. Это не имя конкретного бога. Это множественное обозначение богов. Как Троица у христиан. Так сказать, «все боги» или совет Верховных богов, как у суннитов Совет старейшин. Аллах, кстати, означает то же самое, — «все боги в одном». Аллах, значит Единение.

— Стало быть фраза «под знаменем Аллаха» буквально означает «под знаменем единства», то есть это призыв к единению?

— Вроде того.

— «…и боги носились над водами»… — задумчиво процитировал Лука первые строки Бытия.

— Потому и говорят, Бог Един, един в совете нескольких, но не один. Разницу между «один» и «един» видишь?

— Конечно, вижу! Знаешь, людям нельзя знать об этом.

— Можно. Но не нужно… для их же спокойствия. Чем меньше они знают, тем лучше для них же.

— Да, вероятно так. А дальше что было?

— Позже случилась война между Ормуздом и Адонаем. И длилась она, как обычно, много лет. Так как братья были бессмертными, в конце каждого дня битвы они восстанавливались от ран. И тогда Адонай решил окончательно погубить сводного брата, он ночью прокрался в лагерь брата и предательски разрубил Ормузда на сорок два куска, хладнокровно кромсая его, как тушу своего жертвенного животного, и разбросал кровавые части тела по всему огромному полю. А одну часть тела он забрал себе как трофей, чтобы застраховаться на всякий случай, зная, что если Ормузд вдруг воскреснет, то чтобы у него уже точно больше никогда не было бы детей. Эта часть — детородный орган. Адонай привёз этот трофей к себе в Шумер и возвёл стелу в виде громадного фаллоса в знак победы над врагом. С тех именно пор монументы в виде колонн и стелл, которые на самом деле обозначают фаллос, все военночальники, одерживающие когда-либо победу над врагом, стали возводить в свою честь. Ну, в общем, один самец победил другого. Это чисто животная привычка… Но кто-то… — усмехнулся хитро Гэбриэл, — предпочитал стеллам триумфальные арки… Ты понял, о чём я?

— Да, кажется, понял. Стелы и колонны — символ мужского начала, так сказать, — достоинства, а триумфальные арки — симол женского начала и лона.

— Молодец, догадливый.

— Ну, об этом несложно было догадаться.

— После Адонай начал охоту на всех бессмертных, чтобы избежать с их стороны мести и дальнейшего захвата власти кем-нибудь из них. Он хотел стать единовластным богом для смертных рабов и господином для остальных неберов. Сначала он обрушился на род наследника Ормузда, а потом и на всех остальных, которых на земле в то время было довольно большое число. Ведь кроме клана Ману были ещё ангельские кланы. Те же южане, которые обосновались в Америке. И с тех пор, как Адонай поставил себе цель — стать единственным богом не только в Месопотамии, но и по всей планете, ангелов становилось на планете всё меньше и меньше. А братство Семи с тех пор стало тайным.

— Думаю, не только Адонай хотел объединить под своим началом Месопотамию и Мезоамерику. Помнишь о визите Тутанхамона в страну тольтеков? А ведь прежде учёные были уверены, что до Колумба Америка была неизвестна африканцам и европейцам.

— Ты удивишься, сколько ещё пробелов в памяти у современного человечества. А сколько фактов людям вообще неизвестно. И останется так неизвестным и впредь, — покачал головой Гэбриэл.

— Н-да… Так что стало с Ормуздом после смерти? Он воскрес? Или всё же умер?

— Ормузда в Египте стали называть Осирисом, который побывал в царстве мёртвых и вернулся, чтобы рассказать об этом живым и помочь им найти в царстве мёртвых покой в будущем, и который был женат на своей сестре Исиде.

— Мы имеем какое-нибудь отношение к цивилизации Сириуса?

— С Сириуса, вероятно, была доангельская цивилизация драконов. Это всего лишь совпадение в названиях. На самом деле имя Осирис это греческое звучание ассирийского слова «асур», что значит «бог» или «дающий жизнь».

— Тогда слово «ассирийский» означает божественный?

— Совершенно верно.

— Вероятно и английское обращение к королю «сир», может означать ту же аналогию с повелителем, господином, как «подающий благо».

— Молодец. Ты меня радуешь своим анализом.

— Вернёмся к Осирису, — улыбнулся Лука довольный собою.

— Что же касается Осириса, то его изначальное имя Ормузд сохранилось только на среднем Востоке среди ариев, так как там была распространена легенда о том, что Адонай победил заносчивого Ормузда. Но его тайные почитатели стали ждать его возвращения на протяжении многих веков. И дождались. С приходом Зороастра имя Ормузда обрело вторую жизнь. Так Ормузд стал сначала светлым божеством Ахура-Маздой, то есть Осирисом-Ормуздом, а потом и просто Армаздой, богом Истины и Чистоты.

— Понятно. А Исида на самом деле была его сестрой?

— Она была, как и он бессмертной, но не была его родной сестрой, разумеется. Она была дочерью его сводной сестры.

— А как же Гор? Кто он такой?

— Вот мы как раз и подобрались до самомого важного момента.

— Ну-ка, ну-ка… — Лука даже поёрзал на траве от нетерпения узнать окончание истории.

— Гор или Хорус или Хронут или Мель-Хор — первенец из детей свободного братства Семи, так сказать первый из праведников. Его отец сам Ормузд, то есть Осирис. После Гора у Осириса больше никогда не рождалось бессмертных детей.

— А смертные были?

— Были… пока Адонай не начал войну против брата.

— То есть фараоны не преувеличивали, говоря, что они дети бога?

— Не преувеличивали, — подтвердил Гэбриэл.

— Исиде после той знаменательной битвы удалось собрать разбросанные по полю сражения останки мужа и воскресить их? Он выжил? Неужели это возможно?

Гэбриэл вздохнул тяжело.

— Мы очень живучи, друг мой. Однако это не помешало Адонаю почти всех извести. Осирис восстановился в единое тело, но так и не воскрес. Жизненной силы хватило только на поверхностную регенирацию тканей. Это был лишь посмертный выплеск энергии. После таких ран не выживают. Мы смертны.

— А если бы ему перелили кровь Гора, его сына?

— Чтобы воскресить Ормузда, потребовалось бы полностью обескровить мальчика. Предки из Братства на это не пошли.

— Ну-ну, дальше… Я уже весь в нетерпении, — весело передёрнул Лука плечами.

— В общем, закончилось всё тем, что в роду Адоная больше не рождались бессмертные.

— Это справедливо, — согласился Лука.

— Они перестали рождаться у всех его детей, племянников, внуков и праправнуков. А после того, как он почти всех богов уничтожил, он вдруг ни с того ни с сего на старости лет захотел мира и принялся нас искать уже для другой цели. Возможно, чтобы защититься так от ариев. Чтобы удержать власть, ему нужны были вечные цари. И он хотел объединить два враждующих клана, породнить, так сказать. Но настал день, когда Адонай, этот злой бог умер. Как сказали бы древние индейцы: одно солнце умерло, возродилось солнце другое, то есть началась другая эпоха. Потом умерли и все его бессмертные дети, племянники и внуки, которые стремились с тех пор заполучить кого-нибудь из люциферов…

— Именно это отображал календарь майа?

— Да.

— Значит, когда они зашифровали дату конца последнего солнца в декабре 2012 года, они имели в виду что? Что на земле умрёт последний бог? То есть буквально наступит конец Света, конец Светоносителям?

— Видимо, да. И если бы не смелость твоего отца, христианского священника Якова, то после смерти твоей матери действительно не осталось бы бессмертных… Твоя мать и я по их подсчётам должны были умереть в 2012 году. Или около того. Но случилось чудо, и появилось новое солнце, новый Свет. А может быть, с этой датой соотносится конец владычества Адоная и… наступление новой эпохи…Нового Солнца, тебя.

— Неужели всё на самом деле так взаимосвязано? — Лука изумлённо покачал головой. — И настолько прозаично?

— Да, мой мальчик, да, — Гэбриэл тяжело вздохнул и замолчал.

— Рассказывай дальше.

— Мы, ормусы или люциферы Натуру, всегда были только жрецами и учителями, не стремились к власти, жили скромно, в основном в природе. И именно за это нас презирали почитатели прогресса, то есть жрецы технократии. Адонай и его род нас ненавидели, считали высокомерными ортодоксами, чопорными консерваторами и упрямыми недальновидными тупицами. Они настроили народы против нас, сказали, что мы отступники, колдуны и демоны, что мы только морочим людям головы, а ещё что белобоги кровожадны, что белый цвет наших одежд — это цвет смерти, что люциферы враги любому человеку, но не объяснили, почему мы им враги, и так ли это на самом деле.

— А почему?

— Мы не враги людям. Мы враги дьяволам. Потому что мы отказались давать им нашу живительную кровь для продления их никчемных жизней и их проклятых царств. Мы отказались давать знания профанам и дикарям, мечтавшим о власти над миром. Потомки Адоная в своё время похитили одного из наших, держали его взаперти и доили из него кровь, называя его эликсиром бессмертия или, как принято его называть в современном мире, — «священным граалем» или «философским камнем». Хотя философский камень на самом деле совершенно другое.

— Ух, ничего себе! Я слышал об алхимиках. Но они же вроде бы искали способ делать всё золотым?

— Это аллегория. Делать «золотым», это значит, зарабатывать золото тем, что ты умеешь лучше всего. «Делать золотым» — это делать полезным, нужным, необходимым, самым важным и главнейшим. На самом деле философским камнем является нечто иное. Но об этом потом.

— Кровь как элексир бессмертия? — повторил задумчиво Лука.

— А ты думаешь, почему они так трепещут перед символом чаши с кровью Христа?

— Да неужели же они…?

— Именно.

— Они знали её свойства…?

— Да. Как ты уже понял, наша кровь может воскресить, излечить, продлить жизнь.

— А может они искали чашу, но не в прямом смысле, а в переносном? Может они искали женщину-небер? Женщину со священной кровью богов. Мою мать.

— Ты сейчас о чём? — не понял Гэбриэл.

— Я о свитках под Храмовой горой, тамплиерах и Священной чаше Грааля. Чаше! О Чаше Грааля! О женщине из рода Грааля!

— Возможно, ты прав. Но теперь сложно найти концы той истории с тамплиерами.

— Извини, я тебя перебил. Что ты говорил о потомках Адоная?

— Я говорил, что эти потомки Адоная хотели и меня заполучить. И если не получилось бы меня женить на их представительнице, они бы это сделали насильно или выкачали мою кровь, или посадили на цепь в подвале какого-нибудь дворца, как Самалиэля, которого вы называете теперь Сатаной.

— Почему именно тебя?

— Не только меня, но и моих детей. Но все они оказались обычными, смертными. Это моих детей и спасло от этих извергов, но не спасло от другого. Ну да ладно. А вот теперь о том, как получилось, что я оказался распятым агнцем, принесённым в жертву.

— Да-да. Я уже и забыл, с чего мы начали разговор. Твой рассказ настолько поразителен, что я просто, наверное, несколько дней спать не смогу от изумления! А почему ты не захотел рассказать это и отцу Якову?

— Чтобы не лишать покоя его душу и дух. Он хороший человек. Но человек… — он вздохнул. — Когда я понял, что Иошу Варавву мне одному не спасти, я обратился к совету Семи, которых на тот момент уже было, увы, не семь; оставался я как Гавриил, были: Нафанаил, старый Уриил и старый Михаил. Да мой отец, прежний Гавриил, который удалился в горы и какое-то время жил отшельником вместе с Уриилом среди пустынников. Пока не решил удариться в проповедничество и его не убили в Кессарии в 58 году. Я рассказывал. Из семерых осталось только четыре архангела.

— А остальные?

— Не осталось больше никого. Не рождались больше бессмертные ни у кого. Вообще ни у кого. Самый старый оставался Уриил. Чуть моложе были глава братства Михаил и отец мой Гавриил, несколько моложе их — Нафанаил. Я и Иоанн были самыми молодыми. Позже Нафанаил сказал, что где-то есть ещё ормусы или асуры, то есть асы, люциферы или неберы: у нас много было прозвищ и названий… И назвал Таис, твою мать, которая, как ты понимаешь, ведёт свою родословную от самого Ормузда, бывшего первым Михаилом, наследника Северных земель. Так вот. Когда я пришёл к старикам, между нами состоялся совет. Я тоже участвовал в нём. Было решено принести меня в жертву в крайнем случае…

— Было решено…тебя в жертву? — изумился Лука. — Свои решили так? Ради чего?

— Ради спасения других ангелов. В частности, спасения твоей матери, последней из рода. Чтобы Грааль больше не искал никого из люциферов. Но тогда я не знал о её существовании. И поэтому был крайне поражён тем, что старейшины готовы безропотно исчезнуть, но только не поддаться Граалю. А для этой акции нужно было сговориться и с Синедрионом и с Пилатом и показать Граалю, что я — последний люцифер. А сговориться с Синедрионом и Пилатом, поверь, было сумасшедшей идеей. Но совет решил пойти на такое, чтобы я не попал в руки Грааля. Иначе меня бы ждала участь Самалиила.

— Так, стало быть, Грааль — это потомки Адоная?

— Избранные потомки, царственные правители и жрецы. Сначала они были бессмертными, как и мы, но после того, как Благодать покинула их, они стали избранными смертными потомками Адоная, потомками его царской крови.

— Но ты говорил, что они что-то вроде смертных отбросов люциферов.

— Это будет позже, когда к ним присоединятся недовольные из рода Ормуса, когда на смену войне богов придёт война полубогов, и начнётся противостояние всяческих героев с разных сторон.

— Вроде соперничества Ахиллеса и Гектора?

— Да, чьими родителями был кто-то из богов. И когда появятся всяческие тайные общества, ищущие эликсир бессмертия, рецепт которого утрачен в веках. Понимаешь?

— Ладно, дойдём, думаю, и до этого объяснения.

— Просто всегда находятся обиженные. Наши смертные стали искать возможность нам досадить или самим добиться бессмертия. Или прославиться и заслужить право войти в наш круг, или стать смертными богами среди людей, применяя разные техники, чтобы подчинять себе других людей. Организовали не одно тайное общество и братство, орден, клуб или секту.

— Понимаю. Например, общество вольных каменщиков?

— Вроде того. И вот таких обществ теперь целая туча. И все чего-то хотят потрясающего и уникального. И никто не хочет просто жить и никого не трогать.

— Зависть, — понимающе кивнул Лука.

— Да, наверное… Меня нужно было спрятать у несведущих и разношёрстных римлян. И спрятать так, чтобы никто не посмел перечить римлянам, чтобы не спровоцировать резню. С этим некоторые члены Синедриона, которые были моими учениками, точнее слушателями, согласились, скрепя сердце. Они не доверяли язычникам.

— Понимаю.

— Грааль не стал бы меня отбивать на глазах у всего Иерусалима. Тем более в шаббат.

— Логично.

— Грааль должен был видеть, что я, последний из претендентов на Жениха, умер как жертвенное животное, выпустив в мир колоссальную мощь посмертной энергии, и их надежда на обретение бессмертия и власти над всем Израилем и Месопотамией, да и не только над ними, но и над всем миром, утрачена навсегда.

— Вот теперь я всё понял. И они присутствовали на распятии?

— Да. Это и было затеяно ради того, чтобы они всё увидели. Они всё и видели. Они поняли, что люциферы предпочли принести наследника в жертву, только не отдавать им желаемого Жениха. Никого другого из нас они больше не знали в лицо, поэтому мой отец смог подобраться ко мне в одеянии старого римского легионера и находиться прямо у креста. Именно «римляне» могли это сделать и быть на распятии на законном основании. Только их мы могли привлечь для этой акции. Таким образом, они нам помогли. Грааль думал выйти на кого-нибудь ещё, ожидая, что люциферы придут спасать своего наследника. И каково же было их разочарование, когда они поняли, что никто не пришёл меня спасать и не придёт. А вмешиваться Граалю, тем более в шабат, было уже поздно. Они могли бы конечно устроить засаду и отбить меня, но тогда это переросло бы в бойню и закончилось уничтожением римлянами всего народа Израиля. Думаю, они «кусали себе локти» потом… аж до крови.

— Но никто не знал истинную цель распятия. Я правильно понял?

— Совершенно правильно. Ни Синедрион, ни римляне, ни рядовые смертные ничего не знали.

— А что за посмертная мощь? Эта та сила, о которой ты упомянул, рассказывая о воскрешении Осириса?

— При рождении и при смерти небера его тело выделяет светящуюся энергию. Помнишь, Яков упоминал о ней? Так простые смертные узнавали о рождении бога или о его смерти.

— Что-то типа взрыва сверхновой звезды?

— Точно.

— И ты при распятии выделил эту энергию?

— Было малость. Пришлось умирать по-настоящему, иначе Грааль не поверил бы в мою смерть. Вот для этого и нужен был мой отец, чтобы вернуть меня к жизни, воскресить.

— Понятно… Но если Фламель прожил около 700 лет, значит, кто-то из ангелов был ещё жив в XVIII веке. И если это был не ты, и не моя мать, то кто же тогда?

— Да, видимо кого-то они держали как донора и не давали ему умереть. Или у него был договор. Возможно, это был сам Нафанаил. А может, кто-то из «южан» выжил чудом.

— Так может быть, всё же в мире есть ещё неберы? В Южной Америке или в Африке?

— Сомневаюсь. Я за свои века их так и не встретил. Может, тебе повезёт.

— Это всё как в экранном фэнтези! — поражённый Лука покачал головой. — Так ты на самом деле, на кресте говорил, что предаёшь дух свой отцу?

— Разумеется. Между нами шёл диалог, который никто больше не понимал, ведь Нафанаила и его верного друга Муптаха на казни не было, они поджидали меня возле гробницы Иосифа Аримафейского, который навсегда покинул Иудею и отправился с Саррой и ещё некоторыми приближёнными людьми в Галлию.

— Да-да, помню, ты говорил. И ты «умер» не за человечество, а за свой род ангелов Натуру, — понимающе качая головой, задумчиво проговорил Лука.

— Ну, если смотреть глобально, смотреть шире, то… неизвестно чем бы всё закончилось, попади я к Граалю и появись у них наследник или целая свора двуногих архонтов.

— Архонтов?

— Да, архонотов, то есть дьяволов. Именно Адонай тот, кого в христианстве называют дьяволом и сатаной, с кровавыми глазами.

— Почему с кровавыми глазами? Ты же говорил, что у него были синие глаза…

— Потому что Гор в ходе вендетты выколол Адонаю глаза. Да, была ответная война. Теперь уже между Адонаем и Гором, то есть Михаилом. И Михаил одолел дьявола, загнав его обратно в Ад. Все боевые раны Адоная-Адониса потом зажили. А вот глаза так и остались кровавыми яблоками, которые не могли смотреть с тех пор на солнце, и Адонаю приходилось вести ночной образ жизни. Да и Гор лишился глаза.

— Ужас какой-то! — передёрнул плечами Лука. — Ты назвал сейчас Адоная Адонисом. Ты ничего не перепутал? Адонис — это сын критского царя и любимец Афродиты, смертный юноша, трагически погибший на охоте.

— Правда? — усмехнулся Гэбриэл. — А погиб он от нападения дикого и свирепого кабана, — дополнил он описание.

— Всё верно.

— Я думал, что ты уже научился читать аллегории, и можешь понять, что такое «охота» и «дикий кабан» на самом деле.

— Погоди. Он погиб от своего внутреннего «кабана». А «охота» — это путь к стремлению обладать властью. Он охотился за властью. Так?

— Вот теперь всё правильно. Молодец.

— Так это не простое совпадение в именах? — засомневался Лука.

— Да, — саркастически заметил старик, — такое же совпадение, как и смерть Кришны от стрелы, попавшей ему в пятку, как и в истории с Ахилесом.

— Это что же, одно лицо? — вновь изумился Лука.

— Ты меня поражаешь! Я же тебе говорил, что в разных народах одних и тех же героев именовали на свой манер.

— Но Ахилес был наёмным воином.

— А Кришна разве не был нанят Арджуном? Скажешь: Ахилес убивал. А разве Кришна не убивал? Ахилес тоже был любимцем женщин. И так далее. Совпадений слишком много.

— Понятно, — Лука тряхнул головой, будто пытался освободиться от наваждения. — Я, правда, ещё тяжело воспринимаю всю эту мешанину истории.

— Понимаю. Не переживай. Со временем всё организуется и упорядочится.

— Так, стало быть, и Испанию называют Иберией не просто так?

— Разумеется, не просто так. Это страна, в которой когда-то жили иберы или иври, то есть кочевники и переселенцы.

— Цыгане, одним словом.

— Только не приравнивай цыган того времени к современным. Это небо и земля.

Лука тяжело вздохнул, но ничего не сказал в ответ.

— Ну что, теперь ты понимаешь, почему тебе нужно создать свой народ? Ты — чудо! Ты символ Благодати! Ты спасение нашего вида! И на тебе лежит обязанность вернуть роду доброе имя. Надеюсь, ты сейчас уже понимаешь, почему твой отец так бережёт и скрывает тебя от всяческих тайных обществ?

— Они что же до сих пор ищут бессмертных?

— Или тех, кто знает, как им стать.

— Но зачем им бессмертие? Снова борьба за власть над людьми? Нынче таким образом власть не захватить. Теперь иные политические технологии. Даже не столько политические, сколько экономические, продовольственные и информационные.

— Ошибаешься. Ничего с тех пор не изменилось. И их цель по-прежнему власть над всей Землёй. Всё ради власти, то есть возможности диктовать свои условия жизни и порядки остальным землянам. Иметь власть, — это жить так, как хочется, никому не подчиняясь.

— Понятно. Но если нашёл ты, могут найти и другие.

— Я об этом и говорил.

— Так мне всю жизнь теперь прятаться, скрываться и таиться?

— Что я могу тебе сказать? Извини, но утешить тебя нечем. Нафанаил сказал, что про Таис знал только он…и я. Нафанаил не так давно умер, и о тебе знаю теперь только я, твой отец и твои смертные хранители.

— Но если за тобой охотятся сегодня, значит… Нафанаила могли пытать…

— Теперь мы этого не узнаем. Давай перекусим, а то я совсем проголодался от этих многодневных разговоров. Смотри, уже смеркается. Мы за разговорами уже целый день.

— Знаешь, мой дорогой бессмертный дед, я тоже проголодался, — улыбнулся Лука, и два последних люцифера устремились голодным взглядом к корзинке со снедью, которую благоразумно приготовили, выбираясь на природу.

18

Гэбриэл начал вспоминать те события, о которых вкратце поведал юному херувиму. Ему было тяжело вновь окунаться в тот безумный круговорот событий, в которых кто-то терял его, кого-то терял он сам.

— Надо идти в Египет к Нафанаилу, — сказал старый Гэбриэл своему сыну после похорон Уриила в кумранской пустыне. Старого бога завернули в небелёные пелены и, уложив на дно песчаной могилы его окоченелый труп, жрецы стали засыпать захоронение песком и камнями, не оставляя при этом и следа гробницы.

— Мы же всё решили! — удивился молодой Габриэль.

— В дороге ты всё обдумаешь, может, передумаешь возвращаться.

— Но, а как же смертные?

— Это не твои дети, — равнодушно констатировал старый жрец.

— Но, отец… — попытался возразить Габриэль.

— Пора покинуть этот народ и искать себе новое пристанище. Это предстоит уже сделать тебе, сынок. Не стоит вмешиваться в историю смертных. Поверь, у нас таких как бен Пантера и в своём роду было не мало. Потому их не допускают по закону к тайнам рода. Теперь понимаешь сие?

— Да, отец.

— Дух у них иной, чем у нас. А наш разум поглощён не страстью и ненавистью, но любовью к этому миру. Когда живёшь так долго, то начинаешь невольно познавать истинные ценности. Не думай о нём.

— Но Саломия знает обо мне. Она не…?

— Не думаю. Если тебя уже не будет здесь, то никто не сможет навредить тебе.

— Но «архонтовы слуги» станут искать меня по миру всё равно. И они никогда не прекратят преследование. Спустя сотни лет их потомки всё равно найдут меня. Я устал прятаться и убегать, устал прислушиваться в ночи к стукам и скрипам, к случайным одиноким голосам и вою собак. Я хочу, чтобы они навсегда утратили знание о том, что когда-то рядом с ними жили боги.

— Как знаешь. Но ты последний из неверов Натуру. Если ты погибнешь, мы исчезнем как вид. Некому будет противостоять злодеяниям архонтов. И тогда они захватят власть над миром, и здесь со временем снова будет железный ад, какой стал на планете наших предков. Им кто-то должен противостоять.

— Я понял, отец.

— Ступай. Путь долгий, через пустыню.

— Да, дней десять до Александрии и столько же обратно.

— Я бы пошёл с тобой, но у меня есть важные дела.

— Неужели мы последние, отец? Неужели не осталось неверов в других странах и в других землях? Даже южан? — сомневался Габриэль.

— Нас было бы много, если бы не злоба Адоная. И если бы не его жажда единоличной власти.

— Но люди считают его добрым богом и защитником.

— Просто они знают ровно столько, сколько им позволили знать.

— Отец, — вдруг задумался Габриэль, — если вдруг мне потребуется твоя помощь, и если мне придётся вернуться в Иудею, ты сможешь помочь мне выжить?

— Конечно, мой мальчик. Тебе решать. Ты теперь глава нашего умирающего рода. Возможно, ты станешь новым метатроном тысячелетия после ухода Святого отца. Ты станешь родоначальником, отцом и богом нового народа. Всё в твоих руках.

— Я передам от тебя приветы Нафанаилу и Святому отцу.

— Да, хотелось бы их увидеть.

Габриэль хотел уже идти, но отец задержал его за плечи.

— Помни, сынок, мы не просто так, для красоты слова именуем себя титулом «носителей света». Это не высокопарная прихоть предков. Каждый несёт на себе энергию имени своего рода. Наш род несёт в этот мир Свет. И тебе выпала честь нести этот Свет и Справедливость. Помни об этом всегда.

— Да, отец.

— А теперь ступай, — сказал старый Гэбриэл и поцеловал сына в голову.

Молодой Габриэль обнял отца и, покинув его пещерку, направился с посохом через пустыню в Египет. Плотнее укутав голову от палящих лучей солнца и песчаной пыли, плотнее затянув широкий кушак на поясе, в котором были завёрнуты хлеб и вяленое мясо, он двинулся навстречу своей миссии.

Габриэль хоть и согласился с отцом, однако в душе у него было иное настроение. Своими сомнениями он и хотел поделиться по прибытии в Александрию с Нафанаилом, жрецом, которому было тысячу двести пять лет, а также встретиться со Святым отцом Михаилом, которому было уже почти три тысячи лет. Старик плохо уже передвигался и видел неважно своими почти белёсыми выцветшими глазами.

Путь был долгим и опасным. Габриэль много думал о жизни, словно уже прощался с ней. Он жалел, что вообще ангелы сотворили столько человекоподобных и создали тем самым ужасные проблемы для всех, и для самих себя, и для людей. Ведь когда людей становится слишком много, они становятся злыми и начинают ненавидеть друг друга.

Он удивлялся, как можно было давать знания примитивным созданиям?

«Чем предки думали? Что за безрассудство? Ведь закон Ману запрещал обучать смертных, так почему мой предок, сын Промуза пошёл за Мэль-Хором? Почему согласился дать людям учение о выживании? Почему же и Адонай научил людей многим наукам и ремёслам? Зачем же они нарушили наказ своего Великого отца и бога? Если бы они этого не сделали, то люди, наверное, также как неандертальцы вымерли. А может потому и выжили, что им помогли? Наверное, если бы не восстал Адонай, этого бы и не случилось, догадался Габриэль. Похоже, Братство Семи стало противовесом проискам Архонта, стало его сдерживающей силой, способной противостоять превращению новой планеты в рассадник дьявольской воли богов. Теперь сложно во всём разобраться основательно, очень сложно, почти невозможно.

И что теперь? Злые боги-архонты вымерли, но сотворили смертных дьяволов. А ормусы до сих пор таятся от смертных. Может, стоит тоже создать свой народ, народ смертных праведников и святых?

Но нет, не хочу спасать неразумных. Даже среди друзей, назореев, зелотов и учеников может найдутся двое-трое разумных, а остальные? Как их обучать Истине? По отдельности? Иуде-Фоме и Мариам говорить одно, Иакову и Иешуа говорить другое, а остальным третье? Забрать бы нескольких и уйти с ними в Египет или в Бхарат…

Но надо послушать, что скажут ещё Нафанаил и старый Михаил. Возможно, они знают кого-то ещё из неверов Натуру в других землях планеты?»

Десять дней пути прошли в непрерывных размышлениях. Он думал и при свете дня, шагая по камням, и у костра под звёздным небом, и в одиночестве, и в кругу редких пастухов кочевников.

