sci_history nonf_military Петр Александрович Вырубов На броненосце “Князь Суворов" (Десять лет из жизни русского моряка, погибшего в Цусимском бою)

В печати не мало материалов, так или иначе освещавших как общее состояние морского дела накануне и во время войны с Японией, так и причины Цусимской катастрофы. Первое место среди этих материалов принадлежит, несомненно, свидетельству лиц, бывших непосредственными наблюдателями событий, логическим следствием которых была гибель нашего флота при Цусиме.

Одним из таких беспристрастных свидетельств являются издаваемые в этой книге письма к отцу лейтенанта русского флота Петра Александровича Вырубова. Он вместе с лейтенантом Н.П. Богдановым и прапорщиком В. фон Курсель-Вернером и горстью команды принял мученическую смерть за родину на погибшем в Цусимском бою броненосце “Князь Суворов”.

ru
Fiction Book Designer, FictionBook Editor Release 2.6.6 05.02.2015 FBD-ECB5E1-4749-B947-F3BE-28B8-B569-ED37EB 1.0 На броненосце “Князь Суворов" (Десять лет из жизни русского моряка, погибшего в Цусимском бою) АНО «ИСТФЛОТ» C-Пб 2010

Петр Александрович Вырубов

На броненосце “Князь Суворов” (Десять лет из жизни русского моряка, погибшего в Цусимском бою)

Боевые корабли мира

АНО «ИСТФЛОТ» 2010 г.

C-Пб.: Издатель P.P. Муниров, 2010. – 72 с.: илл.

Издатель выражает благодарность Н.А. Пахомову за помощь, оказанную при издании этой книги

ISBN 978-5-98830-041-0

Обложка:

на 1-й стр. 'Князь Суворов’ во время императорского смотра;

на 2-й стр. Посещение Николаем II строящегося броненосца “Князь Суворов”':

на 3-й стр. офицеры “Князя Суворова”;

на 4-й стр. Броненосцы в Цусимском бою (Фрагменты с картин. Художник А.А. Тронь)

Текст: 1-я стр. Броненосец “Князь Суворов” (С открытки того времени)

Редактор В.В. Арбузов

Лит. редактор С.В. Смирнова

Корректор B.C. Волкова

Предисловие

Прошло 10 лет с тех пор, как разразилась Цусимская трагедия, унесшая в могилу столько доблестных героев. С тех пор в печати появилось не мало материалов, так или иначе освещавших как общее состояние нашего морского дела накануне и во время войны с Японией, так и причины Цусимской катастрофы. Первое место среди этих материалов принадлежит, несомненно, свидетельству лиц, бывших непосредственными наблюдателями событий, логическим следствием которых была гибель нашего флота при Цусиме.

Одним из таких беспристрастных свидетельств являются издаваемые в этой книге письма к отцу лейтенанта русского флота Петра Александровича Вырубова. Он вместе с лейтенантом Н.П. Богдановым и прапорщиком В. фон Курсель-Вернером и горстью команды принял мученическую смерть за родину на погибшем в Цусимском бою броненосце “Князь Суворов”. Часть этих писем, очень небольшая (14 из 70), относящаяся к движению на Дальний Восток Тихоокеанской эскадры, в 1904-1905 году была в выдержках опубликована в “Новом Времени” (См. “Н.В.”декабрь 1906 г. иллюстр. прил.).

Ценность их, как материала для истории Цусимской трагедии, доказывается, между прочим тем, что в процессе бывшего адмирала Небогатова о сдаче 15 мая 1905 года неприятелю судов отряда письмами этими пользовались для обрисовки общей картины тогдашнего печального положения русского флота (См. “Отчет по делу бывшего адмирала Небогатова”, СПб. 1907 г. с. 558-98, прил. к № 11 “Морского Сборника” за 1907 г.), но опубликованными в 1906 г. выдержками из писем к отцу лейтенанта П.А. Вырубова далеко не исчерпывается их исторический и бытовой интерес. Письма эти, охватывая собою 10 лет жизни П.А. Вырубова, начиная с пребывания его в Морском Корпусе и кончая кануном Цусимского боя (последнее письмо было написано 20 апреля 1905 года) дают, в бесхитростном, чуждом всяких прикрас рассказе, живую картину жизни русского моряка, раскрывая в то же время немало любопытных подробностей, касающихся нашей Китайской кампании 1900 года и особенно, последней войны с Японией. Это обстоятельство главным образом и побудило опубликовать эти письма. По своему содержанию они, естественно, распадаются на четыре части, тем и объясняются четыре отдела этой книги:

1) Морской Кадетский корпус.

2) Дальний Восток, Китайская кампания.

3) Обратный путь с Дальнего Востока в Балтийское море, минные классы и накануне войны с Японией.

4) Война с Японией. Поход второй эскадры Тихого океана на Дальний Восток.

Письма иллюстрированы рисунками, большинство которых заимствовано из фотографических снимков покойного П.А. Вырубова. Издатель сознательно избегал делать в письмах сколько-нибудь значительные сокращения, полагая, что чем больше неприкосновенности сохранят эти отличающиеся глубокой искренностью документы, тем более представят они интерес для читателя. В них в таком виде сильнее чувствуется неприкрашенная жизненная правда, где великое переплетается с ничтожным, трогательное со смешным, благородство с пошлостью.

Вся сумма, вырученная от продажи издания, поступит в комитет по сооружению в С.-Петербурге храма-памятника в память погибших в Японскую войну русских моряков.

Издатель. 1910 г.

Лейтенант русского флота Петр Александрович Вырубов

(Биографический очерк)

Автор печатаемых ниже писем, лейтенант Петр Александрович Вырубов родился в Москве 18 декабря 1879 года. По происхождению он принадлежал к старинной дворянской русской фамилии Вырубовых, род которых восходит к XIV веку. Отец его, Александр Петрович, бывший тогда студентом юридического факультета Московского университета, за год перед этим женился на Елизавете Ильиничне Бибиковой: П.А. был их сыном-первенцем.

До десятилетнего возраста маленький Петя воспитывался дома, где и был подготовлен для поступления в известную тогда в Москве частную гимназию Льва Ивановича Поливанова, отличавшуюся прекрасной постановкой учебно-воспитательного дела. Сначала он был приходящим учеником, а затем его поместили в пансион при гимназии Е.Н. Кедрина. В 1891 году в семье Вырубовых произошел разлад: они разошлись, и Елизавета Ильинична вышла замуж за другого. Отчасти это обстоятельство, а также недостаточная успешность в классических языках были причиной того, что мальчика взяли из 3-го класса гимназии Л.И. Поливанова и поместили на некоторое время в подготовительный пансион Ивановского в Петербурге с целью подготовить его в Морской Корпус. В 1892 году он блистательно выдержал вступительный экзамен и был зачислен в Морской Корпус.

В разыгравшейся семейной неурядице маленький Петя стал всецело на сторону отца. С этого времени начинается самое тесное единение его с последним, с каждым годом все более и более принимающее характер самой интимной дружбы. Печатаемые ниже письма его к отцу служат лучшим доказательством этому.

Морской Корпус пришелся как нельзя более по сердцу полному сил и энергии мальчику, и он с большим успехом занимался по всем предметам, живо интересуясь морским делом. Еще кадетом он выписывал себе “Морской Сборник”, тратил свои карманные деньги на покупку у букинистов различных книг по своей специальности, из которых у него постепенно составилась целая библиотека. Так, у А.П. Вырубова (отца) до сих пор хранится принадлежавшая покойному “История американского флота” Ч. Бойтона, с пометкой, сделанной рукой сына, что она приобретена в 1896 году.

Наряду с серьезным интересом к чтению по морскому и военному делу юный кадет увлекался также историей и путешествиями, с упоением читая доступные его возрасту книги и целые исследования, касающиеся этой области. В свободное время он ходил в отпуск к другу его отца полковнику Евтихию Константиновичу Адасовскому, герою русско-турецкой войны 1877-78 года. Е.К. оказал немалое влияние на будущего моряка.

Горячо преданный делу, с любовью относившийся к нему, умный, сведущий, весь проникнутый сознанием служебного долга и высоким пониманием воинской чести, он внушал то же настроение и своему молодому приятелю, который целыми часами просиживал у него в кабинете, с интересом слушая его рассказы и занимаясь разборкой и сборкой различного рода оружия, до которого покойный Е.К. был большой охотник. Е.К. Адасовский (в последние годы своей жизни в чине генерал-майора он занимал должность начальника Красносельского полигона), все более и более привязывался к Пете Вырубову и, замечая в нем твердость духа и самостоятельность характера, не раз говорил: “А из Петуха выйдет толк, и он постоит за себя”.

Так протекали годы учения П. Вырубова в Морском Корпусе. В мае 1898 года он одним из первых окончил курс, а осенью того же года, после плавания, был произведен в мичманы. До весны 1899 года П.А. Вырубов проходил военно-морскую службу в Кронштадте в седьмом флотском экипаже, а весной 1899 года был назначен в Тихоокеанскую эскадру во Владивосток, куда и отбыл 17 мая из Одессы на добровольце “Москва”.

К этому времени вполне определились некоторые особенности П.А. Вырубова как моряка. Это редкая преданность служебному делу и громадный интерес к нему и, наряду с этим, выдающаяся энергия и жажда полезной деятельности, а также сильно развитая наблюдательность и способность критически- объективно относиться к переживаемому. Вот эти черты неоднократно ярко выступают в его письмах, и потому мы не будем останавливаться на них более подробно.

В течение трех лет, с 1899 по 1902 г., П.А. проходил службу на Дальнем Востоке на крейсере 1 ранга “Рюрик”, клипере “Разбойник” и канонерской лодке “Гиляк”. В этот период своей службы он участвовал в Русско-Китайской войне, три месяца проведя в десанте. В целом ряде писем он дает любопытнейшие описания Дальнего Востока и своего пребываия там, а также некоторых эпизодов Русско-Китайской войны и своего возвращения в Россию. В короткое время, за отлично-усердную службу он получил три ордена: Анны 4-й степени (за храбрость), Анны 3-й степени с мечами и Станислава 3-й степени с мечами, за отличия в делах против китайских мятежников.

Благополучно вернувшись в мае 1902 года в Россию, в Балтийское море, он, желая совершенствоваться далее в любимом деле, поступил в Кронштадт и минные классы, в которых работал со свойственным ему увлечением. 6 декабря 1902 г. П.А. Вырубов был произведен в лейтенанты. Во время пребывания в минных классах в личной жизни П.А. произошла значительная перемена: 5 октября 1903 года состоялось его венчание с дочерью адмирала Развозова Екатериной Владимировной. Свадьба была отпразднована в хуторе Жердова, возле станции Бобрик М.-К.-В. ж.д. в Черниговской губернии, где, через несколько лет после развода с женой, окончательно поселился его отец. Шаферами его были, между прочим, Б.К. Жданов и С.П. Огарев, как и П.А. Вырубов, погибшие геройской смертью в Цусимском бою 14 мая 1905 года.

После свадьбы молодые некоторое время прожили в Жердове. Между тем, в декабре 1903 года начали ходить все более и более упорные слухи о близости нашей войны с Японией, и П.А. Вырубов вместе с женой, не окончив отпуска, накануне Рождества, поспешил в Петербург.

В конце января 1904 года была объявлена война, и П.А. был назначен на достраивавшийся броненосец “Князь Суворов”, который через 7 месяцев пошел вместе со второй эскадрой на Дальний Восток. Легко представить себе, что должен был переживать в это время П.А., покидая молодую жену и новорожденного сына, который родился за неделю до отхода эскадры. Письма его, которыми он не переставал обмениваться с отцом со времени поступления в корпус (IV-я часть), становятся особенно интересными, живо рисуя все те невзгоды, какие пришлось пережить доблестным морякам второй эскадры. Несмотря на зловещие предзнаменования, П.А. Вырубов не падал, однако, духом, веря в благополучный исход кампании.

Но Бог судил иное… 14 мая 1905 года, в роковой день для русского флота и всей России, он принял геройскую смерть за Родину. Когда броненосец “Князь Суворов”, на котором находился лейтенант П.А. Вырубов вместе с адмиралом Рожественским, вышел из строя и, потеряв способность управляться, был весь объят пламенем, к нему подошел миноносец “Буйный” и принял тяжело раненного адмирала Рожественского и чинов его штаба. Но, как об этом свидетельствовал на суде по делу о сдаче японцам миноносца “Бедовый” командир “Буйного” Коломейцев и сам адмирал Рожественский, лейтенант П.А. Вырубов, а также лейтенант Н.П. Богданов и прапорщик В. фонь Курсель-Вернер отказались перейти на миноносец и, будучи верными своему долгу, вместе с горстью команды погибли геройской смертью, до последней минуты жизни отражая неприятеля.

Но гибель его и его доблестных товарищей не изгладится из памяти тех, кому дорога судьба русского флота, кто умеет ценить истинное геройство… Один из известных наших военных писателей Н.Л. Кладо, выражая благодарность отцу покойного П.А. Вырубова за присылку его карточки, писал: “мне особенно дорого иметь эту фотографию от Вас как память о геройски погибшем Вашем сыне, которого я знал еще мальчиком, и который был у меня в роте и в классе, а потом знал как прекрасного, передового офицера, который подавал самые блестящие надежды. До боли жалко, что погиб офицер, но погиб он блестяще, так же, как и служил, погиб как герой, и Вы можете гордиться таким сыном… Придет время, и у нас вспомнят о геройски погибших в эту войну и воздадут должное их памяти”…

Такое время, по нашему мнению, уже наступило, и этим объясняется появление настоящей книги.

Редактор издания. 1910 г.

Часть I Морской кадетский корпус (1895-1899 гг).

А. Морской корпус. 10 января 1894 г.

Я теперь уже совсем привык к корпусу. Учение у меня теперь поправляется, вот мои отметки. Закон Божий 10, алгебра 9, история 10, французский 10, английский языки 7,7. С поведением только я до сих пор никак не могу справиться; до сих пор все шло хорошо, а сегодня опять утерпел. Получил записку.

Дело было так: вчера мы все сговорились пускать на английском уроке мыльные пузыри, вечером приго- 1 овили мыльный раствор, в классе навертели трубочек, и началась потеха. В начале класса я не пускал пузырей, но когда преподаватель выгнал из класса одного из пускавших, я не вытерпел и сел на его место и начал пускать пузыри. Все шло благополучно, один пузырь особенно хорошо полетел, весь класс поднял галдеж, гак что преподаватель поневоле заметил и выгнал меня из класса. Я, ничуть не унывая, прошел в классный W.C., а через несколько времени вернулся в класс, явился тому же преподавателю и, чтобы он как-нибудь не вспомнил, что выгнал меня из класса, залез под скамейку, где благополучно пролежал до конца урока. Все бы ним и кончилось, если бы он не надумал еще сверх всего подать записку на нас двоих. Теперь не знаю, что мне за это будет: наверно, сбавят с поведения; это тем оолее досадно, что в роте я вел себя отлично и до сих пор не получил но одного замечания, не только что записки.

Напишите мне папа, пожалуйста, подробнее, что у вас делается: мне очень хочется знать, как вы теперь проводите время.

Б. Роченсальм. Учебное судно “Баян”. 20 августа 1894 г.

Сегодня я получил ваше письмо от 27 июня; по ›гому вы можете судить, как исправна здешняя почта. Вы пишете, что писали уже несколько раз, но до сих пор до меня не дошло ни одного письма; весьма вероятно, что в один прекрасный день я получу их все за раз: от здешней почты всего можно ожидать.

Теперь я постараюсь, дорогой папа, описать вам, по возможности, нашу здешнюю жизнь с самого начала.

Отправили нас из корпуса 12 мая в 12-м часу после молебна и краткой напутственной речи директора. Нашу роту отправили в Кронштадт на большом колесном портовом пароходе “Ижора”, который и доставил нас на наш “Баян”. В Кронштадте мы постояли до 14 числа вечера, когда нас вытянули на рейд два паровых барказа и пароход-помощник. В 8 часов пришел “Скобелев”, мы ему подали буксирные перлиня, и он потащил нас в Роченсальм. Мы в среднем шли около 5 узлов и к вечеру 20 мая были уже в Роченсальме.

Не обошлось у нас без приключения, которое могло кончиться очень печально, но, к счастью, обошлось благополучно. Когда мы пришли в Роченсальм, “Скобелев” вместо того, чтобы сразу войти в фарватер и идти на рейд Лангекостка, пошел за чем-то на королевский рейд, который находится с другой стороны острова Котки. Когда он делал поворот, то лопнули оба перлиния, и хотя мы сейчас же отдали якорь, но нас все-таки поперло на камень, которым нам и содрало медную обшивку подводной части от грот- русленей почти до самого ахтерштевня. Это мы узнали, конечно, после, когда спустили водолаза. Будь тогда хоть небольшое волнение, мы отделались бы далеко не так дешево.

С трудом достали в Котке буксирный пароход, который и взялся перетащить нас на рейд Лангекостка, содрав за это 100 марок. Но этим наши злоключения еще не кончились: едва мы с великим трудом выходили якорь и наложили стопора, как вдруг все стопора поломались, якорь шлепнулся в воду и пошел сучить канат. К счастью, шпиль был разоружен, а то бы все стоявшие около, а таковых было очень много, почти все кадеты, были бы убиты на месте и превращены в фрикуасэ. Наконец поздно вечером мы очутились в бухте Лангекостка, где и бросили левый якорь.

С тех пор потекла наша однообразная жизнь. День мы проводим так: в 6 часов дудка: “Кадеты вставай, койки вязать”. Мы все встаем, одеваемся, вяжем койки. Через 15 минут дудка: “кадеты, койки наверх”; мы относим свои койки наверх и подаем их укладчику, который и укладывает их в бортовые сетки. Когда все койки вынесены, опять дудка: “кадеты наверх на молитву”. Мы становимся на шанцах во фронт и поем “Отче наш” и “Спаси, господи люди твоя”, после чего дудка: “кадеты, чай пить”. После чая нас гоняют через марс, и мы спускаем шестерки. В 8 часов подъем флага. После подъема нас посылают на все гребные суда, и мы делаем на веслах круги версты в полторы вокруг яхточки, вехи и “Баяна”. После гребного учения очередное отделение выступает на вахту, а остальные кадеты посылаются на шестерки для парусного учения, которое и продолжается до 10 часов.

В 11 часов дудка: “пробу наверх”, после которой следует другая: “команда и кадетам обедать”, и подымается флаг О (отдых). Время от 11 до 2-х, когда поднят флаг “отдых”, считается на корабле в некотором роде священным: во время него не смеет без крайней необходимости употреблять команду, кроме, разумеется, вахтенного отделения, ни для каких работ. В 12 часов подымается флаг В (полдень); вахтенный начальник командует: “восемь бить”(склянок), и следующее отделение вступает на вахту.

В 2 часа нам дают чай и отпускают на отдых. От 2-х до 4-х у нас или палубные занятия, или артиллерийская тревога. От 4-х до 6-ти опять парусное учение. В 6 часов мы ужинаем, и опять следующее отделение вступает на вахту. От 6-ти до 8-ми бывает иногда водяная или пожарная тревога и подымают учебные суда. В 8-м часов молитва; после молитвы команда: “кадетам койки брать”. Мы берем койки, кто подвешивается, а кто и просто пристраивается где-нибудь на полу. С заходом солнца спускают флаг, и морской день кончен.

Офицеры здесь у нас очень хорошие, и отношения здесь у нас вовсе не корпусные. Это видно уже из того, что я до сих пор ни разу не был наказан.

Единственным разнообразием за все лето был приход Государя (Е.И.В. Александр III), который посетил “Баян”, угощал нас шампанским и на прощание подарил нам две лососки аршина в полтора каждая.

Даст Бог, мы с вами скоро увидимся, и тогда я вам расскажу все подробно, – теперь же нет никакой возможности написать все то, что хотелось бы рассказать.

I. Москва. 28 января 1895г.

Дорогой папа! Я думаю, вы очень удивитесь, получив мое письмо из Москвы. По правде сказать, я даже для самого себя попал сюда совершенно неожиданно.

В среду, 24-го, к нам приехал Государь. Вышло это, несмотря на постоянные ожидания, как-то совсем неожиданно: явился он во время четвертого урока и прямо прошел в класс 5-й роты, где и просидел до конца урока. Потом его, по обыкновению, повели показывать корпусные достопримечательности. Наш класс чуть было не попал в очень неловкое положение: пятый урок у нас был аналитическая геометрия – и вдруг оказалось, что у нас из всего класса буквально ни один человек не знает урока! Хороши бы мы были, если б к нам в класс пришел Государь! За себя я, впрочем, был спокоен, так как накануне получил по аналитике 11, и меня, наверно, не вызвали бы. К счастью, урок на половине прекратился, и Государь стал обходить роты.

У нас произвели боевую тревогу, и мы имели счастье рвать в Царском присутствии вытяжные и гальванические трубки. В результате нас отпустили до понедельника вечера, и я моментально решил ехать в Москву с первым же поездом.

Отправляюсь к Евтихию Константиновичу за деньгами, не застаю его дома. Прождал до 6 часов, его все нет… Пришлось обратиться к его жене Александре Семеновне. К счастью, у нее оказалось 15 рублей. На мою беду, пришлось ехать скорым поездом, в котором 3-го класса нет, да еще берут дополнительные за честь ехать в скором поезде, так что все удовольствие обошлось около 12 рублей. Как тут быть? Однако я решил, что бабушка может меня отправить в Питер на свой счет.

В довершение всех прелестей я с самого утра ничего не ел: по случаю ожидания Евтихия Константиновича, обед еще не был готов, пришлось питаться на вокзале, и в результате в Москву я приехал с единственным рублем в кармане. Бабушка (Мария Григорьевна Вырубова – Ред. изд. 1910 г.), конечно, была очень рада моему приезду. Вообще, этой поездкой я очень доволен, хорошо только, если бы в корпусе не попало.

"С нами на рейде стоял артиллерийский отряд под флагом контр-адмирала Гильдебранта, состоявший из броненосцев “Первенец”, "Кремль", броненосца береговой обороны “Чародейка”, родной сестры несчастной “Русалки” и канонерки “Туча”.”

II. Кронштад т. Учебное судно “Князь Пожарскй”. 23 июня 1895г.

В Ревеле мы простояли около недели, причем стоянка была одна из самых веселых. С нами на рейде стоял артиллерийский отряд под флагом контр-адмирала Гильдебранта, состоявший из броненосцев “Первенец”, “Кремль”, броненосца береговой обороны “Чародейка”, родной сестры несчастной “Русалки” и канонерки “Туча”. Отряд каждый день упражнялся в стрельбе. Особенно интересна была стрельба “Чародейки” 9-ти дюймовыми бомбами по мишеням, стоящим на песчаном островке.

Сам город Ревель мне очень понравился своей оригинальностью: он своими узкими улицами и старинными домами, крытыми черепицей, производит впечатление чего-то средневекового, но, впрочем, город довольно пыльный и вонючий, причем каждая улица имеет свой специфический запах. Впрочем, в городе мы пробыли недолго: только занесли на почту мое письмо, да я купил себе сирену, и мы отправились в Екатерининский парк, где первым долгом выкупались. Парк, действительно, чудный, и мы очень весело провели время. Возвратившись в Ревель, мы еще успели слазить на знаменитую Олай-Кирку, которая выше Исакиевского собора.

Дня через три после съезда на берег мы снялись с якоря и ушли: “Воин” в Ригу и Либаву, а мы в крейсерство. Однако крейсировали недолго: ветер стих, мы развели пары и на другой день были уже в Балтийском порту. Здесь мы простояли всего четыре дня. На берег нас не пустили, хотя и было воскресенье, так как поднялась настолько сильная волна, что сообщение с берегом еле-еле поддерживалось. На другой день волнение стихло, мы поставили паруса, отошли на более мелкое место и начали стрельбу минами. Преинтересная это штука. Мина выкидывается сжатым воздухом из аппарата, имеющего вид медной трубы, почти у стен борта падает в воду, где сейчас же начинает работать ее машина, и она со скоростью 25 узлов лупит под водою к цели.

Из Балтийского порта мы вышли под парусами уже вечером. К ночи погода разыгралась настолько сильно, что пришлось убирать большую часть парусов. Наконец дело дошло до того, что грот-марс-рей треснул, и когда стали брать рифы на фор-марселе, то его оторвало от марса, и с ним мы еле-еле справились. На другой день ветер стих, и марса-реи кое-как скрепили. Штормом нас снесло к самому Ревелю, так что все-таки пришлось развести пары. На другой день вечером мы стали на якорь в Роченсальме. Однако нам пришлось прийти в Кронштадт, чтобы взять новую рею, так как в Роченсальм ее прислать оказалось невозможно.

“Особенно интересна была стрельба “Чародейки” 9-ти дюймовыми бомбами по мишеням. стоящим на песчаном островке."

III. С.-Петербург. Морской корпус. 25 сентября 1895 г.

Извините меня, пожалуйста, что я вам до сих пор не писал. Времени до того мало, что просто не знаешь, что и делать. Судите сами; на приготовление уроков полагается всего два часа; от 7 до 9 вечера, да еще неофициального свободного времени наберется часа полтора, между тем, как на каждый день приходится по крайней мере три математических предмета. Кроме того, пришлось порядочно таки нагонять. Новых предметов количество довольно порядочное.

Навигация, астрономия, теоретическая механика,начертательная геометрия, аналитическая геометрия, дифференциальное и интегральное исчисления и сферическая тригонометрия. Мало того, теперь 6 и 7 считаются неудовлетворительным баллом, и за них приходится сидеть без отпуска, чему я, впрочем, отчасти рад, так как в свободное время я успел почти уже нагнать пропущенное, да после дальнего отпуска здешние отпуски не представляют ничего интересного.

Баллы у меня за это время довольно по нынешним временам, хорошие, а именно: по астрономии 9, аналитике 8, механике 7 и 21, истории 12, французский 10, русский тоже должно быть 10. Астрономию удостоился отвечать в присутствии самого директора, а так как мои предшественники получили один 4, а другой 0, а я отвечал довольно гладко, сам же он в астрономии понимает очень мало, то он от моего ответа остался в восторге и вообразил, что мне преподаватель поставил 12.

Вообще нам бедным теперь приходится туго: предметов все прибавляется, и требования все возрастают. Да и мне теперь, сидя вторым, неловко получить неудовлетворительные баллы: приходится поддерживать свое звание.

Николай Федорович Руднев действительно умер, и вместо него назначен командиром 5 роты наш бывший начальник отдела лейтенант Данчич.

Кстати, в 4 роту поступил какой-то Александр Вырубов (Александр Васильевич Вырубов, троюродный брат. В Цусимском бою спасен со “Светланы”. – Ред. изд. 1910 г.), кажется, нам родственник. Напишите, пожалуйста, как вы устроились, учатся ли ребята и вообще хорошо ли вам живется. Я понемногу втягиваюсь в корпусную жизнь и уже вошел в колею.

“Сам город Ревель мне очень понравился своей оригинальностью”

IV. С.-Петербург. Морской Корпус. 12 ноября 1895г.

За это время произошло столько всякой всячины, что просто не знаешь с чего начать. Эта неделя вышла у нас просто необыкновенная: ученье было только в пятницу и в субботу – остальные дни гуляли. В понедельник был наш корпусный праздник, 6 ноября. Хотя, вследствие болезни Государыни, бала и не было, но праздник очень удался, и было очень весело. На обеде присутствовал В.К. Алексей Александрович, который и приказал нас уволить до среды вечера. 5-го вечером мы должны были явиться в корпус на всенощную, после которой я с несколькими товарищами отправился в Александринский театр, где мы накануне взяли в складчину ложу. Шла глупейшая драма, которую мне когда-либо приходилось видеть: “Медовый месяц” и водевиль “Аз и Ферт”, тоже довольно глупый.

Играли, кроме Варламова и Потоцкой, довольно отвратительно, так что впечатление получилось самое гнусное. Из театра я отправился пешком в корпус, так как нужно было являться в 8 часов утра. Идти пришлось по набережной Невы, которая в это время поднялась до своего апогея, но, несмотря на это, и на сильное волнение, вода не достигла уровня мостовой. Говорят, в это время низменные части города были уже под водой.

На другой день парад был очень удачен, и Великий Князь остался очень доволен. Обед также очень удался. Меню было следующее: суп пюре “a la Reine” (попросту, овсянка), пирог с капустой, котлеты пожарские с гарниром, традиционный гусь с яблоками, пунш гранит и венские пироги. На десерт были фрукты, конфеты и кофе, сверх того, на стол полагалось по четыре бутылки кахетинского. Все это было очень хорошего качества, хотя котлеты были холодные. Музыка играла за обедом из опер “Рогнеда” и “Князь Игорь” и разные другие пьесы.

После обеда мы с одним товарищем хотели взять билеты в Александринку, но там, кроме лож, ничего не оставалось, и мы отправились в Малый театр (Суворина), где взяли места в амфитеатре во втором ряду. Давали там “Власть тьмы” Л.H. Толстого. После глупейшей пьесы и отвратительной игры, которую мы видели накануне, приятно было смотреть на такую образцовую пьесу и великолепную игру актеров литературноартистического кружка. Особенно хороши были: Стрепетова в роли Матрены, Михайлов – Аким, Красовский – Митрич, недурна также была Домашева, игравшая Анютку. Подгуляла только Холмская – Анисья: она все время была, как будто не в своей тарелке, видно она не привыкла играть деревенских баб. Но за то такой игры, как играет Стрепетова, мне еще не приходилось видеть. Обыкновенно в таких ролях актрисы с первого же действия изображают что-то зловещее, нечто “а ла киевская ведьма”, здесь же была самая простая деревенская старуха, которая совершенно без злобы, скорее даже из любви к сыну Никите, совершает целый ряд самых ужасных преступлений. Все остальные действующие лица тоже замечательно хороши. Сама пьеса, по моему, великолепна. Видно, что ее писал великий мастер.

““Верный”, замечательно красивое судно по обводам, скорей, похож на яхту и отделан, как игрушечка."

“Пока я писал это письмо, у нас успели сделать два аврала: подняли брам- рей, отдали паруса для просушки и начали готовиться к походу.”

В четверг спускали учебное судно “Верный”, и мы были в почетном карауле. “Верный”, замечательно красивое судно; по обводам, скорей, похож на яхту и отделан, как игрушечка. На нем устроены все самые новейшие приспособления: артиллерия вся скорострельная. Из орудий, четыре крупных системы Кане с броневыми щитами. Подача патронов к ним электрическая. Котлы на нем бельвилевские водотрубные, и вообще пропасть всяких новостей. Пошел на воду “Верный” необыкновенно плавно и красиво. На спуске присутствовал Государь. После спуска завод угостил нас чаем со всякой всячиной, и каждому кадету были выданы на память очень изящно отпечатанные подробные сведения о “Верном”. В корпусе нам дали завтракать, позволили спать до обеда и после обеда опять уволили в отпуск. Но мне здешние отпуски так надоели, что я не пошел, а ходил только опять до Николаевского вокзала и обратно.

“24-го на буксире того же парохода, который нас привел сюда, ушли в Котку, а 20-го переселились на “Воин””

V. Кронштадт. Учебное судно “Князь Пожарский”. 3 июня 1896г.

Доехал я сюда вполне благополучно. В Севастополе я до четырех часов никуда не ходил и проболтался все время около вокзала. Наш вагон был почти пуст, и я устроился очень удобно. В Москве поезд останавливался всего на четверть часа и затем катил прямо на Питер, куда и прибыл в час ночи 29 мая, так что в дороге я был всего около двух суток.

В Питере мне первую ночь пришлось провести в мебелированных комнатах, где меня чуть не съели клопы. Кое-как дождавшись утра, я отправился разыскивать новую квартиру Евтихия Константиновича. Он, как оказывается, поселился на Преображенской ул. № 42. Но покамест квартира еще занята и перевезена только канцелярия, для которой помещение нанято в том же доме. В том же помещении свезены и все вещи. Не знаю, как квартира, но помещение для полигона великолепное во всех отношениях. Евтихий Константинович оказался, как и следовало ожидать, в Красном Селе, и я с двенадцатичасовым поездом к нему отправился.

В генеральском виде он очень эффектен и, вообще, стоит на высоте своего призвания. В Красном Селе, по обыкновению, шла пальба, во время которой произошел довольно курьезный инцидент, едва не кончившийся трагически: стрельба велась по мишеням, изображавшим целую деревню со всевозможными постройками, между которыми, между прочим, была мельница. Саженях в двухстах левее мишени была расположена наблюдательная вышка с разными инструментами для наблюдения места разрыва снарядов, около которой толпилась кучка офицеров и солдат. Батарее, только что выехавшей на позицию, велено было стрелять между мельницей и одним из домиков. Наводчик первого орудия принял вышку за мельницу, но, к счастью, промахнулся и попал немного левее, прямо в стадо, где разрывом гранаты убило двух коров. От нас казалось, что снаряд попал прямо в толпу, и там поднялась какая-то возня, так что пока все не выяснилось, несколько минут было пренеприятных.

