sci_history nonf_military Николай Николаевич Дмитриев Броненосец "Адмирал Ушаков" (Его путь и гибель)

В должности старшего артиллерийского офицера на броненосце береговой обороны “Адмирал Ушаков” Н.Н.Дмитриев провел долгие месяцы опасного океанского плавания и стал свидетелем полного разгрома эскадры З.П.Рожественского в дневном бою 14 мая, последовавших затем ночных атак японских миноносцев и героического боя “Адмирале Ушакове” с двумя японскими броненосными крейсерами, значительно превосходившими его по своей боевой мощи. Прочитав эти воспоминания, читатель узнает о малоизвестных фактах похода эскадры контр-адмирала Н.И.Небогатова.

ru
Fiction Book Designer, FictionBook Editor Release 2.6.6 28.02.2015 FBD-506100-A4B1-944F-4F99-3AE1-86E6-1DA2B1 1.0 Броненосец "Адмирал Ушаков" (Его путь и гибель) 1997

Николай Николаевич Дмитриев

Броненосец "Адмирал Ушаков" (Его путь и гибель)

Корабли и сражения

КОРАБЛИ И СРАЖЕНИЯ ВЫПУСК VII

С.-Петербург 1997

Обложка:

на 1-й стр. “Адмирал Ушаков” в кильватерном строю. За ним идет броненосец “Император Александр III. 1902 г.;

на 2-й стр. корабли отряда контр- адмирала Н.И.Небогатова на якорной стоянке в Порт-Саиде:

на 3-й стр. броненосец “Адмирал Ушаков”;

на 4-й стр. “Пленных ведут в Сасебо*’ (с рисунка того времени).

Текст:

на стр.21 Броненосец береговой обороны “Апраксин”:

на стр.29 Броненосец береговой обороны “Сенявин”;

на стр. 63 Бр.крейсер. “Ивате”;

на стр. 67 Бр. крейсер-. “Якумо”.

Редактор В.В Арбузов

Лит. редактор Е.В.Владимирова

Корректор С.В.Субботина

Научно-популярное издание

От редактора

Судьба автора этих воспоминаний Николая Николаевича Дмитриева (1876- 1931гг.) сложилась довольно удачно, если это слово применимо к его поколению, которое прошло войны и революции, потрясшие Российскую империю в начале века.

Окончив в 1895 г. Морской кадетский корпус, Н.Н.Дмитриев получил звание мичмана. Спустя два года он проходит учебу в Морской стрелковой команде, а в 1903 г. оканчивает Артиллерийские классы. В период с 1902 по 1904гг. Николай Николаевич служит на канонерских лодках Черноморского флота, которые несли стационерную службу в портах Греции. Оставить эту весьма спокойную службу, насыщенную приемами и зваными обедами с именитыми царскими особами, его заставило чувство долга, и он добровольно идет служить на 3-ю тихоокеанскую эскадру, уходящую на войну к далеким берегам.

В должности старшего артиллерийского офицера на броненосце береговой обороны “Адмирал Ушаков” Н.Н.Дмитриев провел долгие месяцы опасного океанского плавания и стал свидетелем полного разгрома эскадры З.П.Рожественского в дневном бою 14 мая, последовавших затем ночных атак японских миноносцев и героического боя “Адмирале Ушакове” с двумя японскими броненосными крейсерами, значительно превосходившими его по своей боевой мощи.

Прочитав эти воспоминания, читатель узнает о малоизвестных фактах похода эскадры контр-адмирала Н.И.Небогатова.

Следует отметить, что Н.Н..Дмитриев является все же человеком своего времени. Описывая вереницу происходящих на эскадре событий, он почти не уделяет внимания тому, как проводилась артиллерийская подготовка на его корабле. а ведь это была главная его обязанность, так как в предстоящем сражении нанести значительный урон врагу можно было только в артиллерийском противоборстве двух эскадр. Поддержание боевой готовности артиллерийского оружия требует огромного напряжения сил у личного состава и проведения большого числа стрельб, коими в русском флоте так преступно пренебрегали даже на кораблях, идущих в бой. Но основная причине поражения осталась у главного артиллериста “Адмирала Ушакова” без детального рассмотрения.

Совсем другое отношение к этому вопросу мы можем увидеть, прочитав воспоминания старшего артиллериста линейного крейсера “Дерфлингер” капитана 2-го ранга Георга Хаазе (“Корабли и сражения” Вып.II Г.Хаазе "На “Дерфлингере” в Ютландском сражении. С.-Петербург, 1995г). Он пишет об артиллерии как о главнейшей части не только своего корабля, но и всей эскадры, показывая при этом непосвященному читателю все особенности артиллерийского сражения, в котором он принял участие. Ютландский бой стал апогеем его “творчества” как офицера-артиллериста. о чем Г.Хаазе подробно и рассказал своему читателю.

После русско-японской войны Н.Н.Дмитриев остался на флоте и проходил службу старшим офицером на линейных кораблях “Георгий Победоносец” и “Иоанн Златоуст”. Затем в 1909-1911гг. командовал посыльным судном “Казарский” и перед самой войной канонерской лодкой “Терец”.

В годы первой мировой войны Н.Н.Дмитриев флаг-капитан штаба транспортной флотилии Черного моря. После Октябрьской революции он, как и многие царские офицеры, эмигрировал во Францию, где и умер в Париже.

Путь на восток

Много времени уже прошло с того памятного вечера, когда, озаряемый мягкими лучами заходящего солнца, под ожесточенным расстрелом двух сильных неприятельских крейсеров одиноко погибал в Японском море маленький броненосец береговой обороны "Адмирал Ушаков".

Каждому моряку знакомо то чувство глубокой привязанности, испытываемое по отношению к кораблю, на котором приходится служить более или менее продолжительное время, равно как и острое ощущение грусти в момент расставания с ним, ставшим родным и близким, и с товарищами, с которыми приходилось делить и радости, и горести.

Недолго, всего лишь два месяца и одну неделю, довелось мне провести на “Ушакове”, но и за это короткое время так много светлого и горького пришлось пережить и испытать, что у меня появилось желание записать и навсегда сохранить воспоминания о последних месяцах службы родному флоту этого славного корабля.

Заметки эти написаны мною в Японии, во время нахождения в плену и, заключая в себе мои впечатления о важных и в то же время несчастнейших событиях в истории русского флота, имеют целью дать краткое, но достаточно точное описание как плавания,. так и боев, в которых мне пришлось участвовать.

Теперь некоторые мелочи горестного для нас дня Тсу-Симской битвы, быть может, ускользают из памяти, но все, что мною сюда внесено, действительно было и отнюдь не грешит против истины. Большинство моих товарищей прочло черновик этих записок, и все их замечания и поправки приняты мною во внимание.

С начала июля 1904 года я находился в плавании на канонерской лодке "Черноморец", бывшей стационером при нашей миссии в Афинах.

Один за другим прошли через Средиземное море отряды кораблей, направляющихся на Мадагаскар и наконец появились слухи об изготовлении к походу третьей эскадры.

Трудно было в такое горячее время удовлетвориться безмятежной службой мирного стационера, но, несмотря на все мои стремления попасть на вооружающуюся в Либаве эскадру, мне это не удавалось из-за полного комплекта офицеров.

А между тем вооружение эскадры быстро продвигалось вперед, и 3-го февраля 1905 года1* отряд контр-адмирала Н.И.Небогатова вышел из Либавы с целью идти на соединение с эскадрой вице-адмирала З.П.Рожесгвенского, который в это время стоял в Носси-Бе на Мадагаскаре.

Несмотря на серьезный шторм, встреченный отрядом в Атлантическом океане, он поразительно быстро совершил переход вокруг Европы, причем малоизвестные до того времени наши броненосцы береговой обороны “Адмиралы”: "Ушаков", "Сенявин" и "Апраксин" выказали свои отличные морские качества и на огромной океанской зыби держались лучше и спокойнее, нежели старые испытанные корабли "Николай I" и "Владимир Мономах".

И не лишен интереса разговор, который как раз в это время пришлось вести мне в Пирее с одним офицером, только что приехавшим из Либавы.

Я очень интересовался состоянием отряда и особенно его маленькими "адмиралами".

– Да что же,- сказал мне мой собеседник,- сами по себе корабли эти ничего, ну а что касается перехода через Индийский океан, то там в муссоне они, очень вероятно, могут и перевернуться. Их ведь, собственно говоря, и послали-то только ради успокоения общественного мнения, взбудораженного газетными статьями.

Вот, значит, как думали даже моряки, когда отряд Небогатова уходил из России. Но "адмиралы" скоро доказали свои хорошие качества, а также и то, что их плохо знали в своем же флоте.

Погрузив уголь раз у Скагена и другой раз в Зафарине, Небогатов неожиданно для всех и даже для всеведущих поставщиков- греков 28-го февраля появился перед входом в Судскую бухту.

Стройно, в отличном порядке вошел и стал на рейде отряд, видом своим произведя самое хорошее впечатление не только на наши суда, бывшие в Суде, но и на иностранцев.

При отряде находились небольшой буксирный пароход "Свирь" и транспорты: “Курония", "Ливония", "Ксения" и "Герман Лерхе", а на Крите к ним еще присоединились огромный водоналивной пароход "Граф Строганов" и оборудованный в Одессе под госпиталь пароход Добровольного флота "Кострома”.

Королева Эллинов Ольга Константиновна, желая проститься с уходящими на войну моряками, прибыла на Крит и посетила все корабли, благословив каждый из них иконою.

Командир броненосца береговой обороны “Адмирал Ушаков” капитан 1 ранга Владимир Николаевич Миклуха(1853-1905гг). Брат знаменитого путешественника и этнографа Н. Н. Миклухо-Маклая (1846-1888гг.).

В 1873 г. после окончания Морского училища получает звание мичмана и затем проходит службу на броненосцах “Чародейка 99 и “Севастополь ”. Участник русско-турецкой войны 1877-1878гг.После войны, уволившись со службы, плавал на судах Добровольного флота. В 1888 г вновь проходит службу в военном флоте сначала на новейшем броненосце “Екатерина 11", затем после окончания минных курсов в 1890 г. командует миноносцем “Килия”.

С 1881 по 1895 гг. в звании капитана 2 ранга служил старшим офицером броненосца “Двенадцать Апостолов”. В 1895 г. его назначают командиром канонерской лодки “Кубанец”. В 1898 г. получает звание капитана 1 ранга. Перед назначением на должность командира “Адмирала Ушакова” в 1901-1902 гг. командовал броненосцами береговой обороны “Не тронь меня” и “Первенец”.

Как уже упоминалось выше, в это время я плавал на “Черноморце” и находился с лодкой в Воло, когда совершенно неожиданно командиром была получена телеграмма Главного штаба с предложен нем немедленно доставить меня на эскадру Небогатова.

Через сутки в Пирее мы застали наш миноносец, на котором после самого сердечного прощания с "черноморской" семьей вечером 5-го марта я вышел к месту своего нового, полного загадочной будущности назначения. Придя утром 6-го марта в Суду, я к подъему флага явился на флагманский броненосец и после представления давно меня знавшему адмиралу туг же был назначен старшим артиллеристом броненосца "Адмирал Ушаков" вместо списанного в Зафарине по болезни лейтенанта Г-а.

Выслушав о своем назначении, я сначала был несколько огорчен икс. так как помнил пожелания своих сослуживцев по "Черноморцу": только не попасть под команду капитана 1 ранга В.Н Миклухи, который вообще слыл за человека с очень тяжелым и неприятным характером. Но как же теперь я благодарю и всю жизнь буду благодарить судьбу за это назначение, давшее мне возможность служить и сражаться под начальством именно такого доблестного командира, каким оказался покойный Владимир Николаевич.Больной, с сильно расшатанными нервами, он действительно бывал подчас довольно тяжел, но все же безусловно считался лучшим из всех командиров отряда.

Старшим офицером "Ушакова" был милейший А. А. Мусатов, являвший собою даже при самых критических обстоятельствах олицетворение спокойствия и невозмутимости. Первое впечатление, вынесенное мною по прибытии на эскадру, было самое благоприятное-настроение хорошее и бодрое замечалось как среди офицеров, так и в команде.

Собственно говоря, имея очень мало сообщений с другими судами, я мог судить об этом только по своему "Ушакову", на котором почти весь экипаж, начиная с командира, шел на войну по своему желанию. На других кораблях, как потом оказалось, дело обстояло несколько иначе, и поэтому сообразно достоинствам командиров и конечная участь судов оказалась различной.

В ночь на 8-е марта отряд вышел из Суды и на переходе до Порт-Саида, сопровождавшемся очень свежей погодой с громадной попутной зыбью, я имел случай лично убедиться в легкости и плавности качки нашего маленького броненосца.

Видно, что "Николай" качается несравненно тяжелее, а на "Мономах" даже жалко было смотреть-так немилосердно выматывало его из стороны в сторону.

Ознакомившись со своей артиллерией, я к своему полному удовольствию нашел ее в совершенной исправности. Установки 254- мм орудий перед уходом из Либавы капитально исправили на заводе, и все гидравлические приспособления башен действовали отлично. 120-мм пушки батареи были тоже хорошие, а две из них совершенно новые, только что присланные с завода.

Как у башенных, так и у батарейных орудий имелись оптические прицелы, на которые возлагали большие надежды.

При отсутствии мушки наводка орудия даже на качке, благодаря прицелу, весьма удобна и легка (конечно, для обученного человека), ясность же видимости такова, что, когда корабль на расстоянии 40-45 кабельтовых для простого глаза совершенно скрывается (сливается в один общий силуэт), в прицел можно свободно разобрать все его отдельные части.

Громадное удобство предоставляют также помещенные внутри прибора планки, дающие возможность делать как вертикальную, так и горизонтальную установку прицела не отрывая глаз.

Боевой запас на броненосце был тоже достаточный: по 75 выстрелов на каждое 254-мм орудие и по 160-на 120-мм пушку. Кроме того, много снарядов, патронов и пороху лежало в трюмах парохода "Ксения", который исполнял роль транспорта для "Ушакова". Там же помещалась большая отрядная мастерская.

Но, несмотря на огромную стоимость своего оборудования и большое количество возможных станков и инструментов, мастерская эта удовлетворяла нужды отряда лишь в самых мелочах.

Между мастеровыми не было никакой дисциплины, шло пьянство, и начальник их мастер Ж-в совсем не имел требуемого авторитета. Происходило это отчасти оттого, что сам Ж-в никакой карательной властью облечен не был, а на неоднократные свои обращения за содействием к капитану или прапорщику, заведовавшему на правах ротного командира военными матросами "Ксении", постоянно получал ответ, что мастеровые ни тому, ни другому не подчинены. Наш буксир "Свирь", хотя и шел под коммерческим флагом, но был весь укомплектован военным экипажем и состоял под командой прапорщика запаса Розенфельда.

Произведенный в минувшую войну опыт призыва прапорщиков на разных судах дал очень разнообразные результаты. Попадались прекрасные люди, знающие и дельные, каковым, например, зарекомендовал себя вышеназванный Розенфельд, поведение которого как во время похода, так и среди боя было превыше всяких похвал.

Не мало было и таких прапорщиков, особенно по машинной части, которые, нося офицерскую форму, будучи членами кают- компании и титулуемые "благородием", зачастую не только по воспитанию, но и по специальным знаниям бывали вынуждены стушеваться перед кондукторами и даже унтер-офицерами.

Совершенно непонятное явление представлял из себя на одном из транспортов второй эскадры прапорщик, еле умевший нацарапать свою фамилию и в то же время нанятый Главным штабом за огромное жалование, в три с половиной тысячи в год, жалование, на которое с радостью пошел бы человек с высшим образованием.

Упомянув выше о "Свири", я хотел сказать о тех обязанностях, которые пароход во время пути нес при отряде. Он развозил приказания адмирала, обходил по вечерам эскадру, наблюдая, чтобы нигде не было видно ни одного огонька, буксировал артиллерийские щиты во время стрельб и даже, когда требовалось, вел на буксире и корабли. Так, например, когда на переходе Индийским океаном на "Ушакове" случилось повреждение в левой машине, мы почти двое суток шли, работая одной правой, и, буксируемые "Свирью", могли иметь 8 узлов эскадренного хода и удерживать свое место в строю.

Порт-Саид

На рассвете 11 марта мы подошли к Порт-Саиду, где и ошвартовались против города по указанию лоцманов. Едва наши суда заняли свои места, как тотчас же около каждого появилась охрана от Египетского правительства. Сидящие на шлюпках чернокожие солдаты-негры крайне добросовестно исполняли свои обязанности, никого не подпуская к кораблям без особого билета из русского консульства. Команду в Порт-Саиде на берег не отпускали, офицерам же разрешили съезд до десяти часов вечера.

Державшаяся последнее время в Средиземном море холодная погода сразу сменилась страшной жарой, не перестававшей затем мучить нас непрерывно два месяца вплоть до Китайского моря.

12-го марта с рассветом началось движение отряда по Суэцкому каналу. Корабли пускались по очереди и на довольно значительном друг от друга расстоянии. Правили наши рулевые, но под непосредственным руководством местных лоцманов. Это по большей части уже очень пожилые люди, всю свою жизнь занимавшиеся проводкой судов из конца в конец по каналу и до тонкости знакомые с каждым его уголком. Ход держать приходилось около 8 узлов постоянно, изменяя его по требованию лоцмана.

Путь по каналу представляет интерес только лишь первое время, потом же полное однообразие картины, унылые пески пустыни да фигуры негров на берегах-все это скоро утомляет взор, и хочется скорее вырваться из этих раскаленных и знойных стен, на простор моря.