* * *

Александрия встретила Габриэля проливным дождём. Это был хороший знак, подумал он. Люди спешили скрыться под навесы или в дома. Некоторые напротив выбегали, вынося сосуды, чтобы набрать в них хоть сколько-нибудь дождевой воды. Но все люди радовались дождю как чуду, что было почти так.

Пыль прибило, стало дышать свободнее, на некоторых улицах грунт размыло, и невозможно было ни пройти, ни проехать. Под дождём стояли брошенные повозки с горшками, овощами, под дождём мокли животные и куры.

Однако вскоре дождь прекратился, и все снова высыпали на рыжие улицы города. Габриэль вышел из-под навеса и направился к храму Исиды, в котором с недавних пор обитал Нафанаил. Он нашёл жреца во внутреннем дворе, занятого козами.

— Мир дому твоему, Нафанас, — поприветствовал Габриэль сорокалетнего на вид мужчину с гладко выбритой головой и лицом египетского жреца.

Нафанаил оглянулся и выпрямился, чтобы лучше разглядеть гостя. И тут же улыбнулся.

— Рад видеть тебя, брат Мефрес. Какими судьбами ты оказался так далеко от твоего дома?

— Соскучился по Александрии, — уклончиво ответил гость, видя во дворе ещё нескольких жрецов.

— Пойдём в дом, ты умоешься и приведёшь себя в порядок. Это ты принёс к нам дождь? Это благословение небес! Хороший знак! Очень хороший. Тебя не одарили горожане чем-нибудь за вход в наш город? — смеялся Нафанаил.

— Забыли, наверное, от радости, — также шутя, ответил Габриэль.

Друзья вошли в дом. Нафанаил кликнул слуг, чтобы те приготовили купальню и чистые одежды для гостя. Спустя час Габриэль уже нежился в тёплой римской ванне.

— Хорошее новшество, верно? — вдруг послышалось у него за спиной.

— Да, брат, — оглянувшись, ответил Габриэль.

— Это же надо было додуматься провести горячую воду прямо от котла в саму купальню?! — удивляясь, покачал головой Нафанаил. — А мы в своё время мылись в посудине, доливая в неё горячую воду.

— Лень, брат, заставляет человека измышлять удобства для своего существования. Да, у римлян есть чему поучиться. Однако их ненавидят в провинциях, причём повсеместно.

— Есть за что, — согласился Нафанаил. — Они добра несут в мир с пригоршню, а несчастий и бед — целый воз… Итак, теперь ты способен поделиться мыслями о своём прибытии?

— Да, но не здесь. Дело довольно серьёзное.

— Значит, отправимся в святилище? — насторожился Нафанаил.

— Да.

— Неужели всё так трагично? — сдвинул брови жрец.

— Боюсь, что да.

* * *

В подземном святилище Осириса, названном Ковчегом Вечности, среди полумрака, горящих масленных светильников и четырёхметровых статуй уже находился старый жрец, когда Нафанаил и Габриэль спустились в храм. Повсюду в стенах святилища мерцали огоньки, словно звёзды.

— Мир тебе, Святой отец, — в почтительном поклоне поприветствовал старого жреца Габриэль. Следом также поприветствовал жреца Нафанаил.

— И вам мир, друзья.

— Будет ли ещё кто из соплеменников? — поинтересовался Габриэль.

— Боюсь, что уже некому быть, кроме нас. Ведь Уриил умер, Гэбриэл передал свои полномочия тебе. Больше никого не будет, друзья. Присаживайтесь.

— В Палестине дела очень серьёзные. Отец хочет покинуть эту страну вместе со мной, — начал Габриэль.

— Расскажи всё, — попросил Михаил.

— Сын одной смертной женщины, — присаживаясь в одно из каменных кресел, начал Габриэль, — которая, к сожалению, знает, кто я, попал за подстрекательство к мятежу и свержению Ирода в тюрьму к римлянам. Иудеи называют его истинным царём Иудейским. И сам он склонен к тому, чтобы свергнуть Антиппу и сесть на трон как законный царь. Его мать знает меня в лицо. Каюсь, это моя оплошность. Теперь она шантажирует меня в надежде, что я помогу вызволить её сына и воцариться ему на троне. Я мог бы отказаться, но тогда мне нужно покинуть Палестину навсегда, ибо через Саломию на меня могут выйти потомки «слуг архонта».

— Есть ли среди иудеев достойные люди? — поинтересовался Михаил.

— Достойные есть, но они косны в своей вере. Есть двое молодых палестинцев, которых можно обучить. И только некоторым из учеников можно доверить тайну Истины.

— Твой сын в их числе?

— Да. Но он не знает, что Иосиф Аримафейский не родной ему отец.

— Есть ли среди них чистые девы, чтобы стать новыми прародительницами?

— Моя женщина достойна стать таковой. А насчёт других не знаю. Наверное, есть, но…

— Но ты намерен покинуть Палестину, — догадался Михаил.

— Да. И я должен забрать отца прежде.

— Этот народ полностью изжил себя? — спросил Нафанаил.

— Может и нет, но…

— Что но? — насторожился Михаил.

— Он под гнётом архонта. Его ищейки наводнили всю страну. Они угнетают свой народ пуще римлян. Их мнимая преданность пророкам и закону Мосы,[19] как они его называют, и как он сам себя стал называть с тех пор, как возомнил себя «Сыном Бога Живого», закоснел и погряз в пороках, присущих смертным.

— Не думал я, что приверженность так называемому Эхинатону окажется столь сильной у этих кочевников, — удивлялся Михаил.

— И они убили Иоханна, сына Уриила.

— Мы знаем об этой трагедии, — вздохнул Михаил.

— Он учил их, он пытался их спасти, но никто из них не вступился за него во время ареста, никто не попытался его вызволить из темницы царя Антиппы. А если в каком народе убивают бога, этот народ становится проклятым.

— Это так, это так, — согласился Михаил. — Но если другой бог пожертвует собой добровольно ради этого народа, дабы спасти его…

Габриэль продолжал:

— Этот народ не един. Правитель сам по себе, жрецы сами по себе, учёные сами по себе, а народ сам по себе. «Слуги архонта» нарочно разделили их, дабы не было в них силы.

— Ты мог бы спасти этот народ? — вдруг спросил Михаил напрямую.

— Спасти?

— Объединить.

— А надо ли это, Святой отец?

— Если мы утратим и этот народ, мы утратим душу, дитя моё, — ответил Михаил. — Может, стоит за него побороться?

— А как же народ Египта?

— Он пал уже давно. Былая слава отлетела от него, как Ка от тела мертвеца, — тяжело вздохнул Михаил. — Эхинатон, этот смертный сын твоего отца предал нас, украв у жрецов часть Книги и передав её «слугам архонта». Он завершил крах земли Птаха, объявив, что Бог может быть только один. Он избрал своим богом Адоная. И против нашей воли создал свой народ, не имея на это право. Ибо он всего лишь смертный сын. А народы могут создавать лишь бессмертные дети богов. Знаешь почему?

— Почему?

— Потому что у нас есть время, чтобы воспитывать и формировать мировоззрение этого народа, чтобы подправлять их желания, направлять в нужное русло их мысли и дела. А у смертных потомков таких возможностей нет. Когда умирает смертный правитель, вместе с ним умирает и его идея, его законы и порядки. И тогда новый правитель устанавливает свои новые законы. Аменхотеп или Эхинатон нарушил заведённый богами порядок. И теперь созданный им народ гибнет, благодаря его ложному научению. Он ввёл смертных в заблуждение, он приручил их и бросил. Это великий грех. Это смертный грех. Но мы больше не истребляем неугодных смертных, мы их учим правде. После потопа прежний Михаил поклялся на своей крови, что больше никто из неверов не омоет свои руки в крови смертных. И так тому и быть.

— Что ты предлагаешь, Святой отец? — обратился к Михаилу Нафанаил.

— У нас есть последний шанс. Мы на грани вымирания. Мефрес, ты должен вернуться в Палестину, эту землю Эхинатона, взявшего имя Мосеса, и выбрать достойных слушать тебя. Ты должен рассказать им некоторые истины выживания. Ты обязан стать Учителем для немногих, дабы выявить среди них тех, кто достоин стать новым народом святых отцов и учителей. Ты должен взять в жёны несколько чистых дев и душой и сердцем, и телом. Ты обязан дать миру новых богов. Это ты должен был создать этот народ, но твой смертный старший брат опередил тебя. Что ж, видно такова незавидная судьба этого народа. Теперь ты отвечаешь за этих смертных.

— Да, Святой отец, — склонив голову, повиновался Габриэль. — Но если станет угроза от «слуг архонта»?

— Ты знаешь, что плену архонта мы предпочитаем смерть.

Нафанаил испуганно посмотрел на Михаила.

— Святой отец, вы предпочтёте отдать на растерзание архонтам последнего из рода?

— Мы не должны допустить, чтобы Земля стала адом, чтобы навсегда покрылась кровью и слезами невинных смертных, — ответил ему Михаил. — И покинуть планету мы тоже уже не в силах. Надо лишить слуг архонта последней надежды на бессмертие.

— Я согласен, Святой отец, — удивительно быстро отозвался Габриэль.

— Ты так легко соглашаешься на смерть? — удивился Нафанаил.

— Не волнуйся, Нафанаил, он понял, что не умрёт, — вдруг улыбнулся Михаил. — Я знаю, как перехитрить глупцов. И юный Габриэль тоже это знает.

Нафанаил облегчённо выдохнул.

— Воскрешение Осириса? — догадался он.

— Да, мой друг, — хитро проговорил Михаил, блеснув выцветшим от долгих лет глазом.

— Скажи, Святой отец, есть ли в мире ещё неверы Натуру где-нибудь? Мы же не можем так рисковать! — возразил Габриэль. — Может, после последнего потопа спаслись «южане» в другой земле?

— Может быть. Но, думаю, нам стоит рискнуть, — только и ответил Михаил и внимательно посмотрел на Нафанаила.

— Что ж, согласен, стоит рискнуть, — отозвался Нафанаил.

— Мужайся, мой мальчик. И да хранят тебя Господь и матерь Божия! — благословил его Михаил, поцеловав в голову Габриэля, ставшего перед стариком на колени.

19

Нафанаил проводил Габриэля до выхода из подземного храма и перед расставанием положил руку ему на плечо:

— Уверен, ты знаешь, что нужно делать. Я пришлю к тебе некоторых верных людей. Но если что пойдёт не так…

— Да, я знаю.

— Передавай привет отцу Гэбриэлу.

— Да, Нафанас.

— При первой же возможности найди меня. Я буду тебя ждать и молиться за тебя. Если всё пройдёт, как задумано, «слуги архонта» навсегда отстанут от нас. Если нет, то предстоит тогда битва великая, в которую будет много смертных вовлечено и в которой слишком многие погибнут.

— Надеюсь, до этого не дойдёт, — жрецы крепко обнялись, и Габриэль направился в обратный путь.

Нафанаил долго стоял и смотрел вслед удалявшемуся соплеменнику, на долю которого выпало защитить род богов и заодно спасти будущий мир на планете. Давно боги не приносили себя в жертву, очень давно…

Когда Нафанаил вернулся в подземелье, Михаил был ещё там. Он сидел в своём высоком кресле и будто прислушивался к тишине эфира, царящего в подземелье.

— Нафанас, собери всех друзей наших: предстоит большой разговор, — задумчиво проговорил метатрон.

— Да, Святой отец, — чуть склонив голову, отозвался Нафанаил и исчез в сумраке храма.

Старый метатрон долго уже жил на земле, многое он видел, со многим сталкивался. Он ещё помнил Аменхотепа IV, которого иудеи теперь именуют Моисеем, то есть «Сыном воды», взошедшего на вулкан для того, чтобы побороть страх свой, чтобы обрести уверенность, дабы говорить с народом. Удивился ещё тогда, что не испугался смертный человек извержения и тряски под ногами. Помнил он ещё и Александра Македонского, смертного сына одного из жрецов Братства Семи. Кажется, он был сыном Уриила, хотя его мать утверждала, что его отцом был сам Зевс в облике змеи. Но в то время Зевса, то есть царя Ману уже давно не было в живых, и змеёй его отец тоже не мог быть, так как змея — символ Самалиэля, а его пленили потомки Адоная, то есть «слуги архонта» ещё шесть тысяч лет назад. Поэтому если и были потомки у Самалиэля, то они теперь были также потомками архонтовыми. Ибо до Братства Семи доходили слухи, что Сатану держат прикованным к скале глубоко под землёй в тайном убежище, которое хорошо охраняется не одной сотней головорезов архонтовых, имевших драконий облик. Но сам Александр ненавидел змей, почитал орлов и носил шлем в виде бараньей головы. Это значит, что он почитал мудрость Гавриила, но носил символ Уриила своего отца. Но не исключено, что мать Александра была смертной дочерью Самалиэля или его потомка… Тогда выходило, что Александр — потомок адонаевых слуг. И это было больше похоже на правду, судя по тому, что он мечтал завоевать весь мир и насадить в нём свои порядки.

Но вдруг Михаилу вспомнилась другая живая душа. Его лицо посветлело от внутренней радости. Он вспомнил свою дочь, бессмертную богиню, последнюю из бессмертных детей его и последнюю бессмертную женщину, которой предстояло теперь возродить род бессмертных и стать народом наблюдателей за покоем на планете в противовес адонаевым дьяволам.

Послышалось тихое шуршание в темноте храма. Это приближались несколько десятков пар ног из подземных ходов, ведущих к святилищу.

Метатрон поднял выцветшие от столетий глаза и присмотрелся. Его длинные белые волосы и борода свисали по плечам и груди.

Процессию возглавлял Нафанаил.

— Проходите, друзья мои. Повод для нынешнего созыва очень серьёзный, — тихо проговорил Михаил.

— Мы приветствуем тебя, наш Господин, — с поклоном отозвались все смертные, пришедшие вместе с Нафанаилом. Сначала они неловко толпились, боясь приблизиться к богу, но потом осмелели и рассредоточились по всему помещению святилища. Их было здесь около тридцати. Нафанаил подошёл к метатрону и стал рядом с ним.

— Наступают смутные времена, дети мои. Вскоре ожидается большая битва с врагами нашими и врагами всего рода человеческого. И войне той быть не одну сотню лет, но может тысячу и более. И только богиня сможет защитить ваши души и ваших потомков в будущем, если ныне вы сохраните её жизнь, — он сделал жест в сторону другого подземного хода. Оттуда на свет масляных ламп вышла юная, на вид лет пятнадцати, Таис в белых жреческих одеждах и подошла к отцу. Она склонила перед метатроном колени и голову, покрытую черным египетским париком и увенчанную диадемой, и только после его позволения подняться встала и взошла к нему на подиум. Михаил дал ей место в центре между собой и Нафанаилом. — Вот ваша богиня Исида. Почитайте её и берегите её пуще жизни своей, дабы жить вам вечно.

Присутствующие смертные склонились в почтительном поклоне перед богиней.

— Отныне она будет вести вас в бой, она станет воскрешать вас и лечить раны. И вы в свою очередь служите ей верой и правдой до конца дней своих и выполняйте все её поручения так же, как выполняли мои.

— Да будет так, Господин, — хором отозвались присутствующие, подняв обе руки на уровне плеча, согнув их в локте так, что ладони их смотрели наружу, то есть на Михаила.

Таис вытянула вперёд раскрытые ладони, словно давала что-то невидимое, но мощное своим подданным, словно то было благословение:

— Среди вас есть воины, есть учителя и врачи, есть крестьяне и торговцы. Все вы один народ божий. И если не преступите закона, то будете жить вечно в потомках ваших. Но если нарушите закон, то будете побеждены врагом и отнимется у вас то, что имеете и познаете голод и смерть. И тогда уже не будет вам воскресения. Помните во все дни ваши о наставлениях наших, — зычным и твёрдым голосом напутствовала Таис своих почитателей. — Если станете любить богиню, то и она вас облагодетельствует своей любовью и защитой. Если будете беречь, и она будет беречь вас.

— Слушаем тебя, Госпожа наша Исида, и повинуемся тебе до смерти, — с поклоном, скрестив на груди руки, вновь отозвались присутствующие.

— А теперь ступайте к отрядам своим и будьте готовы к битве в любую минуту, днём или ночью, завтра или через год. И храните тайну благословения божия на веки вечные, — она указующим жестом направила присутствующих в путь, куда-то вдаль.

И люди, преклонив колени перед богами, стали потом подниматься и расходиться. Вскоре святилище опустело. Остались только трое жрецов.

— Отец, а вы куда же? Почему именно теперь? — со слезами на глазах прошептала Таис Михаилу, стоя перед ним на коленях.

— Нефертаис, дитя моё, время моё пришло, — погладил он её по черноволосой голове, по смуглой щеке и заглянул в её ярко синие глаза. — Перед тем, как отправиться к праотцам, мне бы желалось встретиться с отцом Гэбриэлом. Ему может вскорости понадобиться моя помощь. А за тобой приглядит Нафанас. Он крепок. После путешествия в Палестину он вернётся в Египет, а я останусь с братом моим Гэбриэлом, дабы рядом с ним встретить вечность в объятиях Извечной Матери в конце жизни моей.

— Я буду скучать без вас, отец.

— Всё будет хорошо, моя дорогая. Теперь ты глава братства. На тебе много обязанностей. И самая главная, — выжить и вернуть благодать Блага Живого нашему роду, — он взял её за лицо и с нежностью поцеловал в лоб. — А теперь ступай Исида, твори свой народ, твори историю и храни тайну нашего рода. Тебе предстоит долгая жизнь.

20

Габриэль вернулся в Палестину. Он уже подходил к Иерушалаиму, где на краю города его ожидали некоторые товарищи. В это же время из Александрии выходили Михаил и Нафанаил в сопровождении двух вооружённых телохранителей, верных смертных.

Ученики сидели в тени. Первым увидел учителя Иуда-Фома бен Пентари и тут же бросился ему навстречу с кувшином воды, чтобы узнать, как себя чувствует учитель и не нужно ли ему чего-нибудь ещё. Следом за ним повскакивали со своих мест Иаков и Иешуа. Поднялись следом за мужчинами и женщины, Вероника, Сусанна, Анна и Мариам. Остальные же были в доме Мариам и продолжали ждать учителя там.

Уставший и запылённый Габриэль с покрасневшими глазами и пересохшими губами улыбнулся и, раскрыв объятия, жестом показал, что готов обнять всех и безмерно рад всех видеть.

Вечером Габриэль снова учил всех собравшихся в доме Мариам. Теперь он знал, что именно хотел сказать этим людям, для чего он это делал и что ожидал от них.

— Скажи равви, ты смыслишь в писаниях пророков также хорошо, как и в своих лекарских знаниях? — спросил Маркус.

— Что ты хочешь знать, Маркус? Спрашивай. Я постараюсь ответить достойно.

— Что есть Истина, о которой ты иногда толкуешь? Что есть ВСЁ, о котором ты говоришь нам? Из этого ВСЕГО ты черпаешь свои силы для врачевания и говоришь, что и мы можем черпать из этого ВСЕГО.

— Все ли желают знать то, что занимает Маркуса? — спросил Габриэль остальных учеников, обведя их взглядом.

— Говори, равви, мы будем слушать тебя, если ты имеешь знание об этом, — закивал головой Филипп.

— Истина, друзья мои, есть правда жизни. Если вы познаете Истину, Истина сделает вас свободными. Незнание — это рабство. Знание — это свобода. Те, кто говорит, что умрут прежде и воскреснут после, — заблуждаются. Если кто не получает сначала воскресения, будучи ещё живым, то, когда он умирает, то не получает ничего. Нельзя умереть, а после воскреснуть… Но Истина подобна незнанию. Сокрытая, она покоится сама в себе, но, когда она открывается и познаётся, сия правда жизни, её прославляют. Насколько она могущественнее всякого незнания и заблуждения! Она даёт свободу. Ясно ли вам, друзья, такое пояснение?

— Я уразумел тебя, равви, — кивнул Филипп.

— А ты, Маркус? Понятен ли тебе мой ответ? Достоин ли он твоего интереса?

— Да, равви Габриэль. А скажи нам теперь про ВСЁ.

— Слушайте же все. Ибо ВСЁ есть всеоблемлющее всё сущее. И оно столь велико, что простыми словами не описать его должным образом. А чтобы описать должным образом, надо рассказывать долго и в частностях.

— Мы слушаем тебя, — подтвердил Иаков.

— Всё — это весь мир духов и умопостигаемых сущностей. Всё — это полнота всего. Всё заключает в себе дух, заключённый в человеческой душе. Как тело человека имеет в себе животную душу, которую египтяне называют БА, и имеет невидимый дух, называемый КА. Отец создал всё, намеренно не придав ему совершенства, и всё обладает стремлением вернуться к Отцу и обрести в Нём совершенство. Всё не оторвано от сущего, а смешано с ним, образуя Смесь. Всё есть Свет. Как свет противостоит тьме, так и всё противостоит ничему.

— Что есть ничто? — спросил Иуда-Фома.

— Ничто — это заблуждение. Ничто есть материя преходящая и разлагающаяся. Когда мы живы, мы мыслим о себе как о сущих. Но когда мы умираем, мы становимся ничто. Но невидимый глазу дух в нас есть всё. И он вечен. Всё в нас — это часть силы Отца, дарованная нам через Слово, эту каплю Света, которая борется с тьмой незнания. Когда человек достигает Таинства, что означает Знания, то это ВСЁ в нём одерживает победу, и он отбрасывает тьму, незнание, и его душа пробуждается ото сна. Отец общается с каждым из вас посредством духа, который есть его свет, его дыхание. Этот дух есть часть Отца, которая в каждом есть. И потому Отец знает о каждом из вас. Ибо вы — часть ВСЕГО, вы часть Отца. По его силе Отец наполняет каждое место, каждый сосуд. А по величию его божественности ничто не вмещает его, ибо он Господь. Всё находится в Господе, Господь же не вмещается ни в чём. Отец понимает все вещи, и ничто не понимает Отца. Отец принимает всё в себя, и ничто не вмещает в себе его. Все нуждаются в нём, ибо они живы благодаря ему. И все существуют внутри Господа, Отца нашего. Он — предел всему сущему, всем нам и всем им, ограждающий их всех, пребывающих в нём. Он — отец эонов, существующих до них всех, до звёзд и небес. Нет никакой области вне его, нет никого разумного, ничего вообще вне его. Он единый для всего. Он есть ВСЁ. Он есть место для всего. Отец, Господь наш есть всё для всего. И только по его воле творится всё. Вам понятно, друзья? — снова обратился Габриэль к собравшимся.

— Да, равви, — ответил Маркус. — Ты и вправду знаешь более того, чему учил нас прежде. А скажи, отчего пали ангелы?

Габриэль задумался. Он решал, стоит ли касаться столь драматической стороны истории человечества. Ведь в двух фразах истину не уяснить, а вот запутать простых смертных дело не хитрое.

— Ангелы совратили людей, — наконец сказал Габриэль.

— Чем же? — опасливо поинтересовалась Мариам.

— Тем, что дали многие знания, и тем отняли у смертных покой, ввергнув их в заботы и суету.

— А чем отличаются боги от ангелов? — спросила Сусанна.

— До падения всех высших именовали богами. А после падения они разделились, и их нарекли ангелами и демонами.

— В чём же отличие ангелов от демонов?

— В том, Сусанна, что ангелы не вмешиваются в жизнь смертных, они наблюдают за людьми, храня их покой, и приходят лишь как вестники перед страшными событиями, дабы предупредить праведников, чтобы те успели спастись.

— Я поняла, равви. А демоны?

— А демоны стараются упорядочить жизнь смертных, по поводу и без повода дают смертным советы, дают знания, к которым люди не готовы, и которые им не нужны. Демоны развращают людей страстями к праху этого мира, развращают властями и славой. Ангелы живут вдали от смертных. А демоны хотят внимания людей, хотят, чтобы смертные им поклонялись и именовали их богами, приносили им жертвы и были рабами им. И потому они стремятся к людям.

— А всегда ли ангелы остаются ангелами, и демоны — демонами? — спросил Иаков.

— Прежде все боги были ангелами. Но некоторые захотели быть главными над богами и людьми. Они стали сотворять себе подобных смертных, дабы смертные поклонялись им и возносили молитвы и похвалы. И тогда они пали до демонов.

— Но остались ли ещё в мире боги? Или остались только ангелы как вестники несчастий?

— Думаю, где-то очень далеко боги ещё обитают, как и ангелы и демоны. Потому берегите покой в душах ваших, чтобы не смутили вас лжепророки, которые говорят: здесь он или там он. Божий мир далёк от людского. И нет нужды богам и ангелам жить среди смертных. Но наступают иногда дни великих потрясений, и тогда ангелы спускаются с гор в людские обители, и ангелы сражаются за души людские против демонов.

Все замолчали на некоторое время, обдумывая услышанные слова.

— Что ещё сделали демоны? — снова спросила Сусанна.

— Демоны научили людей многим заблуждениям, внушили поклоняться не Истине, но подобию ей. Они научили смертных магии и колдовству, идолопоклонству и пролитию крови. Они дали людям алтарь и святилища, храмы и жертвоприношения.

— Так мы поклоняемся в нашем храме демонам? — вдруг тихо произнёс Шимона, средний брат Вараввы и посмотрел испуганно на соседей.

— Равви хотел сказать, наверное, иное, брат, — вдруг вступился Иуда-Фома. — Мы не можем поклоняться демонам. Верно же, равви? — обратился он к Габриэлю. — Мы возносим хвалы Богу Истинному.

— Но мы приносим кровавые жертвы! — повысил голос Шимона. — У нас есть алтарь и святилище!

Шимона вызывающе посмотрел на Габриэля:

— Ты оскорбляешь нас, равви!

— Не приносите кровавых жертв Богу Истинному. Приносите ему жертвы в духе и в сердце вашем. Жертвуйте Ему любовь свою к ближним вашим, жертвуйте доброту и сострадание, жертвуйте заботу о сиротах и вдовах.

— Потому ты, равви, лечишь людей всяких и лечишь их даже в субботу? — спросил Иуда-Фома.

— Да, мой друг.

— Ты служишь ангелам? Потому ты говоришь нам, чтобы мы не предавались заблуждениям и суевериям?

— Да, мой друг, Иуда. Когда весь мир попал в суетность после того, как демоны раскрыли свои знания смертным и научили их суете и беспокойству о жизни своей, он, мир сей, впал в заблуждение на всё время, ибо люди стали думать, что для них хороши знания ангелов, как они хороши для самих ангелов. Но это было не так. То, что хорошо льву, противно ослу. Согласны?

Шимона вновь недовольно засопел: ему не понравилось, что учитель сравнивал их с ослами безмозглыми. Но благоразумно промолчал. Остальные слушатели согласно закивали, но тоже промолчали. А Габриэль продолжил:

— И все люди, которые на земле, стали служить демонам с сотворения своего до скончания. Ангелы же служили справедливости, а люди несправедливости, подпав под власть демонов. И так мир попал в суетность и невежество, забвение, и так познал рабство, страдания, разочарования и гнёт судьбы. Ибо людям говорили, что они боги, а на самом деле они смертные. И люди стали страдать, и стремиться к высшим, и искать их. И на мир опустилась смерть, страдание, разочарование, зависть, злоба, убийства и грех чрезмерности. Но прежде смертные были созданы совершенными. Ибо до падения люди были совершенными. И демоны стали завидовать счастью, покою и безмятежности людей. И они совратили людей знаниями о себе. И люди утратили Рай, утратили покой, и погрузились в хаос и суету.

— Ты очень хорошо поведал нам о том, — сказал Елеазар. — Теперь мне лучше стали понятны Писания пророков наших и праотцов. Ты и сам не хуже любого из Учителей. Ты достоин войти в совет учёных раввинов.

— Мне довольно и того, кто я есть. А я всего лишь странник.

— Ой, равви, ты не простой странник! — заговорил Никодим, качая головой. — Если Бог видит внутренности и постигает глубины сердца каждого из нас, то и твою глубину Он в силе измерить и узнать, достоин ли ты спасения. Ведь тот, кто любит место заблуждения, где обретается он в лени своей, тот недостоин спасения. Ты же не из таких. Ты только что поведал нам о том. Говорится в Писаниях Пророков, друзья, что есть род, живущий втайне от смертных: «Вот, пожар настанет на земле; и с теми, кто принадлежит роду, будет милость через пророков и стражей, хранящих жизнь рода. Ради сего рода будут глады и моры, искушения и заблуждения лжепророков. Тогда великий Сиф увидел действия дьявола и его обличия многие, и замыслы его, грядущие на свой род нетленый, неколебимый, гонения сил его и ангелов его, и заблуждения их, что они дерзнули против самих себя». Это истина необоримая, ибо с истиной земной борется заблуждение, которое с ней. И тогда покарают плоть этого Человека, на которого снизошёл Святой Дух…

Габриэль опустил глаза, чтобы не выдать себя перед учениками, так как Никодим сейчас почти раскрыл его суть перед смертными.