В тот же день вечером мы с Евтихием Константиновичем отправились в город, и я отправился в корпус. 30-го в корпусе нам устроили баню и медицинский осмотр и отпустили в отпуск до 10 часов вечера 31 мая, так что я имел возможность еще раз съездить в Красное Село, где на другой день была очень интересная стрельба по подвижным мишеням.

1-го июня мы наконец со всем подобающим сему случаю церемониалом направились в плавание. Директор с нами еще не прощался окончательно, но сказал нам очень удачную речь и при том сказал с искренним чувством, чего обыкновенно не случается, “Пожарский” остался тем же, за исключением некоторых мелких подробностей, но зато состав офицеров почти целиком переменился. Новый адмирал, как кажется, человек очень милый. Вчера он водил нас за свой собственный счет смотреть кинематограф Люмьера. Ужасно остроумная штука: иллюзия получается полная, жаль только что не в красках.

Вчера и третьего дня было ужасно тоскливо, чему, вероятно, способствовало полнейшее отсутствие дела, и я ужасно досадовал, что пошел в плавание. Также меня одолела тоска по родине, но сегодня уже пришлось стоять первую вахту. Досталась мне самая собачья должность при вахтенном начальнике и адмирале. Вахтенный начальник до того меня загонял разными поручениями и докладами, что куда и тоска девалась.

Днем мы с товарищами ходили на американский крейсер “Mineapolis”, где вследствие незнания английского языка были в очень комичном положении. Вообще, эти дни идет такая сутолока, что я пишу это письмо уже третий день.

“Стоянка в Кронштадте, несмотря на довольно частые прогулки по порту, нам порядочно надоела …"

VI. Котка. Учебное судно “Князь Пожарский”. 11 июня 1896 г.

Сегодня мы в два часа снимаемся с якоря и идем лавировать под парусами, конечная же цель пока не известна, вероятно, это будет Гельсингфорс. Последняя почта отправляется в 10, авралов предстоит масса, а потому спешу вам написать.

Стоянка в Кронштадте, несмотря на довольно частые прогулки по порту, нам порядочно надоела, и мы всё очень обрадовались, когда наконец 4 июня часов в 8 вечера мы окончательно ушли из Кронштадта. Первая вахта досталась как раз нашему отделению. Мне пришлось стоять сигнальщиком, но я решил, что гораздо будет интереснее заняться машинным телеграфом. Мы брали на буксир “Моряка”; ход машины постоянно меняли и останавливали, и вообще потрезвонить в телеграф мне пришлось всласть. Почти одновременно снялись “Воин” и “Верный”. Первый немного раньше, второй позже. “Верный” – это то самое учебное судно, которое строилось для нашего корпуса и про спуск которого в ноябре прошлого года я вам писал своевременно. Он, несомненно, лучший по современности и качествам из всего нашего отряда, да и притом, благодаря своим барбетам и трубе, имеет очень красивый боевой вид, напоминающий отчасти наши прежние корветы.

В Роченсальм (Котку) мы прибыли на другой день часов в 11 утра и, конечно, по обыкновению при входе два раза довольно сильно стукнулись о камень, впрочем, без вредных последствий. Эта история повторяется с нами хронически каждый год. Вчера даже посылали четвертое отделение нашей роты со штурманом делать промеры, но они ничего путного не нашли.

На берегу здесь пришлось побывать мельком два раза. Один раз мы вшестером поехали с офицерами па шестерке под парусами к царскому домику. Время провели очень весело и съели целый чан простокваши. Другой раз я с товарищем Ждановым был назначен на паровой катер “Птичку” ехать с флагманским кадетом на почту. Покамест мы втроем разгуливали по Котке, пришел дежурный паровой катер “Рыбка” и раньше срока отослал “Птичку” на “Пожарский”. Старшина “Птички” был так глуп что даже не сказавши офицеру и не давши свистка, удрал на “Пожарский”.

Можете вообразить наше удивление, когда мы увидели что “Птичка” превратилась в “Рыбку”, – удивление не из приятных, так как по правилам мы катера покидать не могли, разумеется, за исключением флагманского кадета, обязанность которого ходить за почтой. Впрочем, на наше счастье старший офицер был в духе, и потому дело ограничилось только легким нагоняем со стороны нашего корпусного офицера. Мы же, со своей стороны, основательно распекли старшину катера.

На днях мнё пришлось стоять первую “собаку”, т.е. вахту от 12 часов ночи до 4-х часов утра. Спать хотелось страшно, да и было порядочно прохладно, вдобавок стояло вахту только нас двое: я, да еще волонтер-лицеист, плавающий с нами. Мы целую вахту шлялись по мостику и ругались, впрочем, к концу вахты у меня соскочил весь сон, и я подменил товарища, стоявшего следующую вахту при отходящей шлюпке, и таким образом еще раз попал на берег.

Нельзя сказать, чтобы в этом году нас особенно морили авралами: в прошлом году мы работали гораздо больше. Живется вообще довольно весело, и если бы побольше работы да почаще на берег, то было бы совсем хорошо. Пока я писал это письмо, у нас успели сделать два аврала: подняли брам-рей, отдали паруса для просушки и начали готовиться к походу. Сейчас, того и гляди, опять вызовут на верх.

“Вчера вечером мы расстались с нашей баржей и перебрались на “Воин”, на котором послезавтра уходим в Либаву с заходом для нагрузки угля в Ревель."

VII. Роченсальм. Описная баржа № 10. 2 июня 1897г.

Мы продолжаем блаженствовать на нашей барже, время летит страшно быстро, пожалуй, не успеем оглянуться, как наступит роковое 23 июня, день нашего переселения на “Воин”.

В понедельник 15-го мы уходим в Ловизу на соединение с отдельной съемкой Балтийского моря, которой командует Юрий Константинович Иваницкий, тот самый, у которого я готовился в корпус. Наши работы просто кипят: мы уже покончили с триангуляцией и уже начали работать мензулой, снимая попутно отдельные острова компасом. Параллельно ведутся и астрономические работы, на которые мне почему-то особенно часто приходится попадать: мною уже представлено 9 задач, всего же предстоит подать около 40 штук за все это время.

Жаль, что погода нам не благоприятствует: почти все время облачно, солнце никак не поймаешь, довольно часто идет дождь и порядком холодно.

На работы с нами постоянно ездит баржевой пес, на вид ничего особенного не представляющий, он слегка смахивает на заньковского Волчка, только малость потоньше, но по своим внутренним качествам собака замечательная. Зовут его “Мальчик”. На барже он уже десять лет, но на съемку ездит всего второй год, и так полюбил это занятие, что не брать его с собой просто невозможно. Впрочем, нужно ему отдать полную справедливость, ведет он себя безукоризненно, никому не мешает и своим серьезным отношением к делу ужасно нас забавляет. Плавает этот пес удивительно: на днях он путешествовал с буфетчиками в город, там ему надоело, и он, долго не думая, переправлялся вплавь на остров Наблюдений, который отстоит от берега Котки сажень на 100.

VIII. Роченсальм. Учебное судно “Воин”. 27 июня 1897г.

Вчера вечером мы расстались с нашей баржей и перебрались на “Воин”, на котором послезавтра уходим в Либаву с заходом для нагрузки угля в Ревель.

Мы очень быстро обжились на новом месте. Если и были какие-то пустяковинные неудобства, то про них все скоро позабыли. С офицерами очень быстро установились самые дружественные отношения, и работа у нас закипела, даром что погода все время стояла отвратительная. В три дня покончили триангуляции и приступили к мензульной съемке. Так как снимать пришлось местность, изрезанную массой небольших, крайне извилистых заливов и усеянную мелкими островами, то работали преимущественно полярным способом. Триангуляционная сеть была раскинута очень удачно: ориентироваться было легко из каждой станции, и на всю работу пошло не больше недели. Кроме того, на отдельные острова посылались партии для компасной и инструментальной съемки.

Мне больше всего понравились последние два способа работ. Четырех человек снабжают 24 саженным линем, компасом или секстаном, высаживают на остров и предоставляют полную свободу, лишь бы к концу дня остров был готов. Понятно, кончают гораздо раньше. Мы, например, сняли остров Хир-Сари, длина которого по магистралям вышла в 4000 сажень, от 10 часов утра до 2-х часов дня. Завтраки на работы брали в виде бутербродов с сыром, чай варили тут же на привале в медном чайнике, кроме того, буфетчик обыкновенно отправлял с каждой партией несколько коробок сардинок и плиток шоколада, которые голодная публика раскупала нарасхват.

Не назначенные на съемку посылались на остров Наблюдений, где решали астрономические задачи, данные для которых получали тут же из наблюдений. К несчастью, было всего два ясных дня, уловить солнце было очень трудно, так что в результате на каждого пришлось по 33 задачи.

Такого скверного лета здесь не запомнят: в прежнее время бухта, в которой мы стояли, славилась своим спокойствием, а нынче мы едва остановились на двух якорях и верпе, да еще едва не пришлось бросить им в подмогу кошку.

14-го окончили все работы в Роченсальме, 16-го вечером ушли в Ловизу. За нами должен был прийти на “Зоркой” начальник съемки Ивановский, но его внезапно потребовали в Транзунд к погибшему “Гангуту”, и нам пришлось нанимать буксирный пароход. От Котки до Ловизы 32 мили шхерами. Буксир был плохой, так что, когда в 3 часа ночи я сменился с руля, нам еще оставалось пройти около 5 миль. В Ловизе мы застали только одну описную баржу № 2. Миноноска № 3 только что была уведена в Транзунд.

Приняли нас крайне любезно и для практики дали нам обследовать одну из балок, входящую в программу их промера. Работа ответственная, так как балка предполагалась на 24-футовом фарватере, где была нанесена только 30-футовая отличительная глубина. Для начала мы отправились на катере с командиром

№ 2 лейтенантом Деливроном за 15 миль на пустынную группу островов Хамн-Хольморкэ выставлять триангуляционный сигнал 3-го разряда. Поездка вышла очень веселая. Нас вел на буксире паровой катер, в 2 часа доставивший на место.

Сигнал нужно было поставить на месте бывшего когда-то здесь в тридцатых годах, от которого не сохранилось никаких следов, так что искать его пришлось по приметам, на манер Кинда. Знак ставили на совершенно голом гранитном острове, сосны пришлось рубить на соседнем лесистом, отделенном от него полувысохшим проливом. Пока любители рубили сосны, мы измерили весь остров, представляющий из себя целый хаос гранитных скал. Разыскали пропасть чайкиных и гагарных гнезд, наловили молодых чаек, а одному удалось поймать шапкой взрослую гагару. Однако за такое легкомыслие мы были наказаны. Рубившие сосны, кончив свою работу, сочли для себя самым выгодным благородно ретироваться, и нам пришлось волочить сосны за полверсты по таким дебрям, что и налегке еле пролезешь. Один из наших фотографов снял работу, когда мы уже установили сигнал и начали скреплять его досками.

На другой день шел дождь, и нас восьмерых отправили на № 2 сделать предварительно вычисления, построить на планшете меркаторскую сеть и нанести сигнал. На барже № 2 все офицеры, кроме командира, оказались мичманами, вышедшими из корпуса уже при мне. Свои вычисления мы кончили очень быстро, и все остальное время провели в кают-компании за мадерой с мичманами.

““Верный” – это то самое учебное судно, которое строилось для нашего корпуса и про спуск которого в ноябре прошлого года я вам писал своевременно. Он, несомненно, лучший по современности и качествами из всего нашего отряда."

19-го начали промер и к 23-му нашли на 24-футовом фарватере две каменные балки: одну 18-, а другую 17-футовую, одна из которых будет названа в честь нас – Гардемаринская. 24-го на буксире того же парохода, который нас привел сюда, ушли в Котку, а 20-го переселились на “Воин”. Расставание с офицерами на барже было самое сердечное: за этот месяц мы так привыкли друг к другу, что впечатление получилось вроде как при отъезде из дома.

IX. С.-Петербург. Морской корпус. 21 сентября 1897г.

За это время я совсем вошел в корпусную колею. Дел в этом году пропасть, и время идет еще быстрее прошлогоднего. На прошлой неделе, в четверг, произвели молодых мичманов, и теперь наш выпуск самый старший в корпусе. Странно видеть прошлогодних товарищей, с которыми мы за этот год так сжились и привыкли, в офицерской форме. Подумаешь, что еще какой-нибудь год и самому придется обновлять мичманский мундир.

Просто даже не верится: я еще помню, как вчерашний, мой первый день в корпусе.

Странно думать, что с тех пор прошло целых пять лет. Завтра, в 12 часов, назначен акт, и мичманы будут приносить присягу. Как и в прошлом году, я назначен в почетный караул, только на этот раз уже командиром первого взвода.

Выпуск этого года довольно скромный, и особых буйств не предстоит. После акта большинство собирается разъехаться из Питера по домам, так ли будет на самом деле – увидим завтра. Корпус еще до сих пор перестраивается, и половина 1-й роты спит в нашей спальне. Их помещение раньше первого октября готово не будет. Будь у нас теперь директором Арсеньев, я до сих пор был бы в отпуске. На этой или на будущей неделе нас повезут осматривать Обуховский завод. Вероятно, встречусь там с Алексевым (Алексеев – в данное время известный сотрудник “Нового Времени” – Брут.-Ред. изд. 1910 г.)

“Наш “Верный” прехорошенькое суденышко, очень удачное по постройке. Жаль только, что, вследствие поспешности работ, он строился меньше одного года, многие детали плохо пригнаны: особенно это заметно в такелаже и механизмах".

Выпуск гардемарин 1898 г. В верхнем ряду, слева направо первый Жданов, второй Вырубов

X. С.-Петербург. Морской корпус. 10 ноября 1897г.

6 ноября наш корпус праздновал свой храмовой праздник, и того же числа я был произведен в фельдфебели. На парадном обеде и балу я был вторым распорядителем. Дела нам было не мало, но зато в награду мы получили от смотрителя 4 бутылки шампанского и целую батарею прочих вин. В общем, обед у нас вышел на славу. Бал в этом году очень удался, хотя давка была страшная. Очень удачно у нас были убраны гостиные при помощи флагов, офицерской мебели, винтовок, палашей и голубых шаров для электрических лампочек. Мы соорудили такие гостиные, что публика приходила специально их смотреть, и у дверей чуть не устроили ходынки.

Вчера получил курьезное письмо от бабушки из Москвы: она из “Нового Времени” узнала о наводнении 4 ноября и ужасно беспокоится о моей судьбе. Конечно, я написал ей успокоительное письмо и даже послал три фотографии музея нашего корпуса.

XI. С.-Петербург. Морской Корпус. 22 марта 1898. г.

Мои экзамены уже начались. Покончены счеты с теорией девиации и астрономией: по обеим получил 12. Еще не ясен балл за астрономические задачи. Впрочем, и они решены, кажется, порядочно. Заниматься приходится основательно: мичманские звездочки даром не даются. До пасхи остались экзамены: пароходная механика, теория кораблестроения, морская практика. Больше всего я боюсь теории кораблестроения: она у меня всегда хромала, хотя имею в годовом 12. Придется приналечь. Прошлую субботу нас водили на казенный счет в Михайловский манеж смотреть репетицию карусели, в которой принимал участие чуть не весь питерский большой свет. Мы изображали из себя галерку. Было очень весело.

По субботам я рыскаю по всевозможным портным и магазинам; как новинка это занимает, но устаешь, как собака. Между прочим, присматривал я дорожные вещи у Мюллера: цены просто сногосшибательные, прямо страшно становится. Но вещи очень хорошие. Один сюртук я заказал у Нарденштрема из английского материала специально, чтобы постигнуть разницу между сюртуком в 60 и 115 рублей. Вчера была первая примерка платья, которое я шью у Дмитриева. Все оказалось очень хорошо, особенно сюртук. Заходил я в новый магазин экономического общества присматривать офицерские вещи, которые не нашел себе еще по вкусу. Дешевизна страшная и вещи очень недурные, так что в конце концов, вероятно, куплю там.

"Здесь мы застали новый крейсер "Светлану”, только что пришедший из Португалии."

XII. Либава. “Верный”. 3 июня 1898 г.

Нельзя сказать, чтобы наше плавание (последнее плавание перед выпуском в гардемаринском отряде) началось для отряда особенно счастливо. В первый же день, как мы вышли на рейд, “Азия” потеряла якорь, а мы при подаче буксира навалили на “Моряка”, сломали ему фор-брам-стеньгу, ободрали блинд-гафель и у нас оказалась погнутой шлюпбалка. На переходе же в Роченсальм у нас лопнул стальной буксир, а “Азия” ухитрилась напороться на камень, к счастью, без особенно серьезных последствий. Неудачи продолжаются: вчера уже в Либаве налетел страшный шквал с дождем.

Нас едва не сорвало с якоря и понесло на “Рынду”, на которой, в свою очередь, лопнул канат левого якоря. Переходы до сих пор были спокойные: ветра не было, и все время ходили под парами. Впрочем, завтра нас, вероятно, основательно потреплет: море со вчерашнего дня никак не может успокоиться, а переход до Ревеля предстоит суток в трое. Живется нам нельзя сказать, чтобы плохо: делать абсолютно нечего, и народ больше спит. Я лично ничего не имел бы против какого-либо занятия, а то подчас скучновато. Кормят нас на убой, и перед обедом полагается по рюмке водки и закуски. Вообще, в этом отношении мы обставлены шикарно.

Наш “Верный” прехорошенькое суденышко, очень удачное по постройке. Жаль только, что, вследствие поспешности работ, он строился меньше одного года, многие детали плохо пригнаны: особенно это заметно в такелаже и механизмах. Состав офицеров прекрасный. Корпусным офицером с нами пошел фанатик астрономии Михаил Михайлович Б-ов. Он нас порядочно изводит своей астрономией. Впрочем, во всем остальном он милейший человек. С командиром “Верного” наш выпуск уже имел дело раньше, когда он был старшим офицером на “Пожарском”. Мы с ним были в отличных отношениях. Вообще, офицеры относятся к нам как к субъектам, которые наденут через четыре месяца мичманскую форму. В Роченсальм мы почти каждый день съезжали на острова. Места там очень красивые, благодаря развалинам старинных шведских укреплений. Несмотря на страшно холодную воду, что-то около 11° Цельзия, мы даже несколько раз купались.

В Роченсальме простояли до 28 мая, а 31-го вечером уже благополучно прибыли в Либаву. Здесь мы застали новый крейсер “Светлану”, только что пришедший из Португалии. Сегодня утром, как раз, когда я начал это письмо, нас повезли осматривать “Светлану”. Она приспособлена служить яхтой Генерал- Адмиралу, и отделка ее поражает роскошью. Кроме этого, она представляет последнее слово науки по всем статьям корабельной техники.

Приняли нас на “Светлане” замечательно радушно: несмотря на то, что нас было 54 человека. Нас чуть не допьяна накачали шампанским и ликерами. Жаль, у меня еще не проявлены снимки “Светланы” и Либавского порта.

С прошлого года работы в порту сильно подвинулись вперед. Канал собственно кончен вместе с первым доком – остались бассейны и второй док. Морской городок почти готов, и осенью, говорят, переводят один из экипажей Кронштадта. Недурны офицерские квартиры: женатому обер-офицеру, например, полагается квартира в пять комнат с лепными потолками и паркетными полами. Оригинален дом с мичманскими квартирами: каждому мичману полагается две комнаты и кухня, а такими квартирами полны два громадных трехэтажных дома. Вот где должно быть будет житье! Работы поражают своей грандиозностью и, вместе с тем, дикостью затеи выстроить этакую штуку на совершенно ровном берегу. Отсюда мы идем завтра в Ревель, где пробудем до одиннадцатого, а оттуда пойдем в Балтийский порт, где простоим до восемнадцатого. Наш маршрут напечатан в “Новом Времени”.

“Приняли нас на “Светлане” замечательно радушно: несмотря на то, что нас было 54 человека. Нас чуть не допьяна накачали шампанским и ликерами."

XIII. Роченсальм. “Верный”. 21 июня 1898 г.

Ваше письмо получил в Ревеле, а деньги в Балтийском порту. За деньги благодарю, впрочем, особой нужды в них я не имел. Хотя у меня в Балтийском порту вышел последний двугривенный, я чувствовал себя превосходно, так как мы, главным образом, предпринимаем экскурсии в места необитаемые. Как я вам писал, живется нам превосходно, но всевозможные несчастия продолжают на нас сыпаться. На днях наш командир, милейший человек, которого мы все очень любили, сошел с ума, и его пришлось из Балтийского порта отправить в отпуск впредь до выздоровления.

С минуты на минуту мы ждем приезда назначенного временно командовать “Верным” капитана 2-го ранга Вирена, по слухам, субъекта довольно свирепого. Собственно у командира сильнейшее нервное расстройство, и, кроме того, он почему-то вообразил, что из денежного ящика пропало восемь тысяч рублей. Три раза комиссия ревизовала сундук, и, кроме тридцати рублей лишних, все обстояло благополучно. Он несколько успокоился и перешел на другое: вообразил, что “Верный” во всех отношениях худшее судно в отряде, и ни за что не хотел верить троекратной благодарности адмирала, которую он нам поднимал сигналом за отличную выправку и работу. Дело дошло до того, что пришлось у него отобрать, тайным образом, конечно, револьвер. В конце концов адмирал уговорил его ехать в отпуск, что было страшно трудно.

Говорят, с молодыми командирами это случается: настолько тяжела ответственность и так резок переход от каторжной, но не ответственной должности старшего офицера к на вид заманчивой, но страшно ответственной должности командира. Мы все искренно желаем ему скорее поправиться, настолько мы его полюбили за те два года, что плавали с ним на “Пожарском”, да и в этом году он был с нами замечательно мил. Собственно до сих пор нам была не жизнь, а масленица. Отъелись мы страшно: наш артельщик просто талант, и едим мы куда лучше офицеров, но, по-моему, такое безмятежное благополучие несколько скучновато. Дело дошло до того, что мы для моциона каждый вечер, по собственной воле, часа три гребем на баркасе, который у нас тяжести непомерной, а по утрам бегаем через салинг. Впрочем, нельзя сказать, чтобы мы уже очень бездельничали: занятий у нас порядочно, да, и кроме того, приходится занимать судовые должности. Например, я теперь назначен на месяц штурманским гардемарином, что уже само по себе дает порядочно дела, особенно на ходу. К несчастию, все это довольно однообразно, и приходится самому изобретать развлечение – таковым, главным образом, служит катание на шлюпках и скитание по диким местам.

Один из моих товарищей завел даже себе, с разрешения начальства, ружье и деятельно истребляет всякую тварь. Я сам подумываю выписать из Питера вновь появившуюся винтовку La Frencaisee, благо она стоит всего 26 рублей и приспособлена для бездымного пороха и для патронов монтекристо. Только до сих- пор не могу собраться проделать всю церемонию, для этой выписки необходимую. Переходы нас последнее время стали несколько беспокоить: третьего дня было довольно свежо, и размахи доходили до 33°. К счастью, “Верный” качается так плавно, что у нас укачало только одного человека, остальные чувствовали себя превосходно. За этот переход мы опять получили благодарность адмирала. Собственно, что мы совершили особенного, так и осталось неизвестным.

Нам опять не повезло: из Балтийского порта мы должны были идти в Гангэ, где всегда бывает очень весело, но вследствие неведомых причин адмирал отправил нас в скучную Котку, где простояли уже до тридцатого числа. Куда мы пойдем отсюда, неизвестно. Знаю только, что в первых числах мая мы проведем неделю в Ревеле, где будем проходить полный курс стрельбы из орудий на артиллерийском отряде. Я надеюсь, не знаю, насколько основательно, что нас повезут смотреть подъем из недр морского покойника “Гангута”. Во всяком случае в Трапезунде мы побываем, так как там стоит минный отряд, на котором мы также будем заниматься недельку.

На “Пожарском” дифтерит; поэтому всему отряду запрещено купаться, так что приходится пользоваться для купания поездками на берег. Досадно страшно. Погода-то стоит чудная, то начинается невозможная пакость. В Балтийском порту мы еще застали ландыши, земляника еще цвела. На днях у нас начинаются поверочные экзамены по всем предметам. По некоторым это будет балаган, а по некоторым довольно серьезная штука.

XIV. Ревель. “Верный”. 11 июля 1898 г.

За эти недели наша жизнь изменилась совершенно: в Котку приехал новый командир на смену заболевшего старого – и пошла писать губерния. Весь строй судовой жизни оказался перевернутым. Попало нам, но еще больше попало офицерам. Теперь, впрочем, все образовалось и живется не хуже прежнего. Пришлось встряхнуться от сплина и приняться за дело, чему я, впрочем, искренно рад, так как начинало становиться скучновато.

Новый командир капитан 2-го ранга Роберт Николаевич Вирен – личность довольно оригинальная, очень знающий офицер, прекрасный гимнаст и, вообще, спортсмен до мозга костей. Жаль только, он чересчур мелочен и, обращая внимание на ерунду, упускает из виду серьезные вещи. Внутренней жизни гардемаринской палубы он, к счастью, не касается. Попробовал было подтянуть за курение на палубе, да из этого ничего не вышло, он и оставил нас в покое. В общем, больше всего боится командира наш корпусный офицер. Господа гардемарины сначала были очень недовольны, воспели даже все эти события в стихах, но теперь все обстоит благополучно. До первого недоразумения, конечно.

Из Котки прошли в Гельсингфорс. Там я отпраздновал 29 июня. Довольно удачно простояли мы здесь до 3 го июля. В Гельсингфорсе я, между прочим, заказал байдарку по очень хорошим чертежам, которые удалось достать в местном гребном кружке. Из Гельсингфорса мы отправились в Балтийский порт, где нам 8 июля произвел смотр генерал-адмирал в.к. Алексей Александрович, пришедший на “Светлане”. Наш отряд, кроме “Рынды” и “Верного”, оскандалился: работали “Пожарский” и “Азия” преотвратительно. Тем приятнее нам было получить благодарность генерал- адмирала.

В Балтийском порту был в десанте, да раз был на балу в килечном сарае с приложением концерта и любительского спектакля на эстонском языке. Комичнее этого зрелища я ничего не видел. Погода изменилась: начались холода, становилось скучновато, и мы как раз вовремя снялись с якоря и пошли под парусами в Ревель на соединение с артиллерийским отрядом. В настоящее время “Верный” находится в прикомандировании к артиллерийскому отряду, вплоть до 17 июля. Приступили к выполнению программы, составленной начальником артиллерийского отряда Бирил евым. Дела пропасть и преинтересного дела: кроме стрельбы, нас угощают в изобилии всевозможными лекциями, и моему артиллерийскому сердцу остается только радоваться. Спешу кончить свое письмо, так как сейчас у нас лекция о дальномерах от 2-х до 3-х, а от 3- х до 5 будем стрелять с миноносцев на полном ходу.

“Пишу вам из Морского Собрания. За эти пять дней я уже успел устроиться, нашел себе квартиру и даже побывал в Питере.

XV. Балтийский порт. “Верный”. 22 июля 1898 г.

17-го мы выполнили программу наших занятий в артиллерийском отряде и пришли на соединение с эскадрой в Балтийский порт. Вчера эскадра ушла в Ревель праздновать 22 июля, мы же почему-то остались здесь и только завтра уходим в Биоркэ на стрельбу минами. Неделя, проведенная в прикомандировании к артиллерийскому отряду, прошла замечательно оживленно. Адмирал Бирилев, командующий отрядом, начал с того, что по неизвестным причинам изругал нас вдребезги. Но такое начало оказалось простым недоразумением, так как прощаясь с нами, он покаялся и уже восхвалял нас до небес. Впрочем, было за что: работали у нас лихо и стреляли замечательно метко. Но окончательно адмиральское сердце было покорено блестящей съемкой с якоря под парусами и стрельбой по тактическому плану, в которой мы, так сказать, побили рекорд числом попаданий.

Жаль, что уже нет на свете Евтихия Константиновича Адасовского: было бы мне о чем с ним потолковать, посмотрел бы он, как мы разнесли сухопутную батарею, стреляя только из одного 47-мм и одного 70- мм орудия. Дело в том, что стрельба по таким батареям до сих пор считалась безрезультатной за совершенной невозможностью определить расстояние. Но, благодаря тому, что у нас выработаны особые способы управления своим кораблем, расстояние становится вполне известным, меняется пропорционально времени, и кроме того, горизонтальная наводка почти не меняется.

В тот день предполагалось две стрельбы. Но мы стреляли настолько быстро, что до обеда обе стрельбы были закончены, так что весь день оказался свободным, и по этому случаю адмирал перенес назначенный на 18-е число доклад лейтенанта Кладо о наших новейших броненосцах на сегодня и пригласил нас присутствовать. Это нужно считать выражением его особого к нам расположения и доверия, так как доклад был крайне важный и, как у нас обыкновенно делается, даже секретный. Лейтенант Кладо, наш преподаватель тактики в корпусе и академии, субъект крайне талантливый. Сообщение, сделанное в очень резком тоне, вышло в высшей степени интересным. Жаль только, трактовались вопросы крайне печальные.

В Балтийском порту мы занимались взрыванием мин с парового катера. Зрелище получается замечательно красивое и, кроме того, полезное, так как наша партия, например, взорвала почтенных размеров селедку, которую за ужином мы торжественно съели.

Погода все лето стоит преотвратительная: редкий день проходит без дождя. Живется, впрочем, несмотря на все это, очень и очень недурно. Отсюда мы уходим в Биоркэ, с отрядом соединимся только в Котке 30 июля.

6-го августа мы приходим в Кронштадт. Наш отряд, кроме “Верного”, кончает кампанию, а нас отпускают на три дня в Петербург, специально для приведения в порядок своих дел по части обмундирования, после чего мы уходим на 12 дней в крейсерство. Производство бывает очень скоро после плавания.

XVI. Кронштадт. Морское Собрание. 28 ноября 1898г.

Пишу вам из Морского Собрания. За эти пять дней я уже успел устроиться, нашел себе квартиру и даже побывал в Питере. Служебное мое положение тоже выяснилось: я назначен адъютантом и уже третий день ношу аксельбанты. Не могу сказать, чтобы это назначение меня особенно порадовало, но судя по всему, лучше заведывать экипажной канцелярией, чем получить сразу две роты, не имея никакой опытности по этой части. Служба отнимает у меня не более двух часов в день, остальное время провожу или у товарищей, или в Собрании, где имеется громадная библиотека, и скучать не приходится. По вечерам тут довольно часто делаются научные доклады на животрепещущие темы. На двух лекциях я уже был. 25-го капитан 2-го ранга князь Ливен делал доклад об Испано-Американской войне, а вчера в отделении технического общества Попов демонстрировал жидкий воздух.

Квартиру нашел на углу Стрельбища и Высокой улицы в доме Гончарова. Живем вдвоем с товарищем. Занимаем две комнаты, большую и маленькую, конечно, с мебелью, обе очень чистенькие, светлые и с паркетными полами. За свою комнату с прислугой и самоваром плачу 12 рублей. Оказалось, что квартиру найти здесь очень трудно, в гостиницах же здешних невозможно жить даже мичману. Моя квартира удобна тем, что близко решительно отовсюду, хотя, правда, она не в показной части города. Обедать хожу в Морское Собрание, кормят прекрасно: обед из четырех блюд обходится в полтинник, подается в определенные часы (в 2, 3, 4 и 5), в остальное время по карте, что конечно дороже.

Жалованье получил за три месяца со всеми вычетами 151 рубль и 38 копеек, да еще буду получать прибавки за адъютантство по 8 рублей в месяц. Начальство у меня довольно милое и служить легко. Письма адресуйте в 7-й экипаж. С нетерпением жду от вас известий.

“Картина совершенно фантастическая: громадный пароходище идет по льду толщиною больше аршина, как по обыкновенной воде, даже не убавляя хода, а кругом него около самых бортов неистовствует тысячная толпа.

XVII. Кронштадт. Загородная гауптвахта. 11 декабря 1898 г.

Пишу вам при довольно оригинальной обстановке: стою караульным начальником на загородной гауптвахте и стерегу артиллерийскую лабораторию со всеми ее складами. Целые сутки приходится сидеть в пальто, да еще надетом на мундир, при заряженном револьвере и сабле, в комнате, в которой разность температур у пола и на высоте роста человеческого доходит до 8°. Спать приходится не раздеваясь и в высоких сапогах, правда, на бархатном диване.