Около 2 часов дня мы проходили мимо Измаилии, летней резиденции египетского хедива. На правом высоком берегу ко времени нашего прохода собралось большое количество публики, встречавшей нас маханием платками и провожавшей пожеланиями счастливого пути и успеха.

Грустно вспоминать все эти выражавшиеся на разных языках приветствия и пожелания,- вспоминать теперь, когда наш долгий путь завершен столь печальным образом, когда одушевлявшие и окрылявшие нас в то время мечты и надежды погребены на дне Корейского пролива, когда некоторые наши малодушные товарищи сменили родной Андреевский крест на вражеский флаг Восходящего солнца!

Красив и в высшей степени оригинален становится путь по каналу лишь ночью, когда с наступлением темноты открывают свое освещение большие, сильные прожекторы, устанавливаемые администрацией канала на носу каждого идущего судна.Яркий луч низко помещенного прожектора, заливая своим ослепительным светом некоторое пространство зеленой воды, захватывает и белеющие полоски берегов и, оставляя все остальное во мраке ночи, дает в общем причудливую фантастическую картину. На рейд Суэца мы пришли около 9 часов вечера, а к полуночи туда стянулись и остальные суда отряда.

Таким образом, отряд со своими транспортами занимал канал около восемнадцати часов и то лишь потому, что мы шли непрерывно, так как встречные пароходы задерживались администрацией.

После съезда с "Николая" нашего дипломатического агента в Египте П.В.Максимова, совершавшего с адмиралом весь переход по каналу, в 2 часа дня 13 марта эскадра снялась с якоря и, сопровождаемая двумя маленькими египетскими крейсерами, тронулась на юг по Суэцкому заливу. Жара и духота стояла невыносимая, и хотя адмиралом была объявлена летняя форма одежды, но и она не давала облегчения. Переход Красным морем длился семь суток и, несмотря на то что совершался при сравнительно благоприятных условиях, все же не обошелся без жертв.

Суэцкий канал

На "Апраксине" умер от теплового удара матрос, и тело его для вскрытия было передано на "Кострому", а ночью погребено в море. Условия тропического плавания оказались очень тяжелы, особенно на таких кораблях, как наши маленькие броненосцы, приспособленные лишь для непродолжительных прибрежных плаваний в умеренном климате.Крайне недостаточная вентиляция нижних жилых помещений, в которых температура подымалась до 50 градусов С, отсутствие льда и рефрижераторов-все это сильно давало о себе знать.

В каютах, расположенных вдоль черных раскаленных и за ночь не остывающих бортов, жить не было никакой возможности, и все офицеры спали на верхней палубе. А когда бывало нужно днем работать в каюте, то приходилось, оставшись в легком костюме, садиться вплотную к работающему полным ходом вентилятору, целую партию которых, по счастью, приобрели офицеры во время стоянки в Порт-Саиде.

В дальнем плавании

У нас нельзя было, как на хорошо обставленных судах второй эскадры, брать большие запасы свежей провизии, а приходилось кормиться почти исключительно консервами. Но надо отдать полную справедливость современным консервам, что они не оставляют желать ничего лучшего. Когда, например, среди океана приходилось нам есть рябчиков в сметане да еще с брусничным вареньем. Что же касается нашей команды, то она так пристрастилась к консервированным щам с кашей, что, когда во время погрузок угля удавалось достать с транспорта быка и сварить щи со свежим мясом, матросы ели их с меньшим удовольствием, чем консервы. Вообще за два месяца плавания на стол, кроме неизбежного однообразия, пожаловаться было нельзя.

16 и 1В марта отряд произвел вспомогательные стрельбы из учебных стволов по щитам, буксируемым кораблями друг для друга. Суда, сбросив в воду щиты, перестраивались в две кильватерные колонны и, имея между ними 9 кабельтовых расстояния, производили стрельбу, продолжая идти своим прежним курсом.

На Н.И.Небогатове теперь черным пятном лежит факт сдачи неприятелю. Но, отнюдь не будучи к нему пристрастным, думаю, что только несчастное стечение обстоятельств и излишняя, даже неуместная на войне гуманность побудили его совершить такой поступок.

Но во все время похода вплоть до рокового момента адмирал наш высоко стоял в общем мнении и пользовался вполне заслуженно любовью и уважением. Энергичный, разумный в своих требованиях, Небогатов отнюдь не держал личный состав своего отряда в состоянии угнетенности и забитости, а, напротив, возбуждал всех своей бодростью, своим непреклонным желанием идти вперед во что бы то ни стало.

Посещая запросто свои корабли, он интересовался всякой мелочью относительно боевой готовности, и всегда у него находились полезные и деловые советы и указания. Когда после гибели "Ушакова" японцы сообщили про сдачу Небогатова, никто из нас не поверил-до того не вязалась возможность такого ужасного факта с представлением о нашем адмирале, и лишь вид наших кораблей на рейде Сасебо показал, что это все-таки стало возможным в наше грустное время. Но об этом после.

Рано утром 20 марта мы подошли к Джибути, где и простояли пять суток. Собственно говоря, мы стояли не в Джибути и даже не на его рейде, а в открытом море в 6-7 милях от берега.

Насколько велико было это расстояние, видно из того, что хороший паровой катер должен был тратить почти полтора часа на переход от эскадры до пристани, а силуэты кораблей с берега были еле приметны.Так было сделано адмиралом во избежание каких бы то ни было разговоров относительно нарушения французского нейтралитета.

Время стоянки в Джибути посвятили пополнению запасов угля с немецких угольщиков, которые после того нас покинули, а также необходимым работам по машинной части. Запасшись возможным количеством свежей провизии и закончив расчеты с берегом, около полудня 25 марта отряд снялся с якоря и направился в Аденский залив.

И ровно через два месяца, а именно 25 мая, нам (и то не всем, а только двум третям офицерского состава “Ушакова”) снова удалось ступить на землю. И, увы, это была уже земля Японии. Мы очутились в плену. Но тогда, полные самых светлых надежд, мы не допускали даже мысли о возможности неблагоприятного исхода и в самом бодром настроении готовились к преодолению шири Индийского океана.

Через два дня после выхода в Аденский залив была произведена для практики первая боевая стрельба. Адмирал, понимая, что в бою придется стрелять исключительно на больших дистанциях, решил эту стрельбу проделать на настоящих боевых расстояниях.

Пять наших буксирных щитов были связаны вместе и оставлены свободно плавать. Стрельба началась с 50 кабельтовых, так что сначала щиты даже в оптические прицелы с трудом различались. Перед стрельбой адмирал отдал приказ, в котором говорилось, что если цель находится далеко по носу, то командиры судов самостоятельно строятся в строй пеленга, дабы все орудия могли действовать и передние мателоты не мешали задним. По мере же приближения цели к траверзу корабли опять вступают в кильватерную колонну и действуют всем бортом.

Так вел наш отряд эту первую стрельбу, также производилась и вторая, и также должны мы действовать в бою, если бы нам суждено было иметь дело с неприятелем до соединения со второй эскадрой. А когда пробил наконец роковой час ужасного Тсу-Симского боя, то дюжина наших разнотипных броненосцев, вытянувшись в одну бесконечную кильватерную колонну, в которой тихоходы парализовали наши главные силы, целый день не маневрировали, а судорожно метались из стороны в сторону, поочередно избиваемые расчетливо действовавшим врагом.

Недавно из русских газет мне пришлось узнать, что находятся люди, объясняющие Тсу-Симский разгром тем, что к эскадре насильно “были пришиты утюги” отряда Небогатова.

Это мнение до такой степени наивно, что на него не стоило даже обращать внимания, если бы оно высказывалось кадетом младшего класса, а не лицом, занимавшим столь важное место в штабе эскадры и причастным к делу именно "перекраивания и сшивания надлежащим образом имеющихся под руками боевых сил". Цель этих заметок исключительно описательная, а отнюдь не желание что-либо подвергать осуждению, но не могу не высказать, что со времени нашего вступления в состав второй эскадры постоянно чувствовалось, что многое стало делаться не так, как надо, а 14 мая все делалось именно так, "как не надо сражаться". Обнаружился какой-то внутренний разлад.

Я убежден, что ради ограждения русского флота от повторения подобного разгрома вся Тсу-Симская трагедия будет подвергнута самому строгому и детальному исследованию, а что касается только что упомянутого мнения о "пришитых" утюгах, то мне кажется, что они очень пригодились бы в другой обстановке.

Однако, отклонившись в сторону, я возвращаюсь к продолжению прерванного описания.

Для наблюдения за результатами стрельбы пароход "Свирь" с офицерами адмиральского штаба был поставлен несколько в сторону, в удобном месте. Как трудно самому с судна определять на больших дистанциях падение своих снарядов, наглядно показывает то обстоятельство, что, когда всем, находившимся на мостике броненосца казалось, что снаряды ложатся хорошо, по возвращении к эскадре "Свири" выяснилось, что при хороших направлениях, отклонения в дальности, т. е. перелеты и недолеты были очень велики. Адмирала сильно огорчили результаты этой стрельбы, и он самое строгое внимание обратил на дальномерное дело.

На “Ушакове” находились четыре дальномера "Барра и Струда", из которых два были совершенно новые, пара же других, долго служивших слушателям артиллерийского класса, была далеко не в блестящем виде. На первой же стоянке в Меербате мы произвели самую тщательную проверку инструментов по звездным наблюдениям и уничтожили их погрешности.

По выходе из Джибути все были убеждены, что идем на Сокотру, где, по словам адмирала, предполагалась последняя перед выходом в океан погрузка угля.

Но после стрельбы, когда давно уже следовало склоняться на юг, к общему удивлению, все заметили, что "Николай" не только не меняет курс вправо, а наоборот приводит на NO. Оказалось, что мы направляемся в пустынную бухту юго-восточного берега Аравии-Меербат, где с рассветом 30 марта и стали на якорь. Часа через два сюда же прибыли и все наши транспорты, вышедшие из Джибути на 2 -3 дня позже нас. Общее командование транспортами находилось в руках флагманского интенданта, бывшего на "Куронии". На каждом транспорте, кроме вольнонаемного экипажа, находилось еще некоторое число военных матросов, состоявших под командой назначенных прапорщиков.

В Меербате адмирал дал два дня на необходимые работы, на приемку запасов с транспортов и на окончательную догрузку угля. Угольные погрузки, обыкновенно происходившие дней через десять, а иногда и чаще, составляют одно из самых ужасных воспоминаний нашего плавания.

"Ушаков", согласно тактическому формуляру мог вместить 400 с небольшим тонн угля. На деле же принимали более 600. Ради этого, кроме заполнения всех угольных ям, набивались мешками командирская столовая, погреб под командирским салоном, заваливался на высоту двух аршин весь ют, а затем еще груды мешков складывались всюду в свободные места батареи и жилой палубы.

Расход угля на броненосец при обычном 8-9-узловом ходе (при двух котлах) не превышал 30 тонн в сутки.Таким образом, эти корабли береговой обороны, главным недостатком которых считался их малый запас угля, оказывались снабженными топливом на три недели экономического хода, т. е. почти на 4000 миль. Если бы в действии были все четыре котла, то и тогда угля хватало бы на 12 суток, т. е. на 3500 миль 14-узлового хода.

Казалось бы, что все это прекрасно, но были здесь и свои отрицательные стороны. Страдая хроническим недостатком русского кораблестроения-перегрузкой, наши корабли, благодаря такому запасу угля и полному боевому запасу, в сущности, оказались совершенно лишенными бортовой брони, которая целиком уходила в воду. Но когда мы встретились со второй эскадрой, то наша перегрузка казалась пустяшной по сравнению с низкой осадкой ее кораблей.

Начав говорить о погрузках угля, я хочу нарисовать картину той страшной, неимоверно тяжелой работы, которую приходилось выполнять в эти дни нашей команде.

Количество угля, принимавшегося у нас за одну погрузку, колебалось между 200-400 т. Все время перехода океаном погода нам благоприятствовала, и среди океана мы имели возможность несколько раз производить погрузку прямо с транспортов, которые швартовались борт о борт с броненосцами.Команда, работавшая обыкновенно хорошо, успевала в первые часы, в зависимости от условий и удобства погрузки, принимать по 30-40 тонн в час.

Но работа в раскаленном трюме парохода, переноска на себе тяжелых корзин под лучами немилосердно палящего тропического солнца-все это быстро подрывало силы людей. Нас, офицеров, обыкновенно распределяли по трюмам, к стрелам лебедок и к угольным ямам. И я должен сказать, что пробыть четыре часа в этой атмосфере, дышать насыщенным угольной пылью воздухом-было очень тяжело.

А ведь мы в это время не выполняли никакого физического труда-так что предоставляю читающему эти строки самому судить, что должны были испытывать матросы, занятые при подобных условиях десять, а то и двадцать часов этой изнурительной, каторжной работой. А что в это время делалось внутри броненосца- просто не поддается описанию.

Закрытые люки и иллюминаторы, глухие обвесы-все это создавало внизу такую духоту и настолько подымало температуру, что многие из офицеров, даже не причастных к погрузке, предпочитали сидеть наверху среди мешков с углем, а не задыхаться в каютах и кают-компании.

Но всего хуже и тяжелее было то обстоятельство, что после подобных погрузок, после угольной грязи, въедавшейся в тело и забивавшей поры не было даже пресной воды, чтобы вымыться, т.к. ее мы должны были жестко экономить.

Жалко бывало смотреть на команду, толпящуюся около душа из соленой забортной воды и более размазывающую по телу грязь, нежели отмывающую ее, так как мыло в ней совершенно не растворяется. Немногим лучше приходилось и офицерам, но у нас все же была пресная вода в умывальниках, да, кроме того, вестовые обыкновенно ухищрялись по секрету от старшего офицера раздобыть для своего барина лишнее ведерко пресной воды.

И лишь тогда можно было в виде огромнейшей роскоши получить пресную ванну, когда у борта стоял наш благодетель “Строганов”, дававший воду в изобилии.

Да, не из приятных эти "угольные" воспоминания, и как грустно, что все огромные труды, понесенные за долгие и тяжелые месяцы плавания наших эскадр, все эти усилия пропали совершенно даром!

Пришедшие в Меербат транспорты за время перехода из Джибути, перекрасили, и они заметно изменили свой вид. Это сделали из-за того, что еще во время следования отряда по Суэцкому каналу все отличия наших пароходов оказались записаны японским агентом, который нам попался в Порт-Саиде.

Простояв назначенные адмиралом два дня, вечером 31 марта мы снялись с якоря и направились в Индийский океан, совершенно не зная, каким из проливов пройдем Зондский архипелаг. Почти все время океанского перехода мы не встречали никаких судов, так как оказались далеко от большого судоходного пути, и, лишь начиная с меридиана Коломбо, нам показались 3-4 парохода.

Время, свободное от погрузок или перегрузок угля, посвящалось боевой подготовке команды. Машинная команда в своем деле была на высоте, вынеся такой огромный и тяжелый путь. Усталые, изнуренные невыносимой жарой в машине и кочегарках люди выходили наверх после вахты и нигде не могли найти себе места для самые важные и насущные познания.

Каждый из обучающихся, за самым редким исключением, умел зарядить свою пушку, навести ее через простой и оптический прицелы и произвести выстрел, сделав самостоятельно установку прицела и целика. Объяснялись также все предосторожности при стрельбе и показывались способы исправления мелких повреждений. Вообще на нашем отряде нельзя было пожаловаться на недостаток обучения и теоретической подготовки людей, которые с большой охотой занимались у орудий не только в часы уроков, но и в свободное время.

И все же это далеко не то, что нужно для успешного ведения боя, не то, что в изобилии было у японцев и чем они нас победили! Ни командиры, ни офицеры, ни комендоры (наводчики) не имели у нас не только большой, но хотя бы мало-мальски достаточной практики в стрельбе на большие дистанции и в боевой обстановке, то есть с разумным маневрированием. Как на черное дело, смотрели у нас на флоте на стрельбу. Результаты таких взглядов теперь на лицо.

У японцев же дело обстояло не так. У них была необходимая практика, и, как потом мы узнали, была в самых широких размерах. Небогатов ,здраво смотревший на это, понимал, что совсем без практики и во время боя стрельба будет никуда не годной, что без умения стрелять и в то же время управлять этой стрельбой и кораблем весь боевой запас будет даром выброшен в море. А потому он не поскупился на некоторое число снарядов из запаса и проделал две боевые стрельбы.

Во время этих стрельб каждая башня сделала по шестнадцать боевых выстрелов, и я уверен, что даже это незначительное число выстрелов принесло нам несомненную пользу. Кроме того, что комендоры и артиллеристы убедились в полной исправности своих пушек и установок, прислуга получила практику в действительном заряжании больших орудий, которое до стрельбы производилось лишь примерно.

Я помню, как волновался перед первой стрельбой и с какой спокойной уверенностью в артиллерии шел в бой после этих двух стрельб, и надо отдать справедливость в том, что за целый день непрерывного боя 14 мая они действовали отлично.

Я уже говорил выше, что после первой стрельбы в Аденском заливе адмиралом было обращено самое серьезное внимание на исправность дальномеров и на обучение дальномерщиков. Для этого по выходе из Меербата мы производили ежедневно утренние и вечерние часы отдыха на раскаленном корабле. И вот, приткнувшись где-нибудь в коридоре, они забывались на несколько часов мертвым сном, а затем опять вниз, опять на свою тяжелую работу…

В дальнем плавании. Звучит команда: ”Свистать всех к вину ”.

Однако тяжелый физический труд имел и свою положительную сторону, отвлекая людей от излишних мыслей. И так все работали изо дня в день целые три месяца, в течение которых мы имели всего двадцать неходовых суток. Но эти дни стоянок не только ни для кого не были днями отдыха, а напротив, они целиком проходили в усиленной работе по всевозможным погрузкам и приемкам, а для машинной команды всегда находилось еще какое- нибудь дело.Кроме своих вахт, машинистам приходилось работать и для судовой артиллерии, исправляя ее мелкие повреждения. Занятия же, о которых я упомянул выше, велись исключительно для подготовки людей к бою.