— Да, Никодим, есть на земле род такой, что храня его тайну, стражи гибнут сами, принося себя в жертву тайне, и защищают этот род путём сражений и сокрытий тайных. Есть ли ещё вопросы у вас, друзья?

— Что грядёт, равви? — спросил Иешуа.

— Что грядёт? Многие обозлятся на меня за то, что учу вас противному им. И станут поносить меня и говорить, что я ложь посреди вас сею и отвращаю от Закона. Всё так будет. И когда все вы отойдёте в свой покой, наступит великое порочное заблуждение в мире и множество бедствий по числу форм Естества. И множество областей будут затоплены из-за зависти ветров и демонов. Они те, которые управляют миром при посредстве своего учения о грехе и вводят в заблуждение множество умов своим безобразием и нечистотой. Многие области будут забрызганы кровью, и пять поколений будут сами пожирать своих сыновей. Южная же часть примет учение Света — те, кто вне мирского заблуждения.

— Ты говоришь про римлян, равви? Ведь нынче Рим управляет миром, — уточнил Маркус.

— Блаженны те, что хранят себя от залога смерти, то есть от обременяющих вод Мрака. Ведь они не будут побеждены, разве что на малое время, так как они бегут от мирского заблуждения демонов, которые поработили их тела и души своим заблуждением. Они безумцы и слепцы, всегда безумны в жажде своей и всегда — рабы Закона и мирского страха. Многие возьмут начатки того, что вы слышали от меня, и что вы потом поведаете друзьям своим, но всё-таки отвернутся по воле их заблуждения, ибо их научили творить то, что угодно их повелителю, их демону.

— Но будет ли Свет? — спросил Иешуа.

— Дорогой Иешуа, после же окончания заблуждения возобновится не имеющий возраста век бессмертного понимания Правды и Истины. И тогда те, что были угнетаемы, станут правителями над угнетавшими их. То поколение вырвет корень их заблуждения и выставит его на позор, и оно явится во всей своей наготе и неприглядности, которая ему присуща. Говорю вам, друзья: стучись в себя самого, как в дверь, и ходи внутри себя, как по прямой дороге. Ибо если ты ходишь по дороге, ты не можешь заблудиться. Стучитесь, и откроется вам. Многие искали Истину и не смогли обрести её. Исповедуйте Свет не словом, но сердцем. Ибо на ваше слово найдётся слово демонов и их ангелов. Но если Истину сохраните в сокровищнице своей, откуда не похитят ваших сокровищ, то Свет осветит вас отныне и до скончания дней. Словом Истину не одолеть. Храните Истину в сердце. Потому говорю вам: не сберегайте сокровищ своих в мире, где над вами властвуют демоны, но сберегайте сокровища на небесах, — он указал на свою голову, — дабы враги не похитили у вас Истину и Правду и не поработили ваш дух.

— А из чего состоит человек? — спросил Иуда-Фома.

— Ваше внутреннее есть ваше внешнее. И тот, кто слепил ваше внешнее, придал форму и вашему внутреннему. Знай же, Фома, что ты произошёл из трёх родов: из земли, из сформированного и созданного. Тело произошло из земли, из земной сущности, а сформированное произошло ради души из божественной мысли. Созданное же — это ум, который произошёл по образу Бога. А душа это то, что Он сформировал в ваших собственных сердцах.

— А слышал ли ты, равви Габриэль от кумранитов про гносис? — поинтересовался Елеазар.

— Слышал.

— Они говорят, что поклоняются ему. Что это, равви, можешь пояснить?

— Хорошо, Елеазар, расскажу, что знаю, — слукавил Габриэль. — Древо гносиса, то есть древо Познания, оно имеет силу Бога, его слава подобна луне, когда она в полном блеске. И его ветви, этого древа, прекрасны, его листья подобны листьям смоковницы, его плод подобен финикам прекрасным и великолепным. Оно находится на севере рая, в земле предков, чтобы пробуждать души от забытья демонов.

— Древо познания чего? — спросил Филипп.

— Познания лжи и зла, которое обрушили на человечество демоны. Воистину, пока внутренности человека скрыты, человек жив. Если внутренности его являются и выходят наружу, человек умирает. Так и с деревом. Пока корень его скрыт, оно цветёт и растёт, разрастается, если же корень его является, дерево сохнет. Так и с каждым порождением в мире, не только с открытым, но и с сокрытым. Ибо пока корень зла и заблуждения скрыт, оно сильно. Но если оно познано, оно распускается, и если оно открылось, оно погибло. Понятно ли вам?

— Да, равви, — разом отозвались Филипп, Елеазар, Иешуи и Иуда.

— Но ты говорил, что знания демонов опасны. Зачем же познавать добро и зло? Зачем познавать зло? — снова спросил Филипп.

— В мире ангелов и демонов есть всяческие знания. Есть знания, которые приносят добро и пользу людям, чрез которые ваша жизнь облегчится и сохранится тело и душа здоровой. Есть знания, которые не дают вам ничего, лишь суету сеют. А есть знания, от которых с людьми случаются несчастия и бедствия, болезни и смерти. И потому такие знания несут зло. И зная это, мудрецы хранят это зло в себе, прячут его от мира людей, дабы оно не прорвалось в мир вашего покоя и счастья и не ввергло бы простой люд в заблуждение.

— Но будут ли препятствовать ангелам и праведным людям демоны в познании сего заблуждения? — спросила Мариам.

— Не тревожься Мариам, никто из демонов не сможет одолеть корень Истины, ибо из-за него явится Утешитель народам в последние времена, и будут подчинены все силы его воле. Тогда все дети Света поистине познают Истину, и Отца всего, и Духа Святого. И заблуждение, этот недостаток будет вырван за его корень и брошен во тьму забвения. И тогда все поколения узнают, как зародилось заблуждение. Ибо если кто не понял, как возник огонь, он сгорит в нём, поскольку он не знает его корня. Если кто не понял сначала воды, он не знает ничего, ибо какая ему польза креститься в ней? Если кто не понял ветра дующего, как он возник, то он будет унесён с ним. Если кто не понял тела, которое он несёт, как оно возникло, он истлеет с ним. И не знающий сына, как он узнает Отца? И от незнающего корня всех вещей они, эти вещи сокрыты. И не знающий корня зла не чужд ему. Тот, кто не поймёт, как он пришёл, не поймёт, как он уйдёт. Да, друзья мои, Свет был Мыслью, а мрак был ветром в водах. Свобода — это знание Истины, друзья. Пока мы в этом мире, нам следует приобрести себе воскресение, чтобы, если мы снимем с себя плоть, мы оказались бы в покое и не бродили бы в середине неприкаянные. Ибо многие сбиваются с пути к покою. А покой есть рай. Спасение внутри вас есть. Воскресение из мёртвых — это спасение из плена заблуждения, посеянного демонами, это восхождение на небеса следующего поколения, это путь к Отцу нашему, Господу… Теперь же я предлагаю прерваться нам и порадовать нашу плоть трапезой. Как думаете, друзья? — улыбнулся Габриэль и потёр руки в предвкушении ужина.

— Да, равви, мы тоже проголодались, — отозвались некоторые ученики и принялись подниматься с травы, чтобы на поляне накрыть место для общей трапезы.

Часть IV Сомнение

1

Рим. 2052 год.

Желание Луки стать священником было непреодолимым. На него не действовали никакие увещевания старика Гэбриэла. Яков же поддерживал сына в его благородном желании спасти души землян. Священнику уже сделали трансплантацию печени и желудка, подлечили сердце и почки, сделали операцию по мужской линии. Лука снова перелил ему свою кровь. И отец Яков стал чувствовать себя хорошо, не смотря на свой весьма пожилой возраст.

В этом году Лука окончил университет, став дипломированным историком. Он намеревался поступить в Григорианский Папский университет в Риме, хотел стать иезуитом, но Гэбриэл был непреклонен в своём противлении этому.

Прогуливаясь внутри собора Святого Петра в Ватикане среди многочисленных туристов, Гэбриэл в епископской сутане и Лука в строгом чёрном костюме, в который раз рассматривали после реставрации шедевры экспозиции и беседовали.

— Как всякое животное, вкусившее человеческую плоть, подлежит уничтожению, так и всякого смертного, познавшего Истину богов, необходимо уничтожать не раздумывая, — констатировал Гэбриэл.

— Не обязательно с людьми поступать именно так. Достаточно переориентировать их. Это, конечно, займёт много времени, ибо старое поколение должно забыть то, что они узнали от предков, а молодое уже формировать иначе.

— Не сработало. И не сработает. Потому что никто из смертных не желает добровольно расставаться с могуществом богов. Они уже вкусили прелесть Истины. Потому их нужно просто уничтожить. Как я сказал. Истина заразна. Она развращает смертных. Она не для них. Пусть поклоняются деревьям и коровам, тому, что им ближе и понятнее. Истина лишь для нас имеет ценность первостепенную.

Лука продолжал молчать. Он пытался понять слова старика, понять причину того, почему он так круто изменил своё отношение к людям. Сначала он стремился их спасти. Пусть не всех, а лишь один народ, но ведь пытался же? Так что же произошло такого ужасного, что он вдруг занял диаметрально противоположную позицию? Неужели же это просто опыт, опыт и возраст?

— А сейчас ты занимаешься самообманом. Хочешь внушить себе, что люди такие же, как мы. Но это, увы, не так. Я тоже сожалею об этом. Но, это реальность. Лука, ты должен оставить после себя семерых бессмертных, чтобы воскресить Братство. Это твоя обязанность перед памятью предков. Чего молчишь? О чём задумался? — поинтересовался Гэбриэл, мельком глянув на парня, и снова принялся разглядывать фрески в вышине Собора, убрав руки за спину.

— Я хочу спасти не только свой род. Я хочу спасти и людей.

— Где-то я это уже слышал, — Гэбриэл припомнил слова Вараввы, а потом и наставления Святого отца Михаила ему самому перед возвращением в Иерусалим.

— Потому и намереваюсь стать католическим священником, — продолжил Лука. — Ради спасения людей моя мать пожертвовала собой.

— А я пожертвовал собой ради неё. Если ты не забыл об этом.

— Я этого никогда не забуду. Но люди нуждаются в Вере, в Любви и Надежде. Пусть не будет новых, но те, что уже живут? Они уже существуют, они живут и дышат… И им нужно утешение.

— На самом деле люди нуждаются в еде, сексе и в мусорном баке, — тихо сказал старик.

— Что ты сказал? — не расслышал Лука.

— Да так, ничего особенного. Как всегда. Только не говори, что ты не прочь стать Папой.

— А почему нет?

— Иезуиты не становятся Папами, — напомнил Гэбриэл.

— Уже становятся. Вспомни Франциска «южанина». Ну, не будь мрачным! Может, я не вступлю в орден? — смешливо с вызовом ответил Лука.

— Всё играешься, как пацан! — осуждающе покачал головой Гэбриэл. — Твоя несерьёзность меня пугает подчас.

— Извини.

— Ты представляешь, что будет, если ты станешь Папой?

— Две тысячи лет мира и покоя, процветания и здравомыслия, — хладнокровно ответил Лука.

— Тебе не позволят так долго занимать этот пост. Тебя убьют.

— Значит, на то воля Божья, — спокойно ответил Лука.

— Я нисколько не против того, чтобы ты стал священником и отдал себя пожизненно католической церкви. Но ты сначала исполни своё истинное предназначение, спаси наш род. Ведь именно для того ты и был рождён. Именно ради этого твоя мать сошлась с Яковом. Она думала о будущем рода. И сама Богиня позволила тебе появиться на свет. Не забывай об этом. Возвращённая Благодать — это не случайность. У Богини, видимо, есть планы на люциферов.

— А может, пришло время кануть нам в небытие? И моё появление на самом деле просто случайность? Ошибка…

Гэбриэл испуганно посмотрел на подопечного.

— Зачем так жестоко шутить?

— Извини, — примирительно отозвался молодой человек. — Ну, извини, старик. Я пытаюсь справиться с ответственностью, которую ты возложил на меня. А быть серьёзным я всегда успею.

— Чем быстрее ты востановишь орден Семи, тем быстрее сможешь отправляться спасать людей. Чего ты упорствуешь, чего ждёшь? Думаешь, когда я умру, тебе не нужно будет исполнять обязанности отца народа?

Лука промолчал. И Гэбриэл понял, что ученик его действительно желает именно этого. Ему вдруг стало грустно. Он безвольно повесил голову и замолчал, больше не желая переубеждать того, кто смерти жаждал больше, чем жизни.

— Ну не молчи. Скажи, что я тебя разочаровываю.

— Как ты сможешь проповедовать людям жизнь, если сам не желаешь о ней думать? — печально проговорил Гэбриэл. — Это будет лицемерие. А его за прошедшие две тысячи лет было предостаточно. Став лидером ты будешь предметом для подражания во всём.

— Но отец Яков… — не успел договорить Лука.

— Яков, каким бы стойким и верным католиком ни был, однако стал родителем ради блага всех, нарушив церковный обет. Ты был зачат не в похоти, а в священном обряде. Твои родители сделали всё, чтобы на свет появился Спаситель.

— Если честно, я устал от всех этих высокопарных слов и эпитетов, — поморщился Лука.

— Тогда иди и повесься, чтоб не мучиться и не мучить смертных! — вдруг выпалил старик.

— Да ладно тебе. Чего ты психуешь?

— Ты нарочно меня бесишь своей легкомысленностью?

— Ты же знаешь, что всё будет иначе. Просто позволь мне ещё немного побыть человеком. Молодым человеком.

— На это уже нет времени. Понимаешь?

— Понимаю. Но не хочется понимать.

— Нужно поступать согласно здравому смыслу и помнить всегда о том, что жизнь первична. Поддержание глобальной жизни — это тебе не хиханьки. Слабости, страсти и легкомыслие может стоить всем жизни. Неправильные поступки могут нарушить весь ход истории и самой жизни на планете. Пока ты будешь привыкать к мысли о своей исключительности, может случиться непоправимое. И я здесь рядом с тобой только потому, что времени у тебя на человеческие слабости нет. Ты не волен выбирать: быть простым священником или быть прародителем будущей расы разумных на планете. У тебя миссия спасения жизни на планете, и жизни людей в том числе. Но только в том числе, а не только жизнь людей. Понимаешь?

— Понимаю.

— Если же ты на самом деле не понимаешь всей серьёзности нашего положения, то тогда ради чего стоит защищать самую жизнь, если ты сомневаешься в её целесообразности для самого себя? Зачем тогда спасать людей, если они станут как ты, бездетными и рафинированными философами, бездушными роботами, оторванными от реальности, от жизни и радости видеть плоды деяний своих? Ради чего? Только ради самой проповеди? Жизнь вечная лишь в детях и внуках, — продолжал убеждать Гэбриэл.

— А что будет с теми, кто родится смертным и обыкновенным? Ты их тоже прикажешь отринуть и забыть, как ты это делал со своими? Ведь у тебя были дети. Что стало с ними? Что происходило с вашими смертными детьми?

— Я был с ними, пока мог быть рядом. И поддерживал, и обучал. Но их необходимо было отдавать в семьи смертных, чтобы они не чувствовали себя ущербными по сравнению с нами, они должны были жить как люди и иметь возможность познать счастье в среде подобных себе. Если ты думаешь, что хоронить своего ребёнка — это просто, то ты заблуждаешься. И лучше не видеть их вовсе, чем наблюдать их страдания, болезни и смерть, когда ты бессилен остановить их старение. Я всё это проходил. Пережил всё. Поэтому не желаю того же тебе. Мои слова сейчас не производят на тебя должного впечатления потому, что ты этого ещё не пережил. Что ж, поймёшь, когда сам столкнёшься с потерей.

Гэбриэл увидел недоверие в глазах Луки, а тот в свою очередь ощутил в словах старика боль. Кажется, теперь Гэбриэл понял, почему ученик так упорствует в нежелании иметь детей. Он боится, что смертные станут ненужными изгоями или рабами, что-то вроде бракованных творений, что они будут страдать, и так продолжатся несчастия среди смертных.

— Всё будет так, как ты захочешь, — сразу ответил Гэбриэл. — Но для бессмертных ты станешь вторым пришествием Христа Ормузда, воскресившим священный род неберов Натуру.

— То есть смертные и бессмертные будут расти и жить вместе со своими матерями и родственниками?

— Да.

— И больше никто их не станет разлучать? Никто не станет говорить, что смертные ниже по положению бессмертных? Никто не посмеет заявить, что Люциферы — боги, а Грааль — рабы их, или наоборот?

— С чего это у тебя такие выводы? Люциферы никого не порабощали. Никогда. Вообще-то всё именно наоборот: это нас пытались сделать рабами Грааля, а люди и по сей день рабы его, только не знают об этом. Хотя, наверное, некоторые догадываются, что в мире что-то не так.

— Не уходи от ответа.

— Хорошо. Новое время требует новых устоев. Пусть будет так. Но равенство — это вредоносная утопия.

— Я не говорю об уравниловке. Я имею в виду равноправие в обществе.

— В каком обществе? В обществе кого?

— В обществе новых людей.

— А равноправие и уравниловка разве не одно и то же?

— Насколько я разбираюсь в понятиях, — нет, не одно и то же.

Старик недовольно засопел:

— Равноправию среди смертных не бывать. Это утопия. Это мечта рабов, помышлявших о могуществе богов. Вот что такое равноправие и ваше пресловутое равенство.

— Я имел в виду права мужчин и женщин в обществе смертных и бессмертных неберов.

— Это другое дело. Но прежде так и было. Существовал Закон.

— И христианство сохранит свою позицию в мире?

— Это обязательно? — засомневался Гэбриэл.

— Обязательно. Разве христианство проповедует извращения или мракобесие? Разве христиане не ценят жизнь, совесть, честь и достоинство? Чем они тебе не по вкусу?

— Ты вынуждаешь меня сказать о христианах какую-нибудь гадость. Не говори такие вещи, ты ведь знаешь, сколько ужасов посеяла католическая церковь в средние века. Да и в последние годы бывали инциденты. Так что будь так любезен… Без пафоса, пожалуйста!

— Ладно, — согласился Лука.

— Но какую историю ты будешь рассказывать будущим смертным и бессмертным? Реальную или Евангельскую? Во что твои христиане должны будут верить: снова в воскресшего Иисуса?

— А разве ты не воскрес?

— Но это было вовсе не чудо. Я не был мёртв в буквальном смысле. А во-вторых, я никогда ни именовал себя Иисусом, и никто так меня не называл. Никогда.

— Разве ты не пошёл на крест ради спасения?

— Но не ради спасения иудеев или римлян, и тем более не ради всех смертных землян, а только ради спасения своего рода, — Гэбриэл нарочно умалчивал факт того, что именно ради спасения созданного Мойсесом народа он, посланный метатроном, пошёл на жертвенное заклание.

— Это как раз не важно. Сама идея самопожертвования ради других присуща христианству, — настаивал Лука.

— Но они считают Иисуса Христа Богом! — возмущённо вскрикнул Гэбриэл.

Лука засмеялся:

— Тише, ваше преосвещенство, не пугайте туристов.

Гэбриэл опасливо посмотрел по сторонам, но на них обратили внимание лишь ближайшие посетители Собора, и то только потому, что священник повысил голос. Гэбриэл учтиво улыбнулся им, и иностранцы продолжили знакомство с главной достопримечательностью Ватикана.

— А разве ты не бог для них? — продолжал Лука. — Они что-то упускают, когда поют в пост, что ты бог сильный, крепкий и бессмертный? Ты не силён воскреснуть? Или ты не можешь себя назвать бессмертным по отношению к ним? Или неберы не боги?

— Но Бог — это планета, наша земная Мать. И называть себя Богом с большой буквы — это гордыня и богохульство, — возмутился Гэбриэл. — Даже Господом называться непозволительно! — уже шёпотом добавил он.

— А Святым Духом?

— Это аллегория, — отмахнулся старик. — Святой Дух — это Извечная Мать. Смертным не нужно знать такие тонкости.

— Это верно, им не обязательно знать об этом. Но Господином они называют и своего вождя. Смирись уже с их слабостями и прими этот титул, как их духовного вождя.

— Ты пытаешься смутить мой Дух. Ты торгуешься, как жид.

— А я и есть жид, — шутливо пожал плечами Лука.

— Это шантаж, — запыхтел старик.

— Нет, это соглашение. Если ты хочешь, чтобы я выполнил твоё условие, ты должен выполнить моё.

— А ты сильнее, чем я думал прежде, — усмехнулся Гэбриэл. — Возможно, тебе действительно удастся воскресить твою христианскую Церковь.

— Эта Церковь будет не религией Иисуса…

— И слава Богу! Ибо сейчас они мёртвых почитают больше, чем живых. Я видел, как некоторые забирают деньги у семьи и тащат их в церковь, чтобы пожертвовать на храм. При этом их собственные дети голодают, их престарелые родители потом бродят неприкаянные и просят милостыню. Отвратительнейшее зрелище. Священники жиреют, а народ нищает.

— Ты прав, это отвратительно. Поэтому новая Церковь будет религией Разума, то есть Христа и священного женского начала — этого Духа Святого, как называют его католики. И со временем люциферы станут её частью, возможно лучшей частью, это будет зависеть от того, как они станут себя вести по отношению к остальным землянам.

— Что ж… Да будет так, как хочет Извечный! И чего Он не пожелает, да не свершится оно во веки веков! — произнёс клятвенное обращение к Извечному старик Гэбриэл, воззрившись в небеса и воздев руки, в одной из которых находились чётки розария.

— Так почему боги возлюбили этот Мир? — вдруг спросил Лука, словно подводя итоги и вынуждая старого жреца признать что-то сакральное.

— Потому что небесные ангелы выбрали его своим новым домом, домом своих будущих земных потомков, — пожал плечом старик.

— Так почему ты пошёл на самопожертвование?

— Что ты хочешь этим доказать? — Гэбриэл приблизился почти вплотную к обновлённой фреске, чтобы лучше разглядеть её.

Но Лука, взяв старика за плечо, заставил его отвлечься от изображений и посмотреть ему в лицо.

— Я отвечу тебе, почему ангелы отдали своего наследника в жертву. Отвечу не своими словами, а словами тех, кто писал Евангелия, не любимых тобою христиан, — говорил Лука Гэбриэлу прямо в глаза. — «Сын человеческий не пришёл в мир, чтобы мир судить, но чтобы его спасти». И «уничижил Себя Самого, приняв образ раба, став послушным даже до смерти, и смерти крестной». «Так возлюбил Бог мир, что отдал Сына Своего Единородного, дабы всякий, верующий в Него, не погиб, но имел жизнь вечную». Скажешь, всё было не так?

— Ты пытаешься найти мне смысл в поступке двухтысячелетней давности?

— Нет. Я пытаюсь тебе доказать, что ангелы распятием спасли не только своих будущих потомков, но — ради собственного спокойствия и счастья в будущем — спасли и будущее простых смертных. Избавив их от неминуемого рабского повиновения тем, кто и по сей день продолжает мечтать о единоличном правлении миром, дабы быть правителем послушных и бессловесных рабов. Жрецы сделали всё, чтобы Земля не превратилась в рассадник дьяволов, каким стал прежний мир наших предков. И твой отец поддержал тебя. Твой Отец, твой Бог.

— Старики всегда знают, что лучше для будущего. С этим я согласен. И ты согласись, — Гэбриэл присматривался к плитам в полу и мысленно сравнивал их по цвету.

— Ты на самом деле спас человечество. Смертные хоть и писали немного о другом, но они сказали о тебе истинную правду. В этом уникальное совпадение, а может и промысел Извечного. Ты действительно их второй Адам, их Им-Ману-ил. Бог действительно был с ними, боги были с ними. Это давало людям надежду тогда и даёт теперь. Даёт веру в то, что они не брошены, что за ними наблюдают, что ждут, когда они станут совершенными. Это даёт им стимул стремиться к этому совершенству…

— Совершенными? — Гэбриэл сощурился и глянул на Луку с подозрением. — Именно все беды на планете Земля из-за того, что смертные стремятся быть совершенными! А делают они это только потому, что у них отняли их животное безмятежие и довольство жизнью. Смертные должны вернуться в Природу к земле. Это их спасение. Но не боги и не их стремление к совершенству, которое они ассоциируют с богами. Боги не совершенны! И никогда совершенными не были. Это привитое Адонаем заблуждение. Люди способны спасти себя лишь сами. Сами и только сами!

— Но для начала им нужно помочь это понять. Как ты учил их в своё время единству между людьми, между соседями. Теперь им нужно знание об их истинной сущности. И я тебе благодарен за все годы, что ты находился среди людей и пытался их вразумить. Так и я буду учить их единству, но уже единству с природой и их Матерью планетой, их Богиней.

— Это всё высокопарные слова. Земля сегодня сплошной рассадник дьяволов, — сказал Гэбриэл и потрогал мраморный постамент изваяния, будто проверял, гладко ли отполировали реставраторы бессмертный шедевр Бернини. — Такой беспредел, помнится, творился лишь перед расколом на южан и северян. И то тогда злоупотребляли знаниями боги, но не смертные. А такого, чтобы смертные угрожали жизни самой планете, не было никогда. Никогда! Разве что на планете Праоцов до её гибели. А это значит, что и эту планету мы превратили в жуткое чистилище.

— Вот это мы и должны изменить.

— Думаешь, это легко? Думаешь, тебе хватит на это сто лет? И всей жизни не хватит, уж поверь мне.

— Я знаю, будет тяжело. Но ведь ты будешь рядом. Хотя бы следующие сто лет. Без тебя мне не стать тем, кого ты хочешь во мне увидеть.

— Ладно, обращайся, если что, — смущённо пошутил Гэбриэл, поведя седой бровью.

— Вот теперь я хоть сию минуту готов приступить к возрождению нашего рода, — весело потирая руки, воспрял духом Лука.

— Это не так-то просто, — усмехнулся Гэбриэл. — Нужно найти семь девственниц, готовых родить без официального бракосочетания и огласки. При этом они должны быть не фанатичками, а современными людьми, почитающими науку в равной степени, как и религию. Но более всего они должны почитать природу и Извечную Мать, это Благо Живое. Они должны будут первыми войти в новый народ бессмертных, и должны будут оставаться верными ему до конца жизни. Найти таких сегодня будет крайне сложной задачей.

— А может и не потребуется семь девушек. Может, хватит и одной?

— На всё воля Божия.

— Тогда вперёд! — воскликнул Лука, воздев, подобно полководцу правую руку вверх, как знамя.

2

Полёт проходил в штатном режиме. Под крылом самолёта простирался Тихий океан, подёрнутый туманной дымкой облаков. Вдалеке показалась Австралия. Чудесный континент, яркий, самобытный, пугающий и прекасный, как первозданная природа Земли.

Гэбриэл только что проснулся и потянулся в кресле.

— Что ты читаешь? — поинтересовался он, заглянув в электронную книгу подопечного.

— Басни Крылова, — ответил Лука. — В данный момент я начал читать стишок про слона и Моську.

Гэбриэл удивлённо поднял брови и довольно хмыкнул:

— А ты учишься быстро. Ты уже понял, кто Моська?

— Разумеется, — многозначительно посмотрел Лука в глаза наставника.

— Пойду, прогуляюсь по салону, — поднимаясь из кресла, сообщил старик. — Тебе принести воды? Или к тебе прислать саму стюардесу?

— Будет достаточно и просто воды.

— Из тебя выйдет никудышний соблазнитель. Это нужно исправлять.

— Иди уже, «казанова», — засмеялся Лука.

И вот настал момент исполнения обещания поведать подрастающему богу тайные страницы истории его вида.

После приземления и нескольких часов сна в отеле два последних бессмертных обосновались в углу небольшого сиднейского кафе, и старый жрец продолжил своё повествование.

* * *

— До известных тебе событий я жил в Алеппо, что в нынешней Сирии, — начал Гэбриэл, расстёгивая дополнительную пуговицу сверху на своей клетчатой сорочке с короткими рукавами: уж слишком было жарко на улице. — А Нафанаил жил в Египте, в Александрии, в этом уникальном городе, столице просвещения того времени. Самые старые из последних бессмертных, Уриэль и мой отец Гэбриэл ушли в горную пустыню и обитали там, среди пустынников ессеев, иногда в зимний период прячась в скалах Синая, как это проделывалось на протяжении тысячелетий. Потом я решил навестить отца и отправился на юг. Оказался в Капернауме. В то время среди иудеев поднимались мессианские настроения, народ бредил приходом Царя освободителя и появлением праведного Первосвященника, который вернёт народ к исконной вере отцов. По всей земле Палестины бродили пророки и провидцы, которые не только призывали народ к покаянию, но и тайно искали того, кто бы воплотил их мечты в реальность. История о вражде клана бессмертных царей с кланом бессмертных жрецов со временем прижилась среди израилитов и измаилитов…

— То есть среди потомков Исаака и Исмаила, сыновей Авраама? — уточнил Лука.