Впрочем, это пустяки, вообще служба очень легка, дела даже слишком мало, так что даже такая скучная история, как караул, служит развлечением. Оригинально, что Рождество я буду встречать в этом самом помещении. Следующая моя очередь будет в самый сочельник, 24 декабря. 6 декабря парадировал со своим знаменем в морском манеже, а 5-го командовал взводом на похоронах убитого взрывом штабс-капитана Королькова. Вероятно, вы уже из газет знаете подробности. Катастрофа ужасная, унесшая 12 человеческих жизней в самый день окончания мобилизации, продержавшей около месяца всех людей на фортах. Живется вообще недурно. Милости просим, приезжайте. В Питере я уже давно не был: совершенно некогда, да по правде сказать, и не тянет.

XVIII. Кронштадт. 3 января 1899 г.

С Новым годом. С новым счастьем! Нельзя сказать, чтобы Рождество я встретил особенно удачно: сочельник стоял в карауле да еще с флюсом, а 27-го дежурил по 2 экипажам. Вообще флюс отравил мне все праздники. Спасибо Волковичу, он положил мне в зуб кокаину, и боль прекратилась, что дало мне возможность бегать по морозу с повязанной физиономией. Живется здесь вообще недурно. Доказательство тому то, что уже месяц как я не был в Питере и в настоящую минуту не чувствую никакого желания туда ехать. Службой я очень доволен.

Экипажный командир относится ко мне очень хорошо. Познакомил меня со своей семьей, и я у него бываю. Дома только ночую, а потому не собрался еще прибрать хорошенько комнату, хотя, например, купил для украшения в арсенале четыре старых пистолета. Наша молодежь держится дружной стайкой. Иногда покучиваем, впрочем, умеренно и, вообще, чувствуем себя прекрасно. В собрании теперь довольно часто балы и маскарады, на которых мы бываем всей компанией, хотя и не танцуем. Впрочем, за меня здесь принялись довольно энергично знакомые барышни и в конце концов, кажется, обучат танцам. Венгерку я по крайней мере уже выучил. Нам на свою судьбу грешно жаловаться: живется даже слишком спокойно.

XIX. Кронштадт. 30 января 1899 г.

Марья Константиновна говорила мне, что вы были очень недовольны, что я вам не писал о своем намерении идти в Тихий океан. Дело в том, что вам я писал накануне жеребья, ничего о нем не зная, а ей после него. После этого я вам не писал. Я еще не могу сказать вам положительно, куда меня забросит судьба. Знаю только, что начальник штаба относится к нам очень мило и всегда устроит плавание. На днях мне, например, предлагали идти в Белое море на “Бакане”, но я отказался, так как не хотел перебивать вакансию у двух приятелей, которые об этом назначении сильно хлопотали. Пока до свидания. Хотел написать больше, но должен идти сейчас же в экипаж, так как только что принял две роты и должен быть на перекличке.

На палубе ледокола “Ермак”. Первый ряд: в центре С.О. Макаров, справа Ферзен, слева Васильев: во втором ряду справа первый Развозов, третий Вырубов

XX. Кронштадт. Загородная гауптвахта. 5 марта 1899 г.

У нас теперь злоба дня – приход ледокола “Ермак” с адмиралом Макаровым. Я участвовал в его встрече. Событие, действительно, поразительное и не для одного Кронштадта. Картина совершенно фантастическая: громадный пароходище идет по льду толщиною больше аршина, как по обыкновенной воде, даже не убавляя хода, а кругом него около самых бортов неистовствует тысячная толпа. Лед режет “Ермак” так легко и аккуратно, что нет ни трещин, ни нагромождений льда кругом. Он его засовывает под себя и подсовывает под окружающий лед, оставляя за собою совершено чистый канал. Нечего и говорить, что весь Кронштадт высыпал на стенки гаваней, а большинство прямо окружило “Ермак”’ на льду.

Еще накануне вечером, когда он еще только показался на горизонте, вся публика взбудоражилась. Мы поехали было встречать его в море, когда он был еще верст за 20, но попали в метель, сбились с пути и в конце концов доехали до громадной трещины, идущей поперек залива, переправиться через которую на извозчике было невозможно. Пришлось вернуться назад. Главная встреча была на “Полтаве”. Туда собралась вся избранная публика, которая потом перешла на сам “Ермак”, где и был устроен торжественный обед.

Теперь уже выясняется, что лето я плаваю на “Полтаве” и осенью, по всей вероятности, на ней же уйду за границу. Такой комбинацией я вполне доволен. Волкович уходит на “Бакане” на Шпицберген 15-го марта, он уже должен быть в Либаве. Плавание “Бакана” будет замечательно интересно. Знай я это два месяца тому назад – теперь я был бы уже на нем. Впрочем, жалеть особенно не приходится. Если “Полтава” действительно осенью уйдет за границу, то я только выиграю.

Масленица прошла довольно весело, хотя я два раза на ней стоял в карауле. Блины ели только в собрании, где их готовят прекрасно. Совершенно неожиданно для самого себя я начал кататься на коньках. Как- то раз решительно нечего было делать: я взял на прокат коньки и, несмотря на то, что семь лет не катался, ни разу не шлепнулся и чувствовал себя настолько свободно, что в тот же день отправился и на вечернее катание. На этом катании, между прочим, был пущен фейерверк, довольно оригинальный. Он весь состоял из довольно сложных фигур, которые начинались чем-то вроде вертящихся фонтанов, потом загорались разноцветными огнями и начинали испускать массу швермеров, змеек и бомб с самой разнообразной начинкой.

Просто приходилось удивляться, где это все помещалось в сравнительно очень небольшой фигуре. Новинкой был воздушный велосипедист. Он проехался по веревке через весь каток, преисправно работая ногами. Сама фигура из бенгальских огней, а велосипедные колеса нечто вроде больших китайских колес. В общем очень мило. Как на зло, лишь только я начал кататься на коньках, наступила оттепель, и кажется, скоро снегу совсем не останется. Судя по газетам, в Киеве уже давно весна, у нас она пока еще только собирается.

В собрании начались великопостные развлечения: лекции всевозможных лекторов, за ними последуют художественные вечера, а на 2-й или 3-й неделе состоится любительский спектакль с благотворительной целью.

"Совершенно неожиданно для самого себя я начал кататься на коньках"

XXI. Финский залив. “Ермак”. 17 марта 1899 г.

Вы, вероятно, удивились, получив мою телеграмму из г. Ревеля. Впрочем, я и сам до сих пор удивляюсь, как это я сюда попал. Началось с того, что мы 8-го самым мирным образом слушали лекцию в Морском собрании. Читал полковник Мышлаевский о Прутском походе и читал очень увлекательно. Лекция кончалась в 9 часов 30 минут вечера. В 9 часов 45 минут мы узнали, что завтра “Ермак” идет в Ревель спасать пароходы, а в 10 часов 15 минут мы уже получили разрешение адмирала Макарова ( С. Макаров в своей книге “Ермак” во льдах” пишет в дневнике от 8 марта: “Поздно вечером ко мне явились два мичмана, Развозов и Вырубов, и просили, чтобы я взял их на какую угодно должность. Я охотно согласился на это, назначив их вахтенными начальниками, и был ими очень доволен, так как они всюду поспевали и везде умели быть полезными”.- Ред. изд. 1910 г.).

С такою же быстротой было получено согласие и берегового начальства, которое отнеслось с большим одобрением к нашему намерению и всячески нам содействовало. Моего экипажного командира я поймал чуть-чуть уже не в постели. 9-го в девять часов утра мы с Развозовым уже были на “Ермаке”, а в 10 часов 20 минут ушли в море. Собрались мы настолько быстро, что нечего было и думать доставать что-нибудь теплое, кроме того, что было в запасе. Мне пришлось довольствоваться шведской курткой и шелковой сеткой. Как на зло 8-го, я все свои деньги сплавил в сберегательную кассу, оставив себе на расход около десяти рублей. Касса открывается только около десяти утра, и пришлось оставаться с тем, что было в кармане. Однако я рассчитывал, что этого хватит. К несчастью, в Ревеле в морском собрании была устроена торжественная встреча: пришлось покупать эполеты, портупеи и белые перчатки. В общем, наказали нас на девять рублей каждого.

Сначала думали, что “Ермак” пробудет в отлучке около недели, но когда мы теперь попадем в Кронштадт, одному богу известно. Жалеть нам не приходится, хотя служба довольно тяжелая, зато действительно увидали много интересного и кое-чему научились.

До Ревеля пробивались сплошным льдом. За туманом невозможно было определиться, из-за чего и шли двое суток. Пароходы, из-за которых мы шли, увидали одиннадцатого. Они действительно завязли основательно в торосах от пятнадцати до двадцати пяти фут толщиною, которые мы взяли воистину молодецки в несколько часов, но зато нам пришлось промучиться двое суток, буксируя всю эту компанию в семь штук по пробитому нами каналу. Сколько за это время нами разворочено пароходных носов и порвано буксиров это просто уму непостижимо.

Адмирал и командир с вахтенного мостика все это время не сходят: работают они больше нас всех вместе взятых. В Ревеле нас встретили овациями. Биржевой комитет поднес серебряную братину с чарками в стиле рококо, очень изящной работы.

Морское и военное собрание приглашали нас нарасхват, но было весело и симпатично только в собрании Двинского полка. Насколько ценную услугу мы оказали своей работой, видно из того, что, например, один из пароходов “China” имел грузом на шестьсот тысяч рублей серебряной монеты, чеканенной во Франции, и как раз он-то и имел наибольшие шансы погибнуть. Из Ревеля мы вывели еще восемь пароходов и ввели пять. Затем пошли в Ганге, где погибала еще целая компания пароходов, но из-за туманов опять должны были вернуться к Ревелю, где кстати ждала нас новая партия пароходов. Завтра мы зайдем в Ревель, чтобы узнать, в каком положении пароходы у Ганге и затем, вероятно, пойдем их спасать.

Живется, в общем, очень недурно. Компания на “Ермаке” собралась просто на редкость, начиная с адмирала. После кронштадтского сидения служба, хотя и труднее, несется с удовольствием.

XXII. Кронштадт. Загородная гауптвахта. 30 апреля 1899 г.

Мое назначение на Тихоокеанскую эскадру можно считать состоявшимся, так, по крайней мере, сказал мне начальник штаба. Предписание и прогоны я, вероятно, получу уже на будущей неделе. Пароход отходит по измененному расписанию 17 мая, так что времени до отправления у меня будет не особенно много. Вы спрашиваете, какое значение имеет поверстный срок? Дело в том, что со дня выдачи предписания вы обязаны в 73-х дневный срок быть на эскадре. Пароход Добровольного флота идет около сорока дней, так что около 20 дней остается в вашу пользу, но это только в том случае, если назначение состоялось за 20 дней до отхода. Мне, например, не удастся воспользоваться этим преимуществом, так как времени будет только в обрез. Мне кажется, было бы лучше, если вы приехали на этих днях сюда. Кстати мне придется шить штатское платье, и ваши советы будут далеко не лишними. Впрочем, я только тогда уверую, что назначение состоялось, когда получу 1070 рублей прогонных, а до этого, несмотря ни на какие уверения здешнего начальства, может выйти какая-нибудь ерунда.

"До Ревеля пробивались сплошным льдом

XXIII. Кронштадт. 7 мая 1899 г.

Мое назначение все никак не может состояться окончательно, а идет через час по столовой ложке. Я уже отчислен с броненосца “Адмирал Синявин”, на котором плавал, и мои счеты со здешней эскадрой покончены. Теперь все дело за предписанием из Петербурга, которое мыкается по разным инстанциям. Теперь нужно только желать, чтобы оно промыкалось там до 15 мая: тогда вместо 17 мая я выеду 15 июня и у меня будет месяц отпуску. В общем, положение таково, что мне невыгодно хлопотать до 15-го о скорейшем назначении, ибо, если оно состоится теперь, то придется лететь сломя голову в Одессу и в Киеве пробыть не более двух суток. Положение мое довольно странное: с Кронштадтом почти все счеты кончены, а в Тихий еще не назначен. Ужасно не люблю такую неопределенность, а то все было бы хорошо. Погода у нас поправляется: сегодня надели белые чехлы, а я даже и китель.

Третьего дня вернулись из заграницы “Герцог Эдинбургский”, “Джигит” и “Крейсер”, последний находился лет семь в плавании. Можете себе представить сияющие рожи его офицеров. Просто даже трогательно на них смотреть. Через три года будете иметь случай видеть и меня в таком же настроении.

Очень жаль, что Вы сюда не приехали. Теперь уже поздно, а если бы я Вам не писал, Вы бы, наверное, были бы здесь. Я против преждевременных сообщений: гораздо было бы спокойнее и лучше, если бы я Вас известил, когда все уже было бы решено окончательно. Пока до свидания. Надеюсь, мне все таки, удастся провести дней 20 с Вами. Право это уже потеря для казны не такая большая, ввиду последующей трехлетней разлуки. В этом направлении я теперь и буду хлопотать (назначение состоялось, и мичману Вырубову пришлось провести в Киеве лишь 2 дня и затем ехать через Одессу на Дальний Восток. – Ред. изд. 1910 г.).

Часть II Дальний восток китайская кампания (1899-1901 гг)

XXIV. 34°19,30”N, 2°8, OSt. Доброволец “Москва ”. 22 мая 1899 г.

Вот уже четверо суток мы в море. Хотел прислать Вам из Константинополя открытку, но почту уже не принимали. Завтра утром будем в Порт-Саиде, чем и пользуюсь для отправки писем. В общем-то на “Москве” оказалось лучше, чем я предполагал. Погода все эти дни, кроме 20-го, стоит чудная: публика хотя и разношерстная, но довольно интересная. Кормят хоть на убой, библиотека есть, чего же больше. Мой глаз только теперь прошел окончательно, а то приходилось пускать кокаин. Страшно грустно было, когда Одесса скрылась из глаз, что произошло замечательно быстро. Последними, кого я видел из нашей компании, были Володя и Гриша, забравшиеся на мостик английского парохода. Когда “Москва” вышла в море, я все старался увидать Вас на моле, но даже герцовскому биноклю это было не под силу. Итак, прощайте на три года. Право, это мне теперь кажется уж вовсе не так страшно. Тем более что мне кажется, Вы заглянете к нам на Дальний Восток: судя по всему, это не так трудно, как кажется.

Константинополь мне совсем не понравился: ужасно грязно, да и живописного вида в нем не замечается. Впрочем, может быть, это вследствие отвратительной погоды и холода. Впервые пришлось облачиться в штатское. Из кителя получилась очень приличная пара: особенно с тропическим шлемом вид был вполне приличный. Если бы вы видели, в каком виде слезали на берег остальные офицеры, не успевшие еще разобрать свой багаж. Мы как-то быстро перезнакомились и путешествовали по Константинополю большой компанией, благодаря чему нам обошлось все страшно дешево, что-то 6 рублей 45 копеек, хотя завтракали в лучшем ресторане с хорошими винами. Оттоманский музей производит жалкое впечатление. Собор Св. Софии мне очень понравился; несмотря на ободранный вид, в нем много величественной красоты. Курьезное впечатление производят турецкие студенты богословия, зубрящие тут же нараспев коран.

Больше всего мне понравились знаменитые константинопольские собаки; они вполне подходят под описание Гнедича. Вы, кажется, читали его описание поездки в Константинополь. Турки все почему-то имеют ужасно сонный и апатичный вид. Бродят по улицам, как сонные мухи, и клянчат бакшиш при всяком удобном и неудобном случае. Я купил здесь только несколько открытых писем с фотографиями. Больше меня ничто не соблазнило, да и цены дерут страшные. Простояли мы с 7-ми утра до 6-ти дня, и все время погода была одно омерзение.

Вчера у нас были первые похороны: у переселенцев умер от острого малокровия пятилетний ребенок, а сегодня, кажется, за ним последовал и еще один. Ужасно тяжелое впечатление производит эта церемония: ребенка, завернутого в парусину, с открытым лицом, завернули и зашили. Трупик положили на доску, которую на четырех веревках опустили до самой воды; пароход круто положил руль, чтобы тело не попало в винты, и доску сразу наклонили. Одна минута, и все было кончено.

Переселенцев у нас вместе с казаками 1600 человек. Есть совсем слабые, так что это, к сожалению, не последний случай. Занятно присматриваться к жизни всей этой массы: замечательные бывают сцены.

XXV. Индийский океан. Доброволец “Москва ”. 4 июня 1899 г.

Мы подходим к Цейлону. Около 4-х ночи будем в Коломбо, где и простоим около суток. Опять будем грузиться углем. Мы все с нетерпением ждем этого берега: во-первых, как обещающего быть более интересным, чем Порт-Саид и Аден, и во-вторых, просто хочется после шестидневной качки почувствовать себя на твердой земле. От Одессы до Адена переход был полным штилем. Судьба нас просто баловала. В Красном море безветрие было даже тяжело, температура в каютах достигала 27°, и мы буквально жарились в собственном соку. Но, едва мы вышли в океан, обогнув мыс Гвардафуй, как попали в свежий муссон, и нас пошло валять. 30-го мая размах был уже свыше 40°. К моему удовольствию, качка на меня почти не действовала, и я себя чувствовал прекрасно, только аппетит был страшный, да спалось больше обыкновенного. В общем, и остальные пассажиры, за немногим исключением, чувствовали себя лучше, чем можно было ожидать. Зато, правда, между ними было несколько истинных мучеников.

Грандиозная штука – океанская волна! Ничего подобного мне до сих пор видеть не приходилось. Во всем остальном путешествие не дало еще ничего особенного: акул не видели. Когда к нам выкинулась на палубу летучая рыбка, то это оказалась самая обыкновенная плотва, только с крылышками, да и то плохонькими. У входа в Аденский залив показались самые обыкновенные чайки: из них одну я убил влет пулей из винтовки, чем был крайне удивлен.

Стрелял шагов на 25 бездымным порохом, и чайка свалилась, как пораженная молнией.

Плавание, в общем, оказывается довольно тяжелым для не привыкших к судовой обстановке.

Главным образом, страдают от жары, плохой вентиляции кают и невозможности брать пресные ванны. От соленых у многих сделалась так называемая тропическая сыпь, переходящая иногда в форменные чири, причиняющие громадные страдания. Жертвой этой штуки сделался наш милейший подъесаул Захар Иванович, сопровождающий эшелон переселяющихся казаков. Бедняге пришлось слечь, и Коломбо, вероятно, ему не видать.

Мне лично было трудно привыкнуть спать при температуре 24°-27°, но теперь и это мне удалось. Порты, до сих пор нами посещенные, особым интересом не отличались: особенно Порт-Саид.

Это препаршивенький городишко, расположенный на невероятнейшем солнцепеке, замечательный только тем, что на каждом шагу вам навязывают нецензурные фотографии, да в магазинах прямо грабят. Что меня тронуло, это то, что здесь у черта на куличках черномазые жулики всячески стараются говорить по-русски. Настолько нас ценят здесь за нашу щедрость, а в каких-нибудь ста верстах от Питера чухны из принципа пренебрегают нашим языком. Одна компания вздумала отправиться на ослах в арабскую деревню, но оттуда пришлось спасаться прямо бегством, ибо их моментально подхватили бы с самыми недвусмысленными намерениями сотня арабок, похожих на что угодно, только не на женщин. В конце концов, в Порт-Саиде мы запаслись только тропическим платьем. Больше покупать было нечего.

Все время нашего пребывания на берегу “Москва” грузилась углем, и когда мы вернулись, наши каюты были в ужасном виде: мелкая угольная пыль забралась через герметически устроенные иллюминаторы и испакостила решительно все. В 5 часов вечера мы снялись и вошли в Суэцкий Канал, которым и шли до следующего утра. Канал на вид весьма невзрачен: кругом пески и болото. Идти приходится самым малым ходом, чтобы не испортить дна. Утром в Суэце сдали электрическую машинку и фонарь, которые обязательно берутся на прокат для ночного перехода каналом, и сейчас же пошли дальше. Переход Красным морем продолжался до 28-го при жаре и безветрии.

К Адену подошли в 9 часов вечера; в 10 часов спустились на берег, где мы и пробыли до 2-х часов ночи. Благодаря тому, что парил глубокий мрак, город оставил по себе недурное, несколько таинственное впечатление. При дневном же освещении это, говорят, просто черт знает что такое. Оригинальны сомалийские лодочники, перевозившие нас с “Москвы”, остановившейся где-то далеко на рейде. Эти эфиопы гребут для легкости в полном дезабилье и при этом поют, но боже, что это за пение! В городе все уже было заперто. Поколесили немного в экипажах; часть даже отправились за четыре версты к цистернам. Нам же удалось разбудить один из магазинов, где я между прочим купил страусовое яйцо. Вчера не успел кончить письмо, кончаю на скорую руку, так как стали в Коломбо и меня ждут на берегу.

‘"‘Рюрик". Это один из лучших крейсеров нашего флота, да и перед иностранными в грязь лицом не ударит. ”

XXVI. Владивосток. Крейсер 1-го ранга “Рюрик”. 7 июля 1899 г.

Извините, что так долго не писал, надеюсь, что мое письмо с парохода дошло благополучно. Уже полторы недели я во Владивостоке. Как Вам телеграфировал, назначен на крейсер I ранга “Рюрик” и уже начал проходить служебную школу, по правде сказать, довольно тяжелую, после целого года почти полной свободы.

Переход на “Москве” оставил во мне самые лучшие воспоминания: нас собралась небольшая, но теплая компания, и мы проводили время превесело. Переход был очень покойный, нам прямо везло: кроме пятидневной несносной качки в Индийском океане мы не испытали никаких прелестей в этом роде. Правда, в Желтом море мы рисковали попасть в тайфун, но капитан его предвидел, взял на 1000 миль в сторону, и мы задали только кончик его крыла, что выразилось сравнительно небольшим штормиком. Совсем не то было бы, если бы нам не удалось его избежать. Тот же тайфун настиг “Екатеринослав”, стоявший на бочке на совершенно закрытом Нагасакском рейде; тот должен был отдать еще якорь и все время давать полный ход машине, да и то едва отстоялся.

Из портов наиболее сильное впечатление на меня произвел, безусловно, Нагасаки. Правда, в Сингапуре чудная природа и бесподобные виды. Особенно хороши так называемые резервуары, оттуда проведена вода в город и куда, мы ездили в чудную лунную ночь. Но все это не производит впечатления чего-то необыкновенного, тогда как в Японии чувствуешь себя точно в сказочной стране. Мы простояли в Нагасаки всего сутки, так что познакомиться со страною пришлось только поверхностно, но впечатлений все-таки получилась масса. В одном только пришлось разочароваться, это в красоте японок: рожи они все ужасные. Хорошеньких почти нет. Приятно видеть, что и здесь русских ценят, хмасса говорящих по-русски, даже большинство вывесок на русском языке, и что всего удивительнее, совершенно правильно написаны. Мы целой компанией снялись. Группа выпита очень удачно, у меня она в двух экземплярах, и я думаю один прислать Вам.

В Нагасаки наша компания разбилась: остались едущие в Шанхай и Артур, нам же пришлось отправляться во Владивосток, где теперь стоит эскадра. За этот переход командир “Москвы” содрал с нас 47 рублей, вместо доплаты 17 рублей до полной цены билета. Нельзя сказать, чтобы Владивосток встретил нас приветливо: после тропической жары мы попали в такой туман и слякоть, перед которым петербургская погода детские игрушки. По справкам, оказалось, что уже две недели, не переставая, идет дождь.

Улицы здесь немощеные, грунт глинистый, и вы можете себе вообразить, какой получается кисель. Правда, благодаря тому, что город расположен на горах, достаточно двух солнечных дней, чтобы высушить самую отчаянную грязь. За все это время было каких-нибудь дня 3-4 ясных, а то все сплошь туманы. Владивосток собственно город не большой, но благодаря тому, что он растянулся в длину по одной улице параллельно берегу, почти не имея улиц, идущих в глубину, концы здесь получаются по чище петербургских, верст до шести.

Цены здесь прямо несуразные, и все на предметы первой необходимости, не говоря уже про то, что бутылка пива, например, стоит 1 рубль 20 копеек. Гостиница лучшая считается “Тихий Океан”, удобна только тем, что в том же доме помещается театр. Довольно недурно кормят. Так что за один день кормления приходится расплачиваться семью днями лечения. В театре даются опереточные и драматические спектакли. Видел “Корневильские колокола”, “Гаспорон” и “Вторую молодость”. Драматическая премьерша здесь некая Нинина-Петипа, антрепренерствует Мирославский, и в труппе сильно замечается малорусский элемент жидовского происхождения. Собственно малорусских спектаклей не дается.

“Теперь я плаваю на крейсере II ранга "Разбойник", который только недавно сюда пришел, обогнув Южную Америку Магелановым проливом. ”

20-го я явился на эскадру и был назначен на “Рюрик”. Это один из лучших крейсеров нашего флота, да и перед иностранными в грязь лицом не ударит. Первая дудка, которую я услыхал, была “актеры наверх, во фронт”. Оказывается, здесь при учебной команде сибирского экипажа имеется правильно организованный матросский театр, и, как говорят, играют они недурно. Офицеров у нас на крейсере большой недостаток, и меня с места в карьер запрягли: все мои обязанности, перечисленные в приказе, заняли целую страницу. Кроме того, я назначен делопроизводителем корабельного суда, и за неимением офицеров в сибирском экипаже, назначен в число 4-х мичманов с эскадры обучать новобранцев. На это уходит почти целый день, кроме субботы и воскресенья, когда занятий нет.

Жалованья за первый месяц выдали всего 123 рубля. Из оных вычли на кают-компанию 76, так что когда я расплатился с гостиницей, у меня осталось в кармане 8 рублей, почему я Вам и телеграфировал, прося перевести денег. Правда, следующие месяцы я буду получать около 190 рублей, но вычеты за кают-компанию возрастут до 100, ниже чего они здесь обыкновенно не бывают, благодаря экстренным расходам, которые здесь собственно расходы хронические, вследствие необходимости чествовать иностранцев. Как видите, в денежном отношении я променял кукушку на ястреба. Кают-компания у нас очень милая. Там только живут не в ладах со старшим офицером, ну да он кончил ценз, и его скоро уберут. Каюты я еще пока не получил и помещаюсь временно в чужой каюте, за неимением свободной. Но на днях перебираюсь. В общем, живется ничего, хотя страшно чувствуется одиночество, не будь я постоянно занят, тоска была бы страшная. С нетерпением жду от Вас известий. К сожалению, вероятно, первые письма попадут в Артур, и я их получу не сразу. Впрочем, корреспонденцию здесь пересылают.

“Тяжелое было плавание на “Разбойнике”, но зато школа была отличная, и я ужасно рад, что был туда назначен. ”

XXVII. Владивосток. Крейсер “Разбойник”. 14 августа 1899 г.

Теперь я плаваю на крейсере II ранга “Разбойник”, который только недавно сюда пришел, обогнув Южную Америку Магелановым проливом. При эскадре он состоит учебным кораблем, и я плаваю сменным начальником с 1-й сменой учеников квартирмейстеров, т.е. по сухопутному, унтер-офицеров. Это назначение в высшей степени для меня полезно, так как лучшей школы для самого себя трудно и придумать. Поневоле, приходится работать и самому, когда надо в пять недель приготовить к экзамену на унтер-офицера 17 человек, посвятив их во все тонкости морского дела.

Живется очень хорошо. Правда, помещение у нас отвратительное, особенно после “Рюрика”, но зато компания подобралась теплая, жаль только, что свободного времени мало. Занятия у нас идут так: в понедельник снимаемся с якоря и уходим в какую-нибудь бухту, не особенно удаленную от Владивостока, где и занимаемся рейдовыми учениями от восьми утра до восьми вечера. Занятия кончаются в пятницу к четырем часам дня, и мы идем во Владивосток до следующего понедельника. Кроме того, два дня в неделю посвящаются крейсерству под парусами. Бухты здесь очень живописные, дичи пропасть, и мы, по возможности, ходим на охоту. Я купил себе дробовик, 6- ти зарядный Винчестер, наиболее здесь распространенный тип. На этой неделе мы во Владивосток, вероятно, не пойдем, и у нас проектируется в свободные дни охота.

1-го августа эскадру принял от Дубасова Гильдебрант, поднял свой флаг на “Рюрике” и ушел в Артур, а сегодня экстренной телеграммой потребовал туда “Азов”, “Мономах”, “Корнилов” и “Манджур”. Их, вероятно, назначат стационерами в различные корейские и китайские порты нести карантинную службу, по случаю появления чумы. На “Рюрике” путешествует все мое имущество, так как по окончании занятий я буду опять там, что собственно жалко: “Разбойнику” предстоит плаванье боле интересное, и уж наверно, не придется отстаиваться по восьми месяцев в Артуре. В денежном отношении плавать на “Разбойнике” пока выгоднее: нет безумных вычетов на кают- компанию. Денег я пока еще не получил. Сегодня зайду в банк узнать, не пришли ли они. Да теперь они мне особенно не нужны: июнь я высидел буквально без гроша, даже на берег не ездил. Зато 1 августа получил сразу 317 рублей, т.е. жалование за май, июнь, июль и морское довольствие за август. Сейчас же было приобретено ружье и проектируется покупка другого. Конечно, такая благодать больше не повторится, но во всяком случае, жить можно.

Мне гораздо больше нравятся стоянки в диких бухтах: природа здесь чудная, и время проходит куда веселее, чем во Владивостоке. Занятные типы здешние пионеры. Мне пришлось быть во время стоянки в заливе “Стрелок”, в одном здешнем крупном имении. Это целый остров в три тысячи десятин, принадлежит он частью купцу Старцеву, а частью арендуется на 99 лет (по 15 копеек десятин 2000). Деятельность идет прямо лихорадочная: там и скотоводство, и конный завод, кирпичный завод и угольные копи. Пробуют разводить табак, и еще не знаю что. Но что всего удивительнее -не замечается стремления истребить всякую поэзию у местности, наоборот, прехорошенькая усадьба с отличным садом. К сожалению, здесь очень трудно получать большие земельные участки. Прежде земли широко раздавались в аренду и продавались чиновникам, но они так безбожно эксплуатировали местное население, нисколько не работая в пользу края, что у них землю отобрали и выдачу прекратили.

“Живется очень недурно: я здесь вполне аклиматизировался и пока не особенно скучаю. ”

Нравы здесь довольно жестокие: разбои не редкость, население поголовно вооружено, да и не мудрено: всякий китаец или как их здесь называют, манза, когда у него нет денег,-хунхуз и не прочь обобрать слабого, сильных же не трогают. Хороши, впрочем, и корейцы. Недавно около Славянки замучили до полусмерти корейку, служившую у кого-то из полицейских чинов, только за то, что она служила у русского.

Не знаю, что будет дальше, но пока очень интересно. Тяжело только, когда вспомнишь, как далеко забрался от всех близких, да еще когда долго не получаешь известий. Что-то у Вас делается? Вести сюда доходят так поздно, не менее месяца, и очень не аккуратно. Пишите чаще: известный процент писем пропадает, особенно при моем довольно неопределенном адресе. Не знаю как у вас, но нас здесь прямо извели дожди: за все время мы не имели в общей сложности десяти ясных дней. Когда это кончится – неизвестно.

XXVIII. Владивосток. Крейсер “Разбойник”. 16 сентября 1899 г. Ваше длинное письмо и фотографию я получил недели полторы тому назад. Мы теперь стоим поднятыми на гидравлическом доке и оканчиваем свои дефектные работы. Около 22-го мы должны их окончить, принять вторую смену учеников и начать второе 5-ти недельное учебное плавание. После окончания занятий с учениками, что произойдет в начале ноября, я, по всей вероятности, буду опять переведен на “Рюрик”, хотя меня могут ожидать и какие-нибудь служебные сюрпризы, вроде мыканья по всевозможным судам эскадры. Живется очень недурно: я здесь вполне аклиматизировался и пока не особенно скучаю.

Прошлое воскресенье ездили на охоту на диких коз на Русский остров (около Владивостока). Я убил козу. Ходил с трехлинейным Винчестером, стреляющим пулями вроде пресловутых дум-дум. Мне впервые пришлось познакомиться на практике с действием современной пули: оно, по истине, ужасно. Несчастная коза получила три пули: первую навылет в передние лопатки с расстояния около тридцати шагов, вторую вдогонку в зад шагов на пятьдесят и третью в голову, чтобы добить почти в упор. Конечно, за глаза было довольно первой пули, разрушившей совершенно оба легких и имевшей выходное отверстие в кулак. Удивительно, как она могла с такой раной еще удирать. Вторая пуля обратила буквально в кисель все внутренности в области живота, а третья, пущенная из сострадания, оставила о голове одно приятное воспоминание. Занятно думать, что в случае войны с Англией просвещенные мореплаватели будут палить в нас снарядами еще более совершенными.