У всех орудий как в башнях, так и в батарее, кроме своей штатной прислуги, обучались еще по две смены. Эти смены состояли из прислуги мелкой артиллерии из строевой, а отчасти также и машинной команды. Занятия с ними велись согласно объявленной в приказе программе, сообразуясь с которой людям давались послеобеденные особые занятия, которые длились целые месяцы и происходили при следующей обстановке.

По сигналу флагмана "начать определение расстояний" крейсер "Владимир Мономах" тотчас же отделялся от эскадры и уходил в ту или иную сторону, удаляясь на 80-100 кабельтовых.

В это время дальномеры всех кораблей непрерывно определяли расстояние до "Мономаха", и в момент подъема, а затем спуска условного для каждого корабля флага как на этом судне, так и на крейсере записывалось взаимно и одновременно измеренное расстояние. Проделав по 5-6 таких наблюдений для каждого броненосца, "Мономах" возвращался к отряду и по пути поочередно обменивался со всеми судами показаниями определений.

Следя за этими сигналами, адмирал сразу видел степень точности наблюдений каждого судна. Продуктивность этой работы не замедлила сказаться в результатах боевой стрельбы, которую мы произвели в океане в середине апреля.

Кроме наблюдений флагманского артиллериста, следившего за ходом стрельбы с палубы "Свири", три совершенно уничтоженных и один подбитый щит свидетельствовали об успешности этой стрельбы. И весьма вероятно, что корабли третьей эскадры могли стрелять в бою лучше второй, не имевшей, по словам ее офицеров, такой практики в стрельбе на большие расстояния.

А что же мы видим у наших врагов, а затем и победителей -японцев! Покончив с Артуром, уничтожив всю его эскадру, они самым деятельным образом начали готовиться к встрече и истреблению нашей второй эскадры, пользуясь замедлением ее прихода. Деятельность их хорошо и рельефно характеризуется словами одного из японских командиров, который раньше довольно часто бывал на судах нашего флота и хорошо знаком с порядками, жизнью и организацией службы.

“Мы,- говорил он после боя русским офицерам,- конечно, не могли ожидать такой полной победы, такого быстрого и окончательного уничтожения вашей эскадры, но в успехе своем мы все же не сомневались.

Сравните, что делали вы и как мы готовились к встрече с вами. Вы вышли наскоро достроенные и снабженные, делали огромные и трудные океанские переходы, пока не достигли Мадагаскара. Только там началось фактическое обучение экипажей вашей эскадры. Не берусь судить о том, как велось обучение именно на второй эскадре, но ведь я хорошо знаком с постановкой этого дела на русских кораблях, на которых я бывал.

Я читал и слышал рассказы о ваших прежних командирах и адмиралах, которые были знатоками и фанатиками морского и главным образом парусного дела.В ваших кают-компаниях я нередко слышал громкие слова и упоминания имен Нахимова, Корнилова, Бутакова. Но современные ваши моряки, насколько я мог судить, далеко не похожи на всех этих выдающихся людей. Пресловутый ли ваш ценз тому виной или что-либо другое, но только редко в ком из своих русских соплавателей замечал я искреннюю любовь к морю и морскому делу, желание работать, продолжать свое образование.

И особенная ленность, распущенность и халатность к службе проявлялась среди молодежи, по большей части предававшейся кутежам, а не работе.

Был у вас редкий выдающийся человек Макаров, но разве ценили его у вас! Многие ли из ваших офицеров были знакомы с его произведениями, с теми принципами морской войны, которым он учил? Нет. А у нас его книги переведены на японский язык, его тактика изучалась, и по его же тактике мы вас и разбивали.

Возьмем ваших командиров! Многие ли из них во время учений по боевому расписанию сами руководят делом и, обходя свой корабль, знакомятся с его действительной боевой готовностью, с его недочетами и проверяют знания офицеров и нижних чинов?

Нет. А почему? Да потому, что, во-первых, ваши командиры зачастую уже старые больные люди, выплавывающие свой ценз и мечтающие о немедленной по окончании его отставке, а во-вторых, все вы, господа русские, большие баре и сибариты. А кроме того, так как у вас до сих пор для получения командования кораблем требовалось лишь выполнение известного плавательного ценза, то на ответственных местах нередко оказывались люди, не соответствующие времени, и вы это сами доказали во время войны целым рядом перемен в командном составе вашей артурской эскадры.

У нас же на это смотрят иначе. Раз офицер не заявил о себе знаниями, опытностью и другими достоинствами, ходу по службе иметь он не будет и поневоле очистит место для людей, более способных и дельных. И в противоположность вам, адмирал Того как начал войну, так ее блестяще и закончил, причем никого из его помощников сменять по неспособности не пришлось, что доказывает полную уместность стоящих у руководства людей.

Что же касается этого несчастного для вас Тсу-Си мского боя, то не говорю уже о невыгодном строе, в котором вы его начали и непонятной окраске ваших судов. Ведь в то самое время, как вы поражали мир своими океанскими переходами целой эскадрой, мы неустанно готовились к борьбе с ней.

Вот вы сами говорите, что совсем не стреляли, а мы израсходовали за это время до пяти боевых комплектов снарядов, а затем еще успели, где надо, поставить новые пушки. Наводчики же наши великолепно натренировались, что и доказали во время боя…"

Горько, невыносимо горько было слышать русским офицерам все это из уст японца и тем более, что сказанное г. Н-о было справедливо. Невыгодный строй явился следствием недостаточной практики, а черная окраска назначалась для скрытия сгг минных атак ночью…

Уклонившись от своего рассказа, я не могу не упомянуть здесь о желательности крайне полезной меры, которая обеспечит наш флот хорошими наводчиками.

Еще в бытность слушателем артиллерийского офицерского класса я читал отчет командующего летом 1898 года артиллерийским отрадом. В своем отчете адмирал указывал на то, что верный глаз, быстрая оценка обстоятельств и меткая стрельба есть далеко не всем присущая способность. А потому необходимо для обладания постоянным числом отличных стрелков-наводчиков выделять и привлекать к дальнейшей многолетней службе комендоров, зарекомендовавших себя выдающимися стрелками. Денежные затраты, вызванные этой мерой сторицей окупаются пользой, которую принесут в будущем бою хорошие комендоры.

Но сейчас спокойно и невозмутимо наш отряд шел по глади точно заснувшего океана, и лишь жара, невыносимая жара тропиков мучила всех немилосердно.

Утром 11-го или 12-го апреля адмирал вдруг застопорил машину и потребовал к себе всех командиров. Часа через полтора командиры вернулись на свои суда, и отряд двинулся дальше, а немного позже Миклуха собрал у себя офицеров и сообщил нам следующее: на только что состоявшемся совете адмирал сообшил. что по имевшимся у него сведениям японцы по всему Зондскому архипелагу имеют наблюдательные посты и что в проливах возможно присутствие японских миноносцев и даже подводных лодок. А так как все равно пройти нам надо, то адмирал и решил идти кратчайшим путем, то есть через Малаккский пролив.

И вот, взявши курс на северную оконечность Суматры, мы находились утром 14-го апреля милях в полутораста от ее западного берега, где и решили погрузить уголь. Погода вьщалась на редкость хорошей – полный штиль и отсутствие зыби.

Вообще надо сказать, что плавание отряда шло до такой степени гладко и удачно, что мы совершенно серьезно начали верить в "небогатовское счастье". И на этот раз с раннего утра к каждому из кораблей подошли транспорты, ошвартовались борт о борт, и обычная угольная страда закипела. Принимать нам пришлось свыше 300 тонн угля, и затянувшаяся погрузка закончилась лишь около часу ночи.

15 числа корабли, не успевшие загрузиться углем, продолжали его приемку, а остальные занялись пополнением с транспортов своих боевых запасов, а также принимали консервы, расход которых в море был весьма велик. 16-го апреля отвели на капитальную чистку и приборку судна и на мытье людей. После долгого тропического плавания и постоянных работ по перетаскиванию угля из одного помещения в другое все ощущали настоятельную потребность отмыть въевшуюся в тело угольную грязь.

Ровно в полночь в судовой церкви была отслужена торжественная заутреня. И радостное чувство, всегда сопутствовавшее этой пасхальной службе, на этот раз невольно смешалось с острым ощущением тоски от сознания своей оторванности от всего родною и заброшенности среди пустыни океана.

Насколько позволили обстоятельства, в кают-компании после заутрени все же устроили кое-какое скудное разговение. На другой день были спущены катера и кают-компании обменивались между собой визитами и поздравлениями. А 18-го апреля началось движение вперед.

С рассветом разбросанные корабли подтянулись в колонну, транспорты заняли свои места, и ровно в 8 часов утра с подъемом флага мы тронулись к выходу из Индийского океана, столь милостиво относившегося к нам за весь долгий переход. Еще с ухода из Либавы на “Ушакове”, как и на прочих судах отряда был заведен порядок ежедневного полного приготовления броненосца к отражению минных атак. И где бы мы не находились, у берегов ли или же среди океанского простора, все равно за полчаса до захода солнца билась неизбежная "дробь-атака", все переборки задраивались, башни поворачивались на траверзы, а остальные пушки ставились в должных направлениях, причем один борт назначался дежурным.

Теперь же с приближением к Малаккскому проливу все предосторожности усилили, и ни один огонек, ни один забытый иллюминатор не выдавал даже на близком расстоянии мерно движущейся во тьме длинной линии броненосцев и транспортов. Около полуночи мы проходили мимо Пуловея. Ночь была захватывающая по своей красоте, тихая, темная, а на небе, засыпанном звездами, сверкал чуждый нам Южный крест. Справа мелькали огоньки маяков, и то появлялись, то снова исчезали еле приметные светлые точки береговых огней… И вдруг с берега пахнуло сильным ароматом цветов и каких-то пряных растений…

В кают-компании. "За победу"

Слабый ветерок порывом донес до нас этот одурманивающий аромат и быстро пронес его дальше, но, помню, долго стоял я словно очарованный, и обыкновенно тяжелая вахта “собачка” на этот раз не доставляла ничего, кроме наслаждения.

Около трех часов из-за Пуловея показался какой-то большой, по всему борту ярко освещенный пароход. Он лег с нами одним курсом, затем обогнал и как-то странно, в один миг исчезли все его яркие огни, и когца через час рассвело, то его и следа не оказалось. Плавание Малаккским проливом было очень интересно, благодаря живописным его берегам. Сначала пролив очень широк, но постепенно сужается, так что путь лежит между хорошо видимыми зелеными берегами* Особенно красив левый берег Малакки, весь покрытый густыми чащами пальм и других тропических растений, доходящих местами до самой воды. После целого месяца пребывания в открытом океане картины зеленых зарослей в высшей степени приятно ласкали плаза.

Ночью на 20 апреля нас застигла страшной силы тропическая гроза, которой разразилась наконец масса туч, каждый вечер собиравшихся с заходом солнца на горизонте и расходившихся к рассвету, несмотря на прорезывающие их по ночам гигантские молнии. Но в эту ночь небо не поскупилось и окатило нас таким ливнем, что все наши кильватерные огни моментально скрылись из виду, и мы чуть друг друга не растеряли.

А эти кильватерные огни помещались в коробках с такой узкой прорезью, что стоило впереди идущему судну рыскнуть в сторону на 30 градусов от курса, как огни его тотчас же скрывались от идущего сзади.

И много напряженных минут пришлось из-за этого вынести вахтенным начальникам "Ушакова", так как на идущем впереди броненосце управление во время похода было неудовлетворительное, и Миклуха постоянно сражался с "тамошней публикой", разнося ее при помощи своего излюбленного огромного рупора-мегафона.

Три дня шли мы Малаккским проливом и в ночь на 21 апреля должны были миновать наиболее интересное и важное место, а именно проскочить мимо Сингапура. Как сейчас помню этот наш полный интереса и оригинальности прорыв. Ночь была хотя и звездная, но очень теплая, ветер дул прямо в лицо. Во втором часу ночи один за другим стали открываться огоньки пригорода Сингапура, и пока лишь яркое светлое зарево показывало место еще невидимого, но освещенного города.

Корабли подтянулись ближе друг к другу, дан был одиннадцатиузловой ход, и в абсолютной темноте, с потушенными верхними кильватерными огнями, руководствуясь лишь еле приметными нижними, бесшумно скользили по черной гаади воды их черные силуэты, оставляя лишь змеившийся за кормой фосфорический след. Но вот обогнули поворотный бакан, и слева показался весь блистающий, залитый яркими огнями Сингапур, а с обеих сторон мигали огоньки стоявших на рейде судов.

Если бы в это время кто-нибудь осветил нас лучом прожектора, то, вероятно, получилась бы чрезвычайно эффектная картина четырех броненосцев ("Мономах" шел в это время позади линии транспортов), идущих в полной боевой готовности, с длинными, торчащими за бортами пушками, повернутыми на траверзы башен.

Нас было так плохо видно даже на самом близком расстоянии, что одна большая джонка с огромным чернеющим парусом промелькнула у самого борта и, кажется, чуть не послужила причиной повторения Гулльского инцидента в сингапурских водах. По крайней мере я слышал, что на одном из кораблей по ней сделали выстрел, и лишь счастливая осечка спасла на этот раз от нового "инцидента".Но никто нас не осветил, и мы беспрепятственно продолжали свой путь в полной готовности натолкнуться на всякий неожиданный сюрприз со стороны японцев тотчас же по выходе из безопасных территориальных вод пролива. Около семи часов утра к отраду приблизился маленький колониальный голландский крейсерок и, став на правом траверзе "Николая", пошел рядом с нами.

Вскоре после подъема флага адмирал сигналом приказал провести учение ’’изготовление корабля к бою”, и в это же самое время слева (к северу) от нашего курса показались дымки, а затем три друг за другом идущих рангоута. Мы, конечно, решили, что это поджидающие нас японцы, и через пять минут изготовились к бою вплоть до раздачи индивидуальных перевязочных пакетов.

Помню, какое хорошее и бодрое настроение было тогда как у офицеров, так и у команды. Нечего и говорить, что все наличные трубы и бинокли были направлены на приближающиеся корабли, и скоро в дальномер, дающий большое увеличение, разобрали силуэт большого трехтрубного крейсера, идущего впереди. Расстояние в этот момент до него было около 10 миль, и состояние напряженного ожидания царило на всем отряде. Но вот мы сблизились, и оказывается, что предполагаемые враги идут не на нас, а держат курс в Сингапур. Затем становится видно, что флаг на крейсере не японский, а итальянский, а следующие за ним суда не военные, а просто 01ромный рангоутный пароход "Messaged Maritime”, а позади него обыкновенный купец. Итак, наша первая тревога оказалась ложной. Пробили отбой, и на броненосце все приняло свой обычный вид. И помнится, что на наших лицах в это время было написано выражение какого-то разочарования.

Голландский крейсерок, постепенно отставая и, видимо, сфотографировав наши корабли, около полудня повернул обратно. Мы же продолжали идти своим прежним курсом. Около часу дня, когда все берега уже давно скрылись из виду, вдруг раздались звонки машинного телирафа, и ход сразу застопорили.

Я в это время только что сменился с вахты и сидел за обедом в кают-компании. Подобные остановки, не раз случавшиеся в пути, ни у кого не вызывали особого любопытства, но восклицание выглянувшего в иллюминатор вестового, что к эскадре приближается пароход, заинтересовало меня и побудило пойти на мостик.

Оказалось, что все суда стоят неподвижно и к борту "Николая" действительно подходил маленький пароходик, вернее даже катер. Видно было, что из него кто-то вылез на палубу "Николая", потом туда подали несколько тюков, а через полчаса катер отошел и скоро скрылся из глаз.Тогда адмирал дал ход, а за ним тронулся вперед и весь отряд. Нет надобности говорить, до какой степени мы были заинтересованы встречей с этим таинственным суденышком. Через полчаса сигналами и семафором сообщили, что такие-то и такие-то офицеры отрада произведены в следующие чины, из чего и было заключено, что доставлена почта и телеграммы.

Вот здесь я опять упомяну о "небогатовской удаче",сопутствовавшей ему все время плавания. Рассчитывая на рандеву с бывшей в Батавии "Костромой", Небогатой совершенно не думал о возможности встречи с катером, и для него она явилась, по-видимому, неожиданностью. Одним из агентов катер этот был выслан в море нам навстречу и ждал нашего прихода уже два дня. Но ведь стоило адмиралу изменить курс к северу на час раньше, и катер, еле приметный даже в двух милях, так и остался бы незамеченным. А известия, доставленные им, оказались чрезвычайной важности.2*

Соединение эскадр

23 апреля в день тезоименитства Государыни Императрицы Александры Федоровны, когда на всех судах молебны подходили к концу, на "Николае" вдруг взвился сигнал. "26 апреля предполагаю стать на якорь в такой-то широте и долготе, rue соединюсь со второй Тихоокеанской эскадрой". Кратко, по в то же время как много для нас сказано в этом адмиральском сигнале!

Трудно представить себе ту радость, которая охватила всех и каждого при этом известии. Так вот она наконец цель нашего похода, быстрого, энергичного, но в то же время отличавшегося полной неопределенностью. Ведь сам по себе наш отряд был настолько слаб, что немного сил надо было уделить японцам для нашего истребления. А так как мы, невзирая ни на что, шли все же во Владивосток и, по-видимому, ничего не знали об эскадре вице- адмирала Рожественского, то на пути предполагали всякие случайности.

