adv_geo Сергей Михайлович Беляев Горячая река

Рассказ опубликован в журнале «Вокруг Света» 1946 №5-6

Рисунки Б. Дехтерева

1946 ru ru
Name OAR FictionBook Editor Release 2.6 25 March 2015 03B6C582-44D9-4C24-9BCC-D3F28A0BCF5B 1.0

1.0 — распознавание сканов, создание файла fb2, вычитка - 04.03.2015 (OAR)


Сергей Беляев

Горячая река

Рассказ о далеком времени

В этом году исполняется 235 лет со дня рождения замечательного русского ученого, географа, путешественника, отца русской этнографии, друга М. В. Ломоносова профессора Российской академии наук Степана Петровича Крашенинникова (1711—1755 гг.).

Он был первым русским ученым, всесторонне обследовавшим Камчатский полуостров. Его классическое для своего времени «Описание земли Камчатки», изданное в двух томах в 1755 году, до сих пор читается с огромным интересом. Этим произведением, где изложена история путешествия отважных русских людей, изучавших северо-восточную окраину азиатского материка, увлекались Пушкин и Горький.

Крашенинников оставил богатое наследство: в архиве Академии наук хранятся десятки его работ, дневники и письма.

I

На высоком деревянном крыльце стояли два человека. Один, в коротком овчинном тулупе, с худощавым тонким лицом, прищуриваясь из-под надвинутой пыжиковой шапки, внимательно смотрел вниз, на курные избы Большерецка, на приземистую церковку и городские дубовые ворота. Около ворот прохаживался сторожевой казак в старом малахае и лохматом треухе.

Морозило. Багровое солнце медленно ползло вдали по вершинам увалистых затуманенных холмов.

Казак похлопывал теплыми заячьими рукавицами и кричал вниз с обрыва, под которым расстилалась широкая заснеженная речная долина.

Две казачки с берестяными ведрами на тонких пружинистых коромыслах поднимались по узкой вытопке на берег. Черные полыньи клубились морозным паром.

На берегу, за тыном, окружавшим камчатский городок, дымились низкие, ушедшие в землю, юрты. Рядом с ними торчали на столбах причудливые балаганы-навесы, где под ветром качались связки мороженой рыбы. Между юрт двигались люди, прыгали черно-пестрые собаки и визжали игравшие ребятишки.

Человек смотрел вниз молча и внимательно, будто запоминая эти картины природы, городок, юрты и людей.

Полный бородатый мужчина, стоявший рядом, поправил баранью шапку и откашлялся:

— Как же решил ты, Степан Петрович? — спросил он человека.

Степан Петрович обернулся. Его острые карие глаза пытливо смотрели в лицо собеседника:

— А чем ты меня обрадуешь, друг Плишкин?

— Хвастать нечем, Степан Петрович. От здешних казаков, сам видишь, настоящей помоги нет. Чую мысли ихние. Краем уха слыхал. Толкуют: прислан де из Москвы Крашенинников со товарищи. Это про нас с тобой, да про Лепихина, да про Кобычева нашего. Приехали, мол, и сразу Крашенинников всех взбаламутил: какова земля здесь, и угодья, и что за дикие народы проживают