— Ну… да, — неохотно согласился старик. — Но со временем эта история трансформировалась в легенды и предания. И было явлено пророчество, что однажды наступит благословенное время, когда этой многовековой вражде придёт конец. Эти ожидания стали их национальной идеей. Мечты о справедливости породили пророков, которые призывали небесные силы, дабы два крыла бессмертных вновь обрели единство, соединив потомка царского рода с потомком рода священников.

— То есть по древней традиции Исмаил должен был стать царём, а Исаак — жрецом. И именно поэтому хранителем измаилитов стал архангел Михаил, а хранителем израильтян — Гавриил. Один с мечом, другой с книгой.

— Точно подметил. Молодец. Но это в идеале. Однако история рассудила иначе, как ты помнишь.

— Помню. И с тех пор идёт между израилитами, как ты их назвал, и измаилитами непримиримая вражда. Но попытки к примирению были. Сначала хотел объединить все колена израилевы с перспективой объединения с арабами Варавва, потом Мохаммед мечтал объединить иудеев, христиан и мусульман в единый народ. Последняя попытка была во время второй мировой войны. Но всегда этому кто-то мешал. Варавве помешал алчный Антиппа и прозорливые римляне, Мохаммеду воспротивились христиане, а мечту современных семитов разрушили англичане, когда, уходя из Палестины в 1947 году, натравили друг на друга евреев и арабов.

— Да, всё верно. Так вот. Вернёмся во времена римлян и царя Ирода… Потомки Грааля бередили народ, поднимая его на восстание против римских захватчиков. Они стали вдохновителями зелотов, то есть «зрячих», иными словами партии реалистов, которые религию ставили не на первое место, если не сказать больше, не ставили её вообще ни на какое место и подходили к сложившейся ситуации в Палестине прогматически. Такие были и в Синедрионе. Их задачей на этот момент было разыскать всех предполагаемых потомков Ормуса, то есть Братства Семи, чтобы с его помощью захватить власть во всей Палестине. Они знали, что где-то в Палестине ещё скрываются некоторые из «живых богов» и предпринимали все возможные попытки, чтобы выйти на них, а значит, и на меня. Креститель, которого нашли потомки Грааля, отказался от союза с ними, и предпочёл смерть, нежели власть и союз с дьяволом. Нашли его благодаря предательству некоторых смертных потомков Братства Семи, которые помышляли о власти. Они присоединились к Граалю в надежде на их благосклонность и вознаграждение.

— И кто были эти предатели?

— Знаю только, что один из них был приближённым к Иродиаде, внучке царя Ирода Великого, ставшей впоследствии женой царя Ирода Антиппы. Мстительная и завистливая Иродиада сначала сама добивалась расположения Иоанна, потом пыталась соблазнить его своей малолетней дочерью, пригласив его во дворец, но когда Иоанн отказал ей окончательно, она возненавидела его. А когда он и вовсе начал публично обвинять её в прелюбодеяниях и обличать во всех смертных грехах, то она и вовсе осатанела.

— Иродиада была из рода Грааля?

— Да. Она хотела быть не просто царицей провинции, но и всей Палестины.

— Но ведь они могли использовать его кровь. Могли его держать в темнице, как Самалиэля. Зачем же убивать бога?

— Но они не знали, как именно действует кровь бога. Они решили, что её нужно пить. А о переливании даже не догадывались. Переливание было великой тайной на протяжении многих столетий. Пока об этой процедуре не догадались современные медики.

— Невероятно! Мы сегодня даже представить себе не можем, что когда-то люди не знали того, что сегодня знакомо даже ребёнку, — Лука вздохнул и тряхнул головой.

— Да, тогда смертные многого не знали. К счастью…

— А ты был знаком с Иоанном?

— Разумеется. Мы знали друг друга в лицо. Уриил возлагал на сына большие надежды. Но тот решил спасать души смертных.

— Намекаешь на меня. Я понял.

— Поначалу у нас с Иоанном были разные цели. Я хотел лишь сохранить род Ормуса, а Иоанн помогал смертным прозреть. Он жалел их, часто рассказывал им сказки, притчи, давал наставления, призывал к раскаянию, покаянию через очищение от грехов телесных и мысленных, побуждал к крещению, стремился жить среди них, а потом и вовсе принял образ жизни пророка-пустынника…

— Как Саваоф, — добавил Лука.

— Ну да, наверное. Чтобы ему больше верили. В общем, второе воплощение Осириса. Если честно, то это он истинный Спаситель народа Израиля, но не я. Он первый начал стучаться в сердца и умы израильтян. Он их разбудил. Это он подготовил их к принятию Истины и Любви и пониманию необходимости Гносиса.

— Ты действительно крестился у него?

— Это не было крещение, как его теперь понимают люди. Скорее всего, это Варавву он крестил и посвящал в его будущую миссию царя. Мы же просто встретились, поговорили… Но давай по порядку.

— Подожди, — перебил его Лука. — Я хочу спросить о волхвах и избиении младенцев. Волхвы на самом деле были? Было и избиение младенцев?

— Да, волхвы были, но избиения не было. Ты путаешь египетскую историю с израильской. Волхвы были потомками Грааля, смертными потомками, учёными, которые ходили по земле, как дервиши в поисках бессмертных. Они откуда-то прослышали, что в пустошах Палестины скрываются бессмертные боги, которые возможно ещё молоды и способны иметь потомство. И когда они увидели в небе комету, то приняли её как знак начала нового зодиака, как призыв к действию. Они были очень мудрыми и образованными людьми, они знали, что новое тысячелетие должно дать нового бессмертного бога, который может спасти их род Грааля от вымирания и способен сделать их великими властителями. Не только они верили, что новый бог может изменить мир к лучшему. О таком мечтали и надеялись во многих народах мира. Волхвы были у Ирода, который, кстати, тоже был из Грааля, но из другого клана. Когда он узнал о возможном рождении бессмертного, то приказал сначала разыскать его, чтобы пленить, дабы использовать его кровь как эликсир бессмертия. Но потом, когда узнал, что волхвы ушли из города, а солдаты никого чудесного не нашли, приказал всех младенцев схватить и отнять их у матерей, чтобы самому отыскать среди них бессмертного. В результате этого варварства некоторые младенцы погибли вдали от матерей. А проверить, как ты уже знаешь, можно, лишь пустив кровь и посмотрев, как быстро затягивается рана. Младенцам на руке делали маленькую ранку и наблюдали, не затянется ли она мгновенно. Отсюда легенды о крови младенцев и избиении. Но, увы, или к счастью, бессмертных они не нашли. Но резни как таковой не было. Хотя он был вообще сумасшедшим.

— Да, история подтверждает это. Но были ли волхвы у тебя? Нашли ли они чудесного ребёнка?

— Этого не было. Знаешь ли, что богов прежде зачинали в храмах?

— Да, я помню…

— Эта традиция очень древняя. Богов зачинали, они рождались и воспитывались в святилищах, в храмах, наших храмах, — многозначительно акцентировал Гэбриэл.

— То есть вы все были рождены в храме.

— Да, и я, и твоя мать, и все прочие бессмертные Натуру. И, как выяснилось, ты тоже был зачат в храме, хоть и в христианском. Храмами и святилищами назывались жилища богов. Жилища же смертных так и именовались хижинами, избами и прочими домами. Со временем богов не стало, а традиция, гласящая, что храм — это обитель Бога, так и осталась. Понимаешь?

— Разумеется.

— И если храм или святилище пустовало, люди продолжали его беречь и поддерживать в чистоте в надежде, что бог или боги когда-нибудь вернутся и снова станут жить в своих исполинских обителях. Потому и возникла традиция строить такие большие храмы, с высокими потолками, большими окнами и дверными проёмами. А сегодня люди уже и забыли, откуда пошло это разделение на дома и святилища. Ибо именно в святилища смертные приносили свои дары для богов по особым дням. Богов ублажали, чтобы они благоволили к смертным и не покидали их племя или народ.

— Я понял, особые дни — это дни, когда боги принимали земную пищу. А пищу они принимали раз в неделю. Например, в субботу…

— Правильно. Хорошо… Иосиф Аримафейский был смертным сыном Нафанаила…

— Так вот почему он принимал такое активное участие во всей этой евангельской истории?

— Да. Будучи ещё юношей, он услышал случайно от одного фарисея из Синедриона, что в город явились жрецы и спрашивают о жреческих детях, что воспитывались когда-либо при Иерусалимском храме. Об услышанном он рассказал моему отцу Гэбриэлу, которого знал.

— Почему Иосиф Аримафейский? Были ли ещё среди иудеев ваши смертные дети? Именно поэтому евреев считают уникальными?

— Да. К этому я и веду рассказ.

— Итак, почему Иосиф? — допытывался Лука.

— Видишь ли… — Гэбриэл замялся. — Иешуа-назореянин, который позже возьмёт тайное имя Иоанн, и которого впоследствии христиане окрестят Феофилом с острова Патмос, был на самом деле моим сыном, которого Иосиф Аримафейский тайно усыновил и воспитывал.

— И он был смертным, как и Иосиф Аримафейский?

— Да. Иешу родился в Александрии, в скинии. И мы жили там до тех пор, пока не выяснили, что Иешуа не бессмертный, и что ему ничего не угрожает. Поэтому мы через год вернулись. Когда мы прибыли в Палестину, я отправился в Капернаум, а Иосиф со своей женой и приёмным сыном — в Иерусалим, чтобы затеряться среди его многочисленных жителей. С тех пор они там и жили. Родили несколько совместных детей. И жизнь их текла спокойно и размеренно. Относительно, конечно, спокойно. Ведь ищейки Грааля рыскали везде. Потом жена Иосифа умерла от лихорадки.

— Её нельзя было спасти?

— Было уже поздно, когда отец мой прибыл в Иерусалим. Было поздно. В то время не было антибиотиков, и болезнь развивалась быстро.

— Иосиф злился на вас?

— Нет. Он переживал горе тихо. С тех пор рядом с Иосифом была лишь экономка и смотрительница за детьми.

— А жена Иосифа тоже была из смертных потомков?

— Да. Мы тоже следили за своими смертными детьми, старались, чтобы они женились и выходили замуж только за своих, посвящённых в тайну рода. Так было заведено с незапамятных времён.

— Её случаем не Мария звали?

— Почти. Мариамна.

— То есть она была биологической матерью Иешуа?

— Да.

— Каким был Иешуа-Иоанн? Как он рос?

— Сам я непосредственно не участвовал в его воспитании. Но мне рассказывали о его детских «подвигах». Однажды я сам стал свидетелем одного из его поступков. Когда Иосиф отправился на заседание Синедриона, он взял с собой Иешуа и поручил его младшим раввинам. Так подросток устроил фурор в храме. В свои тринадцать лет он начал трактовать Писание и цитировать пророков. Раввины были удивлены и расказали потом об этом случае Первосвященнику Каиафе, который был Кохен-ха-Гадоль[20] уже шесть лет. Тот удивился, вызвал к себе на разговор Иосифа и предложил ввести в будущем Иешуа в Синедрион. Иосиф был этим горд.

— Какой это был год?

— Это был… Это был 24 год новой эры.

— Значит, Иешуа родился…

— Он родился 6 января 10 года. И на тот момент ему было тринадцать с небольшим.

— А на момент казни Вараввы в 29 году ему было уже девятнадцать лет.

— Что ты пытаешься вычислить? — поинтересовался Гэбриэл.

— Выходит, что было уже три «Иисуса»? Иисус Аримафейский, он же га Ноцри, он же Иисус назореянин, он же Иоанн, он же Феофил. Также Иисус бен Пентари, он же Иосиф, он же Варавва. И ты, которого, как я понял, Иисусом никогда даже не называли.

— Всё так. И что?

— Плюс к этому был настоящий Иешуа Ха-Ноцри, живший в I веке до новой эры, также был назорей Апполоний и ещё Креститель, который и был, как ты говоришь, истинным Христом.

— Да, именно так.

— И у всех вас трагическая судьба, за исключением тебя, пожалуй?

— Вовсе нет. Иешуа назореянин… Кстати, его одного действительно звали Иешуа… Он дожил до глубоких седин в благочестии, и похоронен в Израиле, недалеко от Сафеда, Цфата, как его теперь называют израильтяне, на севере Галлилеи. Есть даже его могила. Вот только почти никто не знает о её существовании. А потому паломники не приходят к ней.

— Почему?

— Потому что ни живой, ни похороненный Иешуа никому не нужен. Даже сегодня. А ведь он действительно был святым учителем, проповедником. Кто-то знал его как Иоанна, а кто-то под именем Феофила с острова Патмос. И его действительно вызывали в дом Каиафы на судилище. Но лишь для того, чтобы решить, достоин ли он остаться в Синедрионе после побега его отца, Иосифа Аримафейского, или нет. Это случилось уже после моего исчезновения из Палестины. Его исключили из Синедриона ещё и потому, что выяснилось, что он на самом деле тайный приверженец назореев и практикующий лекарь-чародей.

— Он практиковал то, чему ты его научил?

— Да.

— И воскрешал людей?

— Возможно. А Каиафа потом до конца жизни жалел, что Иешуа исключили из Синедриона, и винил себя за мягкотелость и нерешительность. Он видел, что Иешуа подходит лучше всех претендентов на должность Первосвященника, но он сам так мечтал об этой должности, что поддался искушению оставаться главой Синедриона как можно дольше. Иешуа изгнали из Иерусалима. Но он не отчаялся, он организовал школу. У него были свои ученики и последователи, первые палестинские христиане. А потом, когда римляне после восстания разрушили Иерусалим, поубивали массу народа, его отправили на каменоломню на остров Патмос.

— Так он и вправду, Иоанн!

— Выходит, что да. Это он написал Откровение.

— Сколько ему тогда было?

— Шестьдесят или семьдесят.

— Но почему об этом не знают люди? Ведь христиане могли бы гордиться им!

— И ты ещё спрашиваешь? Спроси это у своего жестокосердного идола, ложно изображающего образ святого! — сердито высказался Гэбриэл, указав на распятие.

— Не стоит так нервничать из-за далёкого прошлого. Сегодня, увы, уже ничего не изменить, — попытался успокоить Лука старика.

— Иешуа не только написал известный всем Апокалипсис и передал его по частям своим последователям. Он был очень грамотным, образованнейшим человеком своей эпохи. У него были и ещё работы по философии и религии. Он знал несколько языков. Он пытался рассказать соплеменникам аллегории на темы, которые я открывал ему в наших общих и частных беседах.

— И он никогда так и не узнал, что ты его родной отец?

— А зачем? Для чего было смущать его сердце? Иосиф был отличным отцом для него.

— Н-да-а, — вздохнул Лука. — Вот, наконец, мы и выяснили, кем же на самом деле был этот Иисус, сын Марии, сын бога живого и приёмный сын Иосифа…

— Выходит всё так, — согласился Гэбриэл. — Редко кому из смертных потомков открывали, что они дети богов. Это было чревато большими неприятностями. Достаточно вспомнить Аменхотепа IV, назвавшегося Эхинатоном после того, как он узнал, что является смертным сыном Птаха, то есть Гебра-Птаха или Гэбриэла. Он возомнил себя богом, разрушил свою страну, расколол народ и одну часть народа, которую сегодня принято называть иври или иберы, объявил своей. В гражданской войне многие погибли. А иудеи были вынуждены бежать из Египта вместе с иври и кочевниками шасу, чтобы избежать геноцида за то, что поддержали опального монарха.

— Это совсем не похоже на историю Моисея.

— Реальность — она намного трагичнее. Со временем всех иври, иудеев и шасу стали именовать евреями. Хотя ты понимаешь, что не все евреи были иудеями и сынами Иакова-Израиля.

— Конечно, понимаю. Шасу — это кочевые племена, мигранты одним словом, иври — коренные египтяне эмигранты. Иври, то есть иберы, то есть потомки египетских богов, то есть смертные египтяне. Ну а иудеи… И так понятно. Ты расскажешь мне про Эхнатона?

— Обязательно. Но и иудеи — это выходцы из Египта, только более ранние. Так называемая домоисеевская волна эмиграции, связанная с Авраамом.

— Ладно, потом об Аврааме. Вернёмся к дням твоей молодости… И Иешуа-Иоанн так и никогда не становился Первосвященником?

— При жизни, — нет. Но его после смерти похоронили во всём облачении Первосвященника.

— И он всегда был таким благочестивым и любознательным?

— О, нет. Поначалу он рос вспыльчивым, обидчивым и заносчивым. Любил верховодить. Но это было лишь в детстве. После введения его в школу при храме и позже при Синедрионе, он остепенился. Даже женился в шестнадцать лет на дочери каменщика на скромной девушке по имени Дебора. Но она вскоре погибла от несчастного случая, правда, по вине римских солдат: попала под копыта лошади. С тех пор он возненавидел римлян лютой ненавистью. Но ненавидел тихо, тайно в глубине сердца. И не кричал об этом на улицах, как Варавва. А если учесть его взрывной нрав, то он почти стоически держал себя в руках, чтобы не наделать глупостей. Больше он не женился никогда. И детей у него не было.

— Как много информации! — вздохнул Лука.

— Когда Варавва поначалу организовал партизанский отряд, который чинил неудобства римлянам, юный ученик раввина Иешуа проникся симпатией к его идее избавиться от римлян. Варавва знал, что римляне не станут казнить без доказательства лишь по подозрению, поэтому он со своими сторонниками нападали на обозы с продовольствием под покровом ночи, убивали по ночам часовых под предлогом грабежа, обворовывали их везде, где можно, причём отнимали лишь деньги и оружие, и, конечно, настраивали народ против римлян. Но старались это делать незаметно. По крайней мере, так, чтобы их не поймали. Потом Саломия убедила сына оставить разбой и подумать о более серьёзной цели, о власти. Но юный Иешуа никогда не участвовал в разбое, это точно.

— А Варавва проповедовал что-нибудь или только разбойничал, мечтая о царской тиаре?

— Конечно, проповедовал. В то время каждый что-нибудь проповедовал, грозил римлянам страшными карами и призывал их покинуть Святую землю избранного Богом народа. Он посещал синагогу, слушал проповеди Иешу и других раввинов и бередил в душе свои раны, чтобы ещё больше ненавидеть поработителей.

— Ты сказал: землю, избранную богом? — хмыкнул Лука.

— Каждый народ называл нас богами, когда потомки Ормуса поселялись среди них и брали в жёны их женщин. Они и имя Спасителю, как ты знаешь, придумали — Еммануил, что значит «с нами бог». Ты сам упомянал это. Они свято верили, что бог наблюдает за их жизнью и хранит их. В то время люди верили не столько в богов, сколько богам. Что проку в том, чтобы верить в богов? Они и так знали, что те живут рядом с ними. Они верили в другое, верили, что если среди их народа живут боги, значит, они защитят свой народ. Но с тех пор бессмертные исчезли, поэтому современным людям сложно понять пристрастие древних к почитанию богов. Ибо богов почитали своими предками, что, в общем-то, чистая правда. Ведь боги помогали советом, боги исцеляли, строили цивилизацию, обучали смертных, нередко воскрешали из мёртвых, давали жизнь более долгую, чем у других, поэтому в то время и зародилась мечта о жизни вечной. И тот, кто мог стать бессмертным или мог прожить достаточно долго, считался равным богу. Боги могли телепатически общаться с теми, кто достигал определённого уровня развития разума.

— То есть, просветления.

— Точно. И люди на самом деле считали, что они избранны богом, и что это сам Бог говорит с ними. В то время это было не просто сказкой. Это было реальностью, и люди жили этим. Они доверяли своим богам или богу. И верили в то, что если с ними говорит бог, значит, они делают что-то правильно, и бог поэтому ими доволен. Богов защищали, берегли. Если в каком народе жил бог, этот народ считался святым, и к его представителям прислушивались в других народах и племенах. Эти представители могли учить других. Поэтому сегодня неосознанная тяга ко всему «божественному» у смертных — это подсознательная ностальгия по временам, когда среди них жили боги.

— Теперь многое становится понятным.

— И смертные называли богов яхве, а не духом. Яхве, значит сущий, телесный, то есть существующий, реальный. Сегодня об этом даже не задумываются. А ты прочти слова Яхве в обратном направлении.

— Яхве-Евха. Евха, то есть Ева? — удивлённо воззрился Лука на Гэбриэла.

— Видишь, что получается, когда смотришь на вещи внимательнее.

— Так что это значит?

— Это значит, что Ева была вовсе не из ребра Адама создана, а была бессмертной, то есть богиней в подвиде людей. Она дочь Барбиллы и сестра Адоная. Она Создатель людей в Месопотамии, как и Адонай, она их мать и Творец народов того региона. Возможно, Адам был смертным аборигеном или смертным сыном одного из богов. И возможно её изгнали из семьи не потому, что она сорвала запретный плод буквально, а потому что нарушила табу и сошлась со смертным, поделившись с ним тайными знаниями рода богов.

— Логично. С ним она родила своих детей. Кто-то из них оказался смертным, а кто-то бессмертным. Можно предположить, что Авель оказался смертным, а Каин и Сиф — бессмертными.

— Возможно. Просто прежде люди считали, что боги появляются на свет не так как люди, но неким особенным способом. Что впрочем, отчасти, правда. Так что, как видишь, на самом деле Верховным Божеством для иудеев и мусульман является на самом деле женская особь, а вовсе не мужская, как внушается это на протяжении двух последних тысячелетий.

— Меня всё равно волнует один единственный вопрос: почему ты решился на самопожертвование? Ведь даже если ты знал, что тебя спасут, ты также знал и то, что процедура распятия чудовищно болезненна и мучительна.

Гэбриэл тяжело вздохнул.

— Сегодня это можно было бы назвать кризисом среднего возраста.

— То есть переоценка ценностей?

— Вроде того. Когда живёшь долго, жизнь приобретает иную ценность. Ты уже не трясёшься над ней. К тому времени я испытал уже все человеческие чувства, которые хотел испытать. Я уже знал все тайны своего рода, я знал много такого, чего не знает даже нынешнее поколение людей.

— Хочешь сказать, что ты уже устал за прожитые тобой шестьсот семьдесят лет?

— Если честно, то да. Романтические заблуждения юности рассеялись. Я устал от смертных, от их низости, зла и греховности, от их ненависти друг к другу. Тогда я понял, что мы действительно очень разные. Я пошёл на это с тайной надеждой, что я умру быстро, без мучений, и мои труды на земле завершатся.

— То есть ты вообще никого не собирался спасать. Так я понимаю? Ты думал, что умрёшь по-настоящему?!

— Признаться честно, — да. Я просто хотел заодно лишить Грааль их последней надежды на обретение власти над миром. Вот такой юношеский максимализм. Но потом, после того, как пришёл в себя… Что ж, я выжил. И с этим нужно было как-то жить.

— Так, стало быть, именно после распятия ты и разочаровался в людях и утратил желание помогать им жить?

— Так и есть.

— Печально… А о чём вы говорили с Иоанном Крестителем?

— По возвращении из Александрии после рождения Иешуа по пути в Капернаум я отправился на Иордан, к Иоанну. Мы с ним оставались последними молодыми из рода. Так мы считали, ибо не знали о существовании Таис. И если убьют нас обоих, то миру конец, считал он. Но он обрадовался, когда понял, что я пришёл к нему просто повидаться, и не собираюсь поступать как он, учить людей и проповедовать новый мир. Он с радостью омыл меня в знак приветствия. Это древняя традиция богов, которая потом перешла к некоторым племенам людей.

— Знаю. Также Кришна и Иисус омывали ступни своих друзей. По преданию, — поспешил добавить Лука, увидев снисходительную усмешку на лице старика.

Гэбриэл никак не прокомментировал это дополнение ученика и продолжил дальнейшее повествование:

— Это в знак доброго расположения… Мы долго беседовали. Он рассказывал о своём видении нового общества людей. Настроение его было приподнятым, так как он считал, что раз я остаюсь «последним из рода», то он может и дальше заниматься, чем хочет, и не беспокоиться за жизнеспособность вида. Это был 13 год. И до всех евангельских событий было ещё далеко.

— Варавве было уже семнадцать лет на тот момент. Так?

— Да, наверное… Но вечером следующего дня он сказал, что его должны схватить в скором будущем, и что он унесёт в могилу секрет бессмертия, но не подчинится «слугам архонта». Так в то время назывался род Грааля. И я должен буду продолжить его дело по спасению душ людских, но иначе, тайно, не раскрывая себя перед смертными. Он предложил мне подумать о моём духовном спасении. Он был выше всех нас, богов и людей, вместе взятых… Он не собирался из людей делать богов, но хотел освободить их от страдания и заблуждения, от невежества и беспамятства, подобно Будде. Всю ночь мы с ним спорили о власти дьяволов Грааля, о необходимости ему скрыться и ещё многом другом. Но он уже решился умереть, но не поддаться на уловки Грааля. Иоанн действительно был выше меня, Лука. Он хотел спасти людей. А я нет. Он думал, что я последняя надежда рода. И я не хотел его разочаровывать. Он доверился мне.

— Тогда почему ты стал проповедовать? — удивлялся Лука.

— Сам не знаю, как всё вышло. У меня было велико искушение сбежать в Египет к Нафанаилу навсегда. И, наверное, я бы сбежал, если бы не Иешуа, который рос удивительно смышлёным парнишкой. Мне просто было любопытно наблюдать за его дальнейшим развитием. Да, иногда мне сложно было покидать своих детей в младенчестве, хотелось человеческих отношений и чувств… — он на мгновение задумался. На его лице появилась улыбка, глаза потеплели.

— То есть на самом деле ты не был бесчувственным, как пытаешься сейчас меня убедить в этом, — заметил Лука.

— Да, не был. Постарайся понять: я уже проходил то, что происходит с тобой сейчас. Я понимаю тебя, поэтому знаю, чем тебе эта человечность грозит… Когда Иоанна Закария схватили, я стал свидетелем этого ужасно мерзкого происшествия. Его не схватили, как преступника, его сначала мило пригласили во дворец Ирода под предлогом произнести проповедь перед царственной особой. Но это приглашение попахивало угрозой. И, как ты сам понимаешь, приглашение не сопровождается десятком вооружённых стражников. Иоанн всё понял. Он отказался беседовать с дьяволами и их нечестивыми прислужниками. И тогда его схватили и связали. Когда Крестителя вели мимо его учеников, он с такой надеждой посмотрел на меня, но не проронил ни слова. Я понял его и без слов.

— И что дальше?

— И я стал, как и Промуз давать смертным знания, но тайно, не крича об этом на все четыре стороны и не обличая никого вообще. Точнее, просто начал лечить их, иногда отвечать на вопросы, которые самые смышлёные из смертных задавали мне. Сначала сошёлся с Мариам и Иешуа. Тот привёл с моего позволения своего хорошего знакомого Маттеуса, который интересовался врачеванием. Наш разговор услышала Мариам и тоже привела двух женщин, Сусанну и Веронику. А Вероника пригласила Иуду-Фому бен Пентари, который ей очень нравился, и в которого она втайне была влюблена. А Иуда пригласил ещё несколько человек. Саломия узнала, что я снова в городе и что учу нескольких учеников, включая её младшего сына, и, угрожая выдать меня Иродиаде, потребовала помочь её старшему сыну обрести уверенность и способность стать царём. Вот, — он вздохнул. — А уже потом, гораздо позже Братством было принято решение в случае разоблачения принести меня в жертву. Да… Ну, а остальное ты уже знаешь. Устал я сегодня что-то, — грустно закончил Гэбриэл.

Что-то мучило его. Лука понял, что старик сегодня больше ничего не расскажет; он хочет побыть наедине. Видимо, снова нахлынули воспоминания, и он так резко загрустил. Столько прожитых лет! Столько ушедших друзей и близких! Сколько расставаний, сколько разочарований… Наверное, жить так долго — действительно тяжело, очень тяжело и одиноко.

3

Гэбриэл сидел перед телевизором и смотрел новости.

На экране транслировались фрагменты предвыборной кампании одного из кандидатов в президенты какой-то европейской страны. Начались дебаты, и Гэбриэл недовольно переключился на другой канал. А там тоже реклама, но иного порядка.

Рекламная кампания нового продукта массового питания, который заменяет хлеб. И этим продуктом можно накормить миллионы людей, кричали рекламные агенты с экранов и таблоидов. Он генномодифицирован, но безопасен, что подтверждают видные эксперты.

Но Гэбриэл-то знал тонкости этой политики. Новый продукт питания обладал свойствами стерилизации людей на генном уровне. Так тайное правительство людей пыталось сократить численность населения на планете, не посвящая в свои грандиозные планы остальное человечество. И всех морально устойчивых исследователей и правдивых учёных, которые пытались рассказать большим массам народа об опасности подобных продуктов, убивали. Не просто запугивали, а предпочитали умерщвлять для полной безопасности для себя, говоря при этом: «нет человека — и нет проблемы», или «вот и ещё на одного стало меньше». Численность населения людей на планете сокращали, но при этом самих простых смертных в известность не ставили, не предоставляя им выбора… как всегда.