А вот теперь оказывается, что всего лишь через три дня мы соединимся с нашей эскадрой, рисовавшейся воображению всем чем- то сильным, грандиозным, несокрушимым. И эту эскадру, эту силу мы увеличим еще своими хорошими 10-дюймовыми пушками, сольемся с ней и пойдем вместе на верную победу…

Как радостно прошел в этот день обед в кают-компании, как шумно встречались полные надежд тосты и, увы, как близко было разочарование, ужасное, горькое! Не могу не вспомнить о памятном для всех "ушаковцев" разговоре, происходившем в этот день за обедом. По случаю праздника командир обедал у нас и был весел и разговорчив. На стене кают-компании висел прекрасный портрет Ф. Ф. Ушакова, подаренный броненосцу одним из потомков славного адмирала.

Капитан 1 ранга В.Н.Миклуха, бывший очень начитанным человеком с богатой памятью, являлся весьма интересным собеседником. На этот раз он вспомнил и рассказал нам некоторые случаи из жизни доблестного старика и, указывая на портрет, высказал свою полную уверенность, что и корабль его при встрече с врагом останется достойным своего славного имени. И, глядя тогда на взволнованного Миклуху, можно было с уверенностью сказать что это человек идеи, командир, за которым смело пойдут в бой все его подчиненные, и что этот бой может оказаться трагичным, но славным. И Миклуха доказал это через три недели, с честью выйдя из трудного положения и отдав жизнь, навсегда сохранил во флоте свое честное имя.

Усилив до последней крайности предосторожности по ночам, утром 26 апреля мы приближались к условному месту встречи эскадр. Трепетно бились все сердца, команда с раннего утра не отходила от борта, офицеры и сигнальщики с трубами и биноклями сидели на марсе. Но не было видно ни бухты, ни судов. Никто, против ожидания, не встретил нас у этих незнакомых берегов, а между тем минувшей ночью аппарат нашего беспроволочного телеграфа принимал и печатал позывные "Жемчуга" и "Изумруда", и, очевидно, наши разведчики находились где-то по близости.

Адмирал был поставлен в затруднительное положение. Действительно, мы пришли в условленную широту и долготу, приблизились к совершенно неизвестному берегу, изрезанному глубоко вдающимися и извилистыми бухтами, и понятно, что идти в одну из этих бухт, не имея ни разведчиков, ни миноносцев, ведя с собой транспорты, оказывалось весьма рискованно, а потому отряд остался ждать в море. Но вот около полудня начали получать по радиотелеграфу какие-то знаки, отрывочные слоги, а затем и слова.

"Мономаху", обладавшему наиболее высоко помещенным приемником, было приказано вызывать "Суворова" и давать в то же время свои позывные. Через несколько минут пришла депеша “Владимиру Мономаху" исполнять приказания "Суворова”. “Мономах” указал свое место, а с невидимого "Суворова" дали курс, согласно которому отряд и тронулся навстречу эскадре.

Теперь, с уменьшением расстояния, телеграфные переговоры принимались уже всеми станциями и велись непрерывно. Около 3 часов дня впереди нашего курса показался дым, затем начали вырисовываться рангоуты и трубы, обозначился хорошо приметный их желтый цвет и черная окраска корпусов броненосцев, и перед нами во всей красе явилась давно ожидаемая, желанная вторая Тихоокеанская эскадра. Трудно словами выразить и передать то чувство восторга, которое я да и многие другие испытывали в это время.

Более светлого, радостного и торжественного момента я не помню. Вид эскадры, застопорившей машины и поджидающей нашего приближения, был величественный и грозно-красивый… Блестящие силуэты судов, их грозная внешность, прекрасное равнение свидетельствовали об эскадре как о сильной и сплоченной. Но, увы, все это было лишь наружно, а на деле же, как это мы скоро увидим, было много недочетов. Эскадра имела вид приготовившейся к парадному смотру, а глядя на старых ветеранов – “Наварина" и "Нахимова” и на такие крейсера, как "Аврора" или "Алмаз", невольно вспоминались грозные силуэты их японских противников.

Адмирал Рожественский, обменявшись с Небогатовым позывными и салютами, приветствовал нас сигналами "добро пожаловать" и “поздравляю с благополучным приходом”. Следуя в кильватер "Николаю", подтянувшись, мы обошли вокруг всей эскадры и составили собой правую (от флагмана эскадры) колонну.

Так произошло соединение второй и третьей эскадр около бухты Ван-Фонг в 4 часа дня 26-го апреля 1905 года. При нашем следовании музыка играла встречу, команды на всех судах кричали "ура", и энтузиазм при этом был, не поддающийся описанию. Но вот машины застопорены, наши корабли подравнялись и заняли свои места. На "Николае" тотчас же спустили паровой катер, на котором Небогатов отправился на "Суворов", после чего наш отряд фактически вступил в состав второй эскадры.

Подошедшие транспорты, во главе которых стоял "Алмаз", и крейсера скоро ушли в Ван-Фонгскую бухту, а мы вместе с броненосцами, к которым был причислен и "Нахимов", всю ночь продержались в море, идя самым малым ходом. На другое утро нашему отряду приказали также идти в бухту принимать уголь и прочие запасы.

Не вдаваясь в подробности стоянки в Ван-Фонге, скажу лишь, что к вечеру 30-го апреля все погрузки и работы мы закончили, и с рассветом должно было начаться дальнейшее движение эскадр. Наши черные трубы перекрасили в желтый цвет, и четырем броненосцам, составившим под командой Небогатова третий броненосный отряд, поручили охрану тыла эскадры. "Мономах" же присоединили к крейсерам.

Адмирал Федор Федорович Ушаков, родившийся в 1745 г., происходил из рода Косожского князя Редеди и причислен к знаменитейшим флотоводцам. Он многократно отличался по службе и в боях, причем много раз сам командовал эскадрами.

Его победы в Черном море обеспечили преимущество России над Турцией, но, по изменчивости политики, впоследствии он же звщищап ее и действовал против французов, в Средиземном море, причем овладел многими городами, в том числе крепостью Корфу, за что был пожалован в адмиралы.

В 1807 г. Ушаков по болезни был уволен от службы всего 62 лет от роду.

Кают-компанейская молодежь в последнее плавание броненосца верила, что его лицо на портрете меняется в зависимости от обстоятельств, и зачастую спрашивала: как пойдут наши дела, Федор Федорович?

Офицер, видевший последним портрет в полуразрушенной кают-компании, утверждает, что лицо Адмирала было хотя грустное, но довольное.

Таким образом, дух адмирала как бы напутствовал броненосец своего имени в час его славной гибели.

От Ван-Фонга до Тсу-Симы

Рано утром I мая, при чудной тихой погоде, началась общая съемка с якорей. Первыми согласно диспозиции стали сниматься миноносцы и крейсера, а за ними и наш отряд.

Почти до 9 часов утра шло построение огромной эскадры, расположившейся таким образом, что между двумя колоннами боевых кораблей поместились две линии транспортов, ради сбережения их механизмов и запасов топлива. В то время когда мы выстраивались по выходу из Ван-Фонга, из соседней бухты вышел и направился к Сайгону большой белый французский крейсер. Он отвозил своим властям нетерпеливо ожидаемое ими известие об уходе нашей эскадры.

Покинув индо-китайские воды, мы направились в океан, в обход Формозы, вблизи которой при большом протяжении Формозского пролива можно было ожидать энергичного действия японских миноносцев.

Таков был порядок строя, в котором наша эскадра совершала свое походное движение днем. Ночью же этот порядок несколько изменялся выделением крейсеров в стороны. При эскадре шли два буксирных парохода "Свирь" и "Русь". На рассвете 6 мая был задержан "Олегом" и приведен к эскадре английский пароход, на котором, как говорили, под грузом керосина было спрятано значительное количество артиллерии для японцев. С транспорта "Ливония" на этот пароход дали полный запас угля, и он с нашей командой, заменившей снятых англичан, под начальством одного из прапорщиков был отправлен в обход Японии во Владивосток.

До 11 мая, при тихой и ясной погоде, у нас состоялось в море две погрузки угля. Водолей "Метеор" в последний раз снабдил нас водой, и утром 12-го мы расстались со своими транспортами, доведя их в густом тумане до подхода к Шанхаю.^Далее они пошли, конвоируемые вспомогательными крейсерами, "Рионом" и "Днепром", которые потом должны были остаться в океане со специальным назначением. Такое же назначение получили и крейсера "Терек" и "Кубань", еще накануне покинувшие эскадру. Они должны будут отвлекать неприятеля.

Таким образом, при нас теперь остались лишь три вооруженных транспорта: "Иртыш", "Анадырь", "Камчатка" и пароход "Корея", носивший коммерческий флаг, причем на двух первых был запас утя что-то около 20 тысяч тонн. И все же оставление при эскадре даже и этих четырех транспортов принесло нам значительный вред, как показал на деле весь ход Тсу-Симского боя и конечные его результаты. Их присутствие можно себе объяснить лишь тем передававшимся на эскадре и якобы высказанным адмиралом мнением, что японцы ни в каком случае не решатся вступить с нашим флотом в решительный бой, а тоща при удаче прорыва транспорты очень пригодились бы для ремонта и пополнения запасов. С нами еще остался вспомогательный крейсер "Урал", на котором был установлен огромной мощности беспроволочный телеграф, могущий вредить неприятельским переговорам, но, к сожалению, сам часто бывший неисправным.

В день 14-го мая мощь этого телеграфа не использовали, равно как и быстрый ход, благодаря которому "Урал" мог бы спастись. Очутившись же в центре эскадренного боя и представляя собой огромную цель, он скоро был поврежден японцами, оставлен командой и своей гибелью не принес никакой пользы.

Покинув у Шанхая транспортный отряд, эскадра легла на восток и медленно продвигалась вперед. Весь почти день 13 мая посвятили эскадренным эволюциям, которые производились так умело, что и в голову не могла прийти мысль о возможности той катастрофы, которая ждала нас всего через сутки.

Но надо отдать справедливость адмиралу Рожественскому, что все эволюции и перестроения на его эскадре делались прекрасно, и можно лишь пожалеть, что в важную минуту начала боя маневрирование эскадры не было таким, и это обстоятельство значительно испортило все дело.

Согласно приказу начальника эскадры, с утра 14 мая мы должны были расцветиться флагами и боевым салютом по врагу "искупить и кровью смыть горький стыд родины", как гласил приказ адмирала. Но вместо блестящего подарка Государю и Родине в торжественный день коронации, вместо громкой победы, о которой мы мечтали, $ вечеру 14 мая произошло истребление ядра нашего флота, а еще через день настала гибель остальных и сдача четырех броненосцев.

Тсу-Симский бой

Еще 13 мая днем, а затем и всю ночь наши аппараты беспрерывно печатали длинные „ленты непонятных нам знаков. Можно было думать, что нас выследили, что мы открыты и окружены неприятельскими разведчиками, которые друг другу, а затем и главным силам сообщали о нас разные сведения. И как видно из отчета адмирала Того, он действительно знал каждое наше движение, "как будто он видел нас все время перед своими глазами".

Таким образом, и в этом бою беспроволочный телеграф сослужил японцам неоценимую службу, и я помню, как японские офицеры потом с удивлением спрашивали нас, почему мы не мешали им телеграфировать.Переговоры японцев столь же беспрепятственно продолжались и утром 14 мая, когда мы приближались к Тсу-Симе и когда сам Того с главными силами стоял у Корейского берега и не мог еще знать, в какой из проливов направится наша эскадра, пока не получил (по отчету Того) телеграмму с "Синано- Мару": "неприятельская эскадра замечена в пункте N203. Очевидно, неприятель держит курс к восточному фарватеру".

С раннего утра сквозь дымку легкого тумана справа от эскадры был обнаружен крейсер, упорно державшийся несколько позади нашего траверза. Это был первый вражеский корабль, который мы увидели. Им оказался крейсер "Идзуми".

Около 9 утра, когда мы уже были в строю кильватера, слева прошли на большом расстоянии и скрылись в тумане японские крейсера, а за ними показались и тоже прошли вперед четыре старых корабля типа "Матсушима". Несмотря на легкий туман, они ясно были видны, и одно время дальномеры показывали до них 35-40 кабельтовых. И как нам ни хотелось разрядить по ним свои, готовые с утра пушки, стрельбы адмирал не открыл. Лишь около 10 ч. утра был открыт огонь по четырем легким крейсерам ("Нитака" и др.), которые долго и упорно, очевидно, следя за нами, держались на траверзе с левой стороны.

Началом этой стрельбы послужил нечаянный выстрел с “Орла”. За ним левыми бортами начали стрелять остальные корабли, и наши снаряды сразу стали ложиться очень хорошо.На одном из японских крейсеров между трубами блеснуло пламя взрыва, и все они стремительно повернули влево и полным ходом стали отходить и скоро скрылись из виду, своими выстрелами не нанеся нам никакого вреда.

Эта небольшая перестрелка, длившаяся всего минут 10-15, воодушевляюще подействовала как на офицеров, так и на команду, и когда в полдень мы вступили в роковой Корейский пролив, настроение царило великолепное. Почти два часа мы шли благополучно, не видя неприятеля, и лишь “Идзуми” все время держался справа на большом расстоянии, да наш телеграф непрерывно принимал знаки японских депеш. Но вот в I ч. 50 м. дня из тумана показались очертания японских броненосцев, которые шли как бы навстречу, затем описали петлю и легли на сближающийся с нами курс. Адмирал Рожественский с первым броненосным отрядом (“Суворов”, “Бородино”, ’’Александр III”, "Орел") в это время держался впереди остальной эскадры и кабельтовых 6-8 правее ее.

Находясь на мостике “Ушакова” с самого утра 14 мая и до поздней ночи, то есть все время продолжения боя и минных атак, я был свидетелем всех его моментов и видел всю его ужасающую и потрясающую картину. Но описать буквально все, а главное, утверждать, что все виденное и пережитое мною записано, я, конечно, не могу. Ведь наблюдать приходилось среди свиста и грохота снарядов и, кроме того, все время надо было следить за неприятелем и управлять огнем своих башен.

А затем такие грустные картины, как гибель в самом начале боя красавца "Осляби", пожар и расстрел японцами изнемогающего "Суворова", конец беззащитной "Камчатки" и другие, сыпавшиеся на нас бедствия,-все это страшно удручающе действовало и повергло в какоге-то мрачное состояне. Но все же повторяю, что записки эти прочитаны всеми моими товарищами и многими офицерами других судов, и вкравшиеся в них неточности исправлены.

Бой начался в 1 ч. 49 м. выстрелом с "Суворова". Того в своем отчете говорит: "в 2ч. 08 м. русские открыли огонь, но японцы не отвечали, пока не приблизились на дистанцию в 6000 метров”. Расхождение зависит от различия счета времени. Незадолго до этого на "Суворове" подняли сигнал: "первому броненосному отряду повернуть на 8R влево”. Броненосцы повернули и начали вступать в свои места впереди второго броненосного отряда. Это был в высшей степени важный момент боя, и крайне интересно полное его выяснение.

Дело в том, что мне пришлось слышать, будто, поворачивая в это время влево, адмирал намеревался фронтом броситься на обгонявшего его с левой стороны неприятеля и что только повреждение руля на "Суворове" заставило его опять покатиться вправо, другие же корабли последовали за ним, и в результате получилась колонна общего кильватера. Действительно, если бы в это время четыре наших сильнейших броненосца устремились фронтом на колонну Того, то ход боя сразу изменился бы, тем более что, как потом говорили японцы, "Миказа" в это время сильно страдал от снарядов быстро пристрелявшегося "Осляби". Говорят, будто Того даже сказал: "однако если все русские корабли будут так стрелять, то нам придется плохо", но, к несчастью, плохо пришлось именно нам.

Позднее мне говорили, что перестроение перед боем было рассчитано на то, чтобы спутать японцев, но это удалось только отчасти, и "Миказа" был некоторое время в обстреле многих наших судов. Но по той или другой причине в важный момент боя был произведен неудачный маневр, и все наше дело сразу оказалось проигранным. И вот почему.

Японцы описали своими главными силами петлю и легли на сближающийся с нами курс. В этот-то промежуток времени и поворачивал влево наш первый отряд броненосцев, а "Ослябя" продолжал оставаться головным в остальной колонне судов, и на него обрушился страшнейший сосредоточенный огонь японцев. Результатом этого огня стали огромные разрушения левого борта "Осляби", особенно в носовой его части, и броненосец скоро сильно (10-12 градусов) накренился на левый борт.

Японцы же в это время своими броненосцами обгоняли уже адмирала Рожественского, обстреливая его корабли и всю силу огня сосредоточив на "Суворове". "Ослябя" некоторое время удерживался в одном положении, видимо, пытаясь справиться со своими повреждениями, а на головных кораблях очень скоро начались пожары. Огненные короны обвивали мачты, по-ввдимому, это горели рубки, ростры, шлюпки, коечные сетки. Через некоторое время "Суворов" начал поворачивать вправо, и это движение мы объясняли себе желанием оказать помощь нашим крейсерам и транспортам, которым трудно приходилось от натиска японских крейсеров.

А Того в своем отчете объясняет этот момент словами: "авангард неприятеля, нажимаемый нашими главными силами, переменил курс немного вправо. Мы сконцентрировали сильный огонь по передовым неприятельским судам обеих линий. От этого неприятель взял курс на юг, затем обе неприятельские колонны образовали одну неправильную линию. Они легли параллельно нам. Броненосец "Ослябя", передовое судно левой колонны, скоро был поврежден. На нем вспыхнул пожар, и он вышел вправо из линии баталии".