Охота вышла замечательно удачной. Ездили с ночевкой, и от четырех часов утра до семи вечера я провел в непрестанном лазании по всевозможным трущобам, правда, дьявольски живописным. Кроме козы, еще убил серну, причем стрелять пришлось шагов на двести по одной ее голове, и первая же пуля попала. Жалко, что такое удовольствие, за недостатком времени, можно себе доставлять чрезвычайно редко. Оружия у меня все прибавляется и прибавляется. На очереди еще покупка автоматической винтовки Маузера, которая скоро здесь будет получена. Фонограф мой не бездействует: я купил к нему около тридцати новых валиков. К сожалению, выбор валиков неважный, русских вещей совершенно нет: все больше отвратительное немецкое пенье. Хорошо бы, если бы вы попробовали прислать по почте или добровольцами.

Думаю теперь начать заниматься науками и от оружия перейду к книгам. Пока мы стоим в русских портах, особенно в милейшем Артуре, на берегу делать почти нечего и, чтобы окончательно не погибнуть от лени и скуки, поневоле приходится заниматься. Относительно книг здесь довольно сносно. Есть книжный магазин Зензиновых, через который можно выписывать, что угодно. Вообще, жизнь здесь на берегу должна быть не легка: предметы первой необходимости дороги. Про такие предметы, как офицерские вещи, и говорить нечего: дрянь страшная, и дерут втрое. Зато патроны и оружие значительно дешевле, чем в России.

“Кают-компания у нас очень милая."

XXIX. Владивосток. Крейсер “Рюрик” 19 ноября 1899 г.

Порядочно давно вам не писал, за что и прошу прощенья, тем более, что имею массу смягчающих вину обстоятельств. Телеграмму о смерти бабушки получил по возвращении из Мозампо на “Разбойнике”. Царство ей небесное. Ужасно все-таки грустно знать, что одним близким человеком, хотя и за тысячу верст, меньше. Я все-таки не думал, что смерть наступит так скоро, хотя, конечно, уже не надеялся больше увидаться с бабушкой.

Из Мозампо мы вернулись совершенно случайно только для того, чтобы сдать учеников на эскадру, после чего меня перевели обратно на “Рюрик”, а “Разбойник” сейчас же ушел обратно в Фузан. Вообще, если хотите следить за моими плаваниями, купите карту Кореи и Японии в крупном масштабе и обратите внимание на порты: Фузан, Гензан, Мозампо, Чемульпо и Мокпо, из японских портов – Нагасаки. Около этих портов мы, к несчастью, будем долго вертеться. Особенно замечательно Мозампо, ибо к нему уже тянется наша загребущая лапа, и если только у нас с Японией будет война, то именно из-за этого порта.

Тяжелое было плавание на “Разбойнике”, но зато школа была отличная, и я ужасно рад, что был туда назначен. Расставаться с ним мне было страшно грустно. Наша кают-компания сжилась за эти месяцы в одну семью, да и самый корабль стал точно родным. Мои ученики сдали экзамены отлично, и даже в моей смене оказался выдержавший лучше всех. На “Разбойнике” выяснились мои мореходные качества: оказалось, что и в здоровенную трепку, в которую мы попали при переходе в Мозампо, меня не укачивало, и чувствовал я себя отлично.

Пресловутое Мозампо – чудная бухта на южном берегу Кореи, милях в 40 от Фузана, порта, открытого для иностранцев. Стратегическое его положение очень выгодное, и занять его нам рано или поздно придется, чтобы открыть себе выход из Японского моря. У нас уже приобретены там участки земли, и будут устраиваться склады. Теперь мы держим в Мозампо стационера и не намерены давать японцам возможность что-либо устраивать.

В Фузане у нас вышли неприятности с японцами: толпа их рабочих в несколько сот человек напала на 20 человек матросов с минного крейсера “Гайдамак”, и те едва спаслись. Надо отдать справедливость японской полиции, она вела себя в этом деле безукоризненно и много помогла нашим. Теперь по этому делу производится следствие, и, вероятно, у японцев потребуют удовлетворения.

У нас на эскадре напущена теперь какая-то таинственность, и заранее у нас решительно ничего не известно: о том, что завтра идем в Нагасаки, мы узнали сегодня только благодаря тому, что у нас есть в госпитале больной офицер, которого надо взять с собою. Например, 15-го мы себе мирно обедали, вдруг с вахты передают по телефону, что с адмирала сигнал “Рюрику” приготовиться к походу завтра к 7 ч 30 мин утра (дело было в 6 ч вечера) и о назначении ни слова. Только 11-го, когда мы уже снялись с бочки, выяснилось, что мы просто для чего-то должны осмотреть море и на другой день вернуться, что мы и выполнили, сделав переход около 300 миль, и сожгли тысячи на три угля. Тайна была настолько строга, что ни младший флагман, ни штабные, никто ничего не знал, и удивление было всеобщее.

Такою же неизвестностью покрыто и дальнейшее наше назначение после Нагасаки: известно только, что, вероятно, около 10 декабря эскадра соберется в Артуре, где ей будет делать смотр Алексеев. В начале ноября вернулся из северного плавания на “Якуте” Вадим (Ломан), он теперь попал на “Забияку”, который будет служить яхтой Алексеева, и мы с ним, вероятно, будем часто видеться в Артуре. Пока мне здесь живется хорошо: в службу я втянулся и чувствую себя превосходно. Нынешние удобства на “Рюрике” после “Разбойника” кажутся удивительными,-до чего же я привык жить в самых тяжелых условиях. Когда я свыкнусь с здешней кают-компанией, и она мне будет настолько же родной, как кают-компания “Разбойника”, будет житься еще лучше. Я надеюсь, что эти три года пройдут незаметно, и мы не заметим, как придет время, когда мы с Вами снова увидимся. Ужасно давно я не получал Ваших писем, боюсь, не пропали ли они где- нибудь по дороге.

Я просил одного из “разбойничьих” офицеров, уезжавшего в Россию, лейтенанта Пилкина, зайти к Вам в Киеве: он из Одессы собирался ехать на Москву, и рассказать про наше житье-бытье: не знаю был ли он. Это мой большой приятель, списался он с “Разбойника”, к нашему общему сожалению, но плавать ему в здешнем климате невозможно: после плеврита, перенесенного в Магелановом проливе, грудь у него сильно не в порядке. Пишите, не ленитесь, право, у нас получать письма настоящий праздник. Скоро будет готова Сибирская дорога, жду Вас тогда непременно – эскадра стоит обыкновенно летом во Владивостоке. Этой осенью ожидается много офицеров моего выпуска, они уже теперь, наверно, вышли из Кронштадта, так что у нас будет еще веселее. Что поделывают братья; как поживает Лиля?

Очков, например, достать совершенно невозможно, и если моя единственная пара разобьется; то заменить будет нечем. От жалования за всеми вычетами я получаю около 80 рублей, но на “Рюрике” вряд ли удастся получить столько: этих денег, конечно, на здешнюю жизнь мне хватит; интересно, как-то будет в иностранных портах. Эти пять недель предстоит довольно тяжелое плавание, ибо назначено на самое мерзейшее время года, хотя многое зависит от адмирала: в его власти отправить нас куда-нибудь на юг. Только вряд ли он будет так любезен. Эскадра собирается скоро уходить из Владивостока, но куда пойдет- еще неизвестно. Наш “Разбойник” в отдельном плавании, но вероятно, останется на Севере один. Холода для широты Италии здесь порядочные – не уступят нашим, российским. Пишу, стоя на вахте в шведской куртке, и мерзну, как собака. Когда-то теперь получу от Вас известие, что у Вас теперь делается?

XXX. Порт-Артур. “Рюрик”. 23-го февраля 1900 г.

Христос воскресе! Немного странно начинать христосоваться с первой недели Великого поста, да что делать, чего доброго и так письмо придет, пожалуй, после Пасхи. Уже вторую Пасху нам с вами приходится встречать врозь. Дай Бог, чтобы нам поскорее удалось христосоваться не с расстояния в 141000 верст и не за два месяца до праздника.

Жизнь у нас идет крайне однообразно: эскадра обречена гнить в Порт-Артуре: да будет проклят тот день и час, когда мы заняли эту трущобу. В смысле обстановки, спокойствия и удобств службы на корабле желать лучшего трудно. Я теперь уже штатный вахтенный начальник, т.е. достиг предала возможного для неспециалиста; получаю в месяц уже 280, но с великим удовольствием все это брошу и пойду тянуть лямку учебного плавания на “Разбойнике” где, по крайней мере, буду плавать, а не прозябать.

Единственным светлым пятном в нашем безотрадном существовании была отлучка из Артура, с 20 января по 16 февраля: две недели мы простояли в Мозампо, 8 дней в Нагасаки, а остальное время ушло на переходы. В Мозампо я начал заниматься фотографией. Вообще, фотография у нас пошла как-то сразу в ход; после продолжительного застоя, защелкали сразу в три аппарата. Природа в Мозамно довольно красивая, но растительность довольно неважная. Мы целыми днями рыскали по горам, и несмотря на полную дикость и необитаемость мест, жилось куда веселее, чем в Артуре. С корейцами жили в большой дружбе: за все время стоянки не было ни одного недоразумения, уважение с их стороны было полное, доходило даже до курьезов; на моей вахте, как-то толпа корейцев просилась осмотреть крейсер. Так как это разрешалось, то я их пустил, и они начали с того, что поднесли мне огромную толстую кошку самого отвратительного вида. Едва удалось отклонить такой трогательный дар.

Вообще, корейцы страшно любопытны, это, кажется, основная черта их национального характера; на наши суда они являются толпами только для того, чтобы поближе посмотреть эти диковинки. Безобидность их полная; мы смело забираемся вовнутрь страны без револьверов, чего не рискнули бы сделать во Владивостоке.

Нагасаки промелькнул для нас светлым видением, и опять скрылся надолго. Конечно, за эти 8 дней мы постарались получить все, что только можно за такой короткий промежуток времени, еще значительно уменьшенный стоянием на пяти вахтах. Жаль, в Нагасаки удалось сделать мало снимков: город считается в числе укрепленных районов и снимать надо очень осторожно, рискуя нарваться на неприятность; с большой камерой работать нечего и думать: сейчас же за вами увязывается полисмен.

Неприглядным показался нам по возвращении Артур, встретивший нас вдобавок снежной пургой. Восемнадцатого здесь был маскарад, из-за которого нас собственно сюда и вызвали. Я в один день судовыми средствами соорудил себе костюм инквизиционного палача, вышедший довольно удачным. Было довольно весело, благодаря удачно подобравшейся компании. На этой неделе мы говели, а со второй недели начнутся усиленные занятия, а затем к началу навигации отправимся во Владивосток, где и завязнем до осени. Сегодня пришла “Москва”, на ней и пойдет это письмо. Вообще, рекомендуется присылать как можно больше фотографий: для нашего брата это великое дело: при нашем печальном настоящем, жить приходится только прошедшим и будущим.

“Этой осенью ожидается много офицеров моего выпуска, они уже теперь, наверно, вышли из Кронштадта, так что у нас будет еще веселее. ”

XXXI. Чемульпо. 25марта 1900г. “Рюрик”.

Пишу Вам из Чемульпо, где мы уже выстаиваем третью неделю и не знаем, когда будет конец нашему стоянию. Чемульпо – это порт на западном берегу Кореи, один из ее первых открытых портов, от него до столицы Сеула около 50 верст, из них около по 40 железной дороге. Вышли из Артура мы по обыкновению неожиданно и весьма таинственно: накануне ухода мы о нем и не подозревали. Первую неделю адмирал провел целиком в Сеуле, где устраивал с нашим поверенным в делах Павловым какие-то политические аферы и представлялся корейскому императору. На этот раз, кажется, наше дело выгорело, по последним известиям, и мы приобрели землю в Мозампо.

Мы дважды ездили в Сеул, я снял несколько фотографий. Первый раз мы поехали целой толпой, в 11 душ, второй раз были вдвоем. От Чемульпо до Сеула железная дорога не доходит: останавливается у станции Нодол, откуда надо путешествовать еще около 10 верст тремя способами: в вагонетках, которые тащат корейцы, на лодке через реку и, наконец, по электрической конке.

По правде сказать, я ожидал от Сеула худшего: город оказался довольно приличным, конечно, ничего общего с европейскими городам не имеет, но это даже лучше. Особенно меня поразила ширина главных улиц – чуть не шире Невского. По большинству из них ходит электрическая конка, очень похожая на нашу Невскую: улицы, правда, немощеные, но зато хорошо устроенные и очень хорошо содержатся, благодаря отсутствию езды на лошадях. Благодаря любезности одного из секретарей миссии, нам удалось осмотреть один из дворцов, тот самый, в котором была убита королева.

Дворцом здесь называется не отдельное здание, а целая громадная усадьба, заключающая в себе массу отдельных построек, садов, дворов, пропасть всяких служб: даже имеется пруд, не говоря уже про колодцы и каналы. Все это вместе настоящий лабиринт, обнесенный здоровеннейшими стенами с воротами и башнями. Таких дворцов несколько и помещаются они, несмотря на громадность сооружений, в самом городе. Меня удивляет, как это японцам удалось добраться до королевы, которая была убита в одной из бесчисленнейших служительских каморок; наверно, были участники из своих домашних.

Об архитектуре можете приблизительно судить по фотографиям: у меня снят один из флигелей, вся эта огромная штука вмещает только один аудиенц-зал. Жаль, на фотографии трудно получить всю пестро раскрашенную резьбу, которая и есть суть всей постройки. Внутри как отдельных зал, так и жилых помещений, особого убранства нет, замечательны только чудные циновки, которыми Корея славится.

"Пока мне здесь живется хорошо: в службу я втянулся и чувствую себя превосходно."

В городе, конечно пропасть японцев, в руках которых все крупные торгово-промышленные предприятия. В настоящее время японцы ведут изыскания и скоро приступят к постройке Сеуло-Фузанской железной дороги, которая пройдет вдоль всего полуострова. Вообще, видно, что мирное завоевание Кореи японцами в недалеком будущем придется считать совершившимся фактом -неизбежным последствием переполнения самой Японии.

Вся эта бесконечная политическая канитель всем нам здорово надоела: она-то собственно и есть причина всей нашей скуки, ибо, уничтожив осмысленное и интересное плавание доброго старого времени, ничего нам взамен, кроме утомительных и однообразных стоянок по всевозможным или, вернее, невозможным трущобам, не дала. Благодаря этой стоянке, я не получил обещанных Вами последней телеграммой писем, которых жду с вполне понятным нетерпением. Тяжело видеть, как ежедневно наши офицеры получают целые вороха писем. Я Вам обыкновенно пишу раз в месяц по мере накопления материала.

Мы, вероятно, скоро пойдем во Владивосток, где два месяца простоим в доке: будем менять валы и произведем другие капитальные работы по корпусу. Владивосток хорош в том отношении, что можно много гулять на берегу, если только не помешают дожди, которые имеют злое обыкновение идти там чуть ли не каждый день с мая по июль включительно. Особенно удалась в этом отношении прошлогодняя стоянка, будем надеяться, что и в этом году природа нам улыбнется.

Окрестности Владивостока очень живописны, и там можно совершать чудные прогулки: сообщение с берегом в высшей степени удобное, не то, что здесь, в Чемульпо, где мы стоим, благодаря 30-футовому приливу, за три мили. Недостаток моциона последнее время ужасно всем чувствителен. За неимением лучшего, катаемся целыми часами по палубе на велосипедах и завели себе байдарки.

XXXII. Порт-Артур. 16 апреля 1900 г.

Вы не можете себе вообразить, как тяжело бывает видеть огромную почту, иногда даже самому принимать ее, стоя на вахте, и не получать ни строки; видя, что прочая публика получает штук по пять писем. К Страстной неделе мы пришли сюда из Чемульпо: после очертевшей нам всем трехнедельной стоянки первый раз подходим к Артуру с удовольствием. Ожидал большую почту, а также думал застать на рейде давно жданный из России новый броненосец “Петропавловск”, однако разочарование было полное: ни писем, ни “Петропавловска”. Пасха прошла довольно бесцветно. Ознаменовалась только усиленным пьянством среди нижних чинов, да и господа офицеры не без греха. “Рюрик” встречает первую Пасху в Артуре; до сих пор ему все везло: приходилось на праздниках стоять в Нагасаки: церковь там обыкновенно утопает в цветах и зелени, а здесь мы не могли найти ни цветка, вместо вербы привезли из Чемульпо каких-то зеленых хлыстов, да и то хорошо: здесь и этого нет.

Послезавтра у нас начинаются маневры: будем высаживать войска и брать Артур: я участвую в десанте командиром полуроты. Придется, вероятно, дня два провести в походе на берегу; думаю взять с собой аппарат. Маневры вносят в нашу жизнь большое оживление: начали с того, что всех рестораторов, китайцев и японцев, приказано завтра списать на берег: затем в понедельник пришел батальон пехоты и будем таскать его с собою в море дня три – это тоже штука. Я лично очень рад всей этой возне: все-таки жизнь. После опишу Вам все подробно. После маневров мы, вероятно, скоро уйдем во Владивосток, где будем долго стоять в доке: предстоит менять валы и, вообще, масса работ.

Вчера вернулись со стрельбы: давно я не слыхал такой трескотни. Стреляли два раза: днем и ночью: я первый раз видел ночную стрельбу, замечательно эффектная штука.

“По правде сказать, я ожидал от Сеула худшего: город оказался довольно приличным, конечно, ничего общего с европейскими городам не имеет"

‘‘“Рюрик” встречает первую Пасху в Артуре; до сих пор ему все везло: приходилось на праздниках стоять в Нагасаки: церковь там обыкновенно утопает в цветах. ”

XXXIII. Порт-Артур. 19 июня 1900 г.

Наше сонное царство последние два месяца внезапно оживилось, и у нас пошла самая кипучая жизнь. Стояли-стояли в Артуре, да и достоялись до войны, да еще войны далеко не игрушечной, как казалось сначала. Жаль только, что боевая роль флота уже сыграна, и мне, вероятно, не придется принять активного участия: в этом отношении нам прямо не повезло.

В конце апреля у нас были маневры. “Рюрик” участвовал в составе нападающей эскадры. Наша задача была произвести высадку и взять Артур, что нам и удалось блестяще. Я был в десанте вместе с сухопутными войсками и со своей ротой занимал берег под высадку. Седьмого мая “Рюрик” отправился во Владивосток за нашим новым послом в Японии Извольским. По дороге, конечно, зашли в Нагасаки, где простояли почти две недели.

Во Владивостоке меня ждало много неожиданного: во-первых, Ваша телеграмма относительно свадьбы Сони Лярской: мне жаль, что у нас отпуск в Россию вещь почти невозможная, не говоря уже про настоящее время, когда недоразумения с Китаем уже начались: адмирал уже стоял в Таку, куда стягивалась и остальная эскадра. Мне осталось только искренне пожалеть, что крылья-то у меня оказались связанными и пожелать телеграммой Соне всего хорошего. Но самой большой неожиданностью была встреча со Скрипченко, играющим в малорусской труппе Манька. Но чего я уж никак не ожидал, это что Скрипченко окажется женатым, да еще на премьерше труппы. Труппа собственно довольно убогонькая, по дороге у них застрелилась Боярская, и на первые роли попала Скрипкина жена, Борисенко; играет так себе, старается, но кажется, особенным талантом не обладает, проще говоря, можно поставить 10. Впрочем, нужно отдать справедливость, режиссерская часть весьма порядочна, и видимо, вообще у всей труппы отношение к делу добросовестное: несмотря на малочисленность, народные сцены у них идут прекрасно, а безделушки вроде “Вечерниц” сходят прямо отлично. Певицей у них Фицнер-Мороз, и собственно она-то и делает сборы. В танцах Скрипченко еще усовершенствовался.

“Пасха прошла довольно бесцветно. Ознаменовалась только усиленным пьянством среди нижних чинов, да и господа офицеры не без греха."

Во Владивостоке простояли дней пять и ушли с Извольским и его семьей в Иокогаму. На этом переходе пришлось впервые попасть в воды Тихого океана. В Иокогаме нас ждало неожиданное известие о взятии Таку и о войне с Китаем. Очевидно, стоянки были отравлены, известия были довольно смутные, можно только было себе составить понятие, что бой был очень серьезный и потери большие.

Никогда я не думал, что у нас всех так сильна боевая жилка: пришлось испытывать, как неприятно в такое время быть простым туристом. Самые подробные довольно тяжелые известия мы как раз вычитали из газет в вагоне по дороге в Токио, куда ездили на целый день. В общем, все были рады, когда мы через два дня, нагрузившись углем, ушли, а не стояли, как предполагалось, две недели.

Одиннадцатого мы были уже во Владивостоке, нагрузились углем, приняли 650 человек при пяти офицерах 2-го полка и ушли в Артур 14-го в 4 ч утра, а 17-го к полудню были уже там. Во Владивостоке еще застали хохлов: они должны были 15-го ехать на три недели в Никольск, а оттуда в Харбин, но в Манжурии начались беспорядки, часть труппы забрали в солдаты, а посланного устраивать театр в Харбине чуть ли не зарезали китайцы, на зиму труппа собирается в Артуре. На “Рюрике” у нас были оба Скрипченки и Фицнер-Мороз. Наш корабль, кажется произвел на них сильное впечатление.

В Артуре наконец мы узнали действительное положение вещей и увидали первых раненых: а то, когда уходили из Владивостока, пришлось наслушаться разной ерунды.

Дело наших канонерок при Таку, по-моему, одно из самых замечательных в летописях морской войны: слишком уж силы были не равны: против шести маленьких канонерок, из которых только две имели современную скорострельную артиллерию, да и то малого калибра, действовали с расстояния в одну милю 26 новейших 6-дюймовых орудий Канэ и 4 в 8-дюймовых, – сила прямо страшная. Сверх того, китайцы стреляли с заранее точно наведенными орудиями, сделав у станков соответствующие метки.

Особенно пострадали наши лодки “Гиляк” и “Кореец”: в общей сложности, они потеряли за шесть часов боя убитыми 2-х офицеров и 67 нижних чинов ранеными, преимущественно тяжело обожженными, многие уже умерли. Китайцы первые открыли огонь в 12 ч 50 мин ночи за 10 минут до срока ультиматума, их первые же снаряды и вывели большинство людей из строя.

Несмотря на неожиданность, наши сейчас же открыли огонь, который прекратили только через шесть часов, когда часть фортов была взорвана, а часть взята штурмом. На “Гиляке” произошел взрыв патронного погреба 75-мм орудий от попавшего в него снаряда, и сверх того была перебита паровая труба.

На “Гиляке” ранены оба мои сослуживца по седьмому экипажу лейтенанты Титов и Богданов, первый очень тяжело обожжен взрывом погреба, и до сих пор борется со смертью, Богданов отделался легко: он ранен в лицо шрапнелью и теперь поправляется (впоследствии Богданов вместе с Вырубовым погибли на “Суворове” в Цусимском бою геройской смертью. – Ред. изд. 1910 г.)

Вчера вернулся десант “Наварина”, бывший с адмиралом Сеймуром. Этот отряд вообще сильно пострадал, особенно англичане, у нас уцелело только два офицера, остальные все ранены. Впрочем, тяжело только один, мой большой приятель, мичман Кехли. Рана очень скверная, в глаз на вылет через голову; каким-то чудом он еще жив, и даже говорят, есть маленькая надежда на спасение. Его ужасно жаль – это милейшая во всех отношениях личность. Ужасно, что мы до сих пор не имеем никаких сведений из Пекина: там имеется наш отряд, свыше ста человек при двух офицерах. Впрочем, командующий соединенными войсками наш генерал-майор Стесель объявил китайцам, что если в Пекине убьют еще хоть одного европейца, то все могилы предков будут уничтожены, а это для китайца нож острый.

“На “Рюрике” у нас были оба Скрипченки и Фицнер-Мороз. Наш корабль, кажется, произвел на них сильное впечатление."

Вообще, война очень тяжелая. У нас пока всего около 6000 войска, китайцев же буквально сотни тысяч. Теперь идет усиленный подвоз: из одного Владивостока двинуто 12000, да иностранцы подвезут не меньше. По словам японских офицеров, участвовавших в прошедшей японо-китайской войне, нельзя сравнить, как дрались китайцы тогда и теперь. Откуда что взялось: вооружены они прекрасно, преимущественно ружьями Манлихера.

Поход Стеселя напоминает собою поход Атиллы: на пути все истребляется начисто, что остается, вырезывают японцы. Как это ни печально, но опыт первых дней войны показал, что иначе невозможно: пробовали щадить и получали в тыл залпы. Вообще, китайцы ведут себя не как люди, а как звери, и не обладают никакими нравственными качествами. Драться нашим войскам очень тяжело: сначала китайцы пробовали атаковать громадными массами, но их буквально стерли с лица земли несколькими залпами, предварительно подпустив на близкую дистанцию, теперь они поняли, в чем дело, и не принимают боя, действуя страшным огнем из окопов, которые приходится каждый раз штурмовать. Патронов у них бездна: говорят, все их позиции прямо усеяны гильзами.

Оригинально, что большие кулаки или, как их называют китайцы, ихетуаны, оказались форменными декадентами: все их прокламации составлены в самом строгом декадентском стиле. Они было пробовали уверять китайцев, что они бессмертны, но после наших залпов те им больше не верят.

Мы все очень не прочь подраться, и кажется, придется. По последним сведениям, предстоит бомбардировка Шанхай-Гуана и общий эскадренный десант, в котором я участвую. Кстати, еще в Вузунге стреляли в наш крейсер “Забияку”; это тоже им даром не пройдет. Из иностранцев лучше всего дерутся немцы, остальные не важно – особенно англичане.

“Китайцы стреляли с заранее точно наведенными орудиями, сделав у станков соответствующие метки. ”

“Был я и в знаменитом летнем дворце Богдыхана, в горах в 20-ти верстах от Пекина"

XXXIV. Владивосток. “Рюрик”. 1 декабря 1900г.

За это время с нами случилась такая масса пакостей, что просто и не знаешь, когда приняться за письмо. Дело в том, что “Рюрик” кончает кампанию, и нас расписывают на эскадру. Насколько это все не устраивает, Вы не можете представить: распадается кают- компания, уже сжившаяся настолько, что обратилась вполне в одну семью. Остающихся офицеров сажают на береговое жалованье, хотя, впрочем, по сибирскому положению и с разными добавочными, но все-таки за эти пять месяцев они будут ни за что, ни про что наказаны на несколько сот рублей.

Причина всей этой истории заключается прямо в недомыслии наших петербургских чиновников, т.к. кроме всего вышеизложенного, и сам крейсер сильно страдает: стоянка зимой в сухом доке на собственном киле, очевидно, даром ему не пройдет. Еще летом нас предполагалось ввести в док для замены старых гребных валов новыми, с медной обшивкой, но вследствие войны нас в док не ввели, а вместо того послали крейсер в Формозский пролив, в очень тяжелое крейсерство, для конвоирования пароходов с войсками. За это плавание было сделано около 15000 миль при самых неблагоприятных условиях, результатом чего и явилась настоятельная необходимость замены валов, т.к. стертые валы, разъеденные гальваническим током, испортили свои подшипники. Вместо того, чтобы послать нас в один из заграничных доков, где работы были бы покончены в два месяца и не вывели бы крейсер на полгода из строя, нас законопатили во Владивосток, где благодаря суровому климату, работы еле ползут и успешность их слабая.

Грустно покидать насиженное гнездо! Хотя, почти наверное, когда крейсер весной начнет компанию, я на него вернусь, но уже половины теперешнего состава офицеров не будет; они кончают свои сроки и списываются в Россию.

Вы, вероятно, очень удивились, получив мою телеграмму: вряд ли Вы ожидали, что я окажусь в составе Печелийского отряда, да попаду еще в Пекин. Мне в этом отношении очень повезло: я принял активное участие в самой интересной части минувшей кампании, был в двух самых кровопролитных сражениях и вернулся цел и невредим. За эти четыре месяца была пережита такая масса всевозможных приключений, приходилось попадать в такие разнообразные положения, что, вероятно, самые лучшие воспоминания, несмотря на тяжелые иногда минуты, которых тоже было не мало, останутся у меня на всю жизнь об этом времени.

Вот приблизительно, как прошли эти четыре месяца. 25-го дня с десантом прибыл в Тянзин, 30-го был прикомандирован с отрядом в 20 человек к отряду Стеселя и принимал участие во взятии Тянзина, с 1 по 23 июля занимал переправы на аванпостах в пяти верстах от нашего бивуака, 24 июля в качестве проводника и переводчика водил французскую батарею и роту морской пехоты с генералом Фреем в тыл китайского левого фланга под Бейтаном, 25-го участвовал в наступлении на Янцун, 26-го был командирован Стеселем в Тинзин снять переправу и догонять на джонках по реке Пей-хо отряд, наступавший на Пекин, который, к несчастью, мог догнать только на другой день после взятия Пекина, с 4 по 16 августа жил в Пекине в распоряжении Стеселя, 17-го был отправлен на реку Пей-хо для несения транспортной службы в качестве начальника отдельных караванов джонок. Это плавание продолжалось до самого очищения нашими войсками Пекина и только 11 сентября брал отпуск на эскадру, чтобы принять участие во взятии Шанхай-Гуана. 20 октября я наконец был возвращен на эскадру.

Теперь на эту войну все больше и больше начинают смотреть как на оперетку, в которой каждый старался урвать как можно больше орденов и наград. Это мнение справедливо только относительно некоторых личностей, массами наехавших из Петербурга, когда все уже было кончено, и занявшихся “геройскими” подвигами над разбитою и дезорганизованною сволочью.

Могу вас уверить, что под Тянзином мы были действительно в тяжелом положении, и то, что было сделано нашими небольшими силами, очень мало походило на оперетку, а скорее может быть поставлено на ряду с самыми блестящими делами последнего времени. Тогда мало кто говорил о наградах, было неизвестно сегодня, будет ли жив завтра, и каждый считал величайшим благом вернуться домой целым и невредимым.

30 июля я впервые попал в огонь.

Нельзя сказать, чтобы было очень приятно, когда около вас визжит и рвется всякая мерзость, притом вы даже не видите, кто и откуда в вас стреляет, настолько бездымный порох маскирует неприятеля. И китайцы далеко не были так слабы, как их принято считать; сопротивление было очень упорное и стоило нам двухсот человек только в одной колонне Анисимова. Мне даже пришлось попасть в такое место, где наше положение было, может быть, гораздо хуже, чем у наших противников. Небольшой отряд Ширинского, в который я был послан подвезти патроны, подвергся в течение пяти часов расстрелу со всех еще не взятых фортов и батарей, да еще приходилось отражать нападение китайцев, покушавшихся анфилировать вал, который мы занимали. Окончательное взятие китайских позиций состоялось только на другой день.

В общем, бой дает очень много сильных ощущений и порядочную нервную встряску, не лишенную своеобразной приятности; особенно хорошо себя чувствуешь, когда наконец все кончается и можешь отдохнуть.

“Я не мог налюбоваться на наших стрелков, это удивительные люди. ”

Отталкивающего впечатления все это на меня не произвело, и потом меня всегда тянуло во всевозможные подобные предприятия, что мне почти всегда и удавалось. Условия службы были очень тяжелые: я не был снабжен ни деньгами, ни вещами, жалования не получал три месяца, так как крейсер ушел в Амой; жарища вначале была страшная, пить приходилось буквально, как птице небесной, пользуясь всевозможными местными обстоятельствами, но я очень скоро приспособился и чувствовал себя прекрасно. Отношение сухопутных офицеров до Стеселя включительно было самое сердечное, и за эту кампанию я приобрел массу друзей.

Я не мог налюбоваться на наших стрелков, это удивительные люди: они в бою имеют такой вид, точно они всю жизнь только и делали, что дрались и были под огнем, до того их мужество просто и не картинно. Выносливость у них дьявольская, в этом отношении с ними ни одна нация не сравняется: во время трудного форсированного марша на Янцун в страшную палящую жару я шел с французским отрядом. Мы проходили полем, буквально усеянным людьми разных национальностей, лежали они почти без признаков жизни; тут были и американцы, и индийцы, очень много японцев, пожалуй больше всех французы: за каких-нибудь два часа они потеряли 30 человек от солнечного удара, в наших же войсках почти не было отсталых. Дивная организация у японцев, но солдаты их куда слабее наших: больших переходов они не могут делать без большого напряжения, ни холода, ни жары они не выдерживают, правда, они очень храбрые и лезут отчаянно, но спокойное мужество, неутомимость и способность приспособляться к самой невозможной обстановке ставят наших солдат вне конкуренции.