Уж лучше бы война! Так хоть не были бы извращены человеческие гены. А так ещё неизвестно чем обернётся генная инженерия человечеству лет так через триста, думал Гэбриэл.

* * *

Тем временем человек «в чёрном» послал тайного агента Николаса следить за отцом Яковом, которому когда-то удалось воскресить человека, и повозможности выяснить — является ли священник человеком или это последний из рода Натуру?

В это время Яков уже согласился жить в Риме, в одном из монастырей. За ним там ухаживали монахини, ему жилось спокойно и умиротворённо. Время от времени к нему допускали особых страждущих, которые расчитывали на чудо. Самого же Якова готовились причислить к блаженным ещё при жизни. Он, разумеется, протестовал. Но, похоже, его протест не слушали: Церкви требовалась новая мотивация для простых верующих, люди жаждали божественных знаков и чудес.

Николас под предлогом нового прихожанина начал встречаться с отцом Яковом, пытаясь в задушевных беседах выведать его тайну. Яков вскоре догадался, кто на самом деле такой Николас, и что ему на самом деле нужно. Священник был рад, что в этот момент с ним не было Луки, и что при самом худшем раскладе он не сможет выдать сына, ибо на самом деле не знает, где в данный момент находится его мальчик со своим наставником, стариком Гэбриэлом.

Тем временем Николас регулярно докладывал «чёрному» Магистру о своих встречах и беседах со священником, при этом высказывал подозрение, что Яков обычный человек.

Тогда человек «в чёрном» предложил устроить на Якова покушение с ранением.

— Привлеки какого-нибудь отморозка, которого потом не жалко будет пустить в расход, — распорядился Магистр. — Пусть он нападёт на священника и ранит его, но не сильно, только чтобы оказалась рана, но не глубокая, а ты потом «вовремя подоспеешь», спасёшь священника и понаблюдаешь, не затянется ли рана старика прямо на глазах. Ну, заодно и удостоверишься, на самом ли деле он святой, или это очередное церковное разводилово.

— Да, Магистр, я понял задание. Если же падре окажется обыкновенным, то он может вывести нас на кого-то более значимого.

— Совершенно верно, Николас. Действуй.

На следующий день агент так и сделал, нанял наркомана, рассказал ему, что нужно делать. И вечером перед мессой преступный план привели в действие.

Перед входом в церковь, наркоман напал на священника и потребовал отдать ему пожертвования. Яков согласился. Они вошли в церковь, но наркоман приставил к горлу священника нож и рассмеялся.

— Святой отец, нынче нет ничего святого. И ваша церковь просто гниёт. Знаешь, почему я здесь? Потому что мне заплатили, чтобы я тебя чуток порезал.

— Что? — спросил испуганный Яков. — Кто?

— А не всё ли равно? Нахрена вы существуете, если жить в этом мире так фигово? Что вы можете сделать? Ничего! Вы можете поднять нам зарплату или сократить безработицу среди молодёжи? Вы можете искоренить коррупцию или усмирить чиновников? А может вам под силу остановить агрессию подростков? Нет. Когда-то я верил в Санта Клауса и Зубную Фею. Но теперь я не верю даже в Дьявола. Потому что чудовищнее человека нет иного существа. Дьявол по сравнению с нами — ангелочек! Мы самые ужасные порождения этого мира. И даже вы, священники не лучше нас!

— Ты прав. Всё на свете зависит от нас самих. Каждый решает сам, кем ему стать, — бандитом или мучеником.

— Это ваша идиотская истина о праве выбора?

— Не такая уж она и идиотская, раз ты сейчас разговариваешь со мной и хочешь, чтобы я услышал твою боль. Если бы ты хотел убить, ты бы уже убил меня. Но ты разговариваешь и хочешь, чтобы тебя услышали. Тебя волнует существующая несправедливость в мире. И ты хочешь это изменить. И я хочу это изменить, но другим способом, без оружия и ненависти.

— Нахрена быть самоубийцей? Чего можно добиться, отдав себя таким отморозкам, как я, например, или как тот чувак, который почему-то хочет тебя немного порезать, но не убить? Что ты ему сделал? Он мстит? Хочет тебя запугать? А почему не своими руками?

— Скажи мне, кто нанял тебя? Как его зовут?

— Он сейчас за дверью и ждёт, когда я выйду, чтобы явиться самому. Одно скажу: первый, кто войдёт сюда.

— Но почему?

— Сам у него спросишь, — сказал наркоман. — Ну, так как? Хочешь узнать больше?

Яков забегал глазами, не зная, что ответить.

— Давай руку, святой отец. Будет немного больно.

— Так ты не собираешься меня убивать?

— Я может, и наркоман. Но не убийца. Может, мои небеса уже и рухнули давно на землю. Но у меня есть собака, которую я люблю. Да, я люблю. Я знаю, что такое любовь и преданность. Ты как моя собака: будешь умирать, но не предашь своего Хозяина. И за твою преданность я тебя уважаю. Только за твою преданность, не за вашу праведность и непорочность, которая лжива, не за ваше мнимое сострадание к людям, которое фальшиво до последнего слова, а за твою собачью преданность. Давай руку, друг человека!

И Яков протянул наркоману раскрытую ладонь. Тут же лезвие ножа больно впилось в стариковскую плоть, обогрив ладонь кровью.

— Ложись возле алтаря, падре, помажься кровью и жди. А я пошёл. Не проклинай меня. Мне просто нужны деньги для меня и моей собаки.

— Я помолюсь за тебя, сынок, — сквозь слёзы проговорил Яков. — Как твоё имя?

— Роберто. А собаку зовут Бамбина, — ответил наркоман и направился к выходу. — Помолись за мою девочку. У неё есть душа. Это она спасла тебя, падре.

— Дай Бог тебе счастья. И пусть невзгоды покинут тебя и всех твоих близких.

Услышав эти слова, Роберто оглянулся и кивнул в знак благодарности.

— Спасибо. И тебе, святой отец того же. Береги себя. И спасай не только людей, но и животных!

Яков улёгся на пол возле алтаря, помазал кровью свою щеку, белый воротничок и одеяние и прикрыл глаза.

Хлопнула входная дверь.

Через минуту он услышал шаги, которые приближались к нему. Тут же за алтарём открылась ещё одна дверь, и он услышал испуганный возглас монахини Стефании.

— Господи! Что случилось, святой отец? Помогите! — заголосила она.

Кто-то склонился над ним.

— Вызовите скорую помощь, господин, — обратилась Стефания к другому человеку. — И карабинеров.

— Да, конечно, я уже звоню, — раздался голос, и Яков его узнал. Он пошевелился и открыл глаза. На него смотрел Николас.

— Что вам нужно от меня? — прошептал Яков, глядя прямо в глаза Николаса. — Сестра Стефания, вызывайте полицию.

— Конечно, отец, я уже вызвала, — быстро проговорила женщина и поспешила осмотреть священника на наличие ран.

— Вы видели, кто ранил вас? — обеспокоенно поинтересовался Николас.

— Ранил? Он меня убил…

— Скорая уже едет. Потерпите, святой отец. Вы не умрёте, — заверил его Николас.

— Почему вы так уверены в этом? Потому что приказали ему только ранить меня?

Николас уставился на Якова.

— О чём это вы? Вы бредите. Успокойтесь отец Яков, — проговорил Николас, осматривая священника, чтобы найти рану. — Куда он ранил вас?

— Вы ищете рану? Для чего? Вот, — он протянул окровавленную ладонь и сунул ему прямо в лицо. — И что вы здесь видите? Стигматы?

— Рана не глубокая, она быстро заживёт, — пытался справиться с разочарованием Николас, чтобы не выдать себя.

Яков поднялся с пола и поковылял к приходским скамейкам.

— Что за чудовище послало вас ко мне? — обратился он к убийце. — Если не верите в чудеса, то зачем же так жестоко проверять? Зачем вы здесь?

— Я не понимаю, почему вы обвиняете меня? Да с чего вы взяли, что я что-то против вас имею?!

— Вы меня убили, — грустно проговорил Яков.

— Вы сошли с ума! Вы ранены очень легко. От таких ран не умирают. Я поспешил к вам на помощь, а вы обвиняете меня в нападении?

Тут послышался вой сирены скорой помощи. Через минуту в церковь уже входили врачи. А следом за ними и испуганные прихожане. Где-то промелькнула фотокамера. Невесть откуда появились журналисты. Отца Якова окружили. Начали суетиться, хлопотать, фотографировать. Тут же раздался ещё один сигнал сирены. Это выла уже машина полиции.

— Что случилось? Кто вызывал полицию? — озабоченно осведомился карабинер.

— Это я вызвала, отец Яков приказал, — из толпы отозвалась монахиня Стефания.

— Разбойное нападение, — отозвался сам Яков уже с санитарных носилок.

— Вы видели нападавшего?

Яков посмотрел по сторонам, ища взглядом Николаса, но его нигде не было видно. Он скрылся, не дожидаясь полиции, подтвердив подозрение священика.

— Нет, не видел. Не успел, — ответил Яков, и его понесли к машине скорой помощи.

— Что-нибудь ценное пропало?

— Вас хотели убить повстанцы?

— Или это были террористы? — со всех сторон летели вопросы.

— Нужно вызвать родственников, — деловито отозвался врач.

Стоявший за колонной Николас прислушался.

— У меня никого не осталось, — вдруг признался Яков, многозначительно сжав ладонь монахини, на что сестра Стефания удивлённо приподняла брови, но смолчала. Потом вдруг опомнилась.

— У него действительно нет родственников. Я позабочусь о святом отце. Не волнуйтесь. Передайте всем, что отец Яков ранен очень легко. С ним всё будет в порядке.

За это она получила благодарственную улыбку от Якова, который потянулся к ней, чтобы снова взять её руку своей здоровой.

— Я здесь, отец. Я с вами. И не покину вас, — сквозь слёзы заверила его женщина.

Все двинулись следом за носилками, образуя настоящую процессию из прихожан, полиции, репортёров и врачей. Только Николас оставался стоять на месте, прячась за колоной и обдумывая что-то своё.

4

Лука проснулся рано на рассвете от непонятной тревожной тоски. Наверное, это от вчерашних долгих тренировок на рапирах или от непрестанных дум об отце, подумал он. Но сердце почему-то щемило. Неужели что-то с отцом? Надо позвонить, подумал он и снова прикрыл глаза.

Старик требует от него безукоризненного владения мечом и своим телом. Говорит, что Лука должен быть как джедай. Кто такой джедай? — подумал Лука. — Может, джедай[21] — это слово «иудей» в другом звучании, более древнем? И почему старый жрец иногда произносит странные выражения, не объясняя их смысл?

Нет, не хотелось думать о тренировках и вечности. Отец! Вот что волновало его сейчас.

Лука открыл глаза и огляделся. В номере было ещё почти темно. Рассвет только-только забрезжил. Он огляделся: старика нигде видно не было. Он встал с кровати и обошёл номер, заглянув в ванную и в прихожую. Никого. Он достал телефон и направился на балкон, чтобы позвонить, не беспокоя Гэбриэла.

Старик тем временем сидел в шезлонге на балконе и наблюдал рассвет.

— Что-то ты сегодня рано поднялся… — весело начал было Лука, подходя к старику, и тут заметил, что по щекам Гэбриэла текут слёзы. Его плечи опущены, будто под гнётом невероятной тяжести или ужасного горя. — Ты плачешь? Что случилось, Гэбриэл? — поразился Лука. — Что-то с отцом?

— Я не смогу тебя убить, — вдруг признался старик печальным голосом. — А значит, Грааль победил. И миру скоро придёт конец.

— О чём ты? Убить? Конец миру? — Лука рассеянно присел на стоявший рядом стул.

Старик тяжело выдохнул, будто прощался с жизнью.

— Ты станешь причиной гибели мира. Ты! — признался он с горечью. — Да, ты последний люцифер. Но ты… из Грааля. Я не смог переубедить тебя. Не смог вернуть на тропу истиности. Ты испорчен до самого основания. Яков, наверное, хороший человек. Но именно он сотворил из тебя Антихриста.

— Я не понимаю тебя… — растерялся Лука. — Почему ты так говоришь? Ты что, ума лишился?

Но старик, будто не слышал его. Он сидел недвижим и печально смотрел перед собой на восходящее солнце так, словно видел его в последний раз.

— А так как я не смогу собственноручно убить последнего из рода, стало быть, и мир защитить от тебя я тоже не в силах.

— Да объясни же, наконец, что случилось?

Гэбриэл оторвался от созерцания восходящего солнца и печально посмотрел на Луку, сидевшего напротив.

— Это сложно. Но я не могу больше оставаться рядом с тобой. Не могу давать тебе священные знания. Ты и так… без них уничтожишь мир. И дальнейшая информация только всё усугубит.

— Что я сделал не так?

— Тебя воспитали не так. А теперь уже поздно тебя переделывать.

— И ты так просто сдашься? Может, ты всё же объяснишь мне, в чём дело? И что так расстроило тебя?

— Расстроило? — печально осведомился Гэбриэл, на мгновение глянув в глаза испуганного Луки. — Это не расстройство. Это печаль по утраченному раю. Это прощание с надеждой на возрождение.

— Я исправалюсь, только объясни, в чём тут дело. Что я сделал не так?

— Ты хочешь ещё спасти эту цивилизацию, вцепившись мёртвой хваткой в её существование. Но все твои действия лишь усугубят её гибель. Она погибнет и без тебя. А ты был рождён для другого. Ты был последней надеждой неберов, бессмертных богов.

— Почему был?

— Потому что, увы, Анакин Скайокер превращается в Дарта Вейдера.[22]

— Я тебя не понимаю.

— Я вижу, как ты грезишь о политике и благоустройстве Мира. Вижу по глазам, как в тебе кипит Сила и жаждет вырваться на свободу, разрушая всё на своём пути. Я не в силах помешать тебе в этом. Я не в силах переделать тебя. Поэтому мне придётся уйти, чтобы не сделать ещё хуже.

— То есть ты считаешь, нам не стоит искать тот проводок во взрывном устройстве, которое когда-то запустили боги, дав людям спички? Нам не стоит перерезать этот проводок и не стоит переориентировать смертных на другое направление развития? Мы должны позволить людям довести до логического конца их жажду самоуничтожения и позволить им уничтожить планету? Ты это имел в виду? Это тебя так угнетает? Или нечто иное? Скажи. Что я сделал не так? Говори же!

— Ты всё делаешь не так. Ты думаешь не так, смотришь на мир не так. А это говорит о том, что однажды ты утратишь юношескую наивность и холодность рассудка, и тогда тебя захлестнут эмоции, страсти и ты… превратишься в того, кем стал Адонай. Ты станешь дяволом. И тогда мир погибнет окончательно, — старик поднялся с шезлонга и намеревался зайти в комнату, но последующая фраза Луки остановила его.

— Тогда убей меня собственноручно, чтобы мир не погиб, — спокойно ответил Лука.

Старик остановился и посмотрел через плечо на молодого бога, заглянул в его глаза, стараясь понять, что подразумевает такой ответ юноши: смирение, вызов или нечто более страшное.

— Если ты сомневаешься в том, что я смогу кого-то спасти и возродить… Если ты думаешь, что я стану дьяволом, то зачем же равнодушно удаляться? Если ты считаешь, что убив меня, ты сделаешь одолжение людям, то я пойму это… и приму.

— Одолжение людям? — переспросил старик.

Он вдруг круто развернулся и упёрся взглядом в глаза ученика. Вспомнил себя в молодости, вспомнил необъяснимую саморазрушительную тягу к избавительной смерти, вспомнил, как когда-то сам пошёл на муки распятия.

— Ты можешь спасти людей, — заговорил Гэбриэл, — можешь, но только указав им их истинное место, только удалившись от них, только не вмешиваясь в их эволюцию и естественный отбор. Но ты не слушаешь меня. Тебя не должно волновать их существование. Они выживут, если выживет наш род. Но ты упорно не хочешь этого услышать. Ты рождён не для того, чтобы быть Иисусом, Буддой или кем-то из тех, кто был в прошлом. У тебя была иная миссия. Но, боюсь, когда не станет меня, ты сделаешь всё по-своему, и тогда мир рухнет окончательно.

— Значит, чтобы спасти людей, ты готов убить меня? Ради людей?

Наступила продолжительная пауза. Гэбриэл в упор смотрел на Луку, а тот — на старика, будто устраивая соревнование, кто кого переглядит.

— Не ради людей. Ради Блага Живого.

— Ты серьёзно?

— Я не смогу тебя убить, — наконец произнёс старый жрец. — Не смогу убить последнюю надежду на Спасение моего вида. Поэтому я просто покину тебя, чтобы не возбуждать в тебе гнев. Поступай, как знаешь. Я не могу тебя переубедить. Это бессмысленно. То, что закралось в тебе от уроков отца Якова, уже не вытравить. К сожалению. Я тут бессилен.

Повисла тишина. Лука был смущён и обескуражен, а старик подавлен. Его плечи и вовсе опали, руки безвольно повисли вдоль тела и глаза утратили свет надежды.

— Значит, я никогда не смогу жить, как нормальный человек? — грустно спросил Лука.

— Ты не человек, — чуть не плача от досады, напомнил ему Гэбриэл. — Вот, наверное, причина, почему ты так хочешь на них походить. Ты должен понять это и принять. Ты не человек. Люди были созданы, чтобы служить богам. И поначалу всё так и было. Но из-за роковой ошибки боги впоследствии сами стали рабами смертных. И то, что сегодня творится в мире, — наша вина. Это мы освободили людей, выпустили джинна из бутылки, а теперь готовы всеми способами ублажать этого мерзавца, только бы утихомирить его, усыпить и заманить снова в рамки, в границы того злополучного кувшина. Угождая своим бывшим рабам, мы предали свои идеалы, свою истину, своих предков и самих себя. Это мы повинны в том, что знания богов разрушают эту планету руками безмозглых смертных, что они плодят подобных себе монстров, превращая всё прекрасное во всё омерзительное, отвратительное и безобразное. Наше проклятие — люди. А ты хочешь их спасти… Да вдобавок ещё и походить на них стремишься. И этому безумию нет конца.

— Тогда я должен умереть?

— Да.

Лука задумался. Он вспомнил отца Якова, вспомнил друзей и своих телохранителей…

— Я готов.

— К чему? — словно в забытьи переспросил старик.

— Умереть.

Старый люцифер снова глянул на парня.

— Я тебе не верю.

— Я, правда, готов.

— Что ж? Тогда мы отправляемся в Египет, в храм неберов… прямо сейчас. Там и совершим жертвоприношение.

— Значит, отправляемся, — покорно согласился Лука и стал на колени перед Гэбриэлом в знак покорности.

Тот хотел было положить ладонь на его голову, будто творя благословение, но передумал в последнюю секунду и, больше не проронив ни слова, прошёл мимо, войдя внутрь номера.

5

— Вот список всех контактов священника, — Николас положил на стол перед напарником лист бумаги с именами и пачку фотографий, на которых были запечатлены знакомые Якова в момент их общения с ним.

Николас без особого труда узнал, с кем общался отец Яков за пределами собора. И начал следить за этими людьми. В этот круг попали все родственники Екатерины Васильевны, все. И агенты человека «в чёрном» теперь неотступно следовали за ними по пятам.

У Николаса на столе были разложены фотографии всех, кто имел какое-то отношение к священнику. Помимо хранителей и монахинь в объектив фотокамеры попали и Лука с Гэбриэлом. Разглядывая на фото эту странную парочку, Николас надолго задумался. Встал с дивана, налил себе виски и, продолжая изучать снимок, стал смаковать спиртное. Он решил заняться ими лично. Навёл справки по всем закрытым каналам. И со спутника ему пришёл результат, — лица старика и подростка были запеленгованы спутником в районе Каира. Тут же Николас с напарницей, нагрузившись всем необходимым для шпионажа, двинулись в путь.

В Каире им пришлось нанять местных, чтобы те по фотографиям с беспилотников отыскали «пропавших» людей. И вскоре ему позвонили и сообщили, что старика и подростка обнаружили на автобусной остановке пригородных маршрутов.

* * *

Николас уже второй час следил за странной парочкой, в надежде захватить их и доставить в штаб-квартиру «чёрного» ордена. Однако он имел и личную заинтересованость в этом предприятии. Судя по тому, что он успел узнать от Магистра об удивительных «иных», он сейчас воочию наблюдал прямых потомков Священного Грааля или носителей этого самого Грааля. Поэтому прежде чем переправлять старика с подростком в назначенное место, он хотел сам поговорить с этими «иными», как называл их Магистр, и, возможно, заключить соглашение, в котором они ему помогают обрести бессмертие, а он их потом отпускает. Но свидетелей в этой сделке быть не должно. И Николас стал ждать удобного момента.

Его напарница в это время выясняла у ожидавших пассажиров, какого направления придерживаются путешествующие. Все, как выяснилось, ждали разные маршруты. Тогда Николас сам подошёл к парочке и спросил напрямую:

— А вы какого автобуса ждёте? Случайно не в Хургаду?

— Мы просто отдыхаем, — отозвался Гэбриэл.

— На солнце-то? — хмыкнул Николас. — Старику может стать плохо. Давайте я вам помогу уйти в тень. Вода у вас есть?

— У нас есть вода и зонт. Что вы хотите, сэр? — вмешался Лука.

— Со мной всё в порядке, — тут же отозвался Гэбриэл.

— Просто я подумал, вы ожидающие пассажиры, как и другие туристы. Думал, вы из моей экскурсионной группы, которую я, кажется, потерял, — солгал он. — Я хотел быть учтивым и помочь старику, жарящемуся на открытом пекле.

— Мы просто отдыхаем. Спасибо, но мне вовсе не жарко, — добродушно улыбнулся Гэбриэл. — Не беспокойтесь.

— Вам что-то ещё сэр? — раздражённо поинтересовался Лука.

— Нет, извините.

— Вон стоит экскурсовод и переводчик. Спросите о своих у них, — предложил Лука. — Они вам скорее помогут.

— Да, спасибо, так и сделаю.

Когда Николас отошёл, сняв с лица натянутую улыбку, Лука прошептал Гэбриэлу.

— Тебе не кажется это странным?

— Что именно?

— Что этот человек подошёл именно к нам?

— У тебя параноя? Так рано? А что будет дальше?

— Я просто спросил, что ты думаешь?

— Я думаю! — серьёзно ответил Гэбриэл.

— Тогда я скажу иначе. Если я отлучусь по малой нужде, ты уверен, что тебя не похитят… или меня, пока я буду отсутствовать?

— Не уверен, — задумчиво отозвался старик.

— Ну и?

Повисла пауза.

— И что теперь? — не унимался Лука. — Пойдёшь в туалет со мной?

— Ладно, иди. Я буду смотреть тебе вслед.

— Нет уж. Поднимайся и пошли.

— Как рано ты стал параноиком, — смеясь, проговорил Гэбриэл.

— Сам виноват.

В стороне от них Николас переговаривался с напарницей:

— Держись пока в тени. Они не должны увидеть нас вместе. И как только они двинутся, отправляйся следом за ними. А я постараюсь всё же установить жучок на ком-нибудь из них.

— Будет сделано, командир.

6

Лука посмотрел по сторонам. Тот странный человек скрылся из виду: Лука больше его не видел. Он сразу успокоился и отправился за билетами.

Гэбриэл сидел на лужайке возле автобусной остановки, в ожидании Луки, чтобы сесть на рейс и отправиться в пустыню к тайным пещерам неверов.

Теперь, когда билеты взяты, Лука может позвонить отцу. Но, подойдя к старику Гэбриэлу, он насторожился.

— Ты снова плачешь? — спросил Лука, увидев, как по морщинистым щекам старика текут слёзы. — Ты всё ещё не веришь в меня… — печально покачал он головой, присаживаясь рядом.

— Знаешь, чем отличается чистый уксус и выдержанное в уксусе мясо?

— Уксус вреден для здоровья в чистом виде, а мясо, обработанное уксусом, легче усваивается.

— Правильно. Так вот, мы и наши знания в чистом виде — уксус для человечества. Ты — уксус, опасный для их употребления.

— Я это уже понял.

Лука сел рядом со стариком, на горячий песок.

— Говори, я слушаю.

— Нельзя людям знать о нашем существовании. Нельзя людям знать то, что знаем мы. Но… Мы можем, используя свои знания, воспитывать людей на образах, которые способны давать им через произведения искусства: картины, музыку, сказки, романы и другие аллегории. Тогда люди воспримут Истину ровно в такой степени, в какой они готовы морально и духовно, интеллектуально и биологически это принять и усвоить. Так они утолят жажду, но не захлебнутся. Нужно время. У нас оно есть для воспитания и образования людей. Слышащие нас услышат и поймут, а глухие уйдйт в небытие.

— Поверь, я понимаю то, что ты мне говоришь. Мы, типа, буквально создаём народы, наблюдаем за их формированием и развитием.

— Да. У нас есть на это время. Мы можнем корректировать их развитие духовное и интеллектуальное.

— Значит, они нам всё-таки нужны? И мы не бесчувственные наблюдатели?

— Не бесчувственные.

— Но у нас нет возможности самим получать удовольствие от жизни?

— Мы родились не для того, чтобы помыкать своим слабостям. Мы — боги, друг мой. Мы — не люди. Прошу, не заблуждайся на наш счёт. Это людям многое позволено. Кстати, позволено нами. А у нас много запретов, заповедей, предупреждений. Смешно, но я снова напомню тебе слова одного из смертных: кому многое даётся, с того многое и спрашивается…

— Тогда что такое Рай? То ты говоришь, что Рай — это тихое наслаждение жизнью, а то заявляешь, что мы родились не для наслаждения, что это людям положено веселиться, а мы, типа — взрослые…

— Мы сами разрушили свой рай. Разрушили своим легкомысленным убеждением того, что люди могут быть нам ровней или на худой конец, что мы способны мирно сосуществовать с ними. Хуже этого то, что сами люди поверили в это и возомнили себя равными богам. Но мы с людьми равноценны лишь для Блага Живого. И мы разные, очень разные. И то, что хорошо для нас, очень плохо и опасно для людей.

— Понимаю.

— Не сомневался в этом. Рай для нас настанет тогда, когда на Земле не останется людей или, по крайней мере, останется очень мало. А если смотреть на современное положение вещей в мире, то можно трезво заявить, что Рая нам не видать, как собственных ушей.

— Тогда что мы будем строить, если не Рай?

— Рай можно построить тогда, когда богов станет больше чем людей. А нашей задачей на сегодня является выжить. Выжить и стать прародителями новых богов.

— Значит, я не смогу помочь тем людям, которые живут сегодня?

— Нет, не сможешь. Им уже никто не поможет. Только облегчить страдания на короткое время смогут их священники. Как смертельно больному делают инъекцию морфия. Он не лечит, только снимает боль умирания.

— Так отец просто помогает им спокойно уйти в мир иной? И ничего другого?

— Ничего другого.

— Что ж, и это не плохо.

— Он спасает их душевный покой и готовит к смерти. Пойми, это — не равнодушие и хладнокровие, жестокость или безучастность. Это эволюция. Так было всегда: одни уходили, на их место приходили другие. Пришло время новой формации, новому виду. Человечество как вид спасёт лишь катастрофа, но никто-либо из смертных или бессмертных. Понимаешь?

— С натяжкой, — признался Лука.

— Спасти человечество, это не значит, спасти всех смертных, все девять миллиардов, это — спасти лучших из лучших, то есть избранных. И Христом для них может стать на самом деле или гигантский метеорит, или извержение гигантского вулкана. Это и будет спасение для вида людей.

— Я привык под спасением понимать спасение буквальное, а не гипотетическое.

— Только в этом случае, лишь после катаклизма ты станешь новым богом для будущих поколений. От тебя и твоих моральных и нравственных качеств зависит, какими станут люди будущего. Если ты допустишь ошибки, которые в дальнейшем погубят дух в новых людях, ты потом будешь сожалеть и мучиться, словно в аду, как теперь это делаю я. Я до последнего надеялся, что смертные поймут меня и правильно воспользуются знаниями, смогут сами их применять. Но нет. Они гибли сами и повергали мир в жуткий хаос. На протяжении всего своего существования я искал тех, кому могу довериться, и кто вместе со мной займётся усовершенствованием новых людей. Но книги, которые появлялись после общения со мной, люди всё равно прятали. А когда их находили, то они попадали к алчным извращенцам, жаждущим власти. И теперь я жалею, что вообще появлялись подобные трактаты и кодексы. Ибо лишь единицы способны были уловить в них истинную ценность. Е-ди-ни-цы! Человечество никогда не будет готово воспринять знания богов, никогда. Им нужно всё преподносить в качестве примера из их собственной жизни. И только так.

— То есть в притчах и баснях.

— Совершенно верно.

— Неужели не было ни одного человека, который бы понял тебя именно так, как ты того хотел?

— Были. Но и они погибли от руки человеческого зла.

— Кто это были?

— Одного звали бесстрашный воин Саладдин,[23] а другого граф Джованни Пико Мирандолла.