Из этих слов в отчете японского адмирала видно, что наша эскадра до сего времени представлялась японцам, несмотря на поворот влево первого отряда, все же идущей в двух линия*. В остальном же отчет Того во всем сходится с тем, что я видел с мостика "Ушакова". Итак, когда "Суворов" стал склоняться вправо, за ним последовали и остальные корабли, а "Ослябя" в это время как-то сразу вышел из строя вправо и круто повернул на обратный курс, причем крен его стал быстро и заметно увеличиваться. Стало очевидно, что борьба людей с напором наполняющей судно воды стала немыслимой и что несчастный броненосец гибнет. В эти печальные минуты "Ушаков" как раз приблизился к месту катастрофы на расстояние в 5-6 каб.

Последнее время я находился на левой стороне мостика, с которой велся бой, но послышавшийся испуганный и какой-то сдавленный возглас сигнальщика: “Господи, ”Ослябя” гибнет..!.” заставил меня обернуться в правую сторону. Не дай Бог никогда больше не вцдеть русским морякам картин, подобных той, которая в этот момент открылась моим глазам и была лишь первой из целого ряда ужасов этого дня.

"Ослябя", оборотившись к нам носом, лежал на левом борту. Обнаженная подводная часть правого борта высилась как гора, и на вершине этой страшной горы кишел муравейник из людей, столпившихся и с отчаянием ожидающих своей последней минуты… И она, эта минута, не заставила себя ждать. "Ослябя" вдруг окончательно перевернулся, в воздухе мелькнули винты, киль-и все было кончено. Пучина чуждого моря равнодушно приняла свою первую жертву, и на ее сомкнувшейся поверхности лишь чернели плавающие и тонущие люди…

К месту несчастья сразу же подошли наши миноносцы и легкие крейсера и начали спасать утопающих. Спасли с "Осляби" далеко не всех потому, что погибли люди, находившиеся в момент катастрофы внутри судна, да и само спасение происходило под страшным орудийным огнем неприятеля, осыпавшего снарядами наши миноносцы.

Бывшие потом вместе с нами в Никошимском карантине кондукторы с "Осляби" рассказывали о геройском конце их командира Бэра, который не захотел расстаться со своим броненосцем и, оставшись в боевой рубке, вместе с ним пошел ко дну. На "Ослябе" до последней минуты развевался контр-адмиральский флаг. Но, предполагая, что вместе с броненосцем гибнет и адмирал Фелькерзам, на эскадре ошибались, так как потом оказалось, что адмирал вступал в Тсу-Симский бой уже лежа в гробу.

Он скончался еще 12 мая от тяжелой болезни, и никто, кроме командования, не знал на эскадре, что в момент начала бол следующего за начальником эскадры флагмана уже нет в живых и что на "Ослябе"- развевается флаг покойника. Затрудняюсь в порядке и последовательности изложить дальнейший ход боя, так как все время был занят наблюдением за появляющимся с разных сторон неприятелем и корректировкой своей стрельбы. Это было делом очень нелегким.

Ведь, в сущности, большая часть нашего боя была проведена на циркуляциях, если не эскадренных, то частых, и на самых различных ходах. "Ушакову", бывшему концевым в линии броненосцев, постоянно приходилось менять свой ход от полного до самого малого и даже давать "стоп". Частые циркуляции, о которых я только что упомянул, происходили от того, что, подходя на уменьшившего свой ход переднего мателота, командиру приходилось выходить из строя в ту или иную сторону, а затем увеличивать ход и снова вступать в кильватер.

А при таком управлении судном, при таком маневрировании и почти непрерывной стрельбе можно ли было дать башенным командирам точное расстояние и верную поправку, когда, даже стоя на мостике, нельзя предугадать, куда в последующую минуту покатится судно, и когда и без того плохо видимый противник часто выходил из угла обстрела то одной, то другой башни! Этого не произошло, если бы концевые корабли шли в строе пеленга, как рекомендуется в таком случае, и почему адмирал Небогатов этого не приказал, трудно объяснить.

Кроме того, корректировать свою стрельбу по разрывам наших снарядов, снаряженных пироксилином или бездымным порохом, почти невозможно, особенно на больших расстояниях и в массе стреляющих кораблей, когда не отличить падения своего снаряда от чужого. Совсем другой эффект получался при разрывах японских снарядов, сопровождавшихся высоким и долго стоящим в воздухе столбом брызг и водяной пыли, резко окрашенным в желтый или бурый цвет.

В этом бою мне на деле пришлось убедиться в том качестве японских снарядов, о котором не раз приходилось слышать за время войны, а именно то, что эти снаряды рвутся даже при ударе о воду. И при этом, кроме крупных кусков металла, они дают еще массу мелких осколков, которыми буквально были испещрены наши трубы и много которых мы собрали потом на мостике и палубе.

При вьщелке снарядов на будущее время у нас должно быть обращено самое серьезное внимание на окрашивание разрывов, а также на снарядные трубки, которые должны действовать безукоризненно. Но в эту войну, судя по словам японцев, наши снаряды были далеко не на высоте. На всех японских кораблях, стоявших в Сасебо, я видел много пробоин, и весьма возможно, что именно из-за бездействия трубок наши попадания не причиняли на японских судах тех разрушений, которые они наносили своими снарядами нам.

Но тот наш 10-дюймовый снаряд, который, как показывали нам японцы на крейсере "Ивате", попал в него в бою 15 мая, “добросовестно” сделал свое дело: перебил много людей и причинил огромные разрушения.Важнейшие моменты дальнейшего боя 14 мая запечатлелись у меня в памяти в следующей последовательности.

Вскоре после гибели "Осляби" (около 3 ч.) "Суворов", на которого обрушился весь огонь японцев, оказался вне строя, со сбитыми мачтами, поваленными трубами, весь окутанный густым черным дымом 01ромного пожара. Эскадра, долго имея головным "Александра Ш", не могла подойти для оказания помощи и прикрытия несчастного броненосца, который, несмотря на пожар, геройски отбивался от наседающей на него и жестоко расстреливающей неприятельской эскадры. Видимо, "Александр III" сам не мог справиться со своими авариями. Он скоро вышел из строя в левую сторону, и на борту его за неимением фалов были выброшены флаги какого-то сигнала.

Как раз в это время "Ушаков" проходил справа мимо накренившегося "Александра", и мы сразу очутились в сфере жестокого огня, т. к. японцы, видя затруднительное положение “Александра”, сосредоточили по нему огонь, и все их недолеты ложились около нас.В это время мы сразу получили две значительных пробоины в носовой части правого борта, и на “Ушакове” появились первые жертвы. Но об этом я скажу ниже.

Несмотря на массу сыпавшихся вокруг снарядов, наши сигнальщики пытались переговорить с "Александром" по семафору, но из этого ничего не вышло, равно как нельзя было разобрать и выкинутых за борт флагов.

Пропустив мимо себя всю эскадру, "Александр" перешел за нашей кормой на правую от нас сторону и стал держаться несколько позади и немного правее линии кильватера (бой в это время велся правым бортом) и шел так почти до шести часов вечера и, невзирая на крен и пожар, все время стрелял по японцам. Около 5 часов вечера "Суворов" в ужасающем виде, без труб, весь пылающий, как костер, вдруг дал ход и стал довольно быстро приближаться к эскадре. Это была страшная, душу раздирающая картина, которая навсегда останется в памяти тех, кто ее видел.

Пожар внутри корабля был так силен, что борта страдальца- броненосца казались красными от вырывающегося сквозь разные отверстия пламени. Каково же было людям, находившимся на нем, и каково должно было быть мужество этих героев, которые находили возможным управлять таким кораблем и до последней возможности отстреливаться. Дальнейшую участь "Суворова" пришлось узнать из японских газет, горячо восхвалявших его героизм.

Как видно из отчета адмирала Того, около 5 часов вечера на "Суворов" была произведена целая серия минных атак. Результат первой атаки был неопределенный. Во время же второй атаки одна из мин попала в кормовую часть "Суворова", и через несколько минут он получил крен в 10 градусов.

О точном времени гибели "Суворова" не упоминается, но говорится, что уцелевшие на нем храбрецы до последней минуты отстреливались из оставшейся маленькой пушки и даже из винтовок. До гибели, после 5 часов вечера, к борту "Суворова" подошел миноносец "Буйный", на который были спущены дважды раненный адмирал Рожественский и уцелевшие чины его штаба.

Об ужасном положении "Суворова" в это время мне затем рассказывал один из кондукторов "Буйного", встреченный мною в Сасебо. "Суворов", как я уже говорил, дал ход и приблизился к несчастной беззащитной "Камчатке", одиноко стоявшей в стороне и гибнувшей в это время под жестоким огнем японцев. Она скоро и погибла, причем с нее спаслись лишь 16 человек мастеровых да несколько десятков матросов. Все до единого офицера с командиром во главе стали жертвами из-за присутствия этого тихоходного транспорта в центре боя эскадр. Так погиб и вспомогательный крейсер "Урал", бывший огромный пассажирский пароход, не годный для эскадренного боя, но взятый, вероятно, для предполагаемой связи с Владивостоком.

С японского миноносца “Сазанами” на “Бедовый” прибывает капитан- лейтенант Айба. Генерал-адъютант Рожественский останется жив !!!

Несколько ранее был потоплен небольшой буксирный пароход "Русь", молодецки совершивший с эскадрой весь путь вокруг Африки. Буксир "Свирь", пришедший в составе Небогатовского отряда, все время боя с беззаветной храбростью занимался делом спасения погибающих людей и вместе со спасенными благополучно добрался до Шанхая.

Около 6 часов вечера "Александр III", шедший сзади и несколько правее "Ушакова", вдруг начал крениться на правый борт, крен сильно увеличивался, и скоро стало ясно, что море готовится поглотить еще одну жертву, еще один из лучших наших броненосцев. Как раз в это время шесть броненосных крейсеров отряда Камимуры зашли нам в тыл и открыли усиленный огонь по гибнущему "Александру III". Я сделал попытку направить огонь своей кормовой башни на головной крейсер, но, несмотря на максимальный угол возвышения, наши снаряды не долетали до цели.

Прошло еще несколько томительных минут. "Александр ПГ' лег на правый борт и, циркулируя влево, быстро покатился по направлению к "Ушакову".Момент был ужасный. Погибающий великан, никем уже не управляемый, работая правым винтом (левый вертелся в воздухе), быстро катился влево. Наш командир дал самый полный ход и положил руль, чтобы уйти от столкновения, но это оказалось лишним, еще секунда-и броненосец перевернулся…

Катастрофа произошла так близко от нашего борта, что в биноколь ясно и отчетливо виднелись фигуры людей. В момент опрокидывания корабля они бросались в воду, некоторые же, не успев этого сделать по мере переворачивания судна, отступали к килю. И вдруг случилось нечто поразительное. Броненосец, опрокинувшись, не затонул, а остался плавать вверх дном, и на этом черневшем огромном днище толпились люди, число которых все увеличивалось, так как бывшие в воде, видя, что корабль продолжает плавать, снова взбирались на него.

Особенно страшный вид у опрокидывающегося "Александра IIIм имели винты, еще вращающиеся и, вероятно, перекрошившие в воде немало людей.Один из наших легких крейсеров по инициативе с ’'Ушакова” был направлен на помощь команде ".Александра III", но ему не удалось принести пользу и кого-либо спасти, так как со стороны японских крейсеров по нему открыли такой убийственный огонь, что он поневоле отошел. А в то же время в бинокль мы видели, как японские снаряды вырывали целые группы из толпы стоящих на днище "Александра Ш", тщетно ожидавших помощи. Но и этим не окончились еще наши несчастья в этот роковой день.

Шедший теперь во главе эскадры броненосец “Бородино”, на котором уже давно бушевал пожар, около 8 часов вечера получил чрезвычайно опасное попадание, так как у него в корме раздался сильный взрыв, после чего корабль вышел из строя влево, быстро накренился, огромное пламя поднялось над ним, и через несколько минут он скрылся под водой. Помню, что эта новая потеря, совсем ошеломляюще подействовала на меня, как, вероятно, и на всех, кто ее видел. Стало до боли очевидно, что бой окончательно проигран.

Итак, к вечеру, т. е. после шести часов боя, все ядро нашей эскадры оказалось уничтожено, вся сила и ее мощь уже не существовала. Были потеряны почти со всем личным составом броненосцы "Суворов", "Бородино", "Александр Ш", "Ослябя", крейсер “Урал”, плавучая мастерская "Камчатка", и теперь во главе колонны шел избитый, сильно разрушенный "Орел".

Не менее поврежденными шли великолепно дравшиеся целый день старики "Сисой Великий", "Наварин" и "Адмирал Нахимов. Ночью все они стали жертвами минных атак, и что касается "Наварина", так он погиб со всем экипажем, за исключением трех каким-то чудом спасшихся матросов. Еще днем у "Наварина" были сильно разворочены трубы и неоднократно возникали пожары, а у "Нахимова" 12-дюймовым снарядом разрушило всю носовую часть.

Но не надо забывать, что вместе с гибелью наших лучших боевых кораблей мы лишились как командующего эскадрой с его штабом, перешедшим на миноносец, так и следующего за ним флагмана адмирала Фелькерзама, которого мы считали погибшим с "Ослябей".

Таким образом, командование жалкими остатками разбитой эскадры перешло во время боя в руки Небогатова, который только две недели тому назад присоединился со своим отрядом ко второй эскадре. В шестом часу, когда адмирал Рожественский пересел с "Суворова" на "Буйный", на последнем был поднят сигнал, сообщавший, что раненый адмирал на миноносце и командование передается адмиралу Небогатову.

Этот сигнал был разобран у нас и отрепетован на крейсерах Энквиста, но был ли он известен на шедшем значительно впереди "Николае"-не знаю, так как не видел, чтобы он там репетовался. Но как бы то ни было, а вечером на "Николае" был поднят сигнал: "Курс N0-23, следовать за мной". Шедший головным "Орел" уменьшил ход, пропустил вперед "Николая" и затем вступил ему в кильватер. В это время уже стемнело, артиллерийский бой понемногу начал стихать, но зато с наступлением сумерек по всему горизонту, точно из-под воды вынырнули многочисленные отряды миноносцев.

Трудно теперь выразить и передать то тяжелое, удручающее чувство, которое охватило людей, измученных как физически долгим непрерывным боем, так и нравственно целым рядом обрушившихся несчастий, когда появились эти морские хищники. Широким кольцом охватили они наши подбитые корабли, и постепенно это кольцо сжималось и сжималось, пока в начале девятого часа миноносцы не бросились в атаку. Одно лишь могу сказать, что состояние было подавленное, и чтобы понять его, надо испытать все то, что выпало на нашу долю в этот несчастный день.

Еще утром мы все надеялись, что торжественный день коронации и 14 мая отныне будет праздноваться вместе с годовщиной Тсу-Симской победы, на деле же оказалось, что очень долго этот день будет днем глубокого траура для русского флота и для всей России. И пусть бы было одно поражение, один погром! Как ни тяжел он, но после него поправиться можно, но некоторых событий 15 мая ничем уже не свести со страниц истории флота, и много лет русские корабли в водах Дальнего Востока будут встречаться со своими былыми товарищами, как с живым укором памяти не ко времени гуманного командования.

Один за другим входили в кильватер "Николаю" оставшиеся корабли. Страшные минуты в это время мы пережили на палубе "Ушакова", когда "Сенявин", шедший сзади нас, стал вступать нам в кильватер и, не видя потухшего из-за перебитого проводника кормового огня, чуть не протаранил "Ушаков" с кормы.

Он подошел так близко, что даже при застопоренной у него машине и положенном на борт руле его таран прошел в нескольких саженях за нашей кормой. Мне кажется, что при наступившей темноте, имея назначенный курс и приблизительно один ход, было ошибочно идти тесной колонной, ради которой "Николай" и другие корабли несли кильватерные огни. Еще невыгоднее было светить прожекторами, как это делали некоторые корабли. Эти-то огни и служили прекрасным указанием места эскадры для японских миноносцев и разведчиков.

Немудрено, что утром вокруг остатков эскадры, следовавшей за Небогатовым, собрался весь неприятельский флот, который в темноте мог все время наблюдать движение наших судов.Наступила темная и холодная ночь, прорезываемая лишь лучами прожекторов да освещаемая вспыхивающими яркими огнями выстрелов. Я думаю, что никогда не изгладятся воспоминания об этой ужасной ночи в памяти всех тех, кому пришлось провести ее на наших избитых, со всех сторон атакуемых миноносцами кораблях. А миноносцев, как говорили потом сами японцы, было выпущено на нас около сотни.

Но зато их немало и погибло в эту ночь. Кажется, единственное место из отчета адмирала Того, которому я никак не могу поверить, это то, где он утверждает, что за всю ночь с японской стороны погибло всего лишь три миноносца.

До сих пор я говорил о бое, не упоминая о том, что происходило на самом "Ушакове".

Как я уже рассказывал, первая стычка с неприятельскими крейсерами, окончившаяся так быстро и удачно, подняла дух команды и привела всех в самое приподнятое настроение.

Я помню, как покойный Миклуха, когда вынесли на бак вино, громким голосом поздравил команду с праздником и сказал: "помни же, братцы, что я на вас надеюсь и уверен, что каждый исполнит честно свой долг", на что послышался такой веселый ответ "рады стараться". Как-то радостно становилось на душе, видя бодрость духа наших матросов.

Хотя все пушки были заряжены и стояли в полной готовности ежеминутно начать бой, команда все же до 2 часов дня, то есть до столкновения с главными силами японцев, имела отдых.

С началом боя "Ушаков" остался концевым в линии броненосцев, так как шедшие сзади нас крейсера повернули вправо для защиты транспортов. Непомерная длина линии нашего кильватера принесла нам в бою огромный вред.