Большое впечатление произвел на меня Пекин. Первые дни я себя чувствовал точно в какой-то сказочной стране. Мы стояли бивуаком в императорских парках, где никогда не была европейская нога, да и китайцу не всякому удавалось туда попасть. Первые дни питались императорскими оленями, которые там паслись. Жалко их было, да голод не тетка. Пейзаж, действительно, сказочный: тут и огромные пруды, заросшие розовыми лотосами, фантастические горки с павильонами, огромная статуя Будды в виде огромного самовара-все это так своеобразно, что прямо не может быть сравнимо с нашими европейскими видами. Был я и в знаменитом летнем дворце Богдыхана, в горах в 20-ти верстах от Пекина: прогулка довольно опасная, т.к. там шатается много боксеров и даже где- то вправо была слышна сильная стрельба.

Остальные два месяца плавал на джонках по Пей-хо, которую изучил за это время детально. Было очень весело, постоянно приходилось возить много офицеров, а иногда даже с отрядом Красного Креста ходили сестры милосердия. Ваши письма я получил в Янцуне. Это небольшой город на Пей-хо, где ее пересекает железная дорога. Письма были доставлены, благодаря любезности лейтенанта Шванка, адъютанта адмирала Алексеева. Вы не можете себе представить, как они меня порадовали. Во Владивостоке встретил Наташу Панфилову, дочь тети Сони; она теперь живет в Хабаровске, думаю к ней съездить перед списанием с “Рюрика”.

Посылаю Вам снимки, сделанные владивостокским фотографом “Рюрика” в доке, а также свои последние карточки: я снимался в Иокогаме.

Кают-компания крейсера 1 ранга “Рюрик”. Ноябрь 1900 г. Во втором ряду справа второй П.А. Вырубов, четвертый Жданов

XXXV. Порт-Артур. “Дмитрий Донской ”. 19 ноября 1901 г.

Пишу это письмо, проводя последние дни в Артуре. Я только что назначен на крейсер I ранга “Дмитрий Донской”, уходящий в начале декабря в Россию. По программе плавания мы должны быть в России в начале мая 1902 г., так что я буду в отсутствии ровно три года: в этом отношении мне повезло, так как редко кому удается вернуться с эскадры через три года, обыкновенно отпускают со всевозможными проволочками и задерживают до четырех лет. “Донской” – пятое судно, на котором я плаваю за эти два года, да еще 4 месяца провел в десанте, как видите, служил довольно разнообразно. Всюду, слава Богу, мне жилось прекрасно, несмотря на то, что условия службы были иногда очень тяжелы, и я покидаю Дальний Восток без проклятий, как некоторые мои сослуживцы. Давненько мы с Вами не видались, много будет о чем поговорить, тем боле, что письмами мы друг друга не баловали; как вы все за это время изменились! Сестра Ляля пишет, что собирается замуж. Давай ей Бог всякого счастья, надеюсь быть у нее шафером.

Я Вам пришлю подробный маршрут нашего плавания, как только он выяснится, и расписание куда адресовать мне письма. Напишите, что вам привезти из заграницы: мы пробудем несколько месяцев в Средиземном море, где можно будет достать много хороших вещей. Вообще, это плавание обещает быть интересным, если только мы не пойдем, все пять судов вместе с эскадрой, да еще под флагом адмирала Чухнина. Всего уходят пять судов: крейсеры 1-го ранга “Адмирал Корнилов”, “Владимир Мономах”, “Дмитрий Донской”, броненосцы “Наварин” и “Сысой Великий”. Отправление такого большого числа судов в Россию – явление небывалое в тихоокеанской эскадре. Это делается, чтобы без особого шума заменить их более сильными современными, а также попутно втереть очки японцам.

Это лето я опять не миновал Таку; мы простояли там на “Гиляке” около пяти месяцев, причем жили на берегу, в адмиралтействе. На “Гиляке” я проплавал с 26 декабря 1900 г. по 1 октября 1901 г. Об этом корабле у меня навсегда останутся самые лучшие воспоминания. Плавание было далеко не блестящее; зима по корейским трущобам, а лето и часть осени (с мая по октябрь) на берегу в Таку.

Но у нас была такая милая и дружная кают-компания, что все невзгоды были нипочем. На берегу мы жили тоже весело; устроили себе чудный теннис и полными днями играли.

С иностранцами жили в большой дружбе, постоянно бывало много гостей, бывали и дамы. “Гиляк” тем временем стоял в доке и чинился: командир на досуге его перестраивал согласно полету своей фантазии. Грустно только, что у нас появилась дизентерия и унесла пять человек команды, офицеры отделались лучше, хотя и болели, я же был совсем здоров. Местность уж больно не гигиеничная; сплошное китайское кладбище, полузатопленное водой, с размытыми могилами. Ездили, конечно, в Пекин. Сравнительно с прошлым, годом смотреть не стоит. В Тянзине прожил две недели, работая с водолазами в арсенальном пруду, отыскивая какой-то фантастический клад. В годовщину своего первого боя, 30 июля, парадировал на закладке часовни на братской могиле.

Вы уже знаете, что я получил за войну Анну на саблю и Станислава 3-й степени с мечами, теперь к этому прибавилась медаль серебряная за участие в боях.

Забыл сказать, что мы попали на житье в Таку из-за того, что “Гиляк” сидел на камнях в шхерах у Бицзыво, но благополучно снялся. Я настолько привык к Таку, что даже как-то грустно было уходить оттуда. Проводы нам были самые сердечные: наши английские приятели даже всплакнули.

Как только мы пришли в Артур, меня сейчас же перевели на время предстоявших маневров на эскадренный миноносец “Касатка”, где мне сразу пришлось попасть на амплуа старшего офицера-минера и артиллериста. Маневры продолжались с 10-го по 20-е октября. Ну и досталась же нам каторга: офицеров на миноносце всего двое, не считая командира и механика, так что нам приходилось стоять на вахте через каждые четыре часа: командир становился на вахту от 1 до 4-х ночи: давая этим нам возможность отдохнуть 8 часов. Мотало нас до безобразия, и тут я убедился, что не страдаю от качки, службу нес все время исправно, ел и спал великолепно.

Маневры были довольно скучные. Единственный интересный эпизод был, когда мы на “Касатке” ночью вошли никем не замеченные на Талиенванский рейд, забрались в самую середину “неприятельской” эскадры, взорвали “Адмирала Нахимова” и благополучно удрали. Кончились маневры, не успели мы еще отдохнуть, как попали в еще худшее положение: Скрыдлов стал таскать нас с собой каждую неделю в море на эволюции, с понедельника до пятницы.

Две недели он нас таскал, а на третьей мы во время одной из рискованных эволюций вследствие ошибки рулевого столкнулись с “Нахимовым” и совершенно свернули себе нос на левую сторону. К счастью, мы благополучно добрались до Артура, “Касатку” ввели в док, где она кончила кампанию и чинится. Меня же перевели на “Донской”, чего я давно ждал. “Донским” командует Ван-дер-Шкруф, которого вы, кажется, видели у Евтихия Константиновича: он с ним ездил на охоту. Я сам хлопотал попасть на “Донской”, т.к. для меня из всех уходящих судов почему-то этот корабль и его командир казались наиболее симпатичными: посмотрим, каковы они окажутся на самом деле.

Курьезно, что на “Донском” идет и мичман Рененкампф, мой спутник на “Москве”. Давненько я от Вас не получал писем, ну да теперь скоро увидимся. Вы мне переводили деньги, спасибо, но я здесь получаю больше, чем достаточно (282 рубля в месяц), и мне как-то неловко было бы воспользоваться этими деньгами; они были переведены во Владивосток, где я не был уже год, я и не хлопотал об них, надеясь, что деньги благополучно вернутся к вам обратно за ненахождением адресата. Во всяком случае, большое Вам спасибо: самый факт перевода меня искренно тронул, во-первых, как доказательство заботы о моей злополучной персоне, а вовторых, я думаю, не многие мои товарищи обладают столь приятным для нашего брата родителем. Извините меня, что я пишу так редко, виноват кругом! У меня как-то не укладывается на бумагу то, о чем хотелось бы переговорить лично, видно, плохой я писака…

Я только что назначен на крейсер I ранга "Дмитрий Донской", уходящий в начале декабря в Россию.

Часть III Обратный путь с Дальнего Востока в Балтийское море. Минные классы. Накануне войны с Японией. (1902-1904 гг)

XXXVI. Гон-конг. Крейсер I ранга “ДмитрийДонской”. 1 января 1902 г.

Пишу Вам уже из Г он-Конга, где мы стоим все праздники. Еще раз поздравляю Вас и всю семью с Новым годом и желаю вам всего лучшего. Теперь уход нашей эскадры уже совершившийся факт: мы неукоснительно следуем маршруту, который я вам телеграфировал. В портах стоим в среднем около 4-6 дней, т.е. во второй половине февраля будем в Средиземном море, а к 15 апреля адмирал хочет быть даже в Либаве.

2 января уходим в Сингапур, оттуда в Пуловей. Ушли мы из Артура 12 декабря. Погода там была мерзкая: мороз и беспрерывная снежная метель (пурга). Было настолько плохо, что я, сравнительно выносливый, и то простудился и поправился только недавно: перестал чихать и кашлять уже в тропиках. Насколько была холодна и неприветлива артурская погода, настолько же были теплы и сердечны устроенные Артуром проводы нашей эскадры. И не мудрено: уходили как раз те суда, которые заняли Артур и почти бессменно провели в нем три последние года. С первого декабря и до самого ухода вечера и прощальные обеды следовали один за другим.

Наша эскадра устроила бал в театре при матросской чайной; этот бал удался во всех отношениях, в Артуре его долго будут помнить. Артурский гарнизон ответил нам грандиозным обедом в гарнизонном собрании с такой выпивкой, которую мы, в свою очередь, будем долго помнить. Нашу эскадру ведет необыкновенно свирепый адмирал, бывший командир Владивостокского порта, контр-адмирал Чухнин. К счастью, “Дмитрий Донской” и “Владимир Мономах” составляют отдельный отряд, идущий самостоятельно под начальством командира “Донского” Ван-дер- Шкруфа, так что адмиральские неистовства ложатся целиком на “Сысой Великий”, его флагманский корабль, “Наварин”, “Адмирал Корнилов”; на нас-то он рычит только издалека. Адмиральский отряд стоит теперь в Маниле, и соединимся мы с ним только на несколько дней в Пуловере, а потом опять разойдемся до Средиземного моря.

Пуловей – маленький островок в северной части Малакского пролива, почти совершенно дикий. На нем имеется голландский угольный склад и живут человек 12 европейцев; последнее время он служил угольной станцией и для наших судов. Поговаривали даже одно время, что голландцы предлагали нам купить Пуловей, и это весьма возможно. Как бы то ни было, он избран для нашего отряда местом соединения для производства эскадренных учений: тут же нам, вероятно, придется испытать всевозможные мытарства; к счастью, потом мы опять разойдемся с адмиралом.

После наших однообразных стоянок в Артуре и Таку чувствуешь себя прямо наверху блаженства. Погода здесь чудная, температура в среднеем плюс 17°, природа почти тропическая, местность дивная, одним словом, прелесть. Мы усиленно накупаем разных курьезов и раритетов, так что, кажется, наступает финансовый крах: я уже начал жалеть, что не получил Вашего перевода. Уже теперь наша публика заполнила своими вещами целых три пустых каюты, а мы едва сделали одну седьмую часть пути.

Я ужасно доволен, что возвращаюсь на военном судне: не может быть никакого сравнения с переходом на “добровольце”. Впечатление такое, точно если бы вашу квартиру начали перемещать из порта в порт, не нарушая строя вашей жизни. Везде чувствуешь себя дома, везде прекрасно принимают, да и стоянки, хотя и небольшие, но все-таки не несколько часов, как на пассажирском пароходе. Мне бы очень хотелось повидаться с Вами в одном из портов Средиземного моря. Если заранее списаться, то нет ничего легче встретиться. Жаль только, что пока от нас держат в секрете вторую часть маршрута.

Пока можно сказать только: в Пирее мы будем наверное: королева Ольга об этом позаботится. Возможно, что мы поспешим в Неаполь и какой-нибудь из французских портов, а один отряд пойдет в Алжир; во всяком случае, сообщение между портами прекрасное, а уж маршрут я постараюсь достать. Правда, голубчик, папа, подумайте да и махните за границу, я уверен, что Вы хорошо проведете время. Получив мое письмо, пишите в Порт-Саид, в русское консульство для передачи на “Донской”. Я тогда как раз успею получить ваше письмо. Если бы Вы только знали, как мне хочется с Вами поскорее повидаться и какое это для меня будет счастье.

В Кронштадте у нас до июля-месяца из-за всевозможных смотров будет форменная каторга, ни минуты свободной, а за границей вы бы оказались у меня в гостях и видели бы нашу жизнь так, как она есть на самом деле. Кают-компания и судовое начальство очень милые, живем дружно, отношения самые сердечные. Странное стечение обстоятельств: на “Донском” плавают два воспитанника Поливановской гимназии: я и Северцов – исполняющий у нас обязанности старшего штурмана: он в гимназии был класса на три старше меня, пошел во флот из университета юнкером и теперь по спискам на год моложе меня.

Пишу это письмо, стоя “собаку” (ночная вахта от 12 до 4 утра) под самый новый год, успел только выпить в кают-компании бокал шампанского, а уже в 12 часов и 5 минут должен был вступить на вахту.

“Пишу Вам уже из Гон-Конга, где мы стоим все праздники. ”

XXXVII. Сингапур. “Дмитрий Донской ”. 13 января 1902 г.

Пишу Вам уже из Сингапура, куда мы добрались после довольно спокойного перехода 8 января утром, а уходим сегодня в 2 ч дня.

Здесь самая южная точка нашего пути, мы почти на экваторе, широта около 1 градуса 30 минут, но жара, слава Богу, нас не очень мучает, неприятна только сырость, от которой все плесневеет.

В Сингапуре меня ожидал сюрприз: пришла телеграмма из Артура от начальника штаба, что мне дан еще орден Анны 3-й степени с мечами и бантом “За мужество и храбрость при наводке моста с 29 на 30 июня 1900 г. на Лутайском канале”. Это было для меня совершенно неожиданно, так как, хотя меня представили за службу на Пей-хо еще в прошлом году, у меня уже было два ордена и шансов на получение третьего не было почти никаких.

Сингапур очень оригинальный и красивый город, но нездоровый климат и необыкновенные местные условия жизни делают пребывание в нем настолько тяжелым, что английские чиновники могут жить здесь подряд только 10 месяцев, после чего должны уезжать на год для поправки здоровья в Англию. Что здесь великолепно, это чудная растительность с громадным разнообразием видов как пальм, так и лиственных пород, но зато в лесах и даже в садах водится масса всякой мерзости, вроде громадных удавов и всяких ядовитых и не ядовитых гадин, а на материке, от которого Сингапур отделен узким проливом, пропасть хищного зверя.

На днях я обедал у нашего консула барона Кистера. Оригинально было видеть в экзотической обстановке типичную журфиксную даму, какой является наша консульша, и слышать от нее, как недавно у них в саду поймали удава длиною в 23 фута, а около дома или на улице изловили еще трех других. Вчера мы целый день большой компанией катались по окрестностям, а вечером были на музыке в ботаническом саду, где отличный оркестр, вероятно, по случаю нашего приезда, играл попури из русских мотивов и в заключение исполнил даже “Боже, Царя храни”.

Ботанический сад, один из лучших и живописнейших в мире, при лунном освещении представлял прямо волшебное зрелище. Очень интересна в Сингапуре лавка, где продаются дикие звери. Удивительно дешевы цены на хищников; великолепный тигр стоит 250 долларов, а черная пантера всего 150, макаки и попугаи нипочем: я купил за шесть рублей попугая, да еще с огромной клеткой. Жаль только, кажется, придется с ним расстаться: уж больно у него омерзительный характер, кусается и орет, как зарезанный, при малейшем к нему приближении.

Вчера продефилировал мимо нас адмирал Чухнин со своей эскадрой, успел на лету забросить нам кучу приказов, один другого ругательнее. Это не адмирал, а просто какой-то крокодил. Мы сегодня уходим как раз в Пуловей к нему на растерзание, где простоим, к счастью, недолго: тут-то нам и будет на орехи, безразлично, исправны мы или нет. В Коломбо пойдем опять самостоятельно.

XXXVIII. Александрия. “Дмитрий Донской”. 27 февраля 1902 г.

Ваше письмо, адресованное в Порт-Саид, получил; не отвечал Вам немедленно, так как ждал, пока выяснится наш маршрут. Письмо до Саида шло всего восемь суток. В Александрию мы пришли вчера и будем стоять до 7-го марта, когда уходим в Неаполь; приход в Неаполь 10-11 марта, уход в Алжир 15-го, уход из которого 24 марта; 27 приход в Кадикс, 30 уходим из Кадикса в Шербург, приходим туда 5 апреля, стоим неделю и уходим в Либаву, где должны быть не позже 18 апреля. Маршрут этот составлен адмиралом и может быть изменен из Петербурга. По всей вероятности, его менять не будут, так как адмирал обязан только простоять неделю в Шербурге и быть не позже 18 апреля в Либаве. В циркуляре штаба указаны точно дни ухода из каждого порта, дни же прихода я рассчитал по расстоянию.

Вы совершенно правы, заключив, что мне нельзя будет уехать в отпуск из Средиземного моря или Либавы до Царского смотра в начале мая, об этом и думать нечего. Офицеров у нас далеко не полный комплект, а с “Донского” еще только что перевели одного из лейтенантов на “Сысой Великий”, так что я теперь на нем старший вахтенный начальник. Мне будет стоить больших трудов получить отпуск на лето. В Порт-Саиде получил письмо от Лили и ее жениха, в котором они усиленно просят приехать на их свадьбу из Средиземного моря. Причем Лиля рассуждает совершенно по-детски, видимо, считая мое плавание парти-де-плезиром, организованным чуть не для моего удовольствия. К сожалению, это далеко не так, а наоборот, наше плавание, благодаря несуразному адмиралу, гораздо тяжелее, чем могло бы быть. До Суэца мы шли отдельным отрядом и соединились с адмиралом накануне прохода каналом, чтобы уже не расставаться до Либавы.

Живется у нас на “Донском” прекрасно, лучшего желать трудно. Переходы были очень спокойные, особенно 10-дневный через Индийский океан. Из Коломбо зашли в Джибути, самый неинтересный из всех, нами посещенных портов. К счастью, стояли всего два дня: погрузились углем и пошли в Суэц. До прихода адмирала произвели целый ряд учений, несмотря на которые, часть офицеров успела все-таки съездить в Каир.

В Порт-Саиде простояли всего одну ночь, но зато такую, какой не было за весь переход: мы должны были успеть погрузить 700 тонн кардифа, что и было выполнено черномазыми нагрузчиками блестяще, но зато на судне не было живого уголка, не пропитанного угольной пылью. Я думаю, за одним обедом мы съели добрую тонну угольной пыли. Мне еще сверх всего пришлось в это время стоять на вахте, и что из меня получилось, можете себе вообразить. Стоянка в Александрии не дурна, город прекрасный, есть итальянская опера, которую на этой неделе сменяет французская комедия. Вчера мы были большой компанией в театре, шло смешанное представление: 1 акт из “Аиды”, 2 акт “Тоска” и 1 акт “Самсона и Далилы”. Я уже больше трех лет не был в опере, и Вы не можете себе представить, как было приятно. Сегодня буду опять, идет “Тоска” уже в целом виде. Труппа очень не дурная, голоса прекрасные, и большинство, кроме того, не дурно играет. Нам разрешено съездить в Каир, но вряд ли этим придется воспользоваться: у нас двое офицеров больны, и одного переводят на “Сысоя”, просто некому стоять на вахте.

Вчера не успел дописать письма: вечером был опять в опере. Впечатление еще лучше, чем в первый раз: даже странно видеть, чтобы оперные певцы так хорошо играли. Сегодня первый спектакль французской комедии. Говорят, труппа очень хорошая: некоторые артисты были раньше на первых ролях в Михайловском театре в Петербурге. Для начала идет “Divorsons”. Если достану билет, пойду обязательно, тем более, что с завтрашнего дня подходит очередь вечерних вахт, и несколько дней придется сидеть дома. Странно думать, что это письмо Вы получите на девятый день. После двух месяцев этот срок до смешного мал. Надеюсь, что мы скоро увидимся с Вами. Всего в письме не напишешь, а переговорить нам с Вами есть о чем: ведь, три года жизни врозь не шутка.

“К счастью, стояли всего два дня: погрузились углем и пошли в Суэц. ”

XXXIX. Средиземное море. “Дмитрий Донской”. 26 марта 1902 г.

Все никак не мог собраться написать Вам подробнее, пришлось выбрать время на переходе из Алжира в Кадикс. Нашему “Донскому” сильно не везет: за это плавание у нас уже три офицера списано по болезни, тропики так дали себя знать очень изнурительной формой дизентерии. Нас и раньше было в обрез, а с уходом больных, да и во время их болезни, служить пришлось всего шести офицерам, считая тут ревизора и старших специалистов Благодаря этому, почти не было времени ездить на берег, да еще в таких интересных портах, как Неаполь и Алжир.

Мне все-таки удалось вырвать день свободы и съездить на Везувий. Поехали мы втроем по железной дороге. К сожалению, был четверг, когда вход в Помпею бесплатный, официальные гиды не работают, и все лучшие здания, где есть хоть немного мозаики или статуи, закрыты. Пришлось осмотреть пустые улицы, и то на скоро, т.к. мы торопились на Везувий. В гостинице мы за 13 франков с каждого получили билет на всю поездку, т.е. экипаж до полугоры, оттуда верховых лошадей, до станции канатной железной дороги, так называемой фуникулярной, и билет на эту дорогу.

Путешествие вышло очень занятное. Экипаж оказался удивительным произведением искусства: весь перевязанный по всем суставам бечевками, запряжена в него мизерная лошадка, которая проявила, впрочем, совершенно неожиданную прыть и мчала нас со скоростью, по меньшей мере, автомобиля, приблизительно версты за три от Помпеи до городка на склоне Везувия. Дальше нужно было ехать верхом. Пока нам привели трех ужаснейших кляч, мы должны были переждать в кабачке, где подверглись нападению целой толпы оборванцев, старавшихся насильно нам оказать разные услуги и клянчивших деньги. Они меня так извели, что я чуть не обломал об них палку.

Вообще, обирание путешественников здесь прямо невероятное. Эти нахальные попрошайки хоть кого выведут из себя. На своих удивительных росинанках нам пришлось подниматься еще верст восемь винтом по скату Везувия. Дорога шла сначала виноградниками, а потом совершенно бесплодной местностью с потоками застывших шлаков и лавы. Превратившийся в какое-то подобие тропинки путь был чрезвычайно утомительный. По железной дороге поднялись мы почти отвесно еще на 900 метров и оказались у самого подножия кратера: тут пришлось заплатить еще всевозможным типам за доставку нас к самому устью кратера, что составляет самую трудную часть пути, хотя и продолжается всего минут 15. Кратер Везувия находится на вершине конической кучи золы и шлаков, в которых нога вязнет по щиколотку.

Подъем очень утомительный, хотя вас тянет сперва и подталкивает сзади коллекция грабителей. Зато в конце концов мы были вполне вознаграждены, когда достигли вершины: не говоря уже про дивный вид на весь Неаполитанский залив. Сам кратер, действительно, штука замечательная по своей грандиозности. Последнее время Везувий усиленно дышит, так что мы сначала увидели край жерла, из которого валили клубы тяжелого белого дыма, с сильным запахом серы. Но когда налетевший порыв ветра разогнал дым, то мы увидели такую штуку, что просто становилось жутко. Для пущего эффекта в брюхе Везувия отчаянно журчало, и там точно черти стали громыхать железными листами. Потом мы спустись к молодому кратеру, но тот вовсе не интересен: просто дыры в склоне конуса, откуда идут настолько горячие серные пары, что вплотную к нему подойти нельзя. Обратно нам пришлось совершить тот же путь с тою разницей, что на поезд мы сели в Торре-Анунции, а не в Помпее. В Неаполь мы прибыли около десяти часов вечера, страшно усталые, но вполне довольные.

“27 марта с нами произошел неожиданный сюрприз: шли в Кадикс, а попали в Танжер."

Неаполь мне страшно понравился. Из всех посещенных до сих пор городов это, безусловно, лучший, хотя вид на него с моря ничего особенного не представляет. Неприятно только в нем огромное количество попрошаек, пристающих на каждом шагу. Классические лаццарони, по-моему, много бы выиграли, если бы ходили в своих национальных костюмах, а не носили невозможные пиджаки, в которых они ничем не отличаются от кронштадтских и киевских босяков. Музыкальность свою неаполитанцы проявили над нами вовсю. Целый день и чуть не всю ночь у борта бродячие музыканты распевали нам со шлюпок свои знаменитые песенки. Надо отдать им справедливость, исполняли они недурно, но так прожужжали нам уши, что долго еще потом в голове звенели их мотивы.

27 марта с нами произошел неожиданный сюрприз: шли в Кадикс, а попали в Танжер, да еще не просто, а в виде демонстрации, совместно с отрядом французских крейсеров. От нас все это держали в полном секрете, и мы были очень удивлены, когда встретили в шестом часу утра французский отряд крейсеров “Pothuau” под контр-адмиральским флагом “Chanzu” и “Latouche Treville”, обменялись с ними сигналами и пошли вместе, а в 9 ч. утра стали на якорь под Танжером. Что сей сон значит, вы, вероятно, знаете из газет лучше нашего, т.к. мы хотя делаем политику, но какую – не знаем. Кажется, производят на кого-то давление или, в переводе на обыкновенный язык, показывают из- за угла кулак Англии. Днем мы все были приглашены на garden partu к нашему поверенному в делах при Мароккском дворе. По пути мельком осмотрели город, довольно живописный, с занятным народонаселением. Как всегда на официальных приемах, было не особенно весело, но что удивительно – это присутствие множества хорошеньких дам в очень хорошеньких туалетах. Для такой трущобы это прямо неожиданное явление. Вечером был бал у французского поверенного, но я предпочел сменить на вахте одного из наших штатных танцоров, ибо после Джибути и Алжира не питаю доверия к представителям французского правительства.

Завтра в 10 часов утра уходим в Кадикс, где и отправлю это письмо. Рейд здесь, между прочим, отвратительный, приходится стоять на якоре как в открытых морях. Стоянка в Алжире пришлась нам солона: ежедневно по наряду пришлось торчать на всевозможных приемах и балах, где веселого было очень мало. После Неаполя Алжир кажется неважным городом. Делать в нем нечего, кабачки – и то второго сорта. В Алжире впервые пришлось встретиться с большим количеством автомобилей. Ужасное безобразие: шипит и воняет до неприличия: я до сих пор не могу забыть небольшой трехколесный мотор, пролетевший мимо нас быстрее молнии. С адским грохотом он скрылся в очень узкой улице. Как он не разбился о первую попавшуюся стену, одному Богу известно.

Посылаю фототипию “Донского” на почтовой бумаге работы Гейзера в Алжире. Замечательна быстрота, с которой он работает: “Донской” был снят утром при входе в гавань, а вечером уже были присланы пробные оттиски. Пишу письмо уже третий день урывками. Вчера вечер у французского посланника вышел очень удачным; наши, возвратясь, рассказывали, что так мило нигде не принимали за все наше плавание. Оказывается, в Танжере, несмотря на его глухое местоположение, последнее время стало съезжаться много иностранцев, привлеченных его хорошим климатом.

Сегодня 28-го в 10 ч утра мы снялись с якоря. Французские крейсера простились с нами сигналами и пошли в Средиземное море направо, а мы в Атлантический океан налево. Оказывается, мы действительно произвели демонстрацию против Англии – ужасно все это глупо. Сейчас мы выходим на Кадикский рейд, надо кончать письмо, того и гляди, вызовут всех наверх на якорь становиться. Если не поленитесь приехать в Либаву, то скоро, меньше чем через месяц, увидимся с Вами.

“Посылаю фототипию “Донского” на почтовой бумаге работы Гейзера в Алжире."

XL. Либава. “Дмитрий Донской”.

26 апреля 1902 г. Вчера проводил Гришу и Ганю в Москву, меня же, как я и ожидал, адмирал не отпустил. Мне было очень грустно, что болезнь помешала Вам приехать в Либаву. Одно утешительно, что Вы поправляетесь и серьезного ничего нет. Приезд братьев был для меня большой неожиданностью. Нас задержал в море туман, и мы пришли в Либаву только около 4- х часов дня 22-го апреля. Я на берег не поехал, и можете представить мое удивление, когда с первой же нашей шлюпкой приехал с берега Ганя. Он меня прямо поразил своими чудовищными размерами. За Гришей пришлось съездить в порт, где он дежурил на другой пристани, ожидая шлюпки. Вообще, мальчики распорядились очень умно, благодаря чему и попали ко мне на крейсер. Хотя они и взяли номер, но две ночи провели на “Донском” и, вообще, эти дни были прикомандированы к крейсеру, так что имели случай видеть нашу внутреннюю жизнь, как она есть.

Большое спасибо Нине Митрофановне и Володе за посылку. Масло и обе пасхи, а также и киевское варенье исчезли необыкновенно быстро, сало же подается только к столу, почему еще держится. К моему конфузу, Гриша оказался значительно выше меня, а Ганя, хотя и несколько меньше ростом, но значительно превосходит водоизмещением. Мне очень грустно, что я не попаду на Лилину свадьбу.

После завтра уходим в Кронштадт, где я надеюсь, скоро выяснится, можно ли рассчитывать на отпуск. Вы не можете себе представить, как бы мне хотелось иметь возможность провести хотя бы небольшую часть лета в Жердове.

Либавский порт мне ужасно не понравился. Порт-Артур куда лучше. Вообще, я не могу себе представить плавания в Балтийском море, да и порядки здесь неважные, судя по тому, что пришлось видеть и слышать.

Холодина здесь ужасная. В Финском заливе еще лед, и неизвестно, как мы доберемся до Кронштадта. Ходят слухи, что уже всех наших офицеров расписали на здешние корабли. Буду всеми силами стараться как- нибудь избавиться от этого удовольствия. Господи, что бы я дал за четыре месяца отпуска летом. Говорят, на Востоке опять осложнения: Алексеев экстренно уезжает в Артур. Пожалуй, не дадут ни повидаться с Вами, ни кончить классы, а угонят воевать с японцами. Перспективы все какие-то мрачные, ну да даст Бог, все устроится. Я ничего бы не имел против возвращения на Восток и даже войны с Японией, только бы дали побывать в отпуску и кончить классы.

XLI. Кронштадт. “Дмитрий Донской”. 11 мая 1902 г.

Мы наконец в Кронштадте. Только что избавились от нашествия французов, но смотров нам еще никаких не было. В Петербурге я еще не был, да меня туда вовсе не тянет. Если поеду, то по необходимости заказать обмундировку. Относительно лета ничего утешительного сообщить не могу. Здесь такой недостаток в офицерах, что даже одно из судов кадетского отряда должно было кончить кампанию. На нашу эскадру давно уже точат зубы, и об отпуске нечего и думать. Вероятно, летом удастся урваться недели на две, не больше, да и то, слава Богу, “Донской” кончает кампанию 30 мая. Куда меня денут после этого, ничего неизвестно. Я хлопочу попасть на лето в минный отряд, т.к. уже подал рапорт о поступлении осенью в минный класс, да и условия плавания там сравнительно лучше.

Лиля со своей свадьбой заставила меня перенести не одну неприятную минуту, побудив хлопотать об отпуске у нашего адмирала, от которого нечего ожидать никакой любезности, и обязываться ему мне хотелось бы менее всего на свете. Если бы Вы знали, как мне хотелось бы провести это лето в Жердове и как все это тяжело. Эти дни у нас была прямо беда с французами (приезд в Россию президента Лубэ – Ред. изд. 1910 г.): я никогда не ожидал, чтобы альянсы могли доходить до такой степени, и главное, все это делается совершенно искренне, от чистого сердца, чему я не раз имел случай убедиться.

Приход эскадры представлял прямо грандиозное зрелище, благодаря несметному количеству пароходов, вышедших навстречу. Погода стояла чудная, прямо на редкость. Я был как раз на вахте, все прекрасно видел, но зато совершенно охрип от команд, столько пришлось выкрикивать всевозможных распоряжений. Что делалось в течение последующих дней на рейде и в городе, про Петербург я уже не говорю, трудно себе вообразить: достаточно сказать, что перед уходом на “Guichen” было девять нетчиков, а на “Montcalm” тридцать, на “Cassini” же один матрос опился и умер, а другой захотел спьяну переплыть Неву и, конечно, утонул. От нас к французам был прикомандирован мичман Северцов, ему пришлось сопровождать их на все торжества, и могу Вас уверить, что он недаром получил французский орден, на него прямо было жаль смотреть. Я отделался довольно благополучно, да и то рад, что все кончилось.