— Я думал, ты назовёшь пророка Мохаммеда. Того, кого ты любил больше всех, и учил терпеливо, представившись ему несторианским старцем.

— Я любил их всех… По-человечески, как родитель. В этом-то и была моя ошибка. Ибо я пытался быть человеком. Поэтому я хочу, чтобы ты не повторял мою ошибку.

— Ты, правда, душил Мохаммеда, заставляя его читать?

— Я не собирался его убивать. Просто хотел припугнуть и заставить мыслить. Чтобы придушить кого-то нам необязательно применять физическую силу, достаточно взгляда. А зная, что у Мохаммеда больное сердце, напугать его не составило труда.

— Не слышал, чтобы у него было больное сердце, — Лука изобразил озабоченность.

— Когда мальчику было три года, он перегрелся на солнце и у него случился удар, сердце остановилось.

— А ты чудесным образом оказался рядом.

— Ну, это было вовсе не чудо. Я часто путешествовал по тем местам.

— По легенде архангелы Гавриил и Михаил вскрыли ему грудную клетку и очистили сердце.

— Нет, грудную клетку я ему не вскрывал, просто снова завёл его сердце электрическим ударом нашей силы. Я покажу потом. С тех пор сердце у него болело регулярно. Во время этих приступов он отключался от действительности и, как бы сегодня это назвали, подключался к информационному полю Вселенной.

— Как это?

— Так же как это делали в своё время Кейси и Тесла: один во сне, другой в забытьи.

— Но если он был таким чутким, зачем же ты его пытался напугать?

— Затем, что он не верил в собственные силы и способности. Он думал, что это обыкновенные видения, сны или бред. Я просто заставил его озвучить то, что он видит во время приступа.

— То есть он не в буквальном смысле читал написанное?

— Он видел всё это своим духом. Видел прошлое и будущее.

— Ты был его наставником?

— Я им гордился, как собственным сыном. Берёг до поры до времени, позволяя ему насладиться обычной земной жизнью, познать счастье, достаток, удовлетворение, уважение соседей и любовь женщины, чтобы сформировать правильный взгляд на мир и правильное отношение к окружающим людям. Чтобы в нём даже не закралась ожесточённость, обида или озлобленность, чтобы он оставался чистым и непорочным как можно дольше. Но и он познал потом разочарование в людях. И тем был несчастен. Увы. Это его и подкосило, украло в нём непосредственность и жизнерадостность.

— А он знал, кто ты на самом деле?

— Думаю, что нет. Он считал меня несторианским монахом и кудесником. И я его не разубеждал.

— И долго ты был кудесником для него?

— Нет. Мне было достаточно указать ему лишь путь, а следовать полагалось ему самому. Убедившись в правильности его направления, я оставил его. Но я действительно приглядывал за ним издали. Памятуя о трагической судьбе Вараввы, я берёг Мохаммеда, как мог, ограждая от низости и человеческой скверны, но от всего же не убережёшь. Он был для меня последней человеческой жемчужиной…

Гэбриэл тяжело вздохнул, вспомнив те далёкие времена. Его глаза заблестели от навернувшихся слёз.

— И сколько лет тебе уже было тогда?

— Тысячу двести шестьдесят, кажется… Он был уникальный человек. Он был Человек! — многозначительно проговорил Гэбриэл. — Люди не знают его на самом деле. И судя по всему уже и не узнают. А жаль…

Тут подошёл автобус, которого они ожидали, и старик с парнем поднялись с камней и вошли в салон.

— Но Христос… — начал было Лука. Старик тут же перебил его.

— Забудь ты этот бред! Не было никакого Христа! Не было! Это всего лишь такая же аллегория, которую способны понять смертные. Самое важное из этой сказки — притчи! Всё. Больше ничего.

— Тише, нас услышат и не правильно поймут.

— Люди всегда всё не правильно понимают.

— А книги…? Те книги…ещё сохранились?

— Какие книги?

— Которые писали твои ученики.

— Наверное, сохранились где-то в тайных обществах. Но зачем они тебе? Я тебе и так всё расскажу. Вот только не уверен, что это принесёт пользу. Ведь ты зациклен на христианстве.

— Я готов умереть и родиться заново.

— Посмотрим, — пробурчал старик.

— Мама ещё тогда писала, что истинным Богом для нас является планета Земля, — пытался перевести Лука разговор в другое русло.

— Она правильно писала. А ты что же, всё ещё сомневаешься? Ты не согласен с этим?

— Согласен. Но откуда вы всё это знаете? Ведь частица не может познать целое!

— Позже объясню.

— Так как мне тебя называть: учитель Неброэль, достопочтенный Люцифер или дедушка Гэбриэл?

— Да какая разница?!

— Но всё же.

— При рождении я получил имя люцифер Мефрес. Гебра-Птах — это… своего рода национальность или название колена, имя рода, фамилия, так сказать. Как тебе больше нравится. Люцифер — духовный титул. А Неброэль — это всего лишь конспиративное имя среди тех, где я жил в тот момент. Иногда я назывался Габриэлем, Пакиелем, Джебутти или Джебраилом, это точно. У меня была масса имён, арабских, греческих, итальянских, немецких, индейских, американских, английских… В общем, много всего.

— Понятно.

— Богам нужен герой, — неожиданно заговорил он на другую тему. — Герой среди смертных, гигант духа. Нужен, чтобы верить в людей.

— Герой? Уже не нужен Спаситель? А нужен герой? — поморщился Лука скептически. — Всё действительно перевернулось с ног на голову. Теперь не люди верят в богов, а боги в людей? Немыслимо!

— Твой отец стал Спасителем. Теперь всем нужен герой.

— Как Ахиллес и Геракл?

— Возможно.

Лука замолчал. Что он мог добавить? Ничего. Потому что не знал, кто он сам. Ему нужно было разобраться, кто он, зачем он и почему? Почему старик так тревожится за его будущую судьбу? Что именно тревожит старого люцифера, что он видит в молодом боге такого, чего не видит пока в себе сам Лука?

Он задумался глубоко и надолго.

Когда опомнился, вспомнил, что собирался позвонить отцу Якову. Тут же достал мобильный телефон и набрал номер.

* * *

Яков до сих пор находился в больнице. За ним ухаживала сестра Стефания. Священник ей запретил звонить кому-нибудь из его близких. И она не стала задавать лишних вопросов, чему Яков был весьма благодарен. Хотя по её глазам он видел, что она недоумевает и, похоже, тревожится не меньше его самого.

Когда она поняла, что падре ранен только в руку, да и то несерьёзно, она успокоилась. Но её тревожило его сердце. Ведь с сердцем у старика в последнее время было неважно. Поэтому она настояла, чтобы святого отца ещё подержали в больнице и понаблюдали за его сердцем, которое могло не выдержать серьёзного психологического испытания. Врачи так и сделали.

Вдруг в халате Стефании завибрировал телефон. Она вышла из палаты, чтобы Яков не догадался ни о чём, и направилась в укромное местечко, где не будет любопытных ушей и глаз; она спустилась в сад.

— Да, Лука. Это сестра Стефания… С ним всё в порядке. Мы сейчас в больнице. Но ты не волнуйся, это очередной курс для поддержания его сердца. Он теперь спит в палате, а я вышла во двор. Как вы там?

— Стефания, вы говорите мне правду? — недоверчиво спросил Лука.

— Я кое-что расскажу. Но пообещай, что не приедешь. Потому что отец Яков приложил все усилия, чтобы к нему никто из близких не приехал.

— В чём дело?

И Стефания рассказала Луке о нападении и небольшой ране на руке падре. О том, как Яков открестился от всех близких, что-то заподозрив. Он беспокоится о них. Как только он поправится, сам свяжется с Лукой. А пока его не стоит волновать. Она находится неотступно рядом с падре. И конечно, она передаст привет отцу Якову. Но больше звонить пока не нужно. Как только всё прояснится, Яков сам позвонит или свяжется по электронной почте.

— Теперь я должна идти к нему. Я не могу так долго отсутствовать. Но что ему передать?

— У меня всё хорошо. Я свяжусь с ним по скайпу или интерфейсу в ближайшие дни. Пусть он будет в это время на природе, где-нибудь в парке или на берегу моря. Сестра, вывезите его на природу, подальше от людей, подальше от посторонних глаз, — поправился он.

— Хорошо. Я пошла. До свидания, Лука.

— До свидания, сестра Стефания.

Лука отключился от связи, и его сердце опустилось куда-то вниз живота. Он знал: если он испытывает такие ощущения, стало быть, грядёт что-то нехорошее. Значит, это была не параноя. Он чувствует нарастающую тревогу и напряжение вокруг них.

Пока Лука, отвлёкшись, разговаривал с монахиней, Николас привёл свой план в действие, он выстрелил из снайперской винтовки и закрепил датчик на воротнике Гэбриэла. Выстрел был весьма точен. Недавнее военное прошлое сказывалось. Если бы он промахнулся, то пробил бы артерию старика.

Оставшись довольным самим собой, Николас скрылся в зарослях. Он только что получил данные по другим родственникам отца Якова, за которыми наблюдали и прослушивали их разговоры другие агенты чёрного ордена в других уголках планеты. Ничего интересного с точки зрения их поисков. Но окончательно слежку никто не снимал. А вдруг что-нибудь да и всплывёт?

7

Сидя в небольшом микроавтобусе Гэбриэл приглушённо беседовал с Лукой.

— С отцом что-то неладное…

— Что ты имеешь в виду?

— На него напали, но ранили легко, словно проверяли, насколько быстро он регенерирует, — задумчиво ответил Лука.

— Ты… подозреваешь, что…?

— Скажешь, это была параноя? Нет. И отец потребовал, чтобы его ни с кем из нас не связывали. Он боится, что через него выйдут на нас.

— И?

— Думаю, тот человек подходил неспроста.

— Но сейчас его нет в этой машине рядом с нами, — напомнил Гэбриэл, пытаясь успокоить Луку.

— Может быть, он продолжает следить за нами иначе. Техника это позволяет. И возможно, что он или они даже слышат нас.

— И что будем делать? Молчать?

— Как минимум, — он задумался. — Нам нужно переодеться.

— Прямо здесь? — удивился Гэбриэл. — Но тут есть женщины.

— Попросимся выйти. Притворись больным, — и тут же крикнул водителю: — Останови! Останови машину, моему деду плохо!

Водитель остановился.

Лука и Гэбриэл с пожитками выбрались на пятидесятиградусное пекло. Напарница Николаса попыталась выпрыгнуть вслед за ними, чтобы «помочь» старику, но Лука жёстко дал ей понять, что спутники им не нужны, и они справятся самостоятельно. И Лука махнул водителю, давая понять, чтобы он ехал дальше и не ждал их. Тот согласно кивнул и, пожав плечами, двинулся дальше. Напарница Николаса растерянно посмотрела на них через заднее окно автобуса, оставшись ни с чем, и тут же потянулась за своим телефоном, чтобы доложить о непредвиденной ситуации.

Когда машина отъехала на большое расстояние и исчезла за очередным бугром, беглецы начали переодеваться.

— Что ты задумал? Зачем отпустил машину? Мы не дойдём пешком по такому пеклу до нужного места так быстро, как планировали! — возмущался Гэбриэл.

— Я не понимаю, ты что, утратил чувство самосохранения? Неужели ты не чувствуешь, что что-то тут не так?!

— Что именно ты считаешь не так?

— За нами могут следить.

— И что теперь? Мы посреди пустынных скал, — Гэбриэл обвёл руками пространство вокруг. — Только Господь Бог сейчас может видеть нас.

— Живее раздевайся.

Они сняли прежнюю одежду и оделись в чистое из рюкзаков.

— На, держи, — обиженно протянул Гэбриэл Луке свой одёжный ком.

Лука выкопал руками и найденным плоским камнем в песке яму и скинул туда одежду, тщательно засыпая её песком и мелкими камешками.

— А это для чего? — удивился Гэбриэл.

— Сразу видно, что ты не смотрел современные сериалы про шпионов, — посмеялся Лука.

— Хм! — недовольно хмыкнул Гэбриэл, поведя плечом.

Лука достал из рюкзака расчёску с мелкими зубчиками и тщательно расчесал сначала свои волосы, а потом взялся за причёску старика.

— У меня нет вшей! — запротестовал Гэбриэл.

— Кто знает, что водится в твоей голове кроме вшей, — снова посмеялся Лука.

— Я серьёзно. Что ты там намереваешься найти? Умные мысли? Или светящуюся лампочку, дающую отблеск в виде нимба? — тоже решил пошутить Гэбриэл.

— В волосах может быть клеющийся жучок.

— Я слышал про тараканов в голове, но вот про жуков…

— Я ценю твоё чувство юмора, старик… Так, чисто. Ничего. Вот теперь мы можем двигаться дальше.

— На чём?

— На своих двоих. Если подвернётся машина или верблюд, значит, нам крупно повезёт.

— Ладно. Что ж, пусть будет так, — наконец, согласился Гэбриэл, повязывая на голову носовой платок, как понаму.

И путешественники двинулись через жёлтые песчаные горы в путь к заветному месту.

* * *

Они шли уже несколько часов. Время от времени останавливались, чтобы отдохнуть и попить воды. В очередной раз они забрели в небольшую нишу в скале и решили там переночевать.

Развели костёр и достали из своих мешков скудный ужин. Никто из них не планировал путешествовать по пустыне больше суток, надеясь поужинать где-нибудь в более цивилизованном месте. Старик приучал ученика питаться реже.

— Стало быть, аннунаки и есть ассуры? — задумчиво проговорил Лука.

— Да. Неберов повсякому называли. Но смысл один и тот же, — «подающие жизнь», «небесные люди» и всё в этом духе. Кстати, рак у смертных — это тоже наше наследие.

— Не понимаю пока, о чём ты, — нахмурился Лука, пытаясь вникнуть в слова старика.

— Рак — это, так сказать, неудачная попытка регенирироваться.

— Ещё раз, пожалуйста. Рак — это что?

— Мы живём так долго потому, что наши клетки умеют регенирироваться. То есть, воссоздавать себе подобных. Они способны быстро восстанавливать отмершие ткани на клеточном уровне.

— И?

— Прежде у смертных не случался рак. Знаешь почему? Потому что они физиологически правильно развивались. Но с недавних пор, вмешавшись в геном человека вольно или невольно, смертные эту стабильность нарушили и запустили программу саморазрушения. То, что у смертных проявилась способность к регенерации отдельных участков тела и органов, то есть способность к раку, говорит о том, что они вырождаются. То есть их гены ещё помнят о том, что принадлежали к генам неберов, но мутацию эти гены победить не в состоянии.

— Ничего не понял.

— Ладно, поясню популярно. Смертные сейчас находятся на развилке своего развития. Либо они умрут от рака, либо найдут способ преобразовывать рак в доброкачественную обширную регенерацию всех тканей организма.

— И что им для этого нужно?

— Не что, а кто, — старик хитро улыбнулся.

— Мы можем помочь смертным стать бессмертными? — Лука открыл даже рот от неожиданности.

— Можем, но не станем этого делать.

— Но не все имеют склонность к раку.

— Правильно. А почему, как думаешь?

— Те, что страдают от рака, являются… являются…

— Ну-ну, заканчивай свою мысль, — Гэбриэл одобрительно закивал головой.

— Они что же, являются прямыми потомками неберов? — С сомнением высказал своё предположение Лука.

— Совершенно верно. Правильно мыслишь, в правильном направлении, мой мальчик. А теперь о другом… Запомни ещё вот что. Луна очень важную роль играет в жизни всего земного. Поэтому на растущую луну можно лишать кого-то жизни…

Лука сделал удивлённые глаза, многозначительно отвесив челюсть.

— Не перебивай, я поясню позже. А также можно лечить раненых и тяжелобольных. А на убывающую луну можно воскрешать мёртвых, которые мертвы не дольше пятнадцати минут. А также лечить больных, но не раненых. То есть можно вливать им свою кровь для продления жизни, для увеличения их жизненного цикла. Теперь спрашивай.

— Ты говорил, что всякая жизнь священна, и что Богиня наказывает за убийство, — отозвался Лука, посылая в рот очередной кусок лепёшки.

— Есть всякие случаи. Но чтобы Богиня не почувствовала ущерб Себе, для этого и нужно строго следить за Луной. Всякий больной и раненый требует для выздоровления сил. Эти силы даст ему растущая Луна, которая принесёт ему дополнительные соки.

— Ты говоришь о приливных лунных циклах?

— Совершенно верно. Молодец. А вот мёртвых нужно лечить «мёртвой» водой, то есть убывающей, чтобы жизнь возвратилась к ним медленно и не порвала сосуды, чтобы не случился инсульт и кровоизлияние. Точно также и здоровым смертным вливать свою кровь нужно тоже в убывающую Луну, чтобы не спровоцировать скачёк давления и тот же инсульт и кровоизлияние.

— А убийство? — настаивал Лука.

— Убийство запрещено. Но, если грозит тебе опасность, и единственный способ избежать гибели — это смерть твоего врага, то этим следует воспользоваться. Но так, чтобы Богиня не пострадала. А для этого и существует указание на убийство в растущую Луну или в последний дозволеный день — полнолуние.

— Полнолуние, говоришь? — сощурился Лука.

— Тогда убийство станет жертвоприношением. В этом случае нужно тянуть время, убегать, прятаться от врага до тех пор, пока не настанет разрешающий момент. Всё должно быть гармоничным с Богиней. И тогда это будет на самом деле жертвоприношением, но не убийством.

— И в каких случаях это проводилось в древности?

— В жертву приносили не только явных врагов нашего вида, но также предателей и преступников.

— Тогда наводящий вопрос: кто считался преступником?

— Тебе это не понравится, — Гэбриэл изобразил смущённо виноватое лицо и стал сосредоточенно отпивать из фляжки воду.

— Это меня уже пугает. Говори! Не тяни.

— Преступлением для смертных было иметь больше двух детей…

— И что же?

— Лишних, то есть незаконных детей убивали. А родителей приговаривали к катаржным работам. Могли даже казнить семью, которая отказывалась от противозачаточных средств и производила на свет третьего и четвёртого ребёнка. Если третий ребёнок грозил каторгой, то четвёртый был приговором к смертной казни. Всех виновников бросали крокодилам.

— И детей?

— И детей.

— Ах, вот почему было на самом деле избиение младенцев в Египте?

— Чтобы не плодить нищету и равномерно распределять продовольствие между населением, был введён закон на сокращение рождаемости и запрет на прелюбодеяние во всех землях Египетских. Поэтому с некоторых пор в египетских и греческих храмах был обнародован указ об обязательной девственности всех жриц. А гетеры попали в немилость… Таким образом в государствах, где обитали боги, принялись контролировать рождаемость.

— Тогда понятно, почему мать отправила Моисея в неизвестное плавание.

— История Моисея к этому не относится, — Гэбриэл не стал вдаваться в подробности о происхождении Моисея, надеясь поведать его историю Луке как-нибудь в подходящий момент. — У нас строго следили за численностью населения. Потому что там, где много народа, там озлобленность, беспорядки и голод. А где голод, там болезни. А где болезни там эпидемии и вымирание. А где вымирание, там войны с врагами и захватчиками. А это утрата независимости, утрата земли и ценностей культуры. Это крах цивилизации. Поэтому преступников бросали крокодилам.

— От одного лишнего рождённого ребёнка? Крах цивилизации? — криво усмехнулся Лука и изобразил неподдельное сомнение. — Никогда бы не подумал об этом.

— Сегодня мало кто думает об этом. Сегодня вообще мало здравомыслящих. Думаешь, людям так уж необходимо плодиться подобно свиньям?

— Прости, что не понимал тебя.

— Прощаю, ученик. Но подобные казни всегда, можно сказать, случались к концу расцвета цивилизации, когда люди утрачивали нравственность и понимание нужд процветания государства. Когда же люди соблюдали закон, тогда не случалось преступлений. Но когда люди стали намеренно избегать соблюдения закона, как делали крестьяне и некоторые ремесленники в Египте, которых вы сегодня назвали бы мигранты, вот тогда-то и случился кризис, крах всей системы. Кочевники мигранты, ставшие осёдлыми за столетия, и новоприбывшие шасу, что стекались в процветающий Египет со всех окрестных земель, не просто рожали по многу детей. Они их прятали, думая, что защищают. Но эти дети тоже должны были где-то что-то есть. И получалось, что закон соблюдали только коренные египтяне иберы, а новоприбывшие, которых почему-то сегодня принято называть евреями, его не соблюдали. Получалось, что со временем, так называемых евреев, то есть «не неберов, а иверов или иври», что стало значить после эпохи Эхнатона — еретиков, чужаков и кочевников-переселенцев (а чужаками были отнюдь не только иудеи) становилось больше, чем коренного населения. Сегодня таких кочевников обычно называют цыганами, а в то время именовали сначала шасу, а после эпохи Моисея — иверами или иврами. И они, эти ивры или шасу нередко голодали по своей глупости и невежеству, иногда из-за тупого упрямства, основанного на их древних традициях. Понимаешь?

— Отлично понимаю. Это как одни имеют одного ребёнка, а другие от четырёх жён по пять детей. Отлично тебя понимаю. И понимаю теперь, почему голодают в Африке, Индии и Китае. Всё понятно, — он вдруг задумался.

— А ведь от этого страдали не только их дети, но и женщины умирали при родах, старели быстрее, болели, утрачивая жизнерадостность… Ты, в общем понял.

— Да, я отлично всё понял. Это настоящая политика государства, царства. И это, конечно, было доступно к пониманию только самым образованным, то есть жрецам и фараонам, то есть…

— Смертным потомкам неберов Натуру, то есть коренным египтянам, иберам.

— Потрясающе!

— Рад, что тебе понятно, — улыбнулся старик.

— Иври, иберы. А если прочесть справа налево, то получится «ыреби», то есть «араби». Ведь в арамейском и современном арабском звук «а» и «е» обозначаются одним и тем же шрихом. А раньше вообще гласные не прописывались.

— Пытаешься в этимологии найти ответы?

— Именно. И кажется, уже нашёл. Но ведь не только поэтому египтяне ненавидели переселенцев иверов?

— Да, разумеется. Ещё и потому, что одни из них верили в кровожадных богов, и их тогда называли «из-верами» или «изуверами» и «извергами»; отсюда и пошло название зверь, то есть человек, который приносит кровавые жертвы, и не только животных. С тех пор всех кровожадных именуют изуверами. А иудеи верили вообще в единого бога, что не свойственно было египтянам. Но именно иудеев египтяне винили в отступничестве своего фараона Аменхотепа IV, то есть Эхнатона, считая, что это они его околдовали и отняли душу, и потому он лишился БА и разума.

— Да, я знаю, что Эхнатон призывал всех верить только в одного Бога Атона, то есть в бога полуденного солнца. Он призывал верить в свет, но не в тьму, чему соответствовал культ Амона-Ра, то есть заходящего сумеречного солнца.

— Да, всё верно, в то время главным божеством египтян был Амон, бог вечернего солнца.

— Ну, их можно понять. Вечернее солнце не так палит, как полуденное. Особенно здесь, в Египте.

— Логично, — охотно согласился Гэбриэл и прилёг у костра.

А Лука вновь задумался:

— Ивры, значит «не неберы», то есть «не неферы», значит, — не боги. Ивры, значит, — люди и звери. Но кто из них люди, а кто — звери? И кто же остальные народности планеты? Или ивры — это просто смертные потомки неберов?

Его взгляд устремился в звёздное небо, будто именно там он мог найти ответы на все свои вопросы.

— Знаешь, я тут вот ещё о чём подумал… — проговорил Лука и замолчал.

— И о чём же?

— «Шурави». Это оскорбительное прозвище советских воинов, данное им афганцами во время Афганской войны восьмидесятых годов XX века…

— Считаешь, это оскорбительное прозвище?

— Вот и я задумался над этим. Уж больно оно схоже по звучанию с другим, очень знакомым нам. И если это не оскорбление, тогда… что же, — иное прочтение слова «русский» в английской транскрипции? Ты это имел в виду или нечто более древнее?

— Возможно, здесь действительно присутствует английский след. «Раш» на английском переводится, как «русский». Если это прочесть справа налево, применительно арабской и ивритской манеры чтения и письма, то получается «шар» или «шур», — добавил Гэбриэл. — Или даже «чур», что было весьма распространено в древней Руси.

— Снова «шур», «чур», «ашур», то есть асур. И он же усур. Отсюда усурийский тигр?

— Молодец, начинаешь видеть и слышать. А главное, начинаешь понимать. По распространению схожих слов можно обозначить границы его употребления, а стало быть, и границы общности, которая здесь проживала.

— Хорошо, пусть так. Значит это ещё одно подтверждение того, что русские являются потомками асуров или усуров и их территория простиралась от нынешней Европы до Тихого океана дальше на юг, к океану Индийскому? Тогда поясни мне ещё и слово «этруски» или «этрусы».

— Что ты пытаешься выяснить?

— Прочти эти слова наоборот. Получается «эксурты» или «эсурты». А это может быть другим звучанием слов асур или ашур. Их могли называть не ашуры, а ашурты. Но сами они называли себя уже не богами или асурами, а просто этрусами.

— Ты хочешь этим сказать, что этруски — прямые потомки асуров? Но ведь именно об этом я тебе и говорил прежде.

— Но дошло до меня это, похоже, только теперь.

Гэбриэл криво усмехнулся, но промолчал.

— Стало быть, и «шурави» может на самом деле означать «асура рави», то есть «мудрец ашура», типа «носитель знания богов» или просто… — Лука удивлённо посмотрел на Гэбриэла. — Или просто «учитель». Потрясающе! Невероятно! Это просто потрясающе! И так просто. Уму непостижимо!

Старик продолжал улыбаться и молчать.

8

Николас и его напарница встретились на пересечении дорог в Долине Царей. Они обшарили всё, что было можно: каждый уголок пещер и каменных ниш был ими проверен и исследован с помощью теплового сенсора. Они заглянули в каждый овражек и в каждую разграбленную гробницу, доступную неподготовленному искателю приключений. Ничего и никого. Но сигнал продолжал упрямо исходить от этих мест. Со спутника посылалась одна и та же картинка. Это говорило о том, что преследуемые не двигались, не убегали от погони, а находились на одном месте, будто ждали, когда их обнаружат.

* * *

С наступлением сумерек Лука и Гэбриэл выбрались из укрытия, достали компас и по нему стали двигаться на восток.

— Сегодня произошло то же крушение цивилизации, что и сотни тысяч лет назад, — вздохнул старик.

— Какое крушение?

— Знания можно давать на самом деле. Но не отдельным избранным, а всем подряд. Но лишь тогда, когда все поголовно будут достойны этих знаний. Если же среди смертных обнаружится хоть один недостойный, то всем твоим стараниям придёт конец. Все усилия будут напрасны, а результаты превратятся в прах. Поэтому прежде чем давать какие-либо знания и умения, землян нужно долго, кропотливо и терпеливо воспитывать, готовить к правильному пониманию, принятию и дальнейшему использованию знания.

Старик тяжело вздохнул и продолжил:

— Наша беда в том, что помимо верности и преданности людей нам захотелось их любви.

— Нам, это люциферам? — уточнил Лука.

— Нет. Это случилось задолго до разделения на асуров и архонтов, то есть на люциферов и грааль. Нам, это значит всем неберам Натуру. Ради этой любви смертных мы и предали свои законы, свои устои, а стало быть, и самих себя.

— Что конкретно ты имеешь в виду? Может, это было не предательство на самом деле, а банальное заблуждение? Ты же говорил, что боги не совершенны. Они могли заблуждаться.

Гэбриэл снова вздохнул, будто раздумывал, отвечать на вопрос Луки или нет:

— Сложно объяснить в двух фразах. Наши предки влезли в такую область эволюции, которая не была изучена ими досконально. Я имею в виду человеческую психику и скорость эволюции смертных. Как известно, к хорошему привыкаешь быстро. Вот и люди стали спекулировать нашим вниманием. Они быстро привыкли к тому, что их оберегают, защищают, не дают погибнуть от нападения диких зверей и голода и перестали эволюционировать, просто стали ждать нашей подачки. Позже, когда смертные получали знания по выживанию, они всё равно продолжали надеяться на нас, но не на собственные силы и умение. Обрели они самостоятельность лишь тогда, когда поняли, что боги навсегда покинули их. Нам не стоило вообще приручать их. Из-за этого все беды и наши, и их. И что самое ужасное: была нарушена программа эволюции, не стало естественного отбора.

— Ну, да, отбор стал искусственный, то есть божественный.

— Да, так и есть.

— Эволюция — это безупречный закон?

— Да. Но есть один парадокс, — Гэбриэл замолчал.

— Ну же!

— Чем выше интеллект, тем ниже способность к деторождению. Это взаимосвязано. И, увы, неизбежно. Так антивещество пожирает вещество, — добавил старик и снова замолчал. Похоже, он что-то вспомнил, и это что-то было нелицеприятным.