Ведь у нас было 12 броненосцев, расстояние между ними должно было соблюдаться в 2 кабельтова, так что длина колонны вышла не менее 3 миль, а то и больше. Управление же в бою таким длинным строем, конечно, затруднительно, равно как и его маневрирование.Командиры были в очень большой степени заняты соблюдением назначенных расстояний, что при постоянных переменах в направлении и скорости, оказалось очень не легким. Все это мы испытали и на своем "Ушакове".

Ясно, что такие условия не могли способствовать успешной стрельбе, а кроме того, мы очень часто на поворотах представляли выгодную для неприятеля цель, когда хвост эскадры шел в направлении, противоположном голове. А так как еще и ход наш был очень малый (9-10 узлов), то такое невыгодное положение продолжалось достаточно долго, чтобы дать неприятелю хорошую пристрелку, а наши корабли лишить возможности сосредоточенно стрелять.

Японцы же, прекрасно сознавая свои преимущества и обладая ^быстроходными и по большей части однотипными кораблями, ходили кильватерными колоннами не более шести судов и бой вели почти исключительно на прямых курсах, делая повороты лишь при выходе из сферы нашего огня.

Промежуток же между кораблями они держали не два кабельтова, как было у нас, а четыре, что давало их командирам значительно большую свободу действий при управлении. По этому поводу артиллерийский офицер японского крейсера "Ивате" спрашивал: зачем наша эскадра шла такой сомкнутой колонной и тем давала им большие преимущества при стрельбе? Но что можно было ответить на этот вопрос, когда на каждом шагу в этот ужасный день приходилось наталкиваться на мысль: "зачем и почему делалось то или иное?"

Вели бой японцы исключительно при полном отсутствии инициативы с нашей стороны, мы же, как тихоходы, только и принимали их условия. Все время японцы занимали выгодное положение, причем преимущественно располагали свои силы таким образом, что когда отряд японских эскадренных броненосцев, обойдя полным ходом наши суда и обстреляв их метким прицельным огнем, проходил дальше и скрывался в тумане, то отряд их не менее сильных броненосных крейсеров уже открывал по нам огонь с другой стороны. Лишь в самый первый момент встречи эскадр и начала боя отряд адмирала Того, шедший нам навстречу, стал, описывая петлю, ворочить на сближающийся с нами курс и находился в это время кабельтовых в 45-50 от наших головных кораблей.

Но его броненосцы шли и поворачивали так быстро, что пристреляться к ним было очень трудно, особенно из конца колонны. Хотя возможно и то, что именно в это время "Миказа" наиболее страдал от огня нашего "Осляби", шедшего головным левой колонны, и потому именно он и подвергся такому убийственному ответному расстрелу всех броненосцев. Серый боевой цвет японских кораблей, их труб и мачт до такой степени был мало приметен при царившей тогда туманности, что верное расстояние до них получить было почти невозможно.

Мы же, окрашенные точно для парадного смотра, с желтыми трубами, заключенными между черными бортами внизу и черными же козырьками сверху, по словам самих японцев, стали весьма удобной мишенью как для определения расстояний, так и для пристрелки. Но был момент, когда казалось, что главные силы Того разошлись с нашими, закрытыми мглою и дымом.

В виду того, что для башенных командиров очень трудно не ошибиться в назначенном противнике, я с согласия командира указал в башни как главную их цель шедшие концевыми в линии неприятельских броненосцев "Ниссин" и "Касуга". Их вид, совершенно отличный от прочих судов, давал возможность не терять их в прицеле, а то обстоятельство, что они, подобно Ушакову", были концевыми, позволило нам производить свои выстрелы в верном направлении. Корректировать же падение снарядов по дальности не представляло никакой возможности.

Не перечисляя всех наших курсов и взаимных положений вражеских эскадр (а их за время боя было очень много, и очасто и быстро менялись), скажу лишь, что до 4 часов дня дела на "Ушакове" обстояли благополучно. Хотя мы до этого времени и не представляли еще собой специальной цели для меткого огня японцев, которые избивали наши корабли строго систематично, начиная с головного, но часто, особенно во время поворотов, мы попадали под их жестокий обстрел. Над головой проносилось и вокруг падало много снарядов, но нас они еще не задевали.

На одном из японских кораблей во время боя.

Замечательно характерен и своеобразен звук летящего снаряда. Тут слышится и свист, и какое-то шипение, напоминающее собой громыхание отдаленного поезда. Во всяком случае это звук необычный и, пока к нему не привыкнешь, очень неприятный. Про разрыв же снаряда над головой или поблизости около борта и говорить нечего-эффект получается потрясающий и ужасный.

Но вот после 4 часов, как раз в то время, когда мы проходили мимо подвергшегося расстрелу броненосца "Александр IIIй , в нас сразу попали один за другим два снаряда большого калибра. Одним из них пробило борт в носовой части броненосца, и все носовое отделение жилой палубы оказалось заполненным водой.

Через несколько минут другой снаряд ударил в борт против носовой башни, проник в кубрик и там своим разрывом вывел из строя 8 человек. Трое из них были страшно истерзаны и убиты на месте, четвертый чуть позже скончался, четверо же других оказались тяжело ранены. Эту пробоину, несмотря на значительные ее размеры, удалось заделать изнутри, заняться же исправлением обеих пробоин было нельзя, не прекращая стрельбы из носовой башни и не стопоря машин.

Спустившись после 5 часов вечера на несколько минут вниз, я прошел в кают-компанию, где на полу, прикрытые брезентом, лежали, вытянув окостеневшие ноги, четыре покойника, а раненые сидели и лежали на диванах. Тут же на носилках, весь залитый кровью, лежал смертельно раненный осколком в горло матрос, и с его тихими стонами сливалось какое-то глухое, страшное рокотание в перебитой гортани.

С непонятным теперь и возможным только среди боя и сопровождающей его атмосферы смерти спокойствием и с каким-то тупым равнодушием смотрел я на эти трупы, на стонущих, страдающих раненых, на куски мозга, прилипшие к изголовью носилок. Сознание того, что каждую минуту сам можешь превратиться в такую же кровавую массу, повергло в состояние отупения. Странным кажется теперь и то чувство спокойного равнодушия, которое испытывалось все время боя, в течение многих часов, проведенных на открытом мостике среди свиста и грохота снарядов.

Ощущение страха, которое случалось часто испытывать в жизни, здесь абсолютно не имело места, и лишь с течением времени все существо охватывалось сознанием сильнейшей физической усталости и апатии.

В боевой рубке за весь день мне ни разу не пришлось побывать, так как там находилось много народу, да кроме того, и управлять башнями из нее не было никакой возможности. Телефон не действовал с самого начала боя, говорить же под несмолкаемую канонаду выстрелов при помощи переговорных труб было бесполезно. Переходя же с одной стороны мостика на другую, мне было удобно следить за неприятелем и передавать распоряжения лично в носовую башню, а в кормовую через бывшего при мне ординарцем молодца-комендора Чернова. С большим уважением вспоминаю я сейчас о поведении этого человека во время боя. С полнейшим самообладанием и невозмутимостью бегал он, исполняя мои поручения по открытому мостику и спардеку, и не только ни малейшего страха не было заметно на его простенькой физиономии, но, напротив, он был весел и оживлен.

Но чье положение было хуже всех» так это офицеров и сигнальщиков, определявших расстояние у дальномеров.У нас на "Ушакове" стояли две дальномерные станции, и место задней было выбрано очень неудачно, почему мы разрешили в бою пользоваться лишь носовыми дальномерами, установленными на площадке над крышей боевой рубки. Из-за совершенно открытого и возвышенного расположения дальномеров, с разрешения командира, я сказал мичманам С-ну и Т-зе, чтобы они чередовались у них, дабы не подвергаться лишней опасности. Но мичмана поспорили между собой за честь быть первым под огнем и, не сговорившись, пошли на площадку оба и вдвоем провели там все время боев как 14-го, так и 15-го мая.

Когда у нашего борта разорвался снаряд, сделавший пробоину в кубрике, все мы* бывшие на мостике* оказались залитыми огромным столбом воды, после чего лица, кители и фуражки были покрыты желтыми пятнами мелинита, окрасившего воду при взрыве.В это же время одним большим осколком снаряда разбило поднятую на спардеке правую шестерку, а мелкими была испещрена передняя труба и осыпан мостик.

Не знаю, когда именно, но вероятно, между 5 и 6 часами, когда мы шли близ "Александра Ш" и все предназначавшиеся ему перелеты сыпались вокруг нас, один снаряд попал в броню кормовой башни. Этим ударом, по словам находившихся в башне, сильно встряхнуло всю установку, но броня уцелела. На ней лишь остался глубокий отпечаток, да вокруг него сгорела вся краска.Палуба же, а также находящаяся поблизости железная переборка спардека были покрыты дырами от осколков этого снаряда. Еще днем был уничтожен наш беспроволочный телеграф и сбит гафель, флаг с которого квартирмейстер Прокопович тотчас же перенес на правый нок грота-рея.

Не могу обойти молчанием геройски погибшего Прокоповича, бывшего по боевому расписанию часовым у флага. Весь бой 14- го числа простоял он бессменно на своем посту и, невзирая на то что оказался совершенно о глохнувшим, ночью вступил вновь на вахту. 15-го мая снова все время пробыл он на своем месте у флага и под самый конец боя был убит взорвавшимся около него снарядом.

После гибели “Бородино” и сигнала с "Николая" о курсе наш командир рассчитывал вступить в кильватер "Орлу". Но несмотря на самый полный ход, мы не смогли приблизиться к нему и нас сначала обогнал "Апраксин", а затем и чуть не протаранивший "Сенявин". В 9-м часу вечера мы занимали место в колонне между "Сенявиным" и "Сисоем Великим".

Последний все время имел жестокую перестрелку с атакующими его японскими миноносцами и был подорван взрывом мины в носовую часть. В отчете адмирала Того так сказано об этом периоде сражения: "В 8 ч. 15 м. миноносцы нанесли первый удар против авангарда главных сил, и туг вся остальная флотилия совместно атаковала с разных сторон, продолжая эту смелую работу до 11 часов вечера. Неприятель защищался отчаянно, производя сильный огонь и освещая наши суда прожекторами. В конце концов русские отступили (?).(Эти слова непонятны, так как мы, несмотря на атаки, все время продолжали идти на север назначенным курсом. Вероятно, Того говорит здесь о тех кораблях, которые, будучи взорванными, вынуждены были отстать от отряда и идти к берегу-Н.Д.).

Все русские суда были разъединены и стремились уйти. Неподдающееся описанию сражение происходило на самом близком расстоянии. В одном месте три больших корабля: "Сисой Великий", "Нахимов" и "Владимир Мономах" получили минные пробоины, приведшие их в полную негодность к бою и плаванию.

С нашей стороны оказались потоплены миноносцы N69 (флагманское судно флотилии Фукуда), N 34 и N 35 флотилии Кавада. Эскадренные миноносцы "Harusami", "Akatzuki", "Imasumi" и "Jugiri", а также миноносцы "Sagi", N 68 и N 33 были повреждены русским огнем или столкновениями и должны были на короткое время отступить. Эти суда понесли значительные потери убитыми и ранеными.Флотилии Фукуда, Аойама и Кавада имели самые большие повреждения и потери. Команды трех потопленных миноносцев были спасены своими товарищами ("Karl", N 31 и N 61).

Потом мы узнали от русских пленных, что ужасные минные атаки в ночь на 28 мая не поддаются описанию. Атаки столь часто повторялись, что русские не успевали их отбивать, а маленькие миноносцы так близко подходили к русским судам, что на них нельзя было наводить пушки.

Около 2 часов ночи флотилии Судзуки обнаружили два русских судна, идущих к северу в 27 милях на NO от Харазаки. Миноносцы немедленно их атаковали и потопили одно судно, которое потом оказалось броненосцем "Наварин". Это судно получило с обоих бортов по 2 мины и в несколько минут погрузилось в воду.Другие флотилии искали неприятеля всю ночь, но безуспешно”.

Вот как описывается японцами эта страшная ночь, взявшая жертвами с нашей стороны "Сисоя", "Наварина", ‘’Нахимова" и "Мономаха'". И все же никакими словами нельзя описать того, что в эти часы переживалось.

Как я говорил уже, к 9 часам вечера, т. е. в самый разгар атак японских миноносцев, наша колонна шла на север в таком порядке: “Николай", "Апраксин", "Сенявин", "Ушаков" и, несколько отстав, "Сисой Великий", "Наварин” и "Нахимов". Расположение остальных судов мне неизвестно. И заслуживает внимания то обстоятельство, что первые пять судов, бывших под непосредственным командованием адмирала Небогатова, от минных взрывов не пострадали, несмотря на то что миноносцы постоянно шныряли вокруг.Я объясняю это лишь тем, что корабли, шедшие сзади нас. с наступлением темноты сразу открыли свои прожекторы и светили ими все время. Поэтому на них-то и набросились миноносцы, а было их такое множество, что пока одни попадали в лучи немногочисленных прожекторов, другие свободно атаковали с противоположной стороны.

Покойный Миклуха, следя за адмиралом и помня его наставления, выраженные в одном из приказов, что "полная темнота есть лучшая защита от миноносцев", не приказывал светить прожекторами и запретил стрелять из орудий, рассуждая, что своими 'двумя фонарями мы не только не защитимся от неприятеля, а напротив привлечем на себя его атаки.

И он был прав, так как мимо нас прошло несколько миноносцев и из них три совершенно близко за кормой, очевидно, не замечая нас, а направляясь к группе светившихся судов, лучи прожекторов коих нередко останавливались на своих же товарищах, освещая их к полному удобству врага.

Получив от командира категорическое приказание ни в коем случае без его команды не открывать огня и сообщив это распоряжение орудийной прислуге, я, измученный тяжелым днем боя, прилег тут же на мостике на ящик с сигнальными флагами и сразу же заснул, несмотря на несмолкаемую канонаду и пронизывающий ночной холод.

Апатия ко всему происходящему была такая, что о кишащих вокруг миноносцах, делающих свое грозное дело, я вовсе и не думал. Было лишь одно желание-отдохнуть хоть немного и забыться от ужасной действительности того несчастного дня.

Около полуночи меня разбудили и позвали в штурманскую рубку, где командир собрал совещание из офицеров. В это время канонада стихала и лишь откуда-то издалека доносились слабые звуки выстрелов. Вокруг нас не было заметно миноносцев, и ни одного огонька не виднелось поблизости.

Оказалось, что имея затопленным все носовое отделение, "Ушаков" сильно зарывался носом и на крупной зыби при полном числе оборотов не мог давать более 10 узлов. Из-за этого один за другим обогнавшие нас корабли, следуя за идущим впереди “Николаем”, скоро ушли от нас, и к полуночи мы сильно отстали от эскадры, шедшей не менее 12-12,5 узлов, и, таким образом, в описываемые минуты находились в полном одиночестве.

На совещании командир, показав на карте наше место (штурманам удалось определиться по звездам) и изложив действительное положение броненосца, предложил высказать свои мнения относительно дальнейших действий. Все единогласно решили продолжать идти тем же, назначенным адмиралом курсом (NO 23), и стараться самым полным ходом догнать ушедшую вперед эскадру. Если же это не удастся, то попытаться так или иначе самостоятельно прорваться во Владивосток. Но, принимая тогда это решение, мы и не думали, до какой степени оно было неисполнимо, а особенно с нашим ничтожным ходом.

Мы и не предполагали, как все предусмотрели японцы, и не знали, что еще вечером адмирал Того приказал всем боевым судам собраться к утру у острова Дажелет и что все Японское море было покрыто сплошной и непрерывной сетью быстроходных японских разведчиков.

Впоследствии, когда после гибели "Ушакова" нас подобрали неприятельские крейсера, японские офицеры показывали карту Японского моря с обозначением районов действия каждого разведчика, и нам действительно пришлось убедиться, что вырваться из этого магического кольца нашему тихоходу "Ушакову" было непосильной задачей.

Около 3 часов ночи, совершенно продрогнув на мостике, я спустился вниз и прошел в кают-компанию, шагая через лужи переливающейся от качки воды, которая около перевязочного пункта была красно-бурого цвета. Никогда мне еще не приходилось видеть нашу кают-компанию при столь мрачной обстановке, какая царила теперь. Прикрытая лампочка слабо освещала фигуры спящих на диванах офицеров и лежащих на полу в своих застывших позах покойников.

Сурово глядели в полумрак с портрета пристальные глаза Ф.Ф.Ушакова, как бы осматривая эту послебоевую картину.

Найдя на кают-компанейском столе кое-какие оставшиеся объедки, я вдруг вспомнил, что с утра ничего еще не ел, и сразу почувствовал приступ сильного голода. Не обращая никакого внимания ни на мертвых, ни на засохшие пятна крови, я с жадностью, без помощи ножа и вилки уничтожил все, что было на тарелке, запил это глотком вина и, войдя к себе в каюту, заснул как убитый, едва коснувшись койки. Тяжелый это был сон… Безумная усталость, ломота во всем теле, духота и жара в наглухо задраенной каюте-все это создавало какой-то ужасный и мучительный кошмар. Но мне все-таки удалось немного поспать.

Около 5 часов утра, едва лишь рассвело, я почувствовал, что меня трясут за плечо. С трудом очнувшись от тяжелого забытья, я открыл глаза и увидел своего товарища мичмана Г-ва, который усердно будил меня, говоря:

– Вставай, Н. Н., опять японцы идут, скоро снова бой начнется.

– Сколько их один, два?-спросил я.

– Нет, много и с разных сторон.

Трудно передать то давящее чувство безысходности, которое охватило меня при этих словах, и очень не хотелось подыматься с подушки, а, напротив, заснуть до самого конца, только бы этот конец приходил поскорее. Но, делать нечего. Я поднялся и вышел наверх.