В середине наступающей недели нас посетит Государь, а затем будут произведены смотры комиссией, которые будут продолжаться всего три дня. Я уже начал шить себе платье. По самому скромному подсчету мне придется истратить около 600 рублей, т.к. мне приходится обзаводиться буквально всем с ног до головы: в моем гардеробе не осталось ни одной мало- мальски приличной вещи, а от белья осталось одно приятное воспоминание, благодаря милейшим прачкам всех оттенков кожи.

“16-го у нас был Государь. Смотр прошел блестяще. ”

XLII. Кронштадт. 18 мая 1902 г.

Только что получил Ваше письмо с вложением денег. Большое спасибо, я, право, не рассчитывал на такую сумму, и мои планы были гораздо скромнее. Курьезно, что мы с Вами написали друг другу в один и тот же день (насколько мне помнится, мое последнее письмо тоже от 11 мая). Из этого письма и со слов Саши, которому я рассказал подробно свои планы, Вы теперь знаете, как печально обстоит вопрос с отпуском. Приходится хлопотать, чтобы устроить себе на лето мало- мальски приличное существование, а то того и гляди, попадешь в артиллерийский отряд к свирепому адмиралу Рожественскому, где не только отпуска не получишь, но еще рискуешь быть проглоченным этим чудищем. Перспектива кадетского отряда не лучше. Я возлагаю большие надежды на минный отряд, куда надеюсь попасть заведующим миноноской; там есть маленький шанс на кратковременный отпуск; во всяком случае, там люди симпатичные и дышится много легче.

16-го у нас был Г осударь. Смотр прошел блестяще. Государь разговаривал со всеми нами совсем просто. Из адмиральских разговоров во время смотра окончательно выяснилось, что нас отнюдь не собираются увольнять в отпуск, а наоборот, питают относительно нас самые гнусные намерения. Завтра Чухнин спускает свой флаг, и в течение недели нам будет производить смотры адмирал Сиденеснер с комиссией. После смотра “Донской” идет в Либаву, где и будет зимовать. Буду ли на нем во время перехода в Либаву, еще неизвестно, т.к. после смотра нас распишут по разным отрядам.

“Я получил миноноску № 9 и уже пришел с ней в Транзундт в составе минного отряда. ”

XLIII. Транзундт. 13 июня 1902 г. Текер-сари.

Я получил миноноску № 9 и уже пришел с ней в Транзундт в состав минного отряда. Об этой комбинации я Вам уже писал, когда она еще была в проекте, теперь все устроилось как нельзя лучше. Отпуск на все лето оказался окончательно невозможным, но я думаю теперь устроится так, чтобы это лишение, очень для меня тяжелое, чувствовалось возможно менее. Я уже Вам писал, что если мне будет невозможно к Вам приехать, то постараюсь устроить так, чтобы Вы могли провести хотя бы часть лета у меня; теперь все устроено, и дело только за Вами. Вот как все устроено: прежде всего, у меня взята дача, т.к. на миноноске жить нельзя.

Дача состоит из двух комнат, кухни и закрытой стеклянной галереи, так что могу поместить массу народа. Столуемся мы компанией на другой даче и держим сообща кухарку, кроме того, у меня заведено, на всякий случай, собственное хозяйство. Служба занимает у меня всего около 6 часов в день, когда я выхожу на миноноске на рейд стрелять миной от 8 ч 30 м до 11 ч утра и от 2- х до 6-ти дня, остальное время я совершенно свободен, по субботам же и воскресеньям свободен целый день. Живу я на острове Текер-сари на берегу бухточки, где под самым берегом стоит моя миноноска: вообще, тут очень мило и хорошо живется, так что я думаю, вам здесь понравится.

Удобства жизни ничуть не хуже, чем в любом дачном месте, но зато нет ничего похожего на сутолоку и скуку дачных мест. Живется здесь, вроде как в Жердове. Маршрут вам будет весьма несложен: из Петербурга утренним поездом вы выезжаете в Выборг, оттуда каждый день в 3 ч дня отваливает канонерская лодка “Дождь”, которая поддерживает сообщение минного отряда с Выборгом. Перед приездом вы мне телеграфируйте по адресу: Транзундт. Минный отряд. Миноноска № 9, и я выеду вас встретить, если же почему-либо это мне не удастся, то на “Дожде” будут предупреждены о вашем прибытии. Приезжайте, дорогой папа, и чем скорее, тем лучше! Вы меня глубоко огорчите, если не приедете: что Вам здесь будет хорошо, и Вы увидите много интересного, за это я Вам ручаюсь.

XLIV. Кронштадт. 12 сентября 1902 г.

Я только что поступил в минный класс и живу теперь в Кронштадте. Миноноска кончила кампанию 4-го сентября, а 11-го у меня уже были экзамены, так что я, к моему крайнему огорчению, не нашёл никакой возможности уехать куда бы то ни было, тем более, что неделю пришлось возиться с отчетностью миноноски, которая, несмотря на малые размеры судна, достаточно сложна и велика. К экзамену, благодаря всему этому, почти не было времени готовиться, но все, слава Богу, обошлось благополучно, и я выдержал хорошо. Нас принято 30 человек, в том числе два болгарских офицера. Конкуренции не было, да и экзаменовали пустяшно. Сегодня начались занятия. Премудрости в нас накачивают бездну, заниматься придется очень серьезно. Лекции начинаются в 9 ч утра и продолжаются до 3-х, с маленькими перерывами в 20 мин. С 3-х до 5 время свободно, а с 5 до 9 вечера идут практические занятия. Как видите, времени уходит изрядно. Особенно громадны курсы электричества, физики и химии, не считая специальных предметов.

Живу я вместе с моим товарищем Ждановым (Борис Константинович Жданов погиб геройскою смертью в Цусимском бою: он не захотел оставить свой корабль “Адмирал Ушаков” и пошел вместе с ним ко дну. Был шафером на свадьбе у лейтенанта Вырубова. – Ред. изд. 1910 г.).

“Мы наконец в Кронштадте."

Занимаем мы мебелированную квартиру в три комнаты, очень чистенькую и удобную. Главное, хорошо то, что квартира вполне в нашем распоряжении, так как других жильцов нет, а старушка-хозяйка исполняет обязанности прислуги и заботится об нас лучше всякой няньки. Эта Матвеевна довольно оригинальная личность; она уже 24 года сдает квартиру морским офицерам и за свою заботливость пользуется вполне заслуженной известностью и любовью чуть ли не во всем нашем флоте.

Лето у нас, к сожалению, омрачилось очень грустным происшествием: застрелился один из командиров миноносок лейтенант Колокольцов, назначенный на миноноску №32 вскоре после вашего отъезда. Он поселился с нами на большой даче, куда мы перебрались уже без Вас. Это был вполне нормальный человек, по-видимому, не имевший никаких данных к самоубийству, в минном классе он шел и кончил первым. 14 августа мы устроили у себя на даче вечер, на котором было до 70 человек приглашённых, было очень весело, сад был иллюминирован, устроили даже порядочный фейерверк, танцы продолжались до 2-х часов ночи. После разъзда Лесли, Колокольцов и я просидели еще до 4-х часов и весело разговаривали, а на другой день около 1 ч дня Колокольцов совершенно неожиданно для всех застрелился, не оставив никаких записок. Впечатление на наш дружеский текерсарский кружок эта история произвела самое тягостное. Все лето пошло насмарку, и мы были очень рады, когда наконец вернулись в Кронштадт.

На другой день после моего возвращения с Ваших проводов из Петербурга, ко мне совершенно неожиданно явилась мама. Появление ее было чисто феерическое, в 4 ч ночи, когда мы все спали. Я не нашел даже возможности провести ее на дачу, так как там спали Мордвинов и Лесли. Мы с ней просидели на галерее, куда я велел подать самовар. Я старался вести разговор с мамой, не касаясь никаких острых вопросов, что мне и удалось: мы с ней очень мило пробеседовали до 7 часов, когда она уехала в Выборг на чухонском пароходе. Цель посещения мамы мне не совсем ясна, т.к. мне трудно себе представить, чтобы она так сильно хотела меня видеть, впрочем, это вероятно, происходит от моей собственной черствости и привычки к изолированности. Как бы то ни было, в конце концов, мне даже было приятно с ней поболтать, и я жалел, что ей невозможно было оставаться дольше.

В Петербурге я бывал исключительно по делам службы и только случайно попал в Мариинский театр. Я купил себе граммофон с концертным рупором. Он поразительно хорошо передает как пение, так и оркестровые вещи, голос вполне сохраняется, отчетливость замечательная. Фонограф с ним не выдерживает никакого сравнения. Мы им теперь очень увлекаемся, и ему порядочно приходится работать. Советую и вам приобрести такой, он вполне окупает свою цену. Мы пробовали пускать его вечером в открытое окошко: надо было видеть, что делалось на улице. Жаль, что мне не удалось побывать а Жердове, ну, да даст Бог, это еще от меня не ушло.

Мой кронштадтский адрес: угол Сайдашной и Медвежьей улиц, дом Цепова, кв. 9. Можете адресовать и в минный класс.

XL V. Кронштадт. 3 октября 1902 г.

У нас теперь занятия в полном ходу: от избытка премудрости просто голова начинает пухнуть. Судите сами: с 9-ти часов утра до 3-х дня у нас три лекции по 1 ч 30 мин, практических занятий с двумя пятиминутными и одним двадцатиминутным перерывами, в 3 ч мы идем домой обедать, а в 4 ч 30 мин должны уже опять быть в классе на практических занятиях, которые продолжаются до 7 ч вечера. Только в субботу лекции кончаются в 1 ч 30 мин дня. Кроме специальных предметов, у нас очень серьезно проходится физика и химия, с прекрасно поставленными практическими занятиями. Курсы по всем предметам огромны, и времени едва хватает. Работать эту зиму придется очень серьезно, впрочем, до сих пор очень интересно, а т.к. нас собралась дружная компания, то даже весело, особенно на практических работах, и я своей судьбой пока доволен.

В классе действительно можно многому поучиться. Вы спрашиваете, в каком состоянии мои финансы. Жалования мне вполне хватает на квартиру, стол и разные мелкие расходы, вроде прачки. Свободной наличности в кассе, конечно, нет, но так как в Питер я по- прежнему не очень-то люблю ездить, то жить вполне можно. Минусом у меня являются не взятые у Норденштрама сюртук и мундир, которые он все перешивал, так как они вышли неважно. В виду же того, что у меня есть новый сюртук, а мундир еще приличен, они лишние, и я их пока не беру. В этом месяце нам еще выдадут по 50 рублей на покупку книг, и уж тогда положение будет вполне недурно. Как я Вам уже писал, жизнь у меня обставлена отлично: квартира очень хороша, стол не оставляет желать ничего лучшего и, кроме того, обходится очень дешево: с нас троих в день выходит около 60 копеек с персоны. Погода у нас отвратительная: вчера выпал снег и вообще такая слякоть, что мы все чихаем и кашляем. Пока до свидания, целую Вас крепко. Спасибо, что написали, надеюсь что и впредь нет-нет да и черкнете строчку, а также охотно принимаются приложения сельскими продуктами и киевским вареньем.

“У нас теперь занятия в полном ходу: от избытка премудрости просто голова начинает пухнуть."

XLVL. Кронштадт. 12 ноября 1902 г. Большое спасибо за варенье, несмотря на большое количество, оно просуществовало каких-нибудь дня три. Извините, что так долго не мог собраться написать: время так летит, что за постоянными занятиями не замечаем, как уже прошел почти месяц. Наши несчастные головы за это время успели набить таким количеством премудрости, что прямо приходишь в ужас, как только начнешь в них разбираться. Оказывается, что в идеале науке нужно посвящать 12 ч в сутки, но мы, к сожалению, никак не можем достигнуть такого совершенства и ограничиваемся 8-ю часами, проведенными в классе. Надо отдать справедливость: преподавание поставлено прекрасно, и до сих пор у меня интерес не пропал. В конце декабря будут проверочные экзамены по физике, химии и электричеству; придется заняться основательно. У нас уже начались морозы до 10°, снегу, впрочем, еще и нет. На будущей неделе открывается каток: можно будет в полуторачасовой перерыв кататься для освежения головы.

6-го декабря нас производят в лейтенанты и, следовательно, необходимо менять погоны и эполеты на всех вещах. За это время я был два раза в Питере, и то ездил на свадьбы двух товарищей. С моим бюджетом такие поездки уж чересчур разорительны. Оба раза я был у тети Сони (Бельгардт) и даже раз остался ночевать, т.к. у нее имеется для меня специальная комната, которой я, вероятно, буду редко пользоваться.

XLVII. Кронштадт. 12 января 1903 г.

6 января я сделал предложение Кате Развозовой. Получил согласие, и теперь меня ужасно мучает моя невольная неоткровенность с Вами на праздниках. Дело в том, что наше объяснение произошло довольно неожиданно для меня самого, а до него мы с Катей не обмолвились ни словом о наших чувствах, хотя прекрасно понимали друг друга и с лета были неразлучны. Я лично рассчитывал на Ваш приезд в Кронштадт, когда хотел показать Вам Катю и поговорить с Вами по душам. Мое предложение было также сюрпризом и для семьи Развозовых: зная мои бродяжнические наклонности и стремление в плавание, они ничего не ожидали.

Про семейство Развозовых я Вам неоднократно рассказывал, т.к. они уже сыграли крупную роль в моей жизни: благодаря их кружку, я при первых своих шагах в офицерском чине не сбился с панталыку, не спился и вообще, кажется, пошел, по должному пути. Катю Вы собственно видели, но помнить не можете, т.к. были на Текер-сари у Развозовых всего несколько минут, а барышень была как раз целая куча. Ей 20 лет, она светлая шатенка, небольшого роста, особой красотой не отличается, так что с моей стороны нет увлечения внешностью, за что же я ее полюбил – трудно написать в одном письме, да я и не умею – увидите при ближайшем знакомстве. Окончательный толчок всему дала моя поездка в Жердов, когда я убедился, что Катя будет мне не только хорошей женой, несмотря на мою морскую службу, но и к нашему жердовскому семейному кружку она подходит вполне.

Не сердитесь, дорогой папа, на непочтительного сына, который Вас все-таки очень любит и видит в Вас своего единственного до сих пор близкого человека, да к тому же он, право, уж не такая скотина, как кажется на первый взгляд. Приезжайте в Кронштадт и поможете мне Вашим советом и сердечным участием разобраться во всевозможных трудных вопросах, которых у меня так много набралось. Относительно свадьбы я еще ничего не могу решить окончательно. Хотелось бы весной перед плаванием и после экзаменов, чтобы жить на Текер-сари своим хозяйством, но очень может быть, придется венчаться после плавания и сейчас же ехать в отпуск.

Христос Воскресе! От души желаю Вам и всем жердовянам весело провести эти праздники.

XL VIII. Кронштадт. 3 февраля 1903 г.

Ваше письмо произвело на меня очень тяжелое впечатление.

Я безусловно виноват перед Вами, сознание этой вины для меня гораздо мучительнее, чем Вы, быть может, думаете. Я сам не понимаю, почему не поговорил с Вами по душам на праздниках, хотя меня ужасно тянуло; глупо, что причин к этому никаких не было, тем более тех, которые Вы предполагаете. Единственным слабым извинением может служить то, что я не ожидал такой скорой развязки. За все это Ваше письмо является суровым и вполне заслуженным воздаянием. Но мне очень грустно, что Вы пишете, будто я Вам оставляю одну материальную сторону – это уже незаслуженная мною обида, т.к. я у Вас ничего не просил и именно тут-то и думаю свести Вашу роль на нет.

Я считаю необходимым выяснить наши отношения, тем более, что это очень просто: мне от Вас ничего не нужно, в смысле материальном. Я думаю, что это сразу упростит наши отношения, и мы с Вами будем считаться только в области более симпатичной, где я теперь, к сожалению, кругом перед Вами не прав. Минный класс даст мне материальную обеспеченность при всевозможных служебных комбинациях и по нашему уставу в 23 года можно жениться и без реверса, при условии перевода в Квантунский или Сибирский экипажи.

Я очень Вам благодарен за все, что Вы до сих пор для меня сделали, т.к., конечно, теперешним своим положением я обязан Вам; мне бывало приятно иметь лишние деньги в карман, но Вы знаете, что я их всегда считал известной роскошью, без которой мог бы обойтись. Мои потребности довольно скромны, и на них хватит содержания минного офицера, моя будущая жена в этом отношении мне под пару. Девяносто процентов наших офицеров живут на получаемое содержание при гораздо худших условиях, надеюсь, и я не хуже других.

По странной случайности одновременно с Вашим письмом в класс пришло предложение командира крейсера “Алмаз” Ив. Ив. Чагина кому-нибудь из слушателей идти к нему минным офицером. Я знаю Ив. Ив. по Востоку с самой лучшей стороны, почему и изъявил желание. “Алмаз” строится как яхта для Алексеева и, по всей вероятности, будет переведена в Квантунский экипаж. Это место даст мне круглый год плавания почти все время в Артурском бассейне и около 320 рублей в месяц, а с переводом в Квантунский экипаж даже около 400. “Алмаз” еще строится и его предполагают отправить позднее, осенью этого года. В Артуре теперь можно будет устроиться очень сносно: новый город растет, как гриб.

Еще раз прошу прощения, дорогой папа, за невольно причиненное Вам огорчение. Мне бы от души хотелось чтобы Вы меня простили, т.к. для меня Вы по-прежнему самый близкий человек и Ваше участие мне всегда было и будет нужно, хотя отнюдь не в материальной области.

XL VIX. Кронштадт.

31 марта 1903 г. Христос Воскресе! От души желаю Вам и всем жердовянам весело провести эти праздники. Искренне жалею, что не мог провести их с вами. На святой у нас как раз два самых трудных экзамена: в среду химия, в субботу взрывчатые вещества. Вообще, приходится туго и только после 26 апреля можно будет вздохнуть спокойно. 27-го был первый экзамен по электричеству и телеграфу без проводов. Волновались мы ужасно, никогда не ожидали, что благополучно справимся с таким громадным курсом. Совершенно неожиданно экзамен прошел блестяще: половина баллов больше 11,5, низкий и единственный балл был 10,1 у самого безнадежного слушателя. Я получил 11,7 за устный ответ, телеграфы 12 и за практические занятия 12. Послезавтра экзамен по теории динамо-машин и судовой электротехнике, не знаю, сойдет ли так же благополучно.

Сегодня получил Ваше письмо. Большое Вам спасибо, я с Вами вполне согласен, и во что бы то ни стало постараюсь после экзаменов приехать в Жердову. Простите, если мои письма были неладно написаны. Огорчить Вас ими я отнюдь не хотел, мне было ужасно трудно их написать: до такой степени все положение было для меня неестественно и тяжело. Я глубоко и искренне убежден, что недоразумению между нами нет места, и личное свидание все разъяснит. За наши будущие отношения я не боюсь; даже, если я лично буду несчастлив, это на них ни в коем случае отразиться не должно – Вы для меня всегда останетесь самым близким и дорогим человеком. Относительно моей невесты могу только сказать, что она гораздо более сердечный человек, чем я. Она здесь пользуется общей любовью, и я не знаю буквально ни одного человека, как среди молодежи, так и среди людей пожилых от молодого мичмана до старого адмирала, который не относился бы к ней симпатично. С этой стороны опасаться нечего: благодаря моей женитьбе вы познакомитесь только еще с несколькими хорошими людьми.

По воле случая маме пришлось первой познакомиться с моей невестой и ее семьей. Она совершенно неожиданно появилась среди нашей холостой компании, провела здесь целый вечер, обобрала все остатки китайских вышивок у моего товарища Жданова, а у меня откопала китайский холст, который я случайно забыл захватить с собою на Рождество. Взамен всей этой дряни она нам прислала двух маленьких такс: одну Жданову, другую мне (такса Жданова погибла на “Суворове”-Ред. изд. 1910г.). Мы со Ждановым давно хотели раздобыть себе таксиков, но все нам не удавалось их разыскать. Мой зверь будет поднесен в пасхальном яйце Кате. Мать со мною была очень мила, но все же осталось после нее какое-то тяжелое впечатление: уж очень я от нее отвык. Как-то трудно себе представить, что она моя мать. В конце концов, мне ее очень жаль: тяжелое она получила воздаяние.

В Петербурге играет и пользуется большим успехом Мария Константиновна (известная украинская артистка Заньковецкая. – Ред. изд. 1910 г.). Она приехала на гастроли всего на 10 спектаклей в начале поста, но теперь, оказывается, уедет только после Фоминой недели. Я раз был у нее: играла она в новом театре Неметти, где-то очень далеко на Петербургской стороне. Теперь же перебралась в театр-пассаж. Мария Константиновна все такая же. Странно было видеть в труппе знакомые лица Загорского, Левицкого, Полянскую.

С мамой приезжал Бакис (Георгий Андреевич Бакис-Бакланов, ныне артист Московской Императорской оперы. Гастроли его в Америке (Бостон) имели большой успех. Он был товарищем брата лейтенанта Вырубова по Пятой Киевской гимназии.- Ред. изд. 1910г). Он был так любезен, что доставил щенят сюда. Бакис выступал на концерте учеников Прянишникова под псевдонимом Бакланова. В “Новом Времени” его очень похвалили. В апреле он дает концерт в Петербурге. Вообще, его дела, кажется, идут на лад.

Нагрудный знак об окончании Минных офицерских классов.

Лейтенант С. П. Огарев

Лейтенант Б. К. Жданов

L. Кронштадт. 27декабря 1903 г.

Поздравляю Вас с днем Вашего рождения и с наступающим Новым годом. Мы с Катей добрались до Кронштадта вполне благополучно. В Петербурге оказалось, что наш багаж еще не пришел, я его не стал ждать, а поручил получить артельщику, который и доставил мне его на другой день в Кронштадт в полной исправности. В Ораниенбаум мы заехали на минуту к старому адмиралу Мессеру.

Через море теперь прекрасная дорога, ехали мы в парной кибитке и мигом добрались до Кронштадта.

Наше появление было сюрпризом, хотя накануне все почему-то видели нас во сне. Мэри, впрочем, видит Жердову чуть не каждый день, и решили, что мы должны на днях приехать. Вечером мы довольно неожиданно для себя попали на елку к Феде Васильеву, где было очень мило. Кроме нас, там был только Огарев и еще трое старых знакомых из генералитета (Минный офицер броненосца “Наварин” С.П. Огарев погиб вместе со своим кораблем в Цусимском бою, отбивая до последней минуты минные атаки. Товарищ по выпуску Вырубова и его шафер.- Ред. изд.

1910 г.).

Настроение здесь удивительно спокойное, войны, видимо, не ждут и в нее не верят, хотя вчера, например, Тилен привез из Питера известие, что после праздников мобилизуется лейб-гвардии кадровый и Александро-Невский полки, на предмет отправления на Восток (ровно через месяц в Артуре были подорваны японцами наши броненосцы “Цесаревич”, “Ретвизан” и крейсер “Паллада” -Ред. изд. 1910 г.).

У нас же пока приказано 12 старым лейтенантам, которые на очереди в старшие офицеры, быть готовыми по первому требованию к немедленной отправке на Восток. Ходят слухи, что на Новый год будет очень большое производство в капитаны 2-го ранга, произведут будто бы около 100 человек – это нечто небывалое, и сообразно этому много мичманов в лейтенанты, так что Тилен будет, наверно, произведен, а я сильно постарею по службе. Мне становится досадно, что я не провел праздника с Вами. Эти дни нельзя было даже явиться по начальству, я только расписался в экипаже. Был я на своей квартире; она очень миленькая; хотя и маленькая, но зато она очень чиста, удобна и даже имеет парадный вид. Впрочем, отчасти и хорошо, что она мала: легче будет сделать ее уютной: после праздников будем покупать обстановку.

Пока мы живем у Карри Феодоровны и чувствуем себя прекрасно. Сегодня в морском собрании большой бал. Днем вся наша компания по просьбе Тилена, который дирижирует, приводила в порядок котильон. На бал отправились только Карри Феодоровна и Мэри, мы же с Катей думаем начать блистать в обществе 30-го на елке в собрании. Кстати, чуть не забыл сообщить, что протекция отцу Михаилу уже оказана (Отец Михаил Чикалевский, священник в селе Бобрик, венчавший лейтенанта Вырубова, пожелал поступить священником во флот, так как он был вдов. Во флот ему попасть не удалось, но он попал священником в Волынский полк и был в Манджурии во время войны. -Ред. изд. 1910 г.).

Карри Феодоровна говорила о нем адмиралу Андрееву, который сказал, что у Желобовского есть правая рука, некто протоиерей, в свое время чем-то обязанный Андрееву и потому готовый для него все сделать. Отцу Михаилу пока надо постараться, чтобы о нем не дали скверного отзыва из епархии, и тогда его поступление во флот обеспечено.

P.S. А все-таки, я думаю, что на войну пойду.

“К сожалению, я совершенно не могу сообщить Вам даже приблизительно время отплытия эскадры, т.к. это решительно никому неизвестно."

“Говорят, будто все наличные офицеры кронштадтского порта уже записаны по судам тихоокеанской эскадры …”

LI. Кронштадт. 22 января 1904 г. На прошлой неделе я написал вам длинное письмо, в котором подробно излагал все свои деяния за

последнее время. Обстановка моя прибыла по назначению, прислугу удалось достать очень приличную, с прекрасными рекомендациями, в экипаже мне дали вестового, так что неприятный вопрос с прислугой решен. Мы пока еще ночуем с Катей у Карри Феодоровны, но в воскресенье думаем перебраться окончательно. Квартира вышла очень миленькая, даже отделанная начерно, когда же повесим драпировки, будет замечательно уютно.

Все бы было прекрасно, но, к сожалению, у меня вышел порядочный перерасход, в котором и приношу повинную. Дело в том, что в данный момент, получив жалование и взяв ссуду из офицерского капитала, где я имею право взять около 200 рублей, я буду располагать 280 рублями. Заплатить же мне нужно 288 по одному счету, да 75 по другому, не считая того, что 5 февраля нужно платить за квартиру 60, да на стол и прочее хозяйство нужно столько же. Как видите, прогар полный, хотя я и старался во всю: из экономии не покупал даже таких вещей, как трюмо в гостиную, и еще не купил плюшевых занавесей.

Я никак не думал, что в хозяйстве нужно такую пропасть всякой всячины. Мебель на всю квартиру обошлась мне около 1 000 рублей, и я думал, что остальных денег мне хватит на прочее, но оказалось, не тут- то было. Положение мое преотвратительное: Вы знаете, как мне тяжело бывает обращаться с просьбою о деньгах даже к Вам, да еще после того, как я с апломбом заявил, что за глаза обойдусь 1000 рублями. Но все-таки я считаю лучше действовать прямо, почему еще в прошлом письме просил прислать рублей 300 – это минимум того, что мне нужно, чтобы привести мои финансы в мало-мальски сносное состояние.

“Эскадра собирается действительно грандиозная …"

Хлопот до сих пор еще масса, и я с нетерпением жду, когда все эти треволнения прекратятся и мое хозяйство наконец будет пущено в ход. Живется мне, в конце концов, отлично, несмотря на треволнения: дела столько, что решительно нет времени скучать, да и вообще семейная жизнь много осмысленнее холостой, в чем я с радостью убедился.

Эти дни я очень занят службой, т.к. остался за адъютанта и должен сидеть в экипаже с 9 ч 30 мин до 2-х, а с 2-х до 3-х обучать экипаж всяким премудростям военной службы, необходимым ввиду предстоящих инспекторских смотров. Зато благодаря тому, что я адъютантствую, удалось себе выхлопотать вестового. Это письмо я Вам пишу на дежурстве по экипажу, тоже удовольствие не из последних.

Теперь пойдут воинственные новости: только что произведен совершенно не вовремя в контр-адмиралы капитан I ранга Иессен и назначен начальником минной обороны Квантуна: на этих днях он должен отправиться по назначению. Иессен один из лучших и энергичных наших командиров – его назначение знаменательно. Сегодня по всем экипажам и отрядам спрашивали желающих офицеров и инженер-механиков отправляться в Тихий океан. Сведения эти должны были быть представлены в штаб через два часа после получения телеграммы. Вообще, сегодня опять ряд беспокойных известий: Катя, между прочим, прислала мне на дежурство записку, в которой говорит, что по городу начали циркулировать слухи о том, что война уже объявлена, с другой стороны, мой экипажный товарищ говорил, что на придворном балу 19 января он слышал, что войны, наверно, не будет – вот тут и разберись (27 января, через семь дней, три наших броненосца были выведены из строя, и война объявлена.•-Ред. изд. 1910 г.).

Мы уже привыкли к этому тревожному настроению и относимся довольно спокойно, но бывают минуты, когда начинаешь шибко волноваться. Я лично настроил себя быть готовым каждую минуту к отправке, но вместе с тем устраиваюсь так, как будто я всю жизнь проведу в Кронштадте. Получается иллюзия, от которой и мне, а главное, всем меня окружающим легче переносить всю эту ненормалыцину. Все вышеизложенное взято из действительности и фактически точно, теперь на закуску несколько сенсационных новостей, за точность которых не ручаюсь. Говорят, будто все наличные офицеры кронштадтского порта уже записаны по судам тихоокеанской эскадры и с момента объявления войны немедленно отправляются на Восток, здесь же все должности будут замещены офицерами запаса. На Восток отправляют 4 корпуса гвардейской стрелковой бригады, которой приказано быть готовой к отправлению. Адмирал Рожественский назначается начальником эскадры Тихого океана и проч. и проч.

Говорят, мы сделали значительные уступки в Корее, но переговариваться с японцами относительно Манджурии наотрез отказались: японцы требуют от нас гарантий очищения Манджурии.

Вообще, нас теперь не удивят никакие события, мы их, вероятно, встретим спокойнее, чем теперешние сенсационные слухи. Пока до свидания! Я все-таки надеюсь угостить Вас хорошим хересом у себя на новоселье. Катя и все Развозовы шлют привет (в феврале лейтенант Вырубов был назначен на достраивающийся “Князь Суворов”, на котором он через 7 месяцев пошел со второй эскадрой на Восток-Ред. изд. 1910 г).

"“Суворов” и “Бородино” к 1 июля, действительно, будут готовы … ”

Лейтенант П. А. Вырубов. 1905 г.

LII. Кронштадт. “Князь Суворов”. 8 июня 1904 г.

К сожалению, я совершенно не могу сообщить Вам даже приблизительно время отплытия эскадры, т.к. это решительно никому неизвестно. В прошлое воскресенье был окончательно решен, при участи Государя, как маршрут эскадры, подробности ее плавания, состав и назначение, так, вероятно, и время, конечно, приблизительное, ее отправления. Но, во-первых, все это держится в строжайшей тайне и, во-вторых, совершенно не зависит даже от Государя. Командирам судов передано только, что Г осударь желает, чтобы корабли были готовы к 1 июля, после чего Государь лично будет приезжать на корабли чуть не каждую неделю и торопить работы.

Все это прекрасно, но, к сожалению, готовность современного корабля не может быть предписана с точностью до одной недели. “Суворов” и “Бородино” к 1 июля действительно будут готовы в главных частях и могут приступить к испытаниям механизмов, артиллерий и мин, на что требуется при благоприятных результатах минимум месяц. Параллельно будем принимать запасы по всем частям, что тоже дело далеко не легкое. В худших условиях “Орел” и крейсера “Олег”, “Жемчуг” и “Изумруд”, зато “Александр III” уже теперь готов, даже в деталях.

Можно сказать только, что благоразумнее было бы послать эскадру не раньше октября, чтобы иметь, действительно надежные корабли, испытанные по всем частям, с обученной командой, но, конечно, нас пошлют раньше, причем срок отправления будет зависеть от тысячи причин и угадан быть не может.

Эскадра собирается действительно грандиозная: уже теперь по спискам в штаб значится 39 вымпелов, из них 8 миноносцев и 10 транспортов, остальные все боевые корабли. Всего же пойдет от 45 до 59 кораблей. Выйдя в океан, эскадра, или по крайней мере большая ее часть, исчезнет без вести, и узнаете о нас только месяца через 2,5 по телеграммам из портов Дальнего Востока.