— Я не совсем тебя понял, — поморщился Лука.

Гэбриэл снова тяжело вздохнул, надув в раздумье губы, то ли пытаясь что-то вспомнить, то ли побороть собственные сомнения:

— Разум имеет предохранитель. Достигая какого-то уровня, срабатывает предохранитель: резкое снижение рождаемости блокирует распространение и развитие интеллекта, дабы прервать процесс образования опасной энергии разума. Со временем поймёшь, — задумчиво отозвался он, уклонившись от прямого ответа.

— Стало быть, наша цивилизация действительно обречена на вымирание?

— Ты это о людях?

— Да. Люди уйдут в небытие, как и боги? — опасливо поинтересовался Лука.

— К сожалению, да. Сначала исчезнут белые представители человеческого вида, что мы сегодня и наблюдаем воочию, — печально закончил старик, и его плечи опали.

— Почему?

— Потому что, чем цивилизованней среда обитания существ, тем более изощрёнными становятся игры их разума. А чем выше интеллект, тем меньше им требуется семья и продолжение рода.

— И тогда они становятся интеллектуально выше своих предков? Так люди становятся «богами»?

— Что-то типа того. Белая раса сегодня наиболее интеллектуальна по сравнению с другими расами, но это не означает — разумнее. Разум и интеллект — разные понятия.

— Да, я помню это.

— Замечательно. Любая цивилизация, достигая своего расцвета, когда-нибудь начинает и обратный отсчёт. И такова эволюция. Ничего не попишешь: это жизнь. При демократии цивилизация гибнет за двести-триста лет. При кастовом устройстве общества — за три-четыре тысячелетия или даже за дольшее время. И при кастовом устройстве общества правит эволюция, а при демократии — революция, перемежаясь с деградацией.

— Ну и чем же плоха демократия? — скептически поинтересовался Лука.

— Равноправием. Причём ложным равноправием. Всем позволено высказывать открыто своё мнение. И в конечном итоге со временем появляются группировки недовольных, и одна сторона сметает другую, считая лишь свою точку зрения правильной. Так пала великая Александрия, — трагичным вздохом прокомментировал Гэбриэл свои слова. — Христиане уничтожили великий город, где мирно сосуществовали триста лет все культуры и религии того времени. Они разорили город, разграбили и уничтожили великую александрийскую библиотеку и безжалостно истребили массу великих учёных того времени.

— Ты о Гипатии?[24]

— И о ней в том числе.

— Вот теперь я, кажется, понял, откуда родилась твоя нелюбовь к христианам.

На что Гэбриэл просто промолчал.

— А теперь поведай мне о кастах. Почему кастовое неравенство так любимо тобой? Потому что сам я совершенно не вижу здесь логики и справедливости общества.

— Да, теперь мало заставить людей верить. Люди теперь хотят знать, поэтому сегодня всё нужно объяснять. Тогда не будет конфликтов на пустом месте… — вздохнул он. — Потому ты не видишь логики и справедливости, что судишь о том времени из своего, в котором все друг друга унижают и ненавидят. Например, где работники жилищно-коммунального хозяйства чинят немыслимый беспредел в сфере обслуживания жилых домов простых граждан, увеличивая статью «на обслуживание дома» до фантастических размеров, при этом игнорируя их просьбы и жалобы. А порой и просто обкрадывая их, присваивая их деньги себе. Или вот другой пример. Когда людям в любой стране мира политические выдвиженцы на высокие посты обещают золотые горы и мир, рай, братство, справедливость и еже с ними, покупают подписи избирателей и подкупают коррупционеров, а забравшись на самый верх, быстренько забывают о своих обещаниях народу. А забывают они — скажу я тебе — потому, что и не собирались защищать их права. Это тебе истинная демократия: выбор есть у всех, но возможности лишь у единиц.

— Я понял. А касты чем же хороши? Если умный человек из низшей касты способен стать лидером, очень грамотный и умный, то ему вообще никогда не светит пробиться.

— А ему этого и не требуется, если его права защищены и не нарушаются. Если он сыт, здоров и доволен, то нет ему нужды брать вилы и топор и идти выправлять справедливость для себя и таких, как он. Но в Совете могут быть как раз представители всех каст. Почему простой люд стремится вырваться из своего сословия? Потому что он стремится покинуть нишу угнетения, унижения и голода.

— Тогда я тебя не понимаю.

— Потому я тебе сейчас всё и попытаюсь объяснить. Только ты не перебивай. Договорились?

— Договорились.

— Те касты, что существовали в древности, несравнимы с сословиями средневековья или классами нынешней эпохи электричества. Ты сейчас о них судишь с позиции существования начальника и подчинённого. Но тогда всё было иначе. Не было начальника и подчинённого.

— И снова я тебя не понимаю. Были рабы, но не было начальников?

— Рабами были только две категории: пленники, да и то не всякие, и преступники, которых продавали в рабство за преступления против государства и касты. Сегодня заключённые тоже часто выполняют работу, которую им поручает государство. Чем тебе не рабство? Современное рабство. Только раньше рабов выкупали храмы, академии, богатые горожане и купцы, мог выкупить сам фараон или простые люди, которым требовался работник. Преступники не сидели на шее у налогоплательщика, как нынче. За преступление они отбывали трудовую повинность. И новый хозяин имел право их миловать или не миловать, даровать вольную или убить за строптивость.

— Это… и правда попахивает надеждой для добропорядочных рабов и знатных пленников. В этом есть доля справедливости, — согласился Лука. — Но только доля. Ты прав, сегодня не во всех тюрьмах заключённые работают. У них теперь тоже есть права.

— Ну и зря. Всё перевернулось с ног на голову, — вздохнул Гэбриэл. — Хотя в Америке рабство легализовали, разрешив частные тюрьмы. И там чаще сидят люди за ничтожные провинности. Чтобы получить госдотации, хозяева тюрем хватают всех, кто подвернётся им на улице, и договариваются с продажными полицейскими, продажными судьями о прямых поставках «преступников». Так называемая тюремно-правовая мафия.

— Я слышал о беспределе, который творится в Штатах. И что львиная доля их промышленности производства принадлежит тюремной мафии. На тюремных заводах заключённые делают всё — от батареек до самолётов. Это самое коррумпированное и бесправовое государство современого мира. В Европе шутят: родиться в Штатах, значит, родиться в Аду. Почему боги не изменят эту чудовищную ситуацию в мире?

— Зачем? Чем быстрее они сами себя съедят, тем быстрее мир вздохнёт свободно.

— Вздохнёт ли? Эта раковая опухоль расползается по всему миру.

— Ей уже недолго существовать. Не переживай. Потерпи немного. Скоро она канет в небытие… Предвижу сразу твой вопрос о преступниках касты. Отвечу на него чуть позже. А сейчас я тебе опишу цепь событий, вытекающих одна из другой.

— Я слушаю.

— Почему Европу захлестнула волна беспорядков, которые чинят мигранты?

— То есть шасу. И почему же?

— Потому что государствообразующий класс у них, у европейцев, канул в небытие. Думаешь, главные в государстве чиновники и полиция? Нет. Главные в государстве те, кто производит что-либо своими руками.

— Я это уже понял.

— Их всегда должно быть больше, чем потребителей.

— Логично. То есть крестьяне, рабочие и служащие среднего и низшего звена — и есть государствообразующий класс.

— Совершенно верно. Ты меня радуешь. Так вот. Если бы в европейском обществе существовали сегодня касты, как это было ещё в средние века, то фермеры, рабочие, дворники и посудомойки, врачи и официанты, учителя и таксисты, пекари и аптекари были бы… местные, то есть европейцы. Но дети фермеров, рабочих, посудомоек и прочих, кого я перечислил выше, покинули свои сословия. И родители, видимо помогали своим чадам вырваться из той среды, в которой росли и воспитывались сами. Эти несчастные работали на двух, трёх работах, не видя продыху и утратив понятие о счастье, только чтобы их дети жили лучше, чем они. И что в итоге? Они попали в ужасное заблуждение. На так называемый рынок труда выплеснулось бешеное количество юристов, банкиров и менеджеров, всевозможных дизайнеров, музыкантов и артистов. А кто же станет теперь убирать улицы, шить одежду, чинить унитазы?

— Я понял. Государству потребовались новые рабочие руки.

— В десятку попал! А где их взять? Свои граждане уже не хотят работать за малые деньги. Им подавай «американскую мечту». А порой они вообще не хотят работать на прежнем месте ни за какие деньги, ибо прежняя работа была не пристижна. Ко всему прочему европейцы пропагандируют гомосексуализм. Докатилось до того, что они легализовали браки этих вырожденцев, стали венчать их в Церкви! Это просто немыслимое дело! Это маразм!… Вот тебе ещё один огромный минус твоим христианам. И разрешили этим извращенцам усыновлять нормальных детей. Что в итоге? Людей просто не хватает.

— И тогда приглашаются мигранты.

— Точно. А дешёвая рабочая сила где? Там, где нет такой «демократии», где люди знают, что такое тяжёлый труд и недоедания. В данном случае, мигранты хлынули из Африки и арабских стран, Индии и Китая, Вьетнама и Латинской Америки. Сначала приехал один, потом перетянул свою семью, потом друзей и дальних родственников. И вот в итоге этих мигрантов стало больше, чем коренных европейцев. Это не говоря о рабовладельческом пятне в истории Европы и Америки. Чем это грозит?

— Да, ты всё правильно говоришь. Теперь некогда меньшинство диктует свои порядки бывшему большинству. Как в Египте шасу и иудеи стали предъявлять претензии фараону. Но в то время шасу ушли сами, а сегодня они просто захватывают страны.

— И постепенно европейская цивилизация придёт в упадок. А оставшиеся блага захватят новые господа, превратив бывших господ в прислугу.

— Повторяется история противостояния богов и людей.

— Именно. А теперь отвечаю на твой вопрос о преступниках касты. Если в какой деревне крестьяне поднимали бунт против своего наместника из-за его произвола и несправедливости, то карали не бунтовщиков земледельцев, а наместника. Его могли продать в рабство, конфисковать имущество или даже казнить. Чувствуешь разницу между тем временем и нынешним?

— О, да. Очень отчётливо. В государстве всё принадлежало царю или фараону. А наместники были всего лишь управленцы царя или позже султана, — дополнил Лука.

— Совершенно верно. Если ремесленники терпели убытки из-за непогоды или стихийного бедствия, то им компенсировали убыль из казны царя или какое-то время не взымали налог. Если ремесленников притесняли чиновники, то этих чиновников казнили. И так по возрастающей до самой вершины пирамиды власти. Потому простые люди никогда не стремились наверх. Они были под присмотром царя или фараона и могли напрямую обращаться к нему. Земледельцы, крестьяне и ремесленники были под защитой самого фараона. Не зря он называл их своими детьми.

— Что было на самом деле так, ибо царями были боги, сотворившие людей.

— Именно. Поэтому скорее наместники были слугами царя, а вот крестьяне и ремесленники были его детьми, его подданными. А сегодня всё перевернулось с ног на голову, всё извращено. Слуги теперь мнят себя господами, а истинные созидатели благосостояния государства в унижении и обиде. Вот потому они и пытаются влезть во власть, дабы защитить свои права и права таких же, как они животноводов, земледельцев и ремесленников, учителей, врачей и певцов истины. Но упадок и есть упадок во всём, и в головах в первую очередь, как говаривал профессор из романа Булгакова «Собачье сердце». Вчерашние крестьяне, забравшись наверх, забывают быстренько, что вчера отошли от сохи и игнорируют своих соплеменников. Вот что натворила твоя хвалёная демократия.

Лука виновато повесил голову и промолчал, будто чувствовал вину за все несправедливости на свете.

— Ну, что, ты до сих пор приверженец лживой «власти народа», так называемой? Или всё же я тебе открыл глаза на истину современных вещей и реального положения в мире?

— Согласен, ты открыл мне глаза. Но я хочу и самолично убедиться в том, что ты мне сказал.

— Поверь, у тебя будет достаточно времени, чтобы убедиться в этом. Это точно.

— Это всё, чем хороши касты?

— Разумеется, не всё. Каждой касте помимо обязанностей были назначены царём или фараоном определённые блага и поощрения, так сказать привилегии, закреплённые законом царя. Крестьяне должны были быть здоровы, сыты и счастливы. Если что-то нарушало эти три принципа их существования, они могли обратиться к царю с требованием соблюсти этот закон. И все нарушители этого закона были всегда наказаны. Справедливость соблюдали все касты. Потому что исключений ни для кого не было. Если виноват, то отвечай по закону. Высокий чиновник не имел права унижать и притеснять нижестоящего или перекладывать на него свои обязанности. Это был закон. Поэтому переход из одной касты был не то, чтобы невозможен фактически, он просто не был нужен. Это был стабильный общественный механизм, опробованный, отработанный и закреплённый тысячелетиями. Хотя вопиющие факты случались. Но, как ты помнишь, всегда это каралось смертью, даже среди богов. Справедливость — она либо есть, либо её нет. Когда люди были сыты и довольны, они занимались своими личными делами, и поверь, у них не было нужды забивать свои головы управленческими делами. Они пели, танцевали, устраивали праздники урожаев, праздники женщин и мужчин, мальчиков и девочек, они чествовали царя и природу, воспевали богов, складывали легенды о справедливых царях или о злодеях притеснителях, которых карали добрые или злые боги, защищая пострадавших от злодеев. Царь всегда был хорошим, потому что закон был хорош. А кто его нарушал, того наказывали.

— Да, я всё понял. Многодетную семью казнили. Оч-чень справедливо, — саркастически заметил Лука.

— Здесь тоже всё было не однозначно. Если кто хотел иметь большую семью, ему это позволялось, но лишь в провинции. Если человек соглашался уйти на задворки цивилизации, то ему даже выдавали что-то типа «подъёмных», дабы он начал своё хозяйство в другом месте, но при этом он продолжал оставаться подданным или даже представителем фараона на той земле.

— А если через какое-то время эта провинция хотела независимости?

— Думаю, ты сам прекрасно понимаешь, чем всё заканчивалось. Вспомни отделение Руси от Тартарии.

— Да, христианская часть Тартарии отделилась от основной части Великой Орды, чему свидетельствуют летописи о Куликовской битве. Всё заканчивалось гражданскими войнами, — подтвердил Лука, припоминая отрывки из летописей, которые ему подкидывал отец Яков.

— Именно.

— В итоге огромное царство раскололось: на западе образовалось христианское государство — Киевская Русь, на юге — иудейский Хазарский каганат, а на востоке мусульманская и буддистская Татария.

— Да, царство разделилось по религиозному принципу. Сегодня наблюдается та же картина. Спустя столетия, — покачал головой Гэбриэл.

— Есть и другой пример сепаратизма. Помнишь, когда провинция победила, фараон пал, то есть утонул, а провинция стала не просто свободна, но со временем стала сильным независимым государством Израиль во главе сначала с царём Давидом, а потом и с легендарным царём Соломоном?

— Да, это так. Но ты вспомни, какое это было время для Египта? Законы касты были уже размыты. Либерализм привёл к краху государства. Эхнатон разрушил своё государство. Не враги завоеватели, не эпидемиии, а сам правитель. Поэтому иудеи и бежали, потому что фараон перенял их веру, и их обвинили во всех бедах египтян. Эхнатон ведь сделал реформу каст. Он стал возвышать сирот безродных, отворачиваясь от аристократии. С тех пор Египет больше не был сильным. Лишь в правление Рамзеса Великого. Но это всего лишь лет семьдесят. А потом опять нестабильность страны. Египет начал загнивать, медленно, но неумолимо. Расцветала иная цивилизация.

— Да, Давидово Царство. Но Израиль не был поначалу царством, там царила демократия.

— Правда? Это которая привела к столкновению сторонников Моисея со сторонниками Золотого Тельца? И в итоге сотни многобожников Моисей приказал просто вырезать. Победило единобожие. Это ты имел в виду? Очень демократично! — старик сделал вызывающий вид. На что Лука уязвлённый промолчал. — В конечном итоге со временем элитой Израиля стали жрецы, как и должно было быть. Всё стало на круги своя. И даже царь подчинялся строгим законам. А если он их нарушал, то притерпевал наказание. Если не от людей, так от высших сил. Но и Израиль пал. И окончательно его погубили не римляне, а раскол среди жрецов. Жирную точку в истории еврейского народа поставил фарисей Сауль, то есть ваш любимый Павел, призывающий к равенству. Ни Варавва, ни Иоанн, ни я, ни Креститель, никто не призывал к уравниловке. Павел возвысил кающихся преступников, отчепенцев и бездельников! А дальше-больше, моразм всё крепчал и крепчал с веками, — распалился Гэбриэл.

— Да, я помню.

— Ну что, ты продолжишь оппонировать мне или согласишься с тем, что я прав, говоря, что касты — это рычаг эволюции и залог справедливости?

— Похоже, ты прав, — Лука побеждённо вздохнул и улыбнулся примирительно.

— Ну, вот и славно.

Вскоре они вышли к небольшому селению бедуинов. Ночь провели там за разговорами о кастах, о богах, о мифах и легендах. На рассвете двое бедуинов согласились их сопроводить до Синая.

Забравшись на верблюдов и тщательно замотав платками головы от всепроникающего песка и ветра, все четверо отправились в путь.

9

Отец Яков вышел из больницы в сопровождении сестры Стефании. Он всё ещё неважно себя чувствовал, но не из-за раны, а из-за общего угнетённого состояния духа. Оперевшись о руку монахини, Яков стал спускаться по ступеням госпиталя.

— Отец, мы сразу отправимся в церковь? Или вы предпочитаете погулять в парке?

— Давайте, сестра, погуляем. Я утомился от лежания и сидения в больничной обстановке. Безделие утомляет.

С противоположной стороны дороги за ними наблюдали из синего «БМВ».

Как только Яков со спутницей сели в вызванное монахиней такси, наблюдавшие за ними мужчина и женщина, двинулись следом:

— Поехали.

Они проследили за ними до поворота и поехали дальше, передав эстафету слежки по рации. И тут же с обочины другой улицы отошёл другой автомобиль, серый «НИСАН» и последовал за машиной Якова.

Вскоре Яков и Стефания вышли возле церкви. Их уже встречал молодой священник, отец Мартин. Яков с Мартином неспеша направились в городской парк, а Стефания, поцеловав руку святому отцу, снова села в автомобиль и отправилась куда-то ещё.

Серый «НИСАН» последовал за ней.

— Её надо перехватить и установить жучок, — говорил наблюдатель в интерком, пристёгнутый к воротнику своей куртки. — Клара, иди нам навстречу. Будь на углу следующей улицы. Тебя подберёт Дэвид. Следуйте за нами, мы вас передадим. И ты Клара войдёшь в контакт с монашкой и закинешь ей в чепец или куда там ещё прослушку.

— Всё ясно, Герберт. Уже двигаюсь.

Стефания вошла в подъезд дома, где жили хранители Луки. И Клара не успела установить жучок. Она осталась ждать монахиню снаружи в машине. А Дэвид поднялся в тот же подъезд и стал ждать, когда монахиня выйдет из квартиры.

Как только она вышла, Дэвид сообщил это Кларе, и та выскочила из автомобиля и направилась к подъезду.

Выходя из подъезда, Стефания столкнулась с Кларой.

— Ой, простите, — начала извиняться Стефания.

— Ничего страшного, — отмахнулась Клара. — Кажется, я задела вашу причёску, — сказала она и, тронув монахиню за плечо, другой рукой зацепила жучок ей под воротник платья. — Всё нормально теперь. Я такая неловкая. Простите, ради всего святого, сестра, — улыбалась Клара.

— Что ж, ради всего святого я вас прощаю, — весело отозвалась Стефания и направилась в сторону книжного магазина, а Клара вошла в подъезд и стала подниматься по лестнице, чтобы проверить адрес, куда заходила монахиня.

— Дэвид, какая квартира? — обратилась она к своему спрятанному под шейный платок интеркому.

— Десятая, — раздалось у неё в ухе.

Клара поднялась на третий этаж и позвонила в дверь десятой квартиры, держа перед собой вынутую по ходу из почтового ящика газету.

Дверь открыл Иван.

— Здравствуйте, — вежливо поздоровалась Клара и уставилась в газету, изображая чтение. — Это квартира доктора Мортильо? И вы распродаёте мебель?

— Нет, вы ошиблись.

— Какая жалость. Ну ладно. Наверное, это в другом доме, — быстро проговорила она и стала спускаться. — Извините за беспокойство, — постаралась лучезарно улыбнуться она.

— Ничего, бывает, Рим город большой, — вежливо отозвался Иван и закрыл дверь. А сам задумался. Никогда ещё никто не путался с адресами на его памяти. Странно. Эта женщина появилась сразу после ухода Стефании. За ней следили? Надо предупредить её и отца Якова на всякий случай.

Клара выскочила на улицу и шмыгнула в серый «НИСАН».

Иван в этот момент был у окна и видел, как незнакомка скрылась в сером седане.

— Поехали, — скомандовала Клара.

— Удачно? — поинтересовался Дэвид.

— Да. Можешь доложить Герберту.

И «НИСАН» влился в общий поток автомобилей.

10

…Когда Лука со старым жрецом добрались, наконец, до святилища, только тогда и только там открылась молодому люциферу вся грандиозность и необычайность этого тайного места древних жрецов. Оно походило на внутреннее убранство космического корабля из фантастических сериалов с центром управления в середине зала. А по стенам были письмена, множество надписей. Воистину, это было творение не людей, но богов. Всё казалось неземным, космическим, инопланетным. Здесь не наблюдались архитектурные изыски, здесь не было той стандартной и привычной гармонии и вычурного дворцового великолепия, которую Лука привык видеть в архитектуре христианских храмов и земных дворцов. Здесь всё было выполненно в минималистическом стиле. Пустынно, но изящно, строго и лаконично. И светло, хотя не наблюдалось ни одного светильника. При этом казалось, что даже стены несли в себе столько информации, что ни одна библиотека мира не посмела бы соперничать с этим загадочным местом.

Ковчег Вечности…

— И что они означают? — спросил Лука, указывая на надписи на высоких стенах и оглядывая внушительное помещение с благоговейным трепетом.

— Они описывают историю нашего пребывания на этой планете. Вкратце.

— Вкратце?! Ничего себе — вкратце!

— А также здесь зафиксированы предостережения и рекомендации, пророчества философские и пророчества научно просчитанные, гласящие, чего нам ждать в будущем и чего следует избегать и опасаться, ибо это может привести к известным уже в истории последствиям.

— Но что это за помещение? Такое огромное! Это тот легендарный Ковчег Вечности, о котором я читал, и который искал в своё время Наполеон Бонапарт?

— В общем, да. Но это ещё и Ковчег Завета. Это он и есть. Тот самый.

— Что-о-о?! — Лука выпучил от удивления глаза, глядя на старика.

— Да, не всё в нашей истории выглядит так, как это придумали люди.

— Но я знаю, что Ковчег Завета мог убивать тех, кто к нему прикасался…

— Так и есть. Подумай сам и ты всё поймёшь.

— Но его как-то переносили с места на место.

— Мы… являемся «переносчиками». Ковчег — это знания, которые переносятся из одного народа в другой. И Ковчегом может быть кто-либо из смертных или бессмертных.

— Стало быть, в Иерусалимском Храме под ковчегом завета мог именоваться ковчег со скрижалями и останками Моисея?

Лука задумался, пытаясь перевести мистические образы древних легенд и описание, данное Ковчегу в Святом Писании людей на реальность.

— Значит, на самом деле сам Моисей был Ковчегом Завета, а не мифический сундук? Потому его и не могут найти…

— Молодец, правильно мыслишь. Но относительно Мосеса, что буквально переводится с древнеегипетского как «сын», это отдельная история и о нём нужно говорить отдельно. Поэтому о Моисее или Мусе поговорим в другой раз. Потому что знать тебе об этом человеке нужно, чтобы правильно рассматривать события тех времён и избежать подобных ошибок в будущем.

— Хорошо. Значит, никакого сундука с херувимами на крышке не было, как и не было скрижалей?

— Думаю, скрижали реально существовали и, может быть, даже существуют и ныне их копии, но мистической силы, которая им приписывается, не имеют на самом деле. Они просто стали символом веры, новой веры.

— Но разряды убивающего электричества?

— Ты же грамотный молодой… чуть не сказал — человек, — усмехнулся Гэбриэл. — Ты же понимаешь, что здесь идёт речь о разрядах статического электричества.

— Ну да. Это я знаю, отец рассказывал мне об этом феномене. Но Моисей сделал его по научению Бога.

— Это фигурально. Он сделал его по чертежам из книги, которую украл из храма неберов вместе с жезлом Осириса.

— Который мог вызывать небесные явления и раздвигать воду?

— Замечательно. Но жезл может не только это. В книге кроме этого было указание на Синайскую Скинию, то есть на храм, в котором мы сейчас находимся. Чтобы обрести силу, ему нужно было попасть сюда. Из этой книги он узнал много тайн, которые могли облегчить любую жизнь на земле и помочь ему создать, то есть организовать народ. Это был своего рода учебник по социологии и политологии с рекомендациями по созданию народа.

— Значит, Моисей — вор? Хорошо, что Яков этого не слышит.

— Его считали вором только неберы и то только потому, что ему было отказано в создании своего народа, ибо он был смертным сыном Птаха. Если бы он был небером, то книгу он получил бы со временем итак. А так как он был смертным, то знания, хранящиеся в ней, были запретны для него. Эхнатон стал первым смертным, который нарушил тысячелетнюю тардицию богов. Он, будучи смертным, объявил себя «Сыном-Бога-Живого» и избрал свой народ.

— Избрал? — Лука засомневался.

— Именно избрал, а не создал. Аменхотеп, иначе Эхинатон, который потом взял имя Мосеса — мой старший смертный брат. Мой отец является и его отцом.

— Гавриил. Опять Гавриил, — усмехнулся Лука.

— Ну да, — подтвердил Гэбриэл. — Когда он родился, помещение было освещено ярким голубым сиянием. Таким же, как и при твоём рождении. Но это была не его энергия, а посмертная энергия его умирающей матери. Женщины неберы нередко умирали при родах. Так же случилось и с твоей матерью.

— И боги не могли этого предотвратить за все тысячелетия?

— Этого нельзя предотвратить. Это та Сила, которая очень слабо поддаётся контролю, по крайней мере, со стороны женщин. При родах женщина редко в состоянии контролировать что-то ещё кроме собственных мышц. Поэтому воинами, стражами были только мужчины неберы.

— Понятно. Так что там дальше с Моисеем?

— Стоявшие в помещении масленные светильники взорвались и весь дом объяло пламенем. В это время мимо храма проходила одна благочестивая иудейка в положении. Она услышала плачь ребёнка и бросилась в чужой храм не раздумывая о том, что ей не позволялось переступать порог языческого дома, а тем более беременной. Она вынесла ребёнка из пламени, мальчик нисколько не пострадал от огня, а вот его бессмертная мать умерла при родах и погибла в пожаре вместе с находившимися там жрецами, принимавшими роды. Это совпало ещё и с тем, что Рамзесу I было пророчество, что скоро его царство будет разрушено шасу, то есть мигрантами, не коренными египтянами. Он это воспринял буквально. На иноверцев наложили ряд запретов, им запретили изучать науки, занимать высокие посты и принимать религию египтян, чтобы случаем не узнать тайных знаний и не разрушить государство. Их вытесняли на менее престижные должности и занятия. Мало того, на товары шасу и потомков Израиля наложили имбарго. Закон запрещал покупать что-либо у еврейских ремесленников, если это можно было купить у египетских мастеров иберов.

— Короче устроили государственный бойкот.

— Именно.

— А женщину звали, я так понимаю, Иеговеда, верно? — дополнил Лука.

— Я даже не сомневался, что ты хорошо знаком с историей Моисея. Да, она была женой Имраама, первосвященника и главы египетских иудеев. Она не могла оставить мальчика себе, так как ждала второго ребёнка. Если бы её признали матерью троих детей, казнили бы не только всю её семью, но пострадала бы вся иудейская община Египта.

— О, да, теперь я это понимаю.

— Поэтому она решила передать младенца той, что была бездетной.

— Например, дочери фараона.

— Верно. Умело подбросив малыша (принесла его сама принцессе и сказала, что нашла у воды), она потом стала его кормилицей, ибо была дружна с ней и была вхожа во дворец. Аарон стал молочным братом Аменхотепа. Поэтому Аменхотеп считал иудеев своими спасителями, и потому принял их религию, за что потом их обвинят и станут преследовать благодаря заговору жрецов Амона и старшей жены Аменхотепа Нефертити.