Вот какая картина представилась глазам, когда я поднялся на мостик и в свой сильный бинокль стал осматривать горизонт. Солнце только что взошло и мягко освещало своими лучами гладкое, спокойное море. Мы шли тем же курсом NO 23, а впереди нас и немного левее виднелось облако дыма и чуть приметные очертания кораблей. Это и был опередивший нас миль на 15 за ночь Небогатовский отряд.

В 8 или 9 милях расстояния наперерез нашему курсу шел слева отряд из шести японских судов, среди которых различались силуэты однотрубных крейсеров: "Матсушима". “Итсукушима" и "Хашидате”. Все они, не обращая внимания на нас, быстро шли вдогонку отряда Небогатова.

Сзади же и справа уже прямо на нас двигались два рангоута: один высокий, а другой рядом с ним маленький, и, судя потому, как вырастали эти рангоуты, можно было заключить, что неприятель догоняет нас большим ходом.

Через некоторое время в одном из них мы опознали крейсер "Читозе" и один миноносец.Приблизившись к нам на 35 кабельтовых, "Читозе" со своим спутником вдруг круто повернул и полным ходом стал отходить в сторону и назад.

У нас пробили боевую тревогу, навели орудия и все время держали врага в прицеле. Мое предложение разрядить по "Читозе" нашу кормовую башню командир отклонил, не желая стрельбой привлекать на себя внимание целой неприятельской колонны. Хотя, рассуждая так, капитан 1 ранга В.Н.Миклуха оказался прав. Но все же жалко было выпускать такую хорошую цель, тем более что появилась надежда на успех и на возможность нанести хоть какой- нибудь вред неприятелю. Видя, что догнать наши корабли нет никакой возможности, т. к. между нами теперь находились японские суда, В.Н.Миклуха, выждав пока скрылся "Читозе", повернул вправо и лег на восток, удаляясь от неприятельской эскадры.

Последний бой

15 мая. около шести часов утра, как раз в то время, когда “Читозе" быстро настигал нас и мы готовились к бою, на шканцах "Ушакова” была совершена церемония погребения в море наших погибших друзей.

Сначала старший офицер предлагал предать морю их тела согласно обычаю, то есть, зашив в парусину, но обстоятельства принудили все то упростить и ускорить. Убитых вынесли и положили на шканцах. Все четверо лежали радом, прикрытые родным и многострадальным Андреевским флагом. Наш судовой священник отец Иоан, бледный и взволнованный, дрожащим голосом прочел необходимые молитвы, посыпал трупы горстью песка, и затем матросы сбросили в море своих недавних товарищей.

Грузно ударились в воду четыре тела и, увлекаемые привязанными к ногам тяжелыми балластами, исчезли в пучине моря. Казалось бы, что после всех ужасов вчерашнего боя можно было спокойно отнеслись к этому погребению, а между тем впечатление, произведенное на всех присутствующих, было невыносимо тягостное. Сердце рвалось на части от жалости к ним, и в то же время у меня мелькнула мысль, что им выпала благая участь, что им уже нет никакого дела ни до японцев, ни до всех тех мучений, которые еще предстояло испытать и нравственно, и физически многим из нас.

Кстати скажу несколько слов о нашем милом “ушаковском” батюшке. Еще далеко не старый человек, всегда являвший собою образец и воплощение скромности, доброты и кротости, отец Иоан во время боя приносил огромную пользу. Дело в том, что служивший в молодости фельдшером в одном из стрелковых полков, он не утратил своих медицинских познаний и во время сражения делил труды с нашими доктором и фельдшером.

Наши корабли, принимая во внимание численность их экипажей, достаточно скудно комплектуются медицинским персоналом. Так, например, на “Ушакове”, имевшем 20 человек офицеров и свыше 400 человек команды (включая кондукторов), был лишь один врач, один фельдшер и три санитара. Наш операционный пункт был очень светлый, прекрасно оборудованный, но пригодный лишь для плавания в мирное временя ввиду полной его незащищенности.

А потому пришлось устроить места для операций и перевязок раненых в жилой палубе, около броневых барбетов башен. Укрываясь за этой броней со стороны, обращенной от неприятеля, врач и раненые имели хоть некоторую защиту. Таких перевязочных пунктов у нас было два, из коих на кормовом, около кают-компании, работал доктор с фельдшером, а в носовом кубрике находился отец Иоан с санитаром.

Наш фельдшер Лежневский был совсем юный, очень скромный человек и неутомимый работник. Пробыв весь вечер при раненых, он к ночи совсем выбился из сил, и я до сих пор не могу забыть ту позу, в которой я нашел его, когда под утро 15 мая спустился с мостика вниз. Лежневский, бледный, с измученным, почти детским лицом, лежал свернувшись клубочком и спал мертвым сном, весь умещаясь на двух сдвинутых табуретках. А вокруг него стояли окрашенные кровью лужи воды, валялись засохшие окровавленные бинты и вата, и тут же у стенки стояли сложенные носилки, со следами мозга на изголовье.

С содроганием и отвращением припоминаю теперь я эту отталкивающую обстановку, но тогда, кроме полного равнодушия и, пожалуй, некоторого любопытства, ничего не испытывал. Однако возвращаюсь к дальнейшему ходу событий этого последнего дня жизни “Ушакова” и многих "ушаковцев".

Продержавшись часа три на принятом курсе, Миклуха решил, что, так как не видно вокруг ни одного дымка неприятельских разведчиков, надо повернуть в полдень на NW, то есть направиться к Корейскому берегу и затем, по мере возможности, идти во Владивосток.

Между 10 и 11 часами слева издалека и очень слабо слышались звуки стрельбы, быстро смолкнувшей. Это и было последнее столкновение остатков нашей эскадры с окружившим их японским флотом, когда его результатом явилась сдача Небогатовым четырех наших броненосцев. Из них только “Орел” был сильно поврежден и имел убитых и раненых как среди офицеров, так и среди команды. Его командир капитан 1 ранга Юнг еще накануне был смертельно ранен тремя осколками, и, по общему убеждению офицеров, будь он здоров, корабль ни за что не попал бы в руки врага. До двух часов дня мы шли вполне благополучно, никош не встречая и нигде не видя дымов. Уже начала появляться надежда, что авось, с Божьей помощью, нам удастся до ночи пробыть незамеченными, а потом как-нибудь и проскочить к Владивостоку. Но, увы, эта надежда очень скоро рухнула.

В начале третьего часа сигнальщик с марса передал, что справа по носу снова вырос дымок, низко расстилавшийся над водой и, очевидно, принадлежавший быстроходному судну- разведчику или миноносцу.

Мы опять повернули в сторону, и с этого момента “Ушаков” стал метаться как в агонии, всюду натыкаясь на дым или отдаленный рангоут. Очевидно, мы попали как раз в то самое магическое кольцо, вырваться из которого нам так и не удалось.

Около трех часов дня над горизонтом, который, на наше несчастье, оказался совершенно чист, показалось несколько дымков, и скоро в бинокль стали видны рангоуты шести идущих в кильватер больших кораблей. Снова повернув от них, мы своим 9-10 узловым ходом, зарываясь носом в крупную зыбь, стали уходить приблизительно на SW. А сначала чуть было не пошли прямо на показавшуюся эскадру, так как сигнальщики на марсах, а за ними и некоторые офицеры уверяли, что это наш крейсерский отряд и что среди кораблей ясно различались "Аврора" и "Олег" с их желтыми трубами.

Но командир решил все же от этой эскадры уходить, сказав, что если это крейсера наши, то догнать “Ушаков” они всегда успеют, хотя сам убеждал нас, что это неприятель. И он оказался прав, повернув обратно.

Скоро мы заметили, что два корабля отделились от эскадры и направились к нам. Было приказано готовиться к бою. но так как в окончательном исходе последнего не могло быть никаких сомнений, то Миклуха, вызвав на мостик минного офицера Б. К. Жданова, велел ему изготовить к взрыву трубы кингстонов и циркуляционной помпы. Команде же поступило распоряжение выбросить с мостика все лишнее в бою дерево, парусину, койки и оставить одни лишь пробковые матрацы.

На собранном совете офицеров, опять-таки единогласно, решили драться, пока хватит сил, а потом уничтожить броненосец, и никому из нас не пришла в голову мысль о возможности избегнуть предстоящего боя ценою позора своего флага. Командир, офицеры и матросы прощались друг с другом, расставаясь навсегда, так как трудно было рассчитывать уцелеть после предстоявшего нам поединка с двумя противниками, в которых мы узнали первоклассные японские броненосные крейсера "Иване" и "Якумо". Они тем временем быстро нагоняли нас и около четырех часов находились по корме в расстоянии 80-90 кабельтовых. На головном был поднят двухфлажный сигнал, который за отдаленностью мы никак разобрать не могли. Не получив ответа на свой сигнал, крейсера повернули несколько вправо и легли потом параллельным с нами курсом, подходя к нашему траверзу, но не сближаясь с нами менее, чем на 70 кабельтовых.

Выйдя почти на траверз, головной крейсер “Ивате”, бывший под флагом контр-адмирала Симамуры, поднял снова сигнал, на этот раз уже состоящий из большого количества флагов с русским коммерческим на стеньге. Командир приказал поднять и у нас, до половины, ответ международного свода, и сигнальщики вместе с бывшими на мостике офицерами принялись быстро разбирать флаги. Еще до подъема этого сигнала сыграли “короткую тревогу” (сигнал для начала стрельбы), и все пушки поставили на максимальный угол возвышения, дававший у нас для 10-дюймовых орудий наибольшую дальность в 63 кабельтова, а для 120-мм- 55 каб.

Видя, что мы долго не отвечаем на их сигнал, японцы для привлечения внимания сделали холостой или же рассчитанный на очень близкое расстояние выстрел, на который кормовая башня, не зная о поднятом у нас ответе, дала по "Ивате" боевой залп. Несмотря на это, японцы все еще не открывали огонь. У нас же сыграли “дробь”. Но вот минуты через три удалось наконец разобрать первую половину сигнала, гласившую следующее: "советую вам сдать ваш корабль"…

“Ну а продолжение и разбирать нечего,- сказал Миклуха – долой ответ, открывайте огонь!.”.

Капитуляция контр-адмирала Небогатова.

Снова сыграли "короткую тревогу", и весь борт по команле открыл огонь. Разделять огонь по обоим противникам нам не имело смысла, а потому всю стрельбу сосредоточили по адмиральскому головному крейсеру "Ивате". Направления всплесков наших снарядов были с самого начала хорошие, но оказались с недолетами. Стрельбу же из 120-мм батарейных пушек временами приходилось прекращать, так как при расстоянии, на котором держались от нас японцы, это было абсолютно бесполезно.

Как мы узнали потом, на "Ивате" вторая неразобранная часть сигнала была весьма ядовита и имела целью смутить нас: ../'так как "Николай" уже сдался",-вот о чем извещали нас неразобранные флаги. И, действительно, будь у нас другой командир, кто знает, как принял бы он такой обескураживающий сигнал. Ведь, если сдался "Николай", значит, с ним сдался адмирал, сдались и все остальные, а, следовательно, мы являлись последними из остатков эскадры. При такой вести мог бы поколебаться кто-нибудь другой, но не Миклуха.

Больной, с издерганными долгим походом нервами, Владимир Николаевич с самого начала боя 14 мая вел себя безукоризненно, не проявив ни малейшей робости или сомнения. Невзирая на все невыгодные для нас условия, он твердо решил, что имя Ушакова не будет запятнано и русский флаг на броненосце его имени опозорен не будет. Он исполнил свое намерение, поплатившись при этом жизнью.

В ответ на огонь нашего правого борта японцы тотчас же начали убийственную стрельбу, пользуясь главным образом своими 8-ю башенными орудиями, стрелявшими, благодаря своим новейшим установкам, на дистанцию до 75 кабельтовых. Вот таблица тех неравных сил, которые были в распоряжении у нас и у наших врагов.

  "Ушаков" “Ивате” и “Якумо”
Водоизмещение 4126 тонн 19700 тонн.
Артиллерия 4-10 д.-орудия 8-8 д. орудий
  4-120 мм.-орудия 28-6 д. орудий
Ход 9-10 узлов 20 узлов
Наибольшая дальность стрельбы 63 кабельтова 75 кабельтовых 

Как видно, на успех в бою мы рассчитывать не могли, а здесь ведь еще не упомянута несравнимая разница в бронировании и то, что "Ушаков" имел уже две пробоины, через которые затопило его носовые отсеки и бывшие как раз с правой стороны, то есть именно с того борта, которым 15-го мая и пришлось вести бой.

Из маневрирования японцев еще до начала боя стало ясно, что они, рассчитывая на свою, вдвое преобладающую над намн скорость, хотят обойти нас таким образом, чтобы солнце находилось у них за спиной, и лишить нас возможности целиться, наводя против ослепляющего света.

Сразу заметив это намерение неприятеля, я доложил о том командиру, и он при дальнейшем управлении броненосцем все время принимал во внимание это обстоятельство и понемногу склонялся вправо.

Японцы, понимая наше стремление сблизиться с ними на дистанцию нашего действенного огня, не желали, видимо, подставлять себя под наши 10-дюймовые снаряды и, искусно пользуясь своим преимуществом в ходе, управляли расстояниями по своему усмотрению. Кроме этого, заметив, что "Ушаков" ворочает вправо и начинает к ним приближаться, головной крейсер "Ивате" сразу же уклонялся вправо, а "Якумо" принимался громить нас всем своим бортом. А как только “Ивате" отходил на желаемую и выгодную для него дистанцию, то же самое проделывал "Якумо" и под прикрытием огня "Ивате” заходил ему в кильватер.

Такой прием дает понятие о производившихся маневрах "Ушакова" для сближения с неприятелем и мерах для сохранения выгодного для себя положения. На этот раз в боевой рубке было уже немного народу, и я весь бой провел там вместе с командиром и штурманом. Не будь я 15 мая в рубке, мне, конечно, не пришлось писать этих строк, ибо уцелеть на открытом мостике не было никакой возможности: там буквально все сметалось градом осколков. Около десяти минут японцы не могли пристреляться, и их снаряды часто давали недолеты, хотя и ложились довольно близко от борта. Затем пошла небольшая серия перелетов, а за ними огонь неприятеля стал до такой степени прицельным и метким, что каждый залп приносил нам все новые и новые разрушения.

После нескольких выстрелов, гидравлическая горизонтальная наводка носовой башни прекратилась. Вероятно, произошла какая- нибудь поломка в частях машинки, и без того расшатанной непрерывной стрельбой. Башню стали вращать вручную, но эго было настолько трудно при появившемся на правый борт небольшом крене, что стрельба из нее замедлилась и оказалась малодейственной. Кормовая же башня вполне исправно работала до самого конца боя. Что касается огня батареи, то его временами приходилось совершенно прекращать из-за полной его бесполезности, так как дистанция все время значительно превосходила дальность стрельбы 120-мм пушек.

Кроме того, через 20 минут после начала боя было разбито правое носовое 120-мм орудие, а после нескольких последовательно попадавших в батарею неприятельских снарядов взорвались три беседки с 120-мм патронами, из-за чего начался сильный пожар. Этими же снарядами и взрывом беседок были произведены большие разрушения на правом борту батареи. Да и левый был весь завален кусками и обломками от разбитой динамомашины и развороченного камбуза. Местами попадались залитые кровью и изуродованные до неузнаваемости трупы убитых матросов.

Через полчаса стрельбы огонь обоих неприятельских крейсеров уже по сильно подбитому “Ушакову” был ужасен по своим результатам. Кроме пожара, в батарее от взрыва снаряда в жилой палубе загорелась обшивка борта и рундуки с командными вещами.

К концу получасового боя наш броненосец получил следующие повреждения: 8-дюймовый снаряд произвел большую пробоину по ватерлинии под носовой башней. Несколько менее значительных пробоин зияло по всему борту. И, наконец, огромная пробоина в борту была под кают-компанией от снаряда, взрыв которого был огромен по своей силе. После этих разрушений “Ушаков” накренился на правый борт так сильно, что стрельба из башен стала недействительна из-за уменьшения дальности, а затем и полной невозможности вращать их против крена.

При таких условиях командир, видя бесполезность дальнейшей стрельбы и использовав всю боевую возможность своего корабля, приказал затопить броненосец. На корабле открыли кингстоны, затопили бомбовые погреба и подорвали трубу циркуляционной помпы в машинном отделении и приказали людям выходить наверх и бросаться за борт.

Все наши шлюпки оказались разбиты. Но вдобавок к матрацам и пробковым поясам могли служить присланные на нашу эскадру во время стоянки в Джибути большие спасательные круги, подымавшие на себя до тридцати человек. Повреждения “Ушакова” от снарядов неприятеля, не прекращавшего огня, несмотря на нашу очевидную беспомощность, были настолько велики, что броненосец погиб бы и без принятия перечисленных выше мер. Но открытие кингстонов сильно ускорило его конец.

Вплоть до прекращения огня стояли на площадке у дальномеров мичманы Сипягин и Транзе с помогавшими им сигнальщиками, и прямо удивляться надо, как спас их Господь среди вихря проносившихся вокруг осколков. Едва я успел крикнуть дальномерщикам, что они больше не нужны и чтобы уходили вниз, как снаряд, разорвавшийся у основания боевой рубки, вдребезги разбил оба дальномера, снес стоявший на марсе пулемет и убил последнего из спускавшихся с площадки сигнальщика Плаксина, тело которого кровавой массой упало на мостик, около самой рубки. Когда почти вся команда была в воде, на мостик пришел старший офицер доложить командиру о том, что вода быстро прибывает и что “Ушаков” сейчас перевернется.