Мне кажется, что вам всего удобнее приехать в июле. Дело в том, что в июне мы будем иногда уходить в море, теперь же мы мирно стоим в гавани, и я ежедневно бываю свободен после 5 ч вечера и даже обедаю дома. Кроме того, к 1 августа мы думаем переменить квартиру: мы нашли очень удобную квартиру, близко от Карри Феодоровны, более удобную, чем наша, больше и дешевле на 5 рублей в месяц, да еще в доме хорошего знакомого Развозовых , генерала Зеленого (К.Ф. Развозова, мать жены лейтенанта Вырубова-Ред. изд. 1910г.). Главное, важно, что новая квартира почти рядом с Развозовыми,все же спокойнее за Катю. В довершение всего, в 20-х числах августа у нас ожидается прибавление семейства, т.ч. беспокойства будет много.

Как нарочно, больше всего шансов, что именно в это время эскадра отправится на Восток.

Лучше всего для меня было бы, если бы вы приехали теперь, пожили бы у меня некоторое время, а перед уходом эскадры приехали бы еще раз проститься. Мне очень хотелось бы повидать братьев, я надеюсь, что они соберутся приехать в Кронштадт. При полной мобилизации мы с удобством поместим 6 человек у меня, а двух у Карри Феодоровны. Напишите окончательно Ваше решение. Пока сами не соберетесь, пришлите хоть Ваню, ему, наверно, будет приятно проехаться, да и нам будет большая радость. Братьям, да и Вам также, наверно, будет интересно: у меня самого голова идет кругом от всяких чудес техники. Гане передайте, что у нас плавает его приятель инженер-механик Кример, который показывал ему машину на “Донском”. Пока до свидания, крепко целую Вас.

Катя целует Вас и с нетерпением ждет возможности похвастаться своим хозяйством.

P.S. Подробности относительно эскадры оглашению не подлежат, т.к., хотя настоящие секреты мне самому неизвестны, все же лучше, чтобы то, что я пишу, дальше Жердовы не шло.

Товорят 20-го нам будет Царский смотр. ”

LIII. Ревель. “Князь Суворов ”. 6 сентября 1904 г.

Наконец-то я улучшил свободную минуту, чтобы написать Вам, и то только благодаря тому, что у нас случилось небольшое повреждение в машине. Адмирал перенес флаг на “Александр Ш” и ушел с эскадрой в море на эволюции. Чтобы вы имели представление о здешнем режиме, опишу по порядку один день, например, 7 сентября, сравнительно легкий, вдобавок с моей пропускной вахтой, следовательно, относительно свободный. С 6 ч утра мы вылавливаем мины заграждения. На это учение, впрочем, я случайно не попал, т.к. пошел старший минный офицер, моя же служба началась с 8 ч утра, когда я пошел стрелять минами с минного катера, провозился с ним до 11 ч. В 11 пообедал и немедленно отправился к подводным аппаратам готовить мины, чем и занимался до 2-х ч.

В 2 часа эскадра снялась с якоря и пошла в море на стрельбу из пушек и минами, окончили к 6-ти. В 6 обед, который прерывался три раза авралами и кончился только в девятом часу. В 8 ч 30 мин назначена боевая стрельба по щиту, который я должен был освещать фонарями, но пошел туман, мы зря проболтались около часу и щита не нашли. С 9 ч 30 мин до 10 ч 30 мин обыденное освещение прожекторами по расписанию. В этом роде изо дня в день.

Часто дни выдаются много труднее. К этому надо прибавить, что на вахту теперь поставлены исключительно лейтенанты, что дает через пять дней один свободный от вахты, что свободно от учений одно только воскресенье, и то относительно, что в 7 ч вечера прекращается не только сообщение с берегом, но и судов между собой, всякое движение по рейду, а также и во всякую шлюпку, не показавшую опознавательного сигнала, часовые по второму оклику стреляют. Частные пароходы и суда останавливаются далеко в море дозорными судами.

Если Вы себе все это представите, то будете иметь некоторое понятие, почему мне до сих пор не удавалось вам написать. При всем том не могу сказать, чтобы мне было тяжело служить: я уже втянулся в режим, на берег меня не тянет, единственно тяжело не иметь возможности располагать хоть минуткой свободной, чтобы написать письмо. Как это ни странно, у меня появилась потребность писать, я даже стараюсь вести дневник, не знаю, на долго ли хватит. Сколько мы будем стоять в Ревеле, не знаю. Говоря т, 20-го нам будет Царский смотр.

Вообще, вопрос с нашим уходом решен, говорят так: при первых удачных действиях Куропаткина мы выходим немедленно и идем в Артур, если же таких вестей не будет, то выходим с расчетом прийти во Владивосток к открытию навигации. Теперь известно, что аргентинские и чилийские крейсера куплены, как говорят, за сумасшедшую цену 110 000 000. Тогда как им красная цена миллионов 60. Всего приобретено семь кораблей, из них 4 броненосных крейсера, 1 полуброненосный и 2 легких.

Насколько мне удалось узнать имена кораблей: аргентинские броненосные крейсера “Garibaldi”. “Belgrano”, “San Martino” – это старшие братья “Кассуги” и “Нисина” – и два легких крейсера с большим ходом “Boenos Aires” в 4500 тонн и “Nuevo di Juilio” в 3500 т. У Чили броненосный крейсер “О,Higgins”-это, пожалуй, лучший из всех и “Esmeralda”, очень сильный и быстроходный полуброненосный крейсер 7000 т. Не знаю, насколько эти сведения верны: может быть, в штабе перепутали названия, но эти имена я слышал из нескольких источников. Такая солидная прибавка, конечно, сильно изменит дело в нашу пользу. К сожалению, много значит, в каком виде придут эти корабли, а это нам совершенно не известно.

Пока до свидания. Не сердитесь на меня за редкие письма. Я, по возможности, буду писать чаше, как только улучу минутку времени. От жены получил уже несколько писем, она уже встала с постели, но еще слаба, ребенок чувствует себя прекрасно, перестал орать по ночам. Няню наняли.

P.S. “Орел”, “Алмаз”, “Жемчуг” и “Камчатка” уже готовы. Злополучный “Изумруд” свернул себе нос в доке и чинится. На той неделе он присоединится к нам.

Гинсбургъ

Моисей Акимовичъ.

Коммерціи совѣтникъ, кавалеръ орд. св. Владиміра 4-ой степени.

М А. родился въ м. Радзивиловѣ, Волынской губ., въ 1851 году; 17-ти лѣтъ отправился въ Америку, гдѣ прожилъ около 5-ти лѣтъ и оттуда переѣхалъ въ Японію; началъ дѣла съ нашимъ флотомъ въ 70-хъ годахъ: имѣлъ свои конторы во всѣхъ портахъ Японіи, также въ Шанхаѣ, Сингапурѣ и Чемульпо; псредъ началомъ войны сдѣлалъ въ Портъ-Артурѣ на свой счетъ большіе запасы матеріаловъ для флота. также медикаментовъ и перевязочныхъ средствъ, которыми снабжалъ нашъ флотъ въ Тихомъ океанѣ.

LTV. Либава. “Князь Суворов ”. 2 октября 1904 г.

Сегодня в 8 ч утра мы наконец идем на Восток. Что выйдет из этого беспримерного в истории предприятия, покажет будущее. Даст Бог, доберемся до Того и сведем с ним счеты. У нас только что прожил три дня подполковник Меллер, ушедший из Артура на миноносце “Решительный”, а сегодня явился капитан 2-го ранга Семенов, старший офицер “Дианы”(известный, ныне покойный летописец похода 2-й эскадры, сочинения которого: “Расплата” и “Бой при Цусиме” переведены на все европейские языки.- Ред. изд. 1910 г.).

Оба они рассказывают массу интересного: по их словам, в Артуре совсем не так плохо, как мы все думаем. Писать мне можно по следующим адресам:

1) С.-Петербург, портовая контора, Его Превосходительству, Филиппу Александровичу Дегтереву, для передачи на 2-ю эскадру Тихого океана или 2) Одесса, Торговый дом Гинзбурга и К°. Адресуя Гинзбургу, надо письма обязательно отправлять в двойном конверте: на внешнем вышеуказанный адрес, а на внутреннем только Петру Александровичу Вырубову без всякого обозначения. Самый же адрес “2-я эскадра Тихого океана, броненосец “Князь Суворов” следует писать на отдельной бумажке, которую и приклеить одним уголком ко внутреннему конверту, чтобы ее легко можно было оторвать. Такой способ отправления рекомендован штабом эскадры и имеет свои основания. Через Дегтерева можно посылать и посылки. Писать с эскадры можно что угодно: письма не цензурируются, не разрешено только получать письма помимо вышеуказанных посредников.

Настроение на эскадре прекрасное. С уходом за границу наша каторожная служба получает известную цену. Не забывайте, пишите чаще. Я Вам, вероятно, буду писать довольно аккуратно, хотя отправлять письма можно будет не очень часто. Не забывайте мою Катюшу, для нее ведь всякая ласка имеет громадное значение.

Часть IV Война с Японией. Поход Второй эскадры Тихого океана . (1904-1905 гг)

“В 8 ч 15 мин вечера того же 7-го снялись с якоря и пошли в Немецкое море, как говорят, в Брест."

LI. Виго. Броненосец “Князь Суворов”. 14 сентября 1904 г.

Вы, вероятно, получили мое последнее письмо из Либавы. Теперь пишу Вам уже из Испании, куда мы прибыли вчера не без треволнений и даже, судя по здешним газетам, нашумели на вес свет.

Из Либавы мы выбрались только 3-го октября в полдень всей эскадрой, впрочем, разделенной на 4 эшелона. 4-го в 7 ч утра, без особых приключений, подошли к входу в Бельты и стали на якорь у маяка Факебьерг. Здесь нас уже ждали угольщики, всего 4 штуки, под датским и германскими флагами. Несмотря на крайне неблагоприятную погоду, мы немедленно стали грузиться углем и пополнили свои запасы. 5-го пришло известие, что Рожественский произведен в вице- адмиралы.

Утром 6-го снялись с якоря и пошли Бельтами. Шли с большими предосторожностями, так как имели указания, что японцы в трех местах собирались поставить мины. Накануне вышли с тралами “Ермак” и спасательный пароход “Роланд”, а за ними для охраны протраленного пространства отряд крейсеров. Много помогали нам датчане: их крейсер 3-го класса “Heimbal” и миноносец все время сопровождали нас; кроме того, проливы охранялись целым рядом зафрахтованных нами мелких пароходов и парусных судов. Благодаря всем этим мерам, опасные места прошли благополучно и к 8 ч утра 7-го октября подошли к Скагену. Стали на якорь под берегом, и суда, не окончившие погрузку, погрузились. Вечером получили целый ряд тревожных известий от наших агентов в Норвегии. Японцы под разными видами вышли из норвежских фиордов нам навстречу. Видели будто бы даже их миноносцы.

В 8 ч 15 мин вечера того же 7-го снялись с якоря и пошли в Немецкое море, как говорят, в Брест. Эскадра, почему-то разделена на 6 эшелонов, миноносцы снялись и ушли значительно раньше нас, они должны идти в Шербург. Чем вызвано это распоряжение – неизвестно; благодаря ему, мы остаемся без дозорных судов, крейсера тоже впереди. Утром 8-го попали в туман, где я отстоял крайне тяжелую вахту.

Около 9 ч вечера 8-го стали получать с “Камчатки”, которая шла сзади милях в 30, по беспроволочному телеграфу тревожные известия, что ее атакуют 8 миноносцев, от которых она удирает, закрывши огни. После этого начались крайне подозрительные телеграммы с просьбой показать место эскадры; похоже было на то, что с нами говорят японцы. Около 1 ч ночи 9-го я был разбужен орудийной пальбой. Когда я выскочил наверх, что произошло очень быстро, так как мы все спали одетыми, а прислуга была у орудий, то мне представилась картина форменного боя. С обоих бортов на нас шли по два небольших парохода, причем маневрировали более чем подозрительно. С 4-х точек горизонта светили прожекторы, и оттуда также было сделало несколько выстрелов. Пароходам пришлось очень плохо, их засыпали градом снарядов, и один из них уже под нашей кормой начал тонуть. Я сам видел, как у него на палубе рвался снаряд за снарнядом. Вся канонада продолжалась не более 10 минут, но борта кораблей прямо горели огнями, пулеметы так и трещали. С “Бородино” и транспорта “Анадырь” ясно видели два контр-миноносца, которые маневрировали, прикрываясь пароходами; по ним, стреляли, и казалось, один был сильно поврежден.

Характерно, что англичане возмущены, главным образом, тем, что, по словам рыбаков, на месте катастрофы до самого утра оставался якобы русский миноносец, который никому помощи не подавал. Так как наши миноносцы были далеко впереди, то вопрос, чей это миноносец – остается открытым. Рожественский телеграфировал в Лондон и Петербург, что это как раз и есть не утопленный нами миноносец, атаковавший ночью.

Плавание Немецким морем и каналом удивительно спокойное. Около полудня 11-го подошли к Бресту; начался туман, войти в гавань было невозможно, и мы решили идти прямо в Виго, куда и прибыли 13-го утром вполне благополучно после чудного и редкого по спокойствию перехода Бискайским заливом. Тут нас ждали неприятности. Испанцы, напуганные англичанами, несмотря на видимые симпатии населения, не хотели позволить нам грузиться углем с ожидавших нас транспортов, и только сегодня удалось добиться разрешения принять по 400 тонн.

“Пароходам пришлось очень плохо, их засыпали градом снарядов, и один из них уже под нашей кормой начал тонуть."

“С “Бородино” и транспорта “Анадырь” ясно видели два контр-миноносца, которые маневрировали, прикрываясь пароходами…”

L VI. Атлантический океан. 28 октября 1904 г.

Пишу вам на переходе из Танжера в Даккар, порт во французском Сенегале, куда мы прибудем, вероятно, послезавтра рано утром. В Танжере я успел послать вам только коротенькую открытку, теперь же буду продолжать мое письмо из Виго.

Порядком надоел нам этот почтенный испанский порт своими порядками, так сильно напоминающими наши отечественные. В конце концов, все обошлось благополучно. 14-го испанцы разрешили нам погрузить по 400 тонн угля каждому. 15-го утром мы уже окончили погрузку, приняв полные запасы. Рожественский все время усиленно переговаривался с Петербургом, Лондоном и Мадридом. Известия были довольно скверные, хотя раж у англичан заметно утихал. Мы больше всего боялись, чтобы не напортила наша милая дипломатия и чтобы не пришлось разоружаться или возвращаться в Либаву. К счастью, правда она нас миновала. Канителили до вторника 19 октября, когда, к общей радости, снялись с якоря я пошли в Танжер на соединение с прочими нашими отрядами.

16-го пришел давно ожидаемый рефрижераторный пароход “Эсперанс” с мясом и другими съестными припасами для эскадры: в бухту он, впрочем, не вошел, а остановился в море, вне пределов испанских территориальных вод. Так как на этом пароходе нам было прислано на 10000 фунтов стерлингов золота, то мне пришлось ходить к нему за деньгами на вооруженной миноноске. Путешествие не из приятных, вследствие сильной океанской зыби. С “Эсперанса” мы увидали большой трехтрубный английский крейсер, который шел в Виго.

Когда мы вернулись, крейсер уже стоял на якоре. Это оказался “Ланкастер” – один из самых современных английских бронированных крейсеров. Он, очевидно, пришел посмотреть, что мы делаем, хотя командир его приехал с визитом к адмиралу и сказал, что зашел в Виго только за почтой. Действительно, после визита адмиралу “Ланкастер” сейчас же ушел в море и вернулся на другой день утром, чтобы принять ответный визит адмирала, а затем сейчас же ушел обратно. Все это время наш беспроволочный телеграф принимал английские депеши как шифрованные, так и простые; где говорилось, между прочим, об “Эсперансе”.

Присутствие английской эскадры в нашем ближайшем соседстве было несомненно. В этом мы не замедлили убедиться воочию. 20-го, вступив на “собаку” (ночная вахта), я принял от своего предшественника по вахте сообщение, что 4 крейсера, огни которых видны с обоих бортов, видимо, нас конвоировали, переговаривались сигналами и производили различные перестроения, имея, по-видимому, огромное преимущество в скорости хода. Из этого можно было заключить, что все это новейшие суда. Приятель “Ланкастер” был между ними; он довольно нахально подошел почти вплотную к нам.

Утром мы увидали всех четырех на горизонте. Один из них, огромный четырехтрубный крейсер класса “Drake”, был под контр-адмиральским флагом. Другие были “Lankaster”, “Hermes” и двухтрубный крейсер, имени которого узнать не удалось. Вечером 30-го англичан было уже целых 7. К утру они скрылись.

21-го в 2 часа дня мы пришли в Танжер, где застали отряд Фелькерзама и Энквиста в полном составе, а также транспорты, за исключением миноносцев и парохода “Князь Горчаков”, которые ушли на Крит. Немецкие угольщики уже ждали нас на рейде, а в 5 ч вечера к нашему левому борту ошвартовался угольный пароход “Pallas”, и мы начали погрузку. Погрузка оказалась для нас чрезвычайно удачной; мы грузили в среднем 57,8 тонн в час и настолько превзошли всех остальных, что “Суворову” достались все три приза за быструю погрузку. В 6 ч пришел с моря наш соплаватель -госпитальный пароход “Орел”. Лихо обрезав нам корму, он прошел по правому борту, неистово галдя “Ура”.

“Благодаря всем этим мерам, опасные места прошли благополучно и к 8 ч утра 7-го октября подошли к Скагену."

В 7 часов снялся с якоря и ушел в море отряд Фелькерзама: “ Сисой Великий”, Наварин”, “ Светлана”, “Алмаз”, “Жемчуг” и транспорт “Китай”. Они совместно с миноносцами и отрядом черноморских транспортов идут Суэцким каналом, мы же со всеми прочими судами огибаем Африку. В Танжере простояли до 7-ми утра 23-го. При съемке с якоря “Анадырь” поднял на якоре телеграфный кабель, и якорь пришлось перерубить. Идем мы в Даккар, порт во французском Сенегале у самого Зеленого мыса. Здесь нам предстоит принять огромный запас угля, почти в два раза больше нормального. Придется завалить всю нашу палубу и батарейную, а также весь ют. Работа каторжная! Переход, по обыкновению, был удивительно спокойный. Только жара давала себя чувствовать все более и более. Адмирал довольно редко появлялся на переднем мостике, так что и вахты были много легче.

30-го в 8 часов утра пришли в Даккар-порт, нельзя сказать, чтобы очень живописный. По обыкновению, нас ожидает целая эскадра уголыциков-немцев.

Французы приняли нас радушно. Губернатор предложил даже транспортам взять уголь на берегу, но днем прибыли телеграммы из Парижа, которые запретили нам выдачу угля. Воспользовались неясностью текста и послали запрос в Париж, а пока начали погрузку с угольщиков. Работа кипела. Конкурсная между нами и “Александром III” шла отчаянная. Офицеры, доктора, даже поп, лично работали в трюмах. Финиш мы сделали блестящий, приняв в час 120 тонн, чем побили английский рекорд 102 тоны. “Александр Ш” был побежден: мы опять взяли все три приза, но зато, если бы Вы могли представить, в каком мы были виде и во что превратился наш “Суворов”! Работали непрерывно 29 часов, не обращая внимания на тропическую жару. Духота стоит ужасная: спишь буквально в собственном соку с угольной пылью.

Вчера нам первый раз было разрешено съехать на берег. Сам город ничего интересного не представляет, но очень интересны местные негры. Курьезно, что в городе среди европейских зданий попадаются целые негритянские деревушки, живущие своей характерной уличной жизнью. Вечером я обедал с французскими офицерами и очень мило провел время. Завтра в 3 часа дня уходим куда-то на юг.

У нас большой недостаток в книгах и журналах. Если бы Вы нам прислали каких-нибудь старых журналов и каких ни на есть книг, мы бы все Вам были очень благодарны. Подпишитесь, пожалуйста, для меня на журнал “Киевлянин”. Все это надо адресовать: Одесса. Торговый дом “Гинзбург и К°”, для передачи на 2-ю эскадру Тихого океана.

“30-го в 8 часов утра пришли в Даккар -порт, нельзя сказать, чтобы очень живописный. ”

Лейтенант П.А. Вырубов на броненосце “Князь Суворов”. Фото сделано 14 ноября 1904 г.

L VII. Рейд Габун. 15 ноября 1904 г.

Поздравляю Вас с праздниками и наступающим Новым годом! Даст Бог, он принесет нам больше счастья, чем этот 1904-й. Поздравление несколько заблаговременно, но я пишу из такой трущобы, что если письмо дойдет к праздникам, то это будет необыкновенно удачно.

Из Даккара мы вышли 8 ноября. После спокойного перехода мы пришли 13-го к реке Габун, находящейся на 15° N широты, так что мы, даже приняв во внимание указанное в лоции течение, промахнулись и преждевременно пересекли экватор. В самую реку мы не пошли, потому что вход туда очень трудный: плохо обставлен, да и французы могли не дать нам грузиться углем. Ввиду этого мы стали на якоре вне территориальных вод, в расстоянии трех миль от берега, где уж мы сами себе господа. По обыкновению, нас ожидали немецкие угольщики, и эскадра сейчас же приступила к погрузке угля. Нельзя сказать, чтобы это было особенно приятное занятие под экватором, где и так все время паришься в собственном соку. Тяжелая штука, плавание в тропиках! Как на зло, у нас еще сломался один рефрижератор, другой выбивается из сил, а все не может сделать настоящего мороза.

На берегу я еще не был. Говорят, что после погрузки угля нам разрешат иметь сообщение с берегом. Я непременно воспользуюсь этой возможностью: по словам бывших на берегу, страна очень интересная. Мы стоим в 20 милях от маленького городка Либервиля, и каждое утро от нас ходит туда миноноска. Европейцев живет здесь человек полтораста, да и то из них за последние полгода четырех съели людоеды. Наша публика имела даже аудиенцию у местного негритянского царька. Все происходило совсем как в порядочном романе из путешествий: на царьке был старый мундир английского адмирала, синие штаны и треугол-: ка. Его министр двора был тоже в мундире и треуголке с перьями, но без “оных”.

Оказывается, царек всего три дня как вступил на престол после своего брата, прах которого хранился тут же около него в сундуке.

Коронация этого почтенного человека предстоит на днях, и я надеюсь попасть на это зрелище. Местный губернатор принял нас довольно любезно, даже прислал адмиралу фруктов и зелени, но все же просил лучше в реку не входить, особенно рекомендуя для стоянки, в случае ненастной погоды, бухту Лопед, но погода стоит превосходная, адмирал отказался.

Вчера пришел пароход с почтой и привез “свежие” новости от 2 октября старого стиля. Самые свежие телеграммы, вывешенные в клубе, извещали о нашем выходе из Виго! Больше месяца у нас нет известий с войны. Что делает Куропаткин – для нас покрыто мраком неизвестности. Адмирал телеграфировал в Петербург просьбу сообщить новости. Вы можете себе вообразить, с каким нетерпением мы ждем ответной телеграммы! Теперь нам предстоит самый трудный переход: мы будем огибать южную оконечность Африки, и неизвестно, удастся ли по дороге подгрузиться углем. В Индийском океане мы должны наконец получить почту, это постоянная мечта всей эскадры.

“19-го мы торжественно отпраздновали переход через экватор, по старым морским традициям. ”

L VIII. Ангра-Пеквена. 28 ноября 1904 г.

Пишу Вам из Ангры-Пеквены. Это довольно мерзкая трущоба в германских южно-африканских владениях, находящаяся на 27° южной широты. Бухта очень плохо защищена, ревет порядочный ветер, уголь грузить невозможно. Берега-сплошные скалы и песок, вообще, миленькое местечко! Самого города не видно: он за мысом. Здесь в 1902 г. было всего 7 европейцев, но с тех пор город сильно увеличился.

Сегодня пришел пароход с немецкими войсками. Оказывается, англичане снабдили оружием и направили на немцев воинственное пограничное племя черномазых. Нечего сказать, любезные соседи! Бедные немцы только что справились с Гереро, а тут опять готова неприятность. Ангра-Пеквена после Танжера – первый порт, откуда нас не просят. Немцы даже рады нашему приходу. Вообще, это единственная нация, которая теперь действительно нам много помогает. Французы оказались просто пр…!

В Габуне мы простояли до 18 ноября. 17-го я был на берегу в Либервиле. Оказалось, далеко не так интересно, как можно было ожидать. Природа сильно уступает тропической Азии. Интересны только негры, уже другого типа, чем в Даккаре. Наше офицерство накупило на берегу множество попугаев, серых с красными хвостами; некоторые из них совершенно ручные.

19-го мы торжественно отпраздновали переход через экватор, по старым морским традициям. На корабль явился Нептун с супругой и огромной свитой всевозможной чертовщины допросить командира о причине нашего появления на экваторе и собрал изрядную дань чарками с господ офицеров. После этого всех не переходивших экватор поливали из пожарных шлангов и купали в огромной ванне, сделанной из целого брезента. Перед купанием мазали физиономию малярной кистью, мылом, разведенным в саженной бочке, и брили саженной бритвой. Затем Нептун дал нам свободный пропуск, обещал благоприятные ветры и беспошлинное рыбное продовольствие. Артисты были очень хороши, костюмы прямо бесподобны. Весь праздник прошел очень мило. Самого адмирала облили с ног до головы, а прочее офицерство все перебывало в ванне. Командира купали под звуки туша. У меня снято несколько фотографий, но я еще не успел проявить; если удастся -пришлю.

Из Габуна мы пошли прямо на юг. Температура стала так резко меняться, что через два дня уже было холодно стоять па вахте в белом. Перемена климата была настолько резка, что офицерство у нас стало болеть инфлюэнцой, и одно время у нас было трое больных. Я, слава Богу, благополучно перенес этот переход.

23-го после спокойного перехода подошли к Great Fish Вау, очень удобной якорной стоянке, но, к сожалению, в португальских владениях. В бухту мы не вошли, так как там стоял португальский стационер, паршивенькая канонерская лодка “Limpopo”. Стали на якорь у входа в бухту в трех милях от берега, вне территориальных вод. Португальцы пробовали нас вышибать, но остались с носом; мы преспокойно погрузились углем и ушли дальше 24-го в 4 ч дня.

Чем южней, тем становилось холодней; здесь теперь, по-нашему, конец мая. Вообще все навыворот: солнце движется против солнца, молодая луна имеет такой вид, как у нас в последней четверти. Появились альбатросы, которые без всякой церемонии летают чуть не над вахтенным мостиком. Занятные птицы, я таких громадных еще не видывал. Подходя к Ангра- Пеквена, мы в первый раз встретили довольно свежий ветер, но нашим громадам хоть бы что. Они почти не качаются!

Настроение у нас очень хорошее: привыкли даже к отсутствию известий и адмиральскому рыку. Специально послали госпиталь “Орел” в Капштадт за новостями, а то мы с 11 октября не имеем известий с войны. Отсюда мы идем прямо на Мадагаскар, где наконец получим почту и соединимся с отрядом Фелькерзама и черноморскими транспортами.

“К 10-му стихло, а остальной переход мы шли при чудных условиях погоды."

Лейтенант П.А. Вырубов. Последний снимок, сделанный на Мадагаскаре 14 декабря 1904 г., ровно за шесть месяцев до Цусимы.

LIX. Мадагаскар. 28декабря 1904 г.

Целый месяц я не имел возможности послать Вам письмо. Последний раз я писал Вам из Ангры- Пеквены 28 ноября. Неважная была там стоянка. Все время дул ветер, временами до 10 баллов, погрузка с пароходов была невозможна. Попробовали было подвести пароходы к борту, но результат вышел плачевный: поломали борт себе и пароходу и погнули в дугу 75-мм орудие нижней батареи. Уголь грузили с баркасов, принимая в час по 24 тонны. 3-го наконец стихло, а 4-го утром мы снялись с якоря и пошли кругом мыса прямо на Мадагаскар, но не в Диего-Хуарец, как предполагали раньше, а в порт St. Mari. 6-го в полдень прошли мимо Капштадта в 30 милях от него и произвели салют, по случаю царского дня. Ветер опять начал свежеть.

После полуночи мы обогнули мыс Игольный и следующие три дня шли уже попутным штормом силой 10-11 баллов. Волны доходили до 41 фута высоты, так что мы даже потеряли легкий катер № 1, разбитый вдребезги волнами. Несмотря на такие суровые условия, наши броненосцы держались идеально: размах только изредка достигал 8-9° на стороны, большей же частью не превышал 5° и по 7 размахов в минуту. Катер потеряли, главным образом, вследствие неудачного расположения шлюп-балок.

К 10-му стихло, а остальной переход мы шли при чудных условиях погоды. Особенно плохо пришлось во время шторма маленькому “Роланду” и транспорту “Малайя”. Первый справился молодцом, и не отстал от эскадры, но “Малайя” отбилась от нас, и мы даже боялись за ее участь.

16-го мы стали на якорь в проливе между Мариинскими островами и Мадагаскаром на глубине 35 сажен. Рейд открытый, и стоянка на такой глубине ничего хорошего не представляет. На переходе мы решили наконец изгнать ресторатора, кормившего нас отвратительно, и мне пришлось принять на себя его обязанности. Задача не легкая, так как провизия у нас на исходе, мясо на “Эсперансе” почти все протухло, а достать на берегу очень трудно. К счастью, 17-го “Роланд” отправился в порт Таматаву с телеграммами. Я воспользовался случаем и поехал за провизией.

Французы встретили нас очень мило, даже устроили маленькую овацию, но затем ободрали как липку, а провизию сплавили неважную. Таматава очень миленький городок, но воспоминания о нем у меня остались неважные, так как весь день 18-го мы бегали с 5 ч утра по магазинам, вечером же при погрузке попали под проливной тропический дождь, да так и проспали всю ночь мокрыми. Каким-то чудом это обошлось нам благополучно, и лихорадки мы не получили.

В St.Mari на нас посыпались один за другими тяжелые известия с Востока: ужасная гибель эскадры, бездействие Куропаткина, наконец, капитуляция Артура! Есть с чего прийти в отчаяние и пасть духом! Но, должно быть, еще велики наши духовные силы, так как с гордостью могу сказать, что и тени уныния нет на нашей эскадре, хотя один Бог знает, что мы все пережили и как нам все это тяжело. В довершение всего госпиталь “Орел” привез английские газеты из Капштадта, полные инсинуаций по нашему адресу, с массой тревожных известей из России.

“21-го из-за свежести погоды мы переменили место и стали на 10 миль северней за косой под самым мадагаскарским берегом."

“Новый год мы встречали вместе с адмиралом в нашей кают-компании."

При этих условиях известие, что Камимура с 8-мю броненосными крейсерами и 12 миноносцами идет нам навстречу и уже прошел Цейлон – было для нас большой радостью. Мне лично не верится: слишком уж глупо со стороны японцев удаляться от своей базы и подставлять нам свой флот по частям. Этим сильно повышаются наши шансы, тогда как, жди они спокойно у себя дома,- и мы сами не замедлим явится! Единственно чем можно объяснить их поведение, это свойственным азиатам опьянением своими успехами, после которых они нас уже ни в грош не ставят. Но подобное отношение к врагу редко проходит безнаказанным.

В St. Магу, по обыкновению, завалили броненосец углем. На этот раз приняли еще больше: целых 2500 т, нормальный запас – 1100. Соединение с отрядом Фелькерзама, благодаря вмешательству Петербурга, не состоялось там, где мы предполагали, так как его послали в бухту Pasindova без ведома Рожественского. Пришлось долго сноситься телеграммами как в St. Meri, так и в Pasindova-bay.

21-го из-за свежести погоды мы переменили место и стали на 10 миль северней за косой под самым мадагаскарским берегом. “Роланд” опять услан с депешами в Таматаву. По ночам у нас теперь полная охрана: треть офицеров все время наверху, команда спит у орудий, миноноски в цепи. Впервые Рожественский догадался стоять с закрытыми огнями, и то по доброму совету капитана 2-го ранга Семенова, бывшего в Артуре на “Диане”.

23-го выслали крейсера с Энквистом, а 24-го утром снялись сами с якоря и пошли на соединение с Фелькерзамом. Нам надо сделать около 500 миль, обогнуть северную оконечность Мадагаскара и спуститься на 150 миль по его западному берегу. Рождество встретили в море. Адмирал сказал команде краткую, но прочувствованную речь, причем в первый раз за все плавание поблагодарил команду за работу и даже пустил слезу! В полдень 25-го мы встретили в море “Светлану” и два миноносца из отряда Фелькерзама, посланных нам навстречу. С миноносца “Бедовый” нам передали почту, к сожалению, очень скудную. На мое имя не было ни одного письма. Ужасно грустно: со 2 декабря не имею вестей ни от Вас, ни от жены. Тяжелое время мы переживаем. Мне страшно подумать, что Саша Развозов, вероятно, убит. Это будет такой ужасный удар, что я просто не знаю, как мои его переживут. Даст Бог, в 1905 году счастье нам улыбнется, и мы наверстаем сторицей!