— Да, не одно доброе дело не остаётся безнаказанным…

— Именно. Жрецы потом подговорят Нефертити свергнуть своего мужа еретика. Она пойдёт на это, а Эхнатон, в конце концов, в отместку украдёт у жрецов их самую святую реликвию, Книгу Тота, уйдёт сам и уведёт с собой шасу, иудеев и некоторых иверов, которые захотят к ним присоединиться. После бегства Эхнатона Египет вернётся к старой религии Амона Ра. Нефертити возьмёт себе мужское имя и какое-то время будет править как мужчина фараон. Эхнатон по Книге Тота придёт на Синай, проникнет в этот храм, изучая много дней эти письмена, сделает скрижали и потом передаст их тем, кого назвал своим народом.

— Хорошо, что отец этого не слышит. Его сердце бы не выдержало.

— Вскоре Эхнатон умер, но перед этим назначил своего молочного брата Аарона главой народа, главным жрецом. Он повелел изготовить скинию, то есть ковчег для скрижалей и для жезла Осириса. Он передал все знания, какие успел раскрыть в книге и в храме, Аарону. Вот это подлинная история Мосеса, сына Бога Живого. Эхнатон умер в возрасте всего тридцати восьми, кажется, лет, на горе Синай. Он вывел иудеев и шасу из Египетского рабства. Но дальше они уже путешествовали по пустыне без него. Их водил Аарон, который получил все указания от Эхнатона, как собрать, сохранить и приумножить народ, как его держать в повиновении и чем. Но Аарон и сам многое знал. В своё время Эхнатон назначил Имраама верховным жрецом в Карнакский храм, изгнав прежнего Верховного жреца. И Аарон служил при храме, многое знал.

Лука вздохнул, но ничего не сказал.

— Ничего не скажешь?

— Нет. А что тут говорить?

— Ладно, — пожал плечами Гэбриэл. — Вот он этот храм неберов, в который мечтали попасть все диктаторы мира смертных, и в который приглашались лишь очень немногие, — Гэбриэл указал рукой на стены святилища. — Разветвлённый, он напоминает древо.

— Древо Познания, — понимающе кивнул Лука.

— Отсюда черпали вдохновение и свои духовные силы все посвящённые в тайну. Отправляясь в пустыню, они оказывались здесь. И отсюда они разносили потом полученные знания по всему свету, каждый нёс в свой народ именно то знание, которое усвоил лучше остальных; каждый нёс в свою эпоху лишь то, что принял сердцем и понял разумом. Эти посвященные были единицами среди смертных. И тот, кто не знал языка древних, кто не мог прочесть остерегающие надписи на границе Ковчега, тот действительно погибал от ловушек, расставленных по периметру. Здесь много «охранников». И кто сюда приходит без приглашения, тот больше никогда не покидает этих мест. В Ковчег можно попасть и выйти из него только по карте или с проводником, который всегда встречает приглашённого в совершенно другом месте, далеко отсюда.

— Приглашённого? То есть избранного?

— Да, ты всё правильно понял.

— Но что это за язык?

— Это прописьмо, визуально похожее на смесь санскрита и этруского. Но не оно в буквальном прочтении, разумеется.

— Но говорят, что самое древнее письмо, — это шумерское.

— Кто это говорит? — вызывающе усмехнулся Гэбриэл. — Современные историки, которые натворили сегодня такую путаницу в датах и событиях, именах и династиях мира? Я тебя умаляю…

— Но тогда что есть правда?

— А правда в том, что те единицы избранных сами изобретали при помощи и по наставлению бессмертных жрецов письменное обозначение речи для своего племени и народа и записывали потом полученные знания на свой язык изобретёнными символами письма. Они рассказывали своему народу то, что познали здесь, в манере сказаний своего народа, наделяя героев привычными для своего племени именами, качествами, поступками.

— Для чего?

— Чтобы сохранить тайну Ковчега Завета, Ковчега Вечности. Люди и сегодня не все могут выдержать правду, которая скрывается здесь. Она настолько мощна, что способна убить как в буквальном, так и в переносном смысле. Ей под силу погубить разум отдельно взятого человека и разрушить целые цивилизации.

— Скажи, а случались ли прецеденты, когда сюда забредали случайные люди, помимо Эхнатона?

— Увы, да. Но некоторые не понимали, куда попадали. А те, кто мог понять самостоятельно, что таит в себе это место, потом пытались захватить мир и навязать ему свои законы и своё видение справедливости и правды с помощью полученных знаний. И в итоге плохо кончали в жизни. Либо жрецы, охранявшие Ковчег, были вынуждены убить случайного посетителя, вознамерившегося открыть его положение всему миру. Или они оставались здесь навечно, замурованными.

— Ты об археологах?

— И о них в том числе.

— Кто сегодня охраняет Скинию?

— Несколько арабских племён… Но были и такие случайные посетители, которые, узнав правду, потом таили её от простых смертных, становясь хранителями тайны. И жрецы, наблюдавшие за такими «открывателями», не трогали их, но из виду всё равно не выпускали. Ведь часто такие «открыватели» превращались в учёных и писателей, пытавшихся иносказательно поведать миру великую тайну.

— Думаю, сегодня, когда многие учёные вполне могут расшифровать эти тексты, это святилище тем более нужно охранять от современного вторжения тех глупцов, которые ради собственной сенсации готовы угробить весь мир, и от тех, кто жаждет захватить реальную власть на земле над всеми смертными, — вдруг встревожился Лука.

— Да, мой мальчик. Нужно спрятать Ковчег таким образом, чтобы его никто из смертных не смог обнаружить. Но об этом позже.

— Ты можешь прочесть то, что здесь написано? — указал Лука на надписи, которые очень были похожи по своему исполнению на надписи в египетских храмах. — Это та же техника вдавливания, что и в египетских храмах?

— Совершенно верно. Печатание в камне.

— О чём послание?

— Я расскажу, конечно. Но ты должен прочесть сам.

— Но я не знаю как, — растерялся Лука.

— Для этого мы сюда и пришли, чтобы я научил тебя этому языку и письму. Время для этого у нас есть. Коды для расшифровки спрятаны в языках мира. Боги дарили людям не весь алфавит своего письма и языка, но лишь несколько букв или…

— Или одно слово. «Вначале было слово», — задумчиво процитировал Лука Бытие. — Всё начиналось с обучения письму и языку.

— Верно, дорогой. Это буквенное обозначение звука в письменности богов совпадало с буквенным обозначением звука и у древних людей. Поэтому, глядя на эти надписи, ты можешь вспомнить, какие буквы из языков мира тебе знакомы, и составить самостоятельно алфавит древних богов. Поэтому тебе необходимо знать как можно больше языков мира.

— Хорошо, но смысл надписей…

— Легендарный Моисей здесь провёл сорок дней и ночей. Мы тоже побудем здесь некоторое время, чтобы ты получил знание о языке своих предков. А потом мы запечатаем Ковчег на тысячу или на две тысячи лет.

— А если его не запечатывать?

— Тогда нам придётся здесь остаться в качестве стражей и всех случайных посетителей придётся убивать.

— Лучше запечатать, — сразу заявил Лука.

— Я так и думал, — улыбнулся Гэбриэл.

На что Лука согласно промолчал, оглядывая вокруг себя стены, все исписанные сплошником надписями, снизу доверху.

— Стало быть, это и есть письмо древних?

— Да.

— Но насколько древних?

— Это наследие наших далёких предков.

— А это что? — Лука указал на символы, вдавленные в глиняные таблички, лежащие недалеко от алтаря. — Это явно современные символы. И некоторые мне знакомы. «Дельфин, обвивающий трезубец», например — это символ первых христиан, обозначающий распятие Христа.

— На самом деле он означает бога, принесенного в жертву. Видишь, и снова люди подменили понятие, нет, даже подменили значение символа.

— И что означает здесь «бог»? Трезубец или дельфин?

— В данном случае дельфин — как символ бога Посейдона — означает жертвенность бога или вообще богов. Вспомни, у каждого бога был свой символ в животном мире.

— Ну да, Зевс, например, ассоциировался у древних греков со змеей.

— А теперь соотнеси с полученной информацией фреску Георгия Победоносца, поражающего своим копьём змея, — хитро улыбнулся Гэбриэл.

— Намекаешь на то, что Георгий пронзает Зевса?

— Смотри шире. Человек побеждает богов.

— Ничего себе! — вырвалось у Луки. — И так во всех фресках и иконах?

— Да, это и есть зашифрованная информация в искусстве.

— А змей, дающий Еве запретный плод?

— Один из люциферов даёт людям запретные для них знания.

— Стало быть, Змей Искуситель — это… мы? То есть непосредственно наши предки, предки Ормуса?

— Совершенно верно. Наши предки совершили ошибку, исправить которую предстоит именно тебе, ибо ты — последний люцифер.

— Значит, во все времена всё начиналось именно здесь? Именно отсюда знания распространялись по миру, пробуждая избранных?

— Да, здесь они получали откровение, здесь они прозревали. Здесь в них умирало неведение и рождалось познание. Здесь они обретали воскресение из небытия. И ты тоже пройдёшь по этому пути. Здесь ты в буквальном смысле умрёшь. Умрёшь своим разумом, своими прошлыми познаниями об известных тебе цивилизациях и законах общества людей. Ты откроешь и познаешь свою силу, ты почувствуешь своё тело, ты увидишь горизонт своего разума. Благодаря Силе ты сможешь передвигаться по воздуху, поднимать в воздух предметы различной тяжести. И ещё многое и многое… Ты готов умереть?

Лука на мгновение замолчал, набирая воздуха в лёгкие, чтобы высказать своё согласие как можно твёрже, но голос его всё же дрогнул.

— Да… я готов, — произнёс он и стал на колени перед Гэбриэлом.

— Пути назад не будет, — предупредил старый жрец.

— Я готов.

— И ты не сможешь участвовать в истории людей, — настаивал Гэбриэл.

— Я согласен.

— И ты НИКОГДА не станешь одним из них.

— Знаю.

— Тогда начнём, — оживился Гэбриэл и принялся радостно растирать ладони друг о дружку, готовясь к какой-то манипуляции руками.

* * *

Николас по спутнику нашёл свой передатчик. Но вокург была пустынная местность. Не было видно никаких поселений, предметов или людей.

— Они что же, ушли под землю? — не понимал он.

— Откуда исходит сигнал? — спросила напарница.

— Прямо отсюда, — указал он на песок под ногами.

Ничего не объясняя, напарница взяла из джиппа лопату и начала копать в том месте, откуда исходил сигнал.

— Думаешь, здесь люк? — рассуждал Николас.

Со вторым врезанием в песок лопата наткнулась на что-то вязкое.

— Что там? — поинтересовался Николас, загядывая через плечо напарнице.

Женщина стала на колени и вытянула из песка одежду Луки. Кажется, это была ветровка. Она раскопала ещё немного песка и извлекла из него остальные пожитки преследуемых.

— Нет, это не люк. А вот и твой передатчик, — протянула она Николасу куртку Гэбриэла.

Тот чертыхнулся.

— Ловко! — качнула она головой.

— Значит, они догадались, — он нервно закусил губу. — Это они. Это те, кто нам нужен. Свяжись с Римом. Пусть держат священника на мушке. Мы будем его держать прозапас.

— Я поняла твою мысль, — улыбнулась напарница.

А Николас достал телефон, чтобы доложить о ситуации заказчику.

На том конце сигнала отозвались.

— Я слушаю тебя, — раздался в трубке голос человека «в чёрном».

— Босс, это те, кто вам нужен.

— Уверен?

— Они обнаружили слежку. Обычным людям это и в голову бы не пришло. Они знали, что за ними могут следить. С чего бы им опасаться шпионов?

— Согласен. Вы их нашли?

— Мы находимся недалеко от них. Они не могли уйти по пустыне далеко. Тем более что местность хорошо просматривается и визуально и со спутника. Но, думаю, нам будет нужно подкрепление и дополнительное оборудование.

— Получите всё, что требуется. Они мне нужны живыми. Только живыми. В мёртвых нет пользы. Ты понял меня, Николас?

— Да, босс.

— Информируй меня обо всех своих шагах, удачах и неудачах. Ты понял?

— Да, босс. До связи.

— До связи.

Когда Николас отключился от связи с заказчиком, он посмотрел тревожно на напарницу.

— Проклятье, они могут быть где угодно! — оглядывал он округу. — Они могли пойти в любую сторону.

— Именно для этого и существует спутниковая связь и беспилотники, — заметила напарница. — Мы их найдём. А пока нужно вернуться, чтобы встретить в аэропорту специальное оборудование и подкрепление.

— Поехали, — они прыгнули в джипп и, оставляя за собой фонтан песка и пыли, рванули обратно в сторону Каира.

11

За Яковом, Стефанией и Иваном неизвестные люди следят и днём и ночью.

Прослушивают разговоры Стефании с отцом Яковом и остальными собеседниками.

Из этого выясняется, что священник приходится отцом некоему подростку. И Герберт передаёт полученную информацию заказчику. А человек «в чёрном» передаёт сведения Николасу для лучшего разрешения задачи поимки «жертв». Ни один из отрядов не знает всей истории. Чёрный Магистр скрывает истинную информацию и даёт каждой группе ровно столько ответов, сколько необходимо для успешного проведения операции по захвату беглецов.

* * *

Гэбриэл и Лука тем временем пребывали в Храме уже третью неделю. Старый жрец рассказывал Луке о полимерном бетоне, который издревле люди называли философским камнем, и секрет его изготовления был тайной для простых смертных. На основе сохранения этого секрета и возникли тайные общества каменщиков древности. Так каста каменщиков стремилась защитить себя от исчезновения и выжить, процветая и развиваясь.

Он рассказывал юноше, что не только египетские пирамиды были изготовлены таким способом, но и все гигантские строения в Мезоамерике, Европе и Полинезии, а также греческие «мраморные» статуи, этруские и римские бронзовые бюсты, египетские надписи в гробницах. Это всё были различные техники изготовления и использования этого искусственного камня, а также превращения мрамора в податливый и мягкий материал, подобный пластелину и глине.

— Неужели и правда на Марсе жили наши предки? Последние изыскания учёных, побывавших на Марсе и нашедших там подтверждение своим теориям, говорят в пользу этой гипотезы.

— Вся правда в том, что и Марс, и Фаэтон, и Земля были заселены нашими предками. Правда в том, что до нас эти планеты уже были заселены другими разумными существами. Сегодня их назвали бы рептилоидами или драконами.

— И наши предки их уничтожили?

— Да. А вместе с ними были уничтожены и все живые организмы. На тех двух планетах предки не контролировали свою разрушительную силу. В результате оплот рептилоидов, Фаэтон был уничтожен как планета, Марс превратился в безжизненную пустыню…

— А Земля?

— А вот здесь предки побоялись своей разрушительной силы, и потому война с драконами продлилась очень долго, пока их не вытеснили с планеты окончательно. Оставшиеся особи погибли в потопы и ледниковые периоды. Думаю, выжившие могли покинуть Землю и отправиться на поиски другой планеты.

— А могли и остаться и скрываться в непроходимых джунглях и болотах, или в подземных пещерах и подводных карстовых образованиях.

— Вполне вероятно. Но они со временем деградировали и утратили знания о своей силе. Рептилоиды тоже были неоднородны, как и наши предки. Среди рептилоидов были совершено мирные представители, а были и агрессивные. С агрессивными предки разобрались на других планетах. А с мирными… — тут он замолчал.

— Предки их безжалостно уничтожили, — догадался Лука.

— Да. Они решили, что так будет правильно. Они боялись за свои жизни. А после войны наши прародители остались единственными богами на Земле.

— Войны богов… — задумчиво проговорил Лука, смотря куда-то в пространство. — Скажи, а такое разнообразие в языках среди смертных, это тоже эволюция или тут нечто иное, помимо раздробленности языка древних?

— Нечто иное, — хитро улыбнулся старик. — Так как знания неберов Натуру распространять запрещалось, то боги должны были как-то общаться между собой, чтобы их не поняли смертные.

— И они придумали язык жрецов.

— Почти угадал. Да, потому и были созданы несколько языков. Одни для общения богов между собой, другие для общения богов с жрецами, третьи — общедоступные, так называемые разговорные, на которых боги могли общаться с простыми смертными.

— И какой язык считался божественным?

— Сначала рунический, а потом иероглифический. Так сказать язык символов. Они сложны в понимании и для владения ими в совершенстве нужен хорошо развитый интеллект, отличная память и богатое воображение. А ещё жизненный опыт богов. Для жрецов же существовал язык кодов и аллегорий, и письмо их было безгласным…

— Как санскрит, арамейский и пехлевийский языки древности или как современный хинди, иврит и арабский?

— Вроде этого. А для простых смертных существовал простейший язык, фонемный, то есть звуковой, который первые тысячелетия почти никогда не имел письменности.

— Это значит, люди писали так, как слышали, когда вообще научились записывать что-либо?

— Совершенно верно.

— Выходит, что почти все современные языки это эволюционировавший язык смертных рабов?

— А так оно и есть. Ведь сегодня планета — это земля людей. Касты жрецов почти не стало…

— Но ведь есть и китайские иероглифы, японские и корейские. Это отголоски языка богов?

— Иных богов. Я так тебе скажу: эволюция произошла во всём, и в письме богов. Это точно.

— Скажи… — тут Лука замялся, — а рептилоиды могут вернуться?

— Почему ты спрашиваешь об этом? — удивился Гэбриэл.

— Ну… Знаешь, у мамы в дневнике написано, что Дракон может вернуться в эру Стрельца. Или это будет год Стрельца… Или мама имела ввиду, что Он прилетит со стороны созвездия Стрельца. Ты ничего об этом не слышал?

Гэбриэл задумался.

— Покажешь мне её дневник. Посмотрим, может, удастся разобраться в том, что она хотела сказать.

— Иных богов? Ты имел в виду рептилоидов?

— Да.

— Стало быть, у них тоже есть потомки среди людей? — забеспокоился Лука.

— Да, — односложно ответил старик, сжав челюсти. И Лука понял, что Гэбриэл что-то недоговаривает, но не стал допытываться, решил, что наставник сам расскажет ему об этом, когда придёт время.

— Расскажи ещё что-нибудь, — попросил Лука.

Гэбриэл задумался на мгновение, глубоко вздохнул, будто стоял перед тяжелейшим выбором:

— Хорошо. Раз ты уже посвящён в тайну рода и прошёл инициацию, то теперь тебе позволено узнать тонкости той картины мира, что в общих чертах тебе известна уже много лет.

— И эти тонкости значительно отличаются от общепринятой точки зрения на сотворение мира?

— Весьма.

— Я слушаю, — Лука затаил дыхание и несмело присел на пол возле алтаря.

— Это теперь, знакомясь с мифами и легендами разных народов планеты, людям кажется, что боги и люди жили душа-в-душу, и что боги всегда защищали людей и приходили смертным праведникам на выручку. Это не так. Был период, когда наши далёкие предки обыкновенно питались людьми, как и другими животными этой планеты. Гораздо позже, когда этот хищнический период канул в небытие эволюции, и люди перешли из разряда пищи в разряд охраняемых животных, чья перспектива развития и дальнейшая польза для богов была очевидна…

— То есть они стали чем-то вроде вымирающего вида, занесённого в Красную Книгу?

— Примерно так. Боги больше не питались людьми, но отношение к смертным, как к низшим созданиям Природы, осталось. В дальнейшем среди богов пошёл раскол в отношении этих самых людей. Кто-то посчитал, что смертные пригодны лишь для вспомогательных работ, как рабы, и поэтому их не стоит истреблять бездумно. Другие сочли, что богам не пристало опускаться до того, чтобы забивать свои головы переживаниями о судьбе никчемных тварей; богам не следует лезть в эволюцию низших. Кто-то посчитал, что людей и дальше нужно использовать как пищу и не беспокоиться об их вымирании, так как «этого добра» плодится предостаточно. Кто-то безрассудно ставил над людьми опыты с целью узнать интеллектуальный потенциал смертных. Но были и такие, как Прометей, Атлант и Ормузд, которые потакали своим пристрастиям к смертным и своей наивной привязанности к людям. Они не просто жалели их, они вознамерились защищать их права, в частности их право на свободу выбора.

— Я понял твой намёк, — загадочно улыбнулся Лука.

— Сегодня подобную картину можно наблюдать и в среде самих смертных. Многие люди, как в прежние времена боги, привязаны к своим домашним любимцам: обезьянкам, кошкам, собакам, попугайчикам и прочей живности. Люди лечат своих питомцев, ухаживают за ними, как за собственными детьми, даже шьют одежду и делают украшения для них, строют дома и клиники, завещают им своё состояние, и вообще подчас относятся к ним лучше, чем к своим соплеменникам. Когда-то подобное наблюдалось и в среде богов, которые делали для людей, по мнению большинства представителей нашего вида, немыслимые вещи.

— В конце концов, это непонимание вылилось сначала в противостояние, а в дальнейшем и в открытую вражду и даже в войну, войну между Югом и Севером, — дополнил Лука.

— Да, совершенно верно. Это произошло в последнюю смену полюсов. Война между людоненавистниками Севера и гуманистами Юга. И ты помнишь, что южане, чьими потомками мы являемся, выиграли эту войну благодаря численному перевесу.

— Который составили как раз смертные воины, смертные дети богов. То есть каста кшатриев.

— Именно так. После ядерной войны богов выжившие смертные мутировали и стали и внешне, и физиологически отличаться от других смертных на других континентах. Вследствие лучевой болезни они утратили интуицию, сверхчувствительность и облысели. Волосянной покров остался лишь местами на их телах. С тех пор «любимцы» богов приобрели современный внешний вид, гортань у некоторых срослась, что спустя тысячелетия позволило смертным обрести способность к членораздельной речи. А потом сместились полюса, и мы стали северянами, а так называемые атланты стали южанами. С тех пор и существуют касты благодаря правителю Севера Ману. Это созданные богами подразделения смертных слуг разного уровня сознания и трудоспособности. А смертноненавистники будучи проигравшими были вынуждены уйти в небытие истории. Однако сами их идеи живы до сих пор и гуляют уже в умах этих самых смертных. А так называемые гуманисты…

— Демократы. Так их назовём, — добавил Лука.

— … Остались у руля истории. Но и в их лагере со временем произошёл разлад, как ты помнишь…

— Да-да-да, «хвалёная демократия», я помню. После низвержения оставшихся богов многочисленными племенами смертных людей произошло их разделение на лагерь Осириса и лагерь Адониса. Осирис желал править в сумеречной тени, опасаясь за жизнь своего вида, а Адонис стремился править при свете дня, мечтая загнать смертных снова в их нишу животных и рабов.

Гэбриэл кивнул головой, подтверждая таким образом слова подопечного:

— Да, Осирис, или Асур, как его называли индоарии, или Ашшура — для древних ассирийцев, выбрал параллельную с людьми реальность, а Адонис захотел править людьми, и их смертную реальность подчинить себе.

— Поэтому у персов и индусов есть разделение на асуров или ашуров и дэвов или дивов, то есть добрых и злых богов? И, похоже, со временем всех люциферов стали называть ашурами или асурами, а адонайцев — дэвами или дивами.

— Совершенно верно. Это случилось после так называемой победы Адоная над Осирисом. Так и возникло мнение, что бог победил господина мира. Со временем легенда об Осуре у одних народов трансформировалась в имя собственное в виде скрытого бога Осириса, освобождающего всякого после смерти от его рабских пут и страданий этого мира, у других это слово стало нарицательным, означавшим тайного господина или просто невидимого духа асура. Но поначалу всех богов именовали анху или анхунаки, то есть «подающими жизнь», или асу-Ра, то есть асурами. Авестийское «ахура», как и санскритское «асура» означает «господин от Бога», то есть бог по рождению. В современном хинди «господин» как представитель высшей касты, кстати, так и звучит, — «тхакур». Позже стали их разделять на господ и богов. Так люциферы стали вроде бы как господа, то есть аристократы по рождению, а адонайцы превратились в правящих богов. И с той поры слова дэвы, дивы, дивный, деус означает богов, вполне положительных товарищей. Причём персы и индусы добрыми считали разные кланы. Для индусов добрыми были дэвы и злыми ахуры или ашуры (асуры), а для ассирийцев наоборот ахуры считались богами, а дэвы или дивы — бесами и чудовищами… Что по современным меркам так и есть.

— С появлением Зороастра справедливость наконец-таки восторжествовала: Ормузд превратился в Бога, а всех дэвов стали именовать демонами. И вообще главное божество зороастризма стало именоваться Ахура-Мазда, то есть ахур Ормузд или осир Ормазд. Так Осирис вновь стал богом, но теперь с большой буквы, — дополнил Лука. — И теперь он стал носить титул «Жизненный, Сущий» или «Господин Мудрость».

— Или просто Люцифер с большой буквы, носитель всего положительного и светлого в этом мире. Видишь, ты уже начинаешь ориентироваться в именах и названиях.

— Я много читал о мифах Древней Персии, — Луке была приятна похвала наставника. — Скажи, а ты когда-нибудь слышал, чтобы у Адоная или у его потомков был договор с выжившими рептилоидами, и некоторые из них служили бы ему?

— Ты о монстрах, которых Адонай прятал в подземных пещерах?

— Да, именно о них. Почитай мифы древней Персии, Ирана, Ассирии и Вавилонского царства. Описания демонов очень напоминают внешний облик драконов и рептилий.

— Могу сказать одно: мне за всю мою долгую жизнь так и не представилась возможность столкнуться с кем-то из них. Я даже никогда их не встречал. Но слышать, слышал. И от людей, и от богов.

— Странно как-то… — Лука опять задумался.

— Вернёмся к расколу между богами Натуру.

— Да, хорошо. Извини, что перебиваю.

— Осирис видел в смертных полезных союзников, которых лучше держать на расстоянии и прибегать к их помощи в самых крайних случаях, при этом не лишая их животного удовольствия и наслаждения их кратковременным бытием. Он был верен закону каст своего отца Ману. Адонис же жаждал поклонения людей, он хотел стать их богом. Для этого он давал им те блага, которые считал дозволенными им. По сути, Адонис или Адонай считается врагом или соперником и противником лишь другим богам, ничего же дурного людям он не делал.

— Кроме того, что запустил программу прогресса в среде смертных.

— Это точно. Но наши тоже не без греха, как помнишь, — повёл бровью Гэбриэл.

— Говоришь: ничего дурного не делал людям? А как же кровавые жертвы, на которых он настаивал? Дань союзникам рептилиям?

— В то время это считалось нормальным для людей, и они не видели в жертвоприношениях какого-то злодейства. Они привыкли к собственной никчёмности и человеческим жертвам, которые регулярно подносились богам. Это считалось нормой. И на смерть они шли не со страхом и ужасом, а с радостью, ибо боги выбирали для жертв только лучших.

— Хм! — усмехнулся Лука. — Думаю, это делалось не для успокоения смертных, а для профилактики бунтов. Ведь именно самые «умные» обычно становятся заводилами в революциях и актах неповиновения.

— Так и есть. Люди и сегодня при смерти какого-нибудь выдающегося человека говорят: Бог прибирает к себе лучших.

— Теперь буду знать историю этого выражения, — кивнул Лука.

— Поэтому смертные могут по праву называть Адоная своим богом. Как бы ни было, но он поставил их в рамки рабов и слуг, дал людям земледелие и многие ремёсла. Заставил служить ему. В этом ему нет равных. Отдаю ему должное. И смертные, как видишь сегодня, до сей поры считают его своим благодетелем и повелителем. Отсюда и равнозвучащие названия и имена в различных народах: Адонис, Адонай, Адон, Атон, Д`адон, Авва Адон, что значит «отец Адон», то есть трансформированное в Аввадон. Его почитали, к нему взывали. Он был самым главным божеством в VIII, VII и VI тысячелетии до новой эры, вплодь до II тысячелетия, когда его власть закончилась с приходом Зороастра. С того времени он получил ещё одно имя, которое тебе известно, как зороастрийский бог Анхра-Маинью или в позднем произношении Ахриман, который сотворил мир людей вместе с братом близнецом Ормуздом, то есть, как ты понимаешь, с братом Осирисом. Да, теперь Ормузда считали всеведающим, «бесконечным светом», «областью света», а вот Ахримана обозвали «бесконечной тьмой».

— С ума сойти можно! — воскликнул Лука. — Но чем же так плох был Осирис для шумеров, вавилонян и индусов до Зороастра?

— Тем, что он не желал совершенствования людей. Он не избирал из смертных лучших для жертвоприношений, не награждал селения приказом строить для него святилища и приносить в них жертвы. А вот Адонай или Анхра-Маинью помогал людям «совершенствоваться», учил их…быть безропотными жертвами, хорошими рабами и верными слугами, — многозначительно сделал ударение Гэбриэл на последней фразе. — И заботился о них.

— Как в старинных сказках Баба-Яга откармливала похищенных детей, чтобы потом их съесть, — дополнил Лука.

— Ну, почти что так. Заботился он о них не по простоте душевной или по щедрости сердца, как ты правильно заметил, а совершенно в корыстных целях: помимо жертв ему в большей степени нужны были рабы, которых он так и называл, и которых научил называть себя именно так и не как иначе. Да, он заботился о них, но лишь в рамках своей заинтересованности: рабы должны б