Никогда не забуду я спокойствия и полного самообладания, с каким держал себя в это время А. А. Мусатов. В кителе, с надетой поверх портупеей, с револьвером на боку, самым невозмутимым голосом отдавал он с мостика какие-то приказания плававшей за бортом команде и затем также спокойно доложил командиру о положении корабля. В это время в рубке кроме командира находились наш старший штурман и я.

Простившись со всеми, я снял сапоги и тужурку, пробежал под свист осколков по мостику и, миновав несколько изуродованных трупов, благополучно спустился на ют. Здесь у кормовой башни в последний раз увидел я своего товарища Бориса Константиновича Жданова, погибшего с кораблем, и, как мы, все его сослуживцы, думаем, погибшего по своей воле. В это время снова раздался страшный взрыв снаряда у кормовой башни, и "Ушаков" начал крениться еще быстрее.

Спустившись за борт, я с огромными усилиями отплыл от гибнувшего броненосца, точно притягивавшего меня к себе. Минуты через три после этого избитый корабль лег на правый борт, перевернулся кверху килем, а затем вниз кормой пошел ко дну под крики "ура" плавающей вокруг команды. И пока не скрылось под водой острие тарана, японцы ожесточенно добивали своего врага, гордо отвергшего их позорное предложение о сдаче.

Это ожесточение в последние минуты можно объяснить тем, что пропала надежда на привод в Японию лишнего трофея, в получении которого никто на крейсерах, как говорили потом нам офицеры, после сдачи Небогатова не сомневался.

И не удивительно, что видя перед собой до конца развевающийся Андреевский флаг, японцы старались выместить злобу на виновниках своей неудачи, осыпая беспомощно плавающих в воде людей жестокой шрапнелью, для чего крейсера, приблизились до 40 кабельтовых. И очень много страшных сцен разыгралось на воде за эти последние минуты.

Ежесекундно то в одном, то в другом месте разрывались снаряды, и места их разрыва окрашивались кровью. Один из снарядов попал в центр большого пробкового круга, на котором держалось около двадцати человек. Я не был свидетелем этого ужасного попадания, но видевшие его говорят, что взрыв этот был красного цвета и сопровождался целым фонтаном рук, ног, голов и других частей двух десятков изорванных человеческих тел. И, кроме этого случая, много людей перебило по отдельности. Некоторых высоко подбросило взрывами снарядов, но они все же уцелели. На себе я испытал крайне неприятное и резкое ощущение воздействия от близкого разрыва снарядов* передающегося в воде и с силой ударяющее по всему телу.

В момент погружения “Ушакова” внутри броненосца произошел еще небольшой силы взрыв. В этот день, хотя и не было свежего ветра, но зыбь на море развело очень крупную, и очутившиеся в воде триста человек то большими группами вскидывались на вершину одной огромной волны, то разбрасывались ею же в разные стороны. И многие, расставшиеся так случайно, более уже не встречались.

Крейсера неприятеля, бывшие от нас теперь на расстоянии 4-5 миль, на горизонте с воды были еле видны. Казалось, что они или удаляются, бросив нас на произвол судьбы, или стоят на месте, но спасать утопающих не намерены. И действительно, не менее как через час стали они приближаться к нам, затем снова остановились на полпути, как бы в раздумье и уже потом подошли близко, спустили по две шлюпки и стали вытаскивать из воды плавающих и измученных людей.

А за это время многие выбились из сил, окоченели и погибли. Некоторые же, дойдя до полного изнеможения и видя, что крейсера не подходят, впадали в отчаяние и, отвязывая и бросая свои пояса, тонули, чтобы долго и напрасно не мучиться. Вода, сначала казавшаяся довольно теплой, с течением времени становилась все холоднее, и этот холод погубил тех, у кого не было здорово сердце.

Долгое время держался я на одном бревне с нашим старшим боцманом Тройницыным. Левым локтем он опирался на бревно и держал перед собой крепко зажатый в застывших пальцах образок, а правой усиленно греб и лишь время от времени осенял себя крестным знаменем.

Большого роста, сильный мужчина, Тройницын под конец так окоченел, что одно время хотел уже бросить свой пояс и тонуть. Мне пришлось его уговаривать, поддерживая надеждой на скорую помощь.

Находясь уже недалеко от наветренного борта крейсера “Ивате”, я был разлучен с боцманом набежавшей волной, которая как щепки разбросала нас в разные стороны, и оказалось, что Тройницына она удачно поднесла к шлюпке, на которую его и приняли японцы. Мне же еще пришлось пережить ужасные минуты, заставившие и меня тоже подумать об оставлении пояса и о скорейшей своей смерти, и лишь то обстоятельство, что тесьма пояса была затянута на спине узлом, которого я не мог распутать, не дало мне выполнить свое желание. Крейсер, от которого я, казалось, был так близко, что ясразличал лица людей на палубе, относило по волне лагом гораздо скорее, чем я двигался вперед. Одна за другой ушли две шлюпки, не обращая никакого внимания, да может быть, и не замечая меня среди плавающих брошенных коек, анкерков и разных обломков. А между тем солнце село, начало темнеть, а силы с каждой минутой все убывали и убывали…

Но вот от правого борта крейсера отвалила еще одна шлюпка, я направился к ней, и как раз в эту минуту страшная судорога свела мне правую ногу, а шлюпка, не видя меня, подбирала бывших на ее пути людей. Растирая левой ногой сведенную правую, работая руками из последних сил и видя, что все же ни на йоту не приблизился к японскому барказу, я пришел в полное отчаяние.

Действительно, мысль, что с наступлением темноты крейсера кончат спасать и уйдут дальше и что придется во мраке и холоде ночи и в полном одиночестве остаться измученному среди моря, была так ужасна, что лучше, казалось, умереть сейчас же…Эти последние минуты, проведенные на воде, были несравненно хуже и страшнее всего того, что было испытано и пережито за два дня боев. И теперь еще с ужасом и содроганием вспоминаю я их.

А тогда, в последний раз вознеся молитву Богу, вспомнив своих близких и мысленно простившись с ними, начал я освобождаться от своего пояса, тем более что дольше плавать я был не в силах и начинал уже захлебываться. И вдруг в ©тот ужасный миг я услышал голос со шлюпки:

– Держитесь, ваше благородие, сейчас подойдем к вам.

Оказалось, что меня заметил в воде мой старый соплаватель еще по Черному морю, матрос Петрукин, который в это время что- то усиленно объяснял рулевому японцу, жестикулируя и указывая на меня.И, действительно, шлюпка, бывшая от меня всего лишь в нескольких саженях, которых я не в силах был преодолеть, тотчас же подошла, и стоявший на баке матрос подал мне крюк.

Я ухватился за него, но подняться не мог, так как силы сразу оставили меня, голова закружилась, и меня, уже почти в бессознательном состоянии, вытащили за руки на шлюпку Петрухин и боцман Митрюков.

Спасли меня, когда уже совсем стемнело, около 8 часов 30 минут. Так что мое купанье продолжалось почти три часа. Купанье, которого никогда не забуду и никому другому не пожелаю! Когда я очутился в шлюпке, одетый в одно лишь прилипшее к телу белье, мне стало до того холодно, что буквально зуб на зуб не попадал. Поискав еще некоторое время на воде, освещенной лучами прожекторов, и не видя более никого, барказ направился к крейсеру. С этой минуты я и мои товарищи очутились в положении военнопленных, и долгому томительному пребыванию в этом японском плену я посвящу отдельную часть своих заметок и воспоминаний.

Здесь же я хочу упомянуть о судьбе своих погибших сослуживцев, как пришлось слышать рассказы очевидцев их последних минут. По их словам, наш командир В.Н.Миклуха бросился в воду с мостика в последний момент, когда "Ушаков" уже опрокидывался. Затем его видели в воде со спасательным поясом, но лежащим на спине и, вероятно, уже мертвым, так как плавать на спине тогда не было никакой возможности-огромная зыбь заливала с головой, и мы захлебывались. Кто-то из наших матросов видел потом Владимира Николаевича около японской шлюпки, на которую якобы японцы его не взяли за неимением места.

По словам же японских газет, отдавших должное доблестному поступку командира "Ушакова", не сдавшего свой корабль сильнейшему врагу, Миклуха сам отказался от помощи и указал на гибнущего рядом матроса.

Не спасся и старший офицер, наш симпатичный Александр Александрович Мусатов. Простившись с ним в боевой рубке, я уже не встречал его более, и лишь из рассказа бывшего поблизости от него матроса Макарова мы узнали о его последних минутах. Макаров говорил, что из рубки он прошел к барказу, который хотя и был разбит, но все же мог оказать поддержку находящимся в воде. Но когда "Ушаков" совсем лег на борт, барказ повалился и придавил Мусатова.

Затем, по словам того же матроса, несчастный Александр Александрович тщетно старался вытащить из кобуры револьвер, чтобы покончить с собою, но в этот момент броненосец перевернулся. Макаров очутился в воде и старшего офицера уже более никто из команды не видел. Нам неизвестно, как погиб наш общий любимец, минный офицер лейтенант Борис Константинович Жданов. Это был прекраснейший человек, в высшей степени прямой, честный и с твердыми взглядами и принципами.

– Я в плену не буду,- не раз говорил он еще в походе. И наше общее убеждение, что гордый Борис Константинович исполнил свое намерение и не захотел пережить свой корабль, а погиб вместе с ним. Про него говорят разное. Один матрос видел, что Жданов хотел броситься за борт с анкерком в руках, другой же утверждает, что перед самым потоплением корабля он сошел по трапу вниз.

Кроме перечисленных офицеров, погибли еще младший механик Трубицын, прапорщики Зорич и Михеев. А из числа кондукторов не вынесли холода и умерли в воде Марулович, Звягин и Федоров. Потери среди матросов достигли 83 человек, так что всего с “Ушаковым” унесено 93 человеческих жизни.

Мир праху и вечная память всем погибшим дорогим боевым товарищам, положившим свою жизнь за Государя и Родину!

Чтобы не быть в своем рассказе односторонним, я привожу здесь выдержку из японских газет, которая вкратце описывает наш бой: "Около 10 часов утра эскадра Небогатова сдалась, ушел один лишь “Изумруд”. "Ивате" бросился его преследовать, но адмирал Того дал ему сигнал остановиться, вероятно, потому, что, считая скорость "Изумруда" в 22 1/2 узла, находил преследование крейсером в 20 узлов бесполезным.

С 10 часов утра и до 3 час. дня мы занимались необходимыми условиями приема кораблей Небогатова, после чего они отправились на юг. Того имел при себе две главные эскадры: четыре броненосца с "Ниеином" и "Касугой" и шесть броненосных крейсеров адмирала Камимуры.

Вскоре японские корабли заметили дым корабля, в котором они признали русский броненосец береговой обороны "Адмирал Ушаков". Последний, заметив их, направился сначала к японцам, приняв их, вероятно, за эскадру Небогатова, но, поняв свою ошибку, повернул и стал уходить полным ходом.

На расстоянии десяти тысяч метров ему дали сигнал сдаться и прибавили, что Небогатое уже сдался/'Ушаков" поднял до половины ответ, но спустил его раньше, чем мы могли разобрать что- либо и открыл огонь. Тогда наши крейсера стали отвечать и через 30 минут потопили русский корабль.

После этого крейсера поспешили на место гибели “Ушакова", причем "Ивате” подобрал 182 человека, из которых двое (механик Яковлев и матрос Клыков3*) сразу же умерли. "Якумо" же спас около 146 человек. Весь экипаж "Ушакова" состоял из 422 человек, из которых около ста погибло. Затонул “Ушаков” 15/28 мая, в 6 часов и несколько минут вечера.

Спасенным людям на крейсерах немедленно дали сухое белье и немного коньяку. Некоторые казались сумасшедшими, бегая из стороны в сторону и безнадежно хватая первый попавшийся предмет в руки. Очевидно, воображение их еще было наполнено впечатлениями пережитой катастрофы. Но большая часть русских сознавала свое положение и помогла своим товарищам.

“Ушаков” имел 4-10-дюймовые пушки и был расстрелян восьмью 8-дюймовыми орудиями. Один из снарядов “Ушакова” ударил в “Ивате” и вызвал на нем пожар."

Эта выдержка рисует дело почти совершенно так, как оно описано у меня.

Список погибших на броненосце береговой обороны “Адмирал Ушаков” в боях 14 и 15 мая 1905 г. [* По послевоенным сведениям переданным Главным Морским штабом для строившегося храма Спаса-на-водах в С.-Петербурге.]

Командир корабля капитан 1 ранга Владимир Николаевич Миклуха, умер в воде.

Старший офицер капитан 2 ранга Александр Александрович Мусатов, погиб с кораблем (раздавлен барказом).

Минный офицер лейтенант Борис Константинович Жданов Погиб с кораблем, спустившись вниз, не желая спасаться.

Старший судовой механик Федор Андреевич Яковлев-2 умер на “Ивате” через пять минут после спасения. Погребен в Сасебо.

Младший судовой механик (по гидравлике) поручик Николай Егорович Трубицын. Умер от холода в воде.

Комиссар по юридической части коллежский регистратор прапорщик Петр Алексеевич Михеев Убит снарядом в воде на спасательном круге.

Кондукторы:

Машинный И.Марунов. Умер в воде от холода. Минно-артиллерийский содержатель А.Звягин. Умер в воде от холода.

Машинный содержатель Н.Федоров. Умер в воде от холода.

Нижние чины:

Квартирмейстеры: В.С.Прокопович (Могилевской), Д.Т.Севастьянов (Вологодской), АЛП.Тачков (Ярославской). Комендоры: ИЛ.Зелинский (Подольской), ИЛ.Кобызов (Саратовской), В.Л.Михеев (Вятский), СЛ.Назаров (Смоленской), В.П.Овеянников** (Калужской), гальванер Я.Н.Королев (Симбирской), минный квартирмейстер В.Дмитриев (С.-Петербургской), старший минер Н.С.Трофимов (Воронежской), минеры: Ф.М.Гамов (Московской), И.Т.Финогенов (Московской), сигнальщики: В.И.Агафонов (Олонецкой), И.Г.Бакланов (Курской), П.А.Васильев (Оренбургской), И.С.Козин (Симбирской), Д.Т.Плаксин (Подольской), Горнисты: М.Н.Тарасов (Саратовской), Г.Ф.Филимонов (Уфимской); матросы 1-й статьи: М.А.Былушкин (Нижегородской), Т.В.Гудилов (Могилевской), А.А.Каска (Лифляндской), М.Г.Косенко (Саратовской), Т.Н.Крошкин (Владимирской), Н.И.Нурга (Подольской), Ф.А.Паньков (Астраханской), И.А.Прохоров (Нижегородской), И.А.Савченко (Черниговской), Е.А.Сорокин (Вологодской); матросы 2-й статьи: П.К.Буторин (Уфимской), В.Поляков (?), И.Я.Станалов** (Самарской), баталер В.В.Вотрин (Саратовской), санитар З.О.Вареница (Воронежской), ложники: А.М.Власов (Симбирской), П.И. Лагута (Минской); плотник И.К.Костиков (Тамбовской), маляр М.С.Волков (Херсонской), парусник Л.М.Ворожбит (Волынской), машинные квартирмейстеры: В.АЛк)ронцов (Вятской), Д.Е.Меньшиков (Архангельской), кок И.М.Воробьев (Тамбовской), машинисты 1-й статьи: Г.И.Кожухов (Архангельской), Д.В.Селиверстов (Казанской), С-В.Уткин (Вятской), Ф.Ф.Щербаков (Астраханской), машинист 2- й статьи В.А.Кокорев (Ярославской), хозяин трюмных отсеков ФЛ.Мурзенко (Симбирской), трюмные П.А.Матвеичев (Нижегородской), В.П.Соболев (Пермской), кочегары 1-й статьи: В.3евакин (Вологодской), П.Ф.Федоров (Витебской), П.З.Колейчук (Подольской), П.С.Баранов (Уфимской), Л.Е.Водопьянов (Астраханской), В.Ф.Лютшуев (Симбирской), С.Ф.Рожин (Архангельской), М.В.Скирдов (Симбирской), Н,В.Седов (Нижегородской), А.С.Хлынов (Астраханской); кочегары 1-й статьи: Т.В.Викторов (Псковской), П.Я.Горбуля (Витебской), М.М.Иванов (Оренбургской), Ф.И. Иванов (Смоленской), КЛ.Краснов (Самарской), И.А.Кукса (Киевской), В.М.Мишуков (Нижегородской), П.П.Назаров (Калужской), Е.Н.Посчитаев (Тамбовской), Н.Н.Соловьев (Московской), Г.М.Статный (Пермской), В.М.Устьканкенцев (Пензенской), В.Я.Якушкин (Могилевской).

Нижние чины, помеченные **, происхождением из мещан, остальные из крестьян. В скобках указаны губернии откуда, производился призыв нв службу.

Мы и не предполагали, как все предусмотрели японцы, и не знали, что еще вечером адмирал Того приказал всем боевым судам собраться к утру у острова Дажелет и что все Японское море было покрыто сплошной и непрерывной сетью быстроходных японских разведчиков.

Впоследствии, когда после гибели “Ушакова" нас подобрали неприятельские крейсера, японские офицеры показывали карту Японского моря с обозначением районов действия каждого разведчика, и нам действительно пришлось убедиться, что вырваться из этого магического кольца нашему тихоходу "Ушакову” было непосильной задачей.


1

*Все даты даны по старому стилю

2

*Более подробно об этом полном драматических приключений событии и его главном действующем лице матросе В. Ф.Ьабушкине вы можете прочитать в романе А.С.Новикова-Прибоя “Цусима ”-прим.ред).

3

* Матроса Клыкова, по более поздним данным, среди погибших не обнаружили.