Команда броненосца “Князь Суворов”

LX. Мадагаскар. Раsindova- bay. 5 января 1905 г.

Вчера наконец получил столь долгожданную почту. Привез ее французский пароход “Messageric maritime”.

Послезавтра мы двигаемся дальше: предстоит почти 30-дневеый переход Индийским океаном, и мы попадаем прямо на театр войны, так как я не сомневаюсь, что наше первое знакомство с японцами произойдет в Зондском архипелаге.

Новый год мы встречали вместе с адмиралом в нашей кают-компании.

Было очень мило и оживленно. Адмирал сказал маленькую речь, пожелав нам встретить 1906 год живыми и здоровыми в кругу родных и знакомых с сознанием выполненного долга. Он был очень оживлен и просидел с нами до двух часов ночи, причем никому не было в тягость. После его ухода пошли речи и спичи. Речи и спичи дошли даже до экспромтов в стихах; некоторые члены кают-компании разошлись в 8 часов утра.

К нам подошли вспомогательные крейсеры “Терек”, “Кубань” и “Урал”. К сожалению, они слабо вооружены. Стоянка у нас очень тяжелая из-за невыносимой жары: с 8 час утра до 4 час дня просто ничего невозможно делать. В это время жизнь на берегу совершенно прекращается; судовую жизнь приостановить нельзя, и команде приходится очень тяжело.

LXI. Нози-бэ. 22 января 1905г.

Мы все еще стоим у Мадагаскара, и неизвестно, когда двинемся дальше: может быть, на днях, может быть, еще не скоро. Трудно себе представить что-нибудь более неопределенное, чем наше положение. Жизнь у нас ужасно однообразная, но время летит чрезвычайно быстро. На Мадагаскаре начался период дождей; погода стоит на манер петербургской осени, только дожди идут настоящие тропические. Адмирала наконец, надоумили добрые люди произвести учебную стрельбу. Ведь мы с Ревеля еще не стреляли.

13-го, 18-го и 19-го выходили в море всей эскадрой и стреляли по щитам. Первая стрельба была неважная, но вторая и особенно третья – прекрасные. До очевидности ясно, как нам нужна практика. Особенно хорошо стреляли 12-дм башни: носовая, например, из 6 снарядов положила 5, так что адмиралу Того пришлось бы расписаться в получении их полностью (Поражают наивные суждения автора об артиллерии. Но, видимо, он отображал мнение, царившее на всей эскадре, которое присутствовало и у артиллеристов, не говоря уже о командирах кораблей и командующем. – Ред. альманаха “Боевые корабли мира”. 2010г).

Но важнее всего, что снаряды эти не случайные, а являлись результатом уверенного управления огнем и хорошей наводки. При каждом выстреле носовой башни мы были уверены, что снаряд попадет удачно, и только следили, не разобьет ли он совсем щит. Маневрировала эскадра тоже очень недурно, особенно первый броненосный отряд.

20-го пришла вторая почта, полученная от Гинзбурга. Я получил несколько писем из Кронштадта и кучу “Киевлянина”, по 10 декабря включительно. Мы теперь переживаем, в России такое интересное время, а до нас мало доходит вестей. Я сильно боюсь за своих в Кронштадте; столько темных элементов, благодаря о. Иоанну, и так много рабочего люда, что уличные беспорядки всегда возможны, а ведь у меня в доме единственный мужчина -пятимесячный Шурик. До сих пор не знаю, жив ли Саша Развозов. Последние известия о нем, что он отличился и попал в донесение Стесселя, относятся к концу ноября.

Жданов был в Кронштадте, теперь он назначен на “Адмирал Ушаков”, уехал в Либаву и уходит с 3-й эскадрой.

Каков наш Кладо? Давно бы пора так пробрать наше министерство. Подумайте, ведь в статьях Кладо нет и сотой доли тех мерзостей и того непроходимого идиотства, которые делало и продолжает делать это милое учреждение, так основательно погубившее наш несчастный флот. Если, даст Бог, мне удастся еще с Вами увидеться, я Вам порасскажу много такого, чего Вы, вероятно, даже при самой пылкой фантазии себе представить не можете…

В своем адмирале мы окончательно разочаровались. Это человек, совершенно случайно заслуживший такую хорошую репутацию. На самом деле он самодур, лишенный каких бы то ни было талантов. Он уже сделал и продолжает делать ряд грубых ошибок. Одна надежда на его личную храбрость, благодаря которой мы хоть будем иметь возможность хорошо подраться. Но все-таки, как видите, мы не унываем, и я глубоко убежден, что с Божьей помощью мы с честью выйдем из этой грязной истории.

“Каков наш Кладо? Давно бы пора так пробрать наше министерство."

“Туземцы на диво веселый и добродушный народ. По интеллектуальному развитию они стоят много выше наших мужиков. ”

LXII. Нози-бэ. 5 февраля 1905г.

1 февраля наконец пришли так долгожданные “Олег,”, “Изумруд” и “Рион”. Пришли они довольно курьезно: эскадра наша ходила на эволюцию и захватила их в море! В этот день я оставался с паровыми катерами на рейде и был крайне удивлен такому прибавлению семейства. На крейсерах, неожиданно для нас, пришла почта от конца декабря. Вероятно, она передана была им с почтового парохода. Письма относятся к периоду сдачи Порт-Артура. Конечно, они проникнуты тяжелым настроением, нами здесь своевременно пережитым: нам пришлось переживать все это во второй раз. Судьба, видимо, хранила близких мне людей: жив Саша Развозов, прорвались на миноносцах в Циндао Беренс и Бахирев. Только судьба одного лейтенанта Гертнера, тоже большого моего приятеля, мне неизвестна.

17-го умер в Кронштадте старик Мессер! Ушел в могилу лучший и честнейший наш адмирал, в свое время первый поднявший вопрос о неустройстве нашего флота и всю жизнь с этим неустройством боровшийся. Это и отразилось на его похоронах. Из Петербурга ни одна собака не приехала, зато в Кронштадте Бирилев сделал все, что мог для отдачи ему последнего долга, и все остатки флота были на лицо. Однако я пишу Вам кронштадтские новости, к тому же, вероятно, вам известные!

Наша эскадра стоит безнадежно в Носси-бэ. Адмирал продолжает самодурствовать и делать грубые ошибки. В довершение всего он, видимо, не хочет идти вперед, но прямо этого не говорит, а маскирует всякими удивительными приказами. Недаром покойный Мессер говорил: “не верю я в этого адмирала!”- и прибавлял несколько не особенно лестных эпитетов. Мы все уже давно в нем разочаровались и путного ничего от него не ждем. Это продукт современного режима, да еще сильно раздутый рекламой. Карьера его чисто случайного характера. Может, он хороший придворный, но как флотоводец – грош ему цена! Относительно его предварительной деятельности могу сообщить, что мне доподлинно известно: только благодаря ему мы не приобрели эскадру ни более, ни менее, как из шести первоклассных броненосных судов, в том числе “Ниссин” и “Кассуга”.

Вы, может быть, удивитесь, что я вдруг разразился такими комплиментами по его адресу? Дело в том, что, пока были хотя какие-нибудь сомнения на его счет, я не считал себя вправе писать что-либо. Теперь-то все достаточно выяснилось. Так как этот милый господин имеет склонность валить все на личный состав эскадры, ни в чем неповинный, то мне хотелось бы дать Вам возможность правильно судить о грядущих событиях.

“Маневрировала эскадра тоже очень недурно, особенно первый броненосный отряд. ”

Многих вещей я все-таки не имею права писать; но если, даст Бог, после войны мы с Вами будем иметь возможность поговорить в тиши нашего кабинета, сообщу Вам много удивительных вещей. Можете себе представить, за этот месяц я видел адмирала не более 5 раз, да и то в общем итоге не более 20 минут, так что в смысле личных отношений он очень удобен. Тем более, в этом отношении грех жаловаться мне на него: за все время совместного плавания я получил от него всего три-четыре замечания.

На других кораблях адмирал не был с ухода из России. Командиры судов собирались у него всего три раза. Судите сами, можно ли при таких условиях знать свою эскадру? Ничьи советы не принимаются, даже специалистов по техническим вопросам. Приказы пишет лично, обыкновенно смаху, не разобрав дела, и прямо поражает диким тоном и резкостью самых неожиданных выражений. Благодаря недостаточной осведомленности, происходят довольно курьезные анекдоты. Командиров и офицеров считает поголовно прохвостами и мошенниками, никому ни на грош не верит, на что не имеет никаких данных, так как три четверти командиров прекрасные и опытные моряки, остальной же личный состав ничем не заслуживает такого к себе отношения.

Единственно, кому удается оказывать влияние на адмирала, это капитану 2 ранга Семенову, бывшему старшему офицеру “Дианы”. Только благодаря его умелому воздействию, эскадру начали хоть сколько нибудь готовить, но и тут на каждом шагу приходится бороться с самодурством. Все это было бы смешно, когда бы не было так грустно. Все делается, чтобы убить дух. Но запас энергии у нас еще настолько велик, что до сих пор этого еще не удалось и, даст Бог, не удастся.

Припоминая адмиралов, с которыми я раньше плавал и к которым у меня осталось чувство глубокого уважения, я воображаю себе, какую грозную силу представляла бы наша эскадра под флагом, например, Дубасова. Вот имя, которое грозно звучит для японцев! Благодаря его энергии, мы не имели этой войны в 1897-98 годах. Тяжелый человек, зато отличный моряк, обладающий многими талантами настоящего флотоводца. Дубасов сумел бы довести эскадру в блестящем состоянии, и уж если бы сцепился с Того, то основательно. К сожалению, благодаря каким-то интригам в Петербурге, Дубасов совсем затерт, и на войну послали такого “адмирала”, как Скрыдлов, а вести вторую эскадру назначили наше “сокровище”!

"Боже, как нам надоел злополучный Нози-бэ! Уход эскадры совершенно неизвестен: может быть, простоим еще месяц, а может, и двинемся неожиданно."

“Во вторник 7 февраля предпринял даже целую экспедицию с командиром “Анадыря” на паровом катере по негритянским деревушкам, расположенным по берегу о. Нози-Комба. ”

Боже, как нам надоел злополучный Нози-бэ! Уход эскадры совершенно неизвестен: может быть, простоим еще месяц, а может, и двинемся неожиданно. Но главное, обидно, что не видим ни одного здравого распоряжения. Вся энергия личного состава должна тратиться на борьбу с абсурдами. Мало надежды на разумность действий в виду неприятеля. Все- таки мы не унываем и надеемся на Николая Угодника да на энергию и знания офицерства, которое далеко не так плохо, как нас воображает адмирал.

Благодаря службе время летит незаметно: я просто не успел оглянуться, как промелькнул январь. Недавно я назначен заведовать судовой миноноской. Мы образуем самостоятельный отряд особого назначения, собранный из всех судовых миноносок эскадры. На нас будут возложены довольно сложные задачи. Заведует отрядом капитан 2 ранга Семенов, и мы чуть не ежедневно ходим на дневные и ночные эволюции, а также стрельбу минами и из орудий. Третьего дня произвели ночную атаку на эскадру, что уже было вопреки здравому смыслу, так как во время войны учебных атак не полагается ввиду возможности нарваться на настоящую.

На берегу я, по должности заведующего столом кают-компании, бываю довольно часто. Во вторник 1 февраля предпринял даже целую экспедицию с командиром “Анадыря” на паровом катере по негритянским деревушкам, расположенным по берегу о. Нози-Комба. Удивительно интересные здешние черномазые! Хотя мы чуть не подверглись солнечному удару, но зато видели пропасть любопытного. Туземцы на диво веселый и добродушный народ. По интеллектуальному развитию они стоят много выше наших мужиков.

Ходил я как-то на охоту в глубь острова Нози-бэ: убил лесного петуха и поймал трех хамелеонов. Удивительные звери! Одного я взял себе в каюту на предмет ловли мух. Свою миссию он выполняет блестяще, но к сожалению, потом куда- то удрал. Я имел случай воочию убедиться, что хамелеоны действительно меняют цвета. Я купил себе двух полуобезьянок породы Маки. Удивительно ласковые и занятные зверьки! Мне ужасно хотелось бы довести их благополучно до Жердовы и поселить в зимнем саду. Вы себе представить не можете, что это за прелесть! Что в них в особенности хорошо – это чистоплотность. Говорят только, что они совсем не переносят перемены климата. Нуда, может, паровое отопление выручит.

Перед уходом из Нози-бэ постараюсь так-же наловить побольше хамелеонов всех сортов – это, кажется, звери живучие.

Ваш образок, которым Вы меня благословили, ношу постоянно. К сожалению, у него сломался шарнир, но был исправлен судовыми средствами!

“Послезавтра мы двигаемся дальше: предстоит почти 30-дневеый переход Индийским океаном, и мы попадаем прямо на театр войны. ”

LXIII. Нози-бэ. 19 февраля 1905г.

Мы все еще стоим в нашем Нозибейске. Даже местные негры научились говорить по-русски. В городе появились вывески на русском языке. Надоело все это изрядно. Когда уходим, до сих пор не ясно. На будущей неделе грузимся углем. Завалим по обыкновению все палубы, и команде негде будет жить. К сожалению, это не может быть верным признаком близкого похода, потому что деяния нашего адмирала вообще мало обоснованы, и грузиться ему могла прийти фантазия совершенно зря.

Нас всех пугает перспектива возвратиться, ничего не сделав, а между тем идти вперед с нашим “флотоводцем” тоже не сладко, так как он продолжает доказывать свою полную неспособность командовать эскадрой и необыкновенное пренебрежение ко всем требованиям здравого смысла и даже морской тактики.

Как видите, положение незавидное, даже, можно сказать, глупое. Жизнь у нас проходит незаметно благодаря вахтам и учениям. На этой неделе мы занимаемся минными атаками на судовых миноносках. Благодаря умелым распоряжениям капитана 2-го ранга Семенова, мы несколько раз удачно подходили незамеченными к эскадре, несмотря на крайне трудные условия. Не могу сказать, чтобы это служило к чести эскадры, но надо отдать им справедливость, что с каждым разом атаковать становится все труднее, а последний раз нам уже ничего не удалось.

Как видите, положение незавидное! Курьезов у нас изрядно: например, в штабе возникла целая большая переписка по делу о плавании “Гришки”, принадлежавшем одному из членов штаба. Эта обезьяна забралась в каюту к одному из флаг-офицеров, тот обиделся и подал рапорт. Дело пошло по всем инстанциям и даже, кажется, собирается завершиться легким скандальчиком. Все это было бы смешно, если б не было так грустно! Необходимо что-либо предпринять, а то эта стоянка окончательно изведет личный состав.

LXIV. Нози-бэ. 3 марта 1905 г.

Сегодня наконец-то куда-то идем в 12 часов! По обыкновению это от нас тайна. Известно только, что приказано иметь на 45 дней машинных материалов и других запасов и что первый переход будет около 20 дней. Идем ли мы на Зондские острова или в Джибути, на соединение с отрядом Небогатова, мне совершенно неизвестно.

Адмирал вдруг принял это решение и сразу начал пороть совершенно бессмысленную горячку. Вчера утром пришел пароход Гинзбурга с несколькими тысячами тонн необходимейших запасов на эскадру: его экстренно выгружают на транспорт “Анадырь” и не дают кораблям взять необходимые вещи. Не сегодня – завтра должна прийти огромная почта из Европы, ее мы не ждем. Все делается из одного упрямства, вопреки здравому смыслу. На днях мы получили ужасное известие о погроме Куропаткинской армии, что хуже всего – довольно туманное. Можете себе представить, как у нас тяжело на душе! Один беспросветный мрак.

Нашей эскадре осталось одно: сцепиться с Того мертвой схваткой: либо он, либо мы. Да, мы дойдем к тому времени до точки: ни сами пощады не запросим, да и японцам ее не будет. Иного выхода нет: мы загнаны в угол. Согласитесь сами: идти вперед безумно и противно здравому смыслу, так как с блокадой Владивостока мы потеряли последнюю базу; возвращаться – тяжело и стыдно. Только бы адмирал не выкинул какой-нибудь непоправимой глупости и не лишил бы нас возможности хоть погибнуть со славой! Последние дни здесь такая невозможная жара, что просто нет возможности чем-либо заниматься. Пожалуй, на походе будет лучше.

“Нашей эскадре осталось одно: сцепиться с Того мертвой схваткой: либо он, либо мы. “ (С картины художника А.А. Троня)

LXV. Южно-Китайское море. 28 марта 1905г.

Пользуясь неожиданным случаем, черкну Вам несколько строк. К сожалению, нет времени и возможности написать подробно, потому что это письмо имеет некоторые шансы попасть в руки японцев. Надеюсь, со временем напишу все подробно.

Мы уже 25 дней в море. Совершили удачный переход Индийским океаном, благополучно прошли чрезвычайно опасный для нас Малайский пролив и теперь находимся в прямой возможности со дня на день встретиться со всем флотом Того. По сведениям, переданным нам из Сингапура, японцы со своим флотом устроили себе базу в Лабуане и, вероятно, примут все меры, чтобы нас поймать.

Относительно нашего настроения скажу, что мы все пришли к тому убеждению, что возвращение домой имеет для нас смысл только в том случае, если мы сумеем показать японцам, что нельзя безнаказанно оплевывать и покрывать грязью русский флот. Я убежден, что им солоно придемся. Нам выхода нет: либо гибель, либо победа. Во всяком случае постараемся продать себя возможно дороже: корабль за корабль, на меньшее не согласимся! Живется нам сравнительно недурно, если бы не хронически тяжелые известия. Сидим уже на солонине, хотя еще имеем в запасе корову и двух телят. Хозяйство мое, как видите, упростилось чрезвычайно. Здоровье мое исправно: я легко переношу тропики, даже, по обыкновению, толстею. Дни ужасно однообразны, но зато летят необыкновенно скоро. Я искренне верю, что с Божьей помощью мы с честью выйдем из этого испытания и я буду иметь возможность, посетив Вас в Жердове, не краснея рассказать Вам свои похождения.

LXVI. Бухта Ван-Фанг. 21 апреля 1905 г.

Христос Воскресе!

К сожалению, я не имел возможности поздравить Вас письмом, благодаря нашему походу, а телеграммы, как раз на Страстной на время запретили отправлять из тактических соображений. Да впрочем, как-то страшно поздравлять за месяц до праздников! Последнее письмо я Вам отправил в море с оказией через Сайгон, кажется, 20 марта. 31 марта мы подошли к бухте Камран у берегов французского Аннама. Минные катера и миноносцы были посланы обследовать и протралить бухту. Я ходил на минном катере № 1 и провел очень интересные сутки. Удалось побывать на берегу и завести знакомство с очень милыми французами. Бухта оказалась великолепная: два больших рейда, наружный и внутренний. В глубине бухты небольшой французский поселок, частное предприятие, которое разрастется в большой порт.

Французы приняли нас с распростертыми объятиями и были милы до чрезвычайности, особенно, когда получили выгодную аферу. В тот же день вечером вошли и встали на внутренний рейд транспорты, эскадра же вошла только 1 апреля в полдень и стала на наружном рейде. Для охраны рейда высылаются миноносцы и минные катера, два дежурных крейсера стоят в море, образуя световую преграду. Мне через день приходится ходить в дозор, что не особенно приятно, т.к. аккуратно с 11 ч дня начинает дуть сильный местный бриз, который разводит сильную волну и стихает только к рассвету. Болтаться целую ночь на миноноске очень утомительно, да и внимание требуется самое напряженное. Днем у меня была пропасть дел с приемкой провизии для кают-компании. Из Сайгона пришел целый пароход “Eridan” с запасами.

В Вербную субботу нас ждал сюрприз: по дипломатическим соображениям французы должны были просить нас уйти из Камрана. В воскресенье мы ушли в море, оставив в бухте только транспорты, которые догружались с немецких угольщиков. Мы болтались в море до среды, когда стали на якорь в бухте Ван-Фанг на 50 миль севернее Камрана. Это тоже очень удобная бухта, но более пустынная, чем Камранская. Но и это наше убежище открыто 19 апреля; и нас опять попросили честью. На этот раз, мы впрочем, ушли всего на один только день и сегодня стали на якорь на старом месте. Как видите, положение наше довольно глупое, но что делать, нам необходимо дождаться Небогатова, который должен прийти не сегодня – завтра. У нас уже есть телеграмма, что 15-го третья эскадра прошла Пенанг. Беспокоит только, что нет известий о проходе ей Сингапура.

До сих пор Небогатое шел молодцом, сделав этот путь в 2,5 месяца. Как жаль, что осадка наших судов не дала возможности и нашей эскадре пройти Суэцким каналом, и мы были бы уже давно на театре войны, и кто знает, что бы случилось!

“Теперь мы на пороге самых интересных событий. Когда это письмо дойдет до Вас, судьба многих из нас уже решится." (С картины художника А.А. Троня)

Пасху мы встретили довольно хорошо, но вследствие угольной погрузки на Страстной неделе многих служб не было. Благодаря изобилию свиней и птицы в бухте, пасхальный стол вышел довольно приличный. Великолепно удались куличи и пасхи; к сожалению, сырной пасхи не удалось соорудить. В Страстную субботу я привез с берега целую гору всякой тропической зелени; попадались очень красивые экземпляры, так что церковь и кают-компания украшены очень недурно, хотя у нас половина кают-компании завалена углем.

Адмирал с нами только христосовался, разговлялся он у себя, потому что из-за угля мы не могли поместить у себя весь штаб. В такие дни, как Пасха, как- то особенно грустно становится отсутствие близких людей, а в эту Пасху у меня это чувство было необычайно сильно. В два часа дня в воскресенье я ушел в дозор на минном катере, где и болтался до 7 часов утра 18-го.

Недавно я чуть не задушил на смерть человека голыми руками. Дело было на пароходе “Eridan”, во время разгрузки провизии для кают-компании. 5 апреля команда “Орла” перепилась и страшно бесчинствовала. Один пьяный матрос бросился с кулаками на капитана 2-го ранга Г. Тот отбил нападение, но в это время свихнул себе ногу, а матрос обхватил его руками и старался повалить на палубу. Я немедленно бросился на помощь Г. Так как матроса нельзя было оторвать, то я схватил его за горло и душил, пока тот не закричал и не разжал рук, после чего бросил его на палубу.

Вообще, команда с “Орла” ведет себя ниже всякой критики, и адмирал решил за них приняться серьезно. Моего матроса расстреляют по приходе во Владивосток. Как на зло, на “Орле” на Пасху был небольшой беспорядок, адмирал поехал туда и навел на нем порядочного страха, орал он, как никогда, и наговорил таких вещей и в таких образных выражениях, что доставил нам развлечение по крайней мере на сутки. Ю, и Ш. страшно влетело, попало и офицерам, но те очень довольны, так как теперь у них руки развязаны и они могут подтягивать команду, а то Ю. своим отношением к команде совершенно ее развратил и лишил офицеров всякого авторитета.

LXVI-a. Бухта Ван-Фанг. 29 апреля 1905 г.

26 апреля мы наконец соединились с Небогатовым. Слава Богу, у нас теперь руки развязаны, и завтра мы идем во Владивосток. Небогатов совершил свой поход блестяще и привел свои корабли в отличном состоянии. Он совершил весь поход в 2,5 месяца, да еще с кораблями, про которые говорили, что они дальше Средиземного моря не уйдут. Наш адмирал, видимо, никак не может переварить, что Небогатов распорядился куда умнее его и проявил гораздо более энергии и здравого смысла. В общем, мы получили солидную прибавку в два 12-дюймовых, два 10-дюймовых, четыре 9 дюймовых и шесть 120-мм орудий. К сожалению, японцы открытого морского боя, наверно, не дадут, так как для них риск большой, а будут морить нас мелкими гадостями в виде всевозможных мин и брандеров. Теперь мы на пороге самых интересных событий. Когда это письмо дойдет до Вас, судьба многих из нас уже решится.

Ужасно обидно, что нельзя повидаться со Ждановым, мы с ним обменялись только приветствием по семафору. Небогатов привез нам почту, правда, немного: я получил письмо от жены и от Вас.

Французы опять изгнали нас из Ван-Фанга. 26 го мы вышли, а 28-го опять пришли на старое место. Теперь, кажется, в последний раз Небогатов грузится углем в соседнем Куа-Бэ. Сегодня с рассветом опять выходим в море, где и будем болтаться до завтра.

Дай Бог, завтра двинуться окончательно вперед!

Эпилог

Лейтенант Н.П. Богданов

Прапорщик по морской части В. В. фон Курсель-Вернер

Последние письмо П.А. Вырубова было написано 29 апреля, за две недели до Цусимского боя, где погиб геройскою смертью автор писем, верный своему служебному долгу. Вот как изображают это событие участники Цусимского боя Таубе и В. Семенов в своих книгах: “Последние дни второй Тихоокеанской эскадры” и “Бой при Цусиме”.

“Настал роковой день 14 мая. Около 5 часов утра справа по носу эскадры показался коммерческий пароход, который, увидев нас, сейчас же повернул от эскадры и через несколько времени скрылся из виду. Это было весьма подозрительно.

В 6 часов с крейсера “Адмирал Нахимов” был сделан сигнал: “Вижу неприятельский корабль на правом траверзе”. Это был японский крейсер “Идзуми”.

В 10 ч 50 мин был дан сигнал адмирала: “С “Суворова” будет сделан выстрел из 12-дюймового орудия по “Идзуми””, но выстрела так и не последовало, потому что внимание было сразу обращено в другую сторону: в то-же время с левой стороны сзади показался новый неприятельский отряд, который быстро шел, нагоняя эскадру.

В 1 ч 50 мин “Суворов” открыл огонь по шедшему головным японскому броненосцу “Миказа”. Через несколько моментов японцы стали отвечать, и бой начался по всей линии. “Я,- пишет В. Семенов, – серьезно собирался в предстоящем бою записывать моменты и места отдельных попаданий, а также производимые ими разрушения. Но где же тут было записывать подробности, когда и сосчитать попадания оказалось невозможным! Такой стрельбы я не только никогда не видел, но и не представлял себе. Снаряды сыпались беспрерывно, один за другим”.

В короткое время “Суворову” японскими снарядами были нанесены очень крупные повреждения; большинство офицеров и команды были перебиты, в нескольких местах начинался пожар, с которым едва успевали бороться. “Между тем, – говорит В. Семенов, – если из-за дыма от собственного пожара почти не видели неприятеля, он нас хорошо видел и всю силу своего огня сосредоточил на подбитом броненосце, пытаясь добить его окончательно. Снаряды сыпались один за другим. Это был какой-то вихрь огня и железа… Стоя почти на месте и медленно разворачиваясь машинами, чтобы привести на должный курс и следовать за эскадрой, “Суворов по очереди подставлял неприятелю свои избитые борта, бешено отстреливаясь из уцелевших (уже немногих) орудий…”

Вот что написано об этих моментах очевидцами из японцев.

“Вышедший из строя “Суворов”, охваченный пожаром, все еще двигался за эскадрой. ”

“Отваливайте! черт возьми! отваливайте!" – поддерживал Вырубов, высунувшись из пушечного порта позади правой передней 6-дюймовой башни…"

Мемориальная доска, посвященная броненосцу “Князь Суворов” в храме Христа Спасителя (Спас на водах), открытого в г. Санкт-Петербурге в 1911 г.

“Вышедший из строя “Суворов”, охваченный пожаром, все еще двигался за эскадрой, но скоро под нашим огнем потерял переднюю мачту, обе трубы и весь был окутан огнем и дымом. Положительно никто бы не узнал, что это за судно, так оно было избито. Однако и в этом жалком состоянии все же, как настоящий флагманский корабль, “Суворов” не прекращал боя, действуя, как мог, из уцелевших орудий…”

Другая выдержка из описания действия эскадры адмирала Камимуры сообщает следующее: “Суворов”, поражаемый огнем от действия обеих наших эскадр, окончательно вышел из строя. Вся верхняя часть его была в бесчисленных пробоинах, и весь он был окутан дымом. Мачты упали; трубы упали одна за другой; он потерял способность управляться, а пожар все усиливался… Но, и находясь вне боевой линии, он все же продолжал сражаться так, что наши воины отдавали должное его геройскому сопротивлению…”

Между тем, положение “Суворова” становилось все хуже и хуже. “В нижней батарее за недостатком рук начали чаще и чаще заниматься пожары… Из судовых офицеров, кроме Богданова, прибежал еще лейтенант Вырубов (младший минер). Молодой, рослый, здоровый, в кителе нараспашку, он всюду бросался в первую голову, и один его окрик “Навались! Не сдавай!” – раздававшийся среди дыма и пламени, казалось, удваивал силы работавших…

В это время случайно проходивший мимо “Суворова” миноносец “Буйный”, по собственной инициативе, приблизился к искалеченному броненосцу, чтобы спросить, не может ли он быть чем-нибудь полезен. Флаг-капитан, находившийся на срезе, приказал ему семафором (руками) сигнал: “Примите адмирала”. “Буйный” держался на ходу не далеко от борта. Командир его, капитан 2 ранга Коломийцев, кричал в рупор: “Есть ли у вас шлюпка перевезти адмирала? У меня нет!”

В компании с Курселем, боцманом и еще двумя- тремя матросами мы достали из верхней батареи несколько полуобгорелых коек, какой-то конец и начали из этого материала вязать нечто вроде плота, на котором рассчитывали спустить адмирала на воду и так передать на миноносец. Рискованно, но другого выхода не была.

– Ваше превосходительство! Выходите! Адмирал молча смотрел на нас, покачивая головой… Не то соглашался, не то нет… Положение было затруднительное…

– Что вы разглядываете! – вдруг закричал Курсель. – Берите его! Видите, он совсем раненый!

И словно все только и ждали этого крика, этого толчка… Все сразу заговорили, заторопились… Несколько человек пролезло в башню… Адмирала схватили под руки, подняли…, но едва он ступил на левую ногу, как мучительно застонал и окончательно лишился сознания. Это было и лучше.

Адмирала поспешно притащили на руках с кормового на носовой срез узким проходом между башней и раскаленным бортом верхней батареи и отсюда по спинам людей, стоявших на откинутом полупортике и цеплявшихся по борту, спустили, почти сбросили на миноносец, выбрав момент, когда этот последний поднялся на волне и метнулся в нашу сторону.

– Ура! Адмирал на миноносце! Ура! – закричал Курсель, махая фуражкой…

– Ура! – загремело кругом.

Как я с моими порчеными ногами попал на миноносец, не помню… Помню только, как, лежа на горячем кожухе между трубами, смотрел, не отрывая глаз, на “Суворов”…

Это были мгновения, которые уже никогда не изглаживаются из памяти.

– Отваливайте скорее!-кричал со среза Курсель…

– Не теряйте минуты! Отваливайте! Не утопите адмирала, – ревел Богданов, перевесившись за борт и грозя кулаком Коломейцеву…

– Отваливайте! черт возьми! отваливайте! – поддерживал Вырубов, высунувшись из пушечного порта позади правой передней 6-дюймовой башни…

Отваливай! Отваливай! – вторила им, махая фуражками, команда, вылезшая на срез, выглядывавшая из портов нижней батареи.

Выбрав момент, когда миноносец откинуло от борта, Коломейцев дал задний ход… Прощальное “Ура” неслось с “Суворова”… (Столь трогательное “прощание” моряков “Суворова”, брошенных на смерть, с З.П. Рожественским, скорее всего плод чьей- то фантазии. – Прим. ред. альманаха “Боевые корабли мира ”).

Вот как описывают японцы последние его минуты: “В сумерках, в то время, как наши крейсера гнали неприятельские к северу, они увидели “Суворова”, одиноко стоявшего вдали от места боя, с сильным креном, окутанного огнем и дымом. Бывший при наших крейсерах отряд миноносцев капитан-лейтенанта Фудзимото тотчас же пошел на него в атаку.

Этот корабль (“Суворов”), весь обгоревший и еще горящий, перенесший столько нападений, расстреливающийся всей (в точном смысле этого слова) эскадрой, имевший только одну случайно уцелевшую пушку в кормовой части, все же открыл из нее огонь, выказывая решимость защищаться до последнего момента своего существования, пока плавает на поверхности воды.

Наконец в 7 часов вечера, после двух атак наших миноносцев, он пошел ко дну”.

Редактор издания 1910 г.

К сожалению, японцы открытого морского боя, наверно, не дадут, так как для них риск большой, а будут морить нас мелкими гадостями в виде всевозможных мин и брандеров. Теперь мы на пороге самых интересных событий. Когда это письмо дойдет до Вас, судьба многих из нас уже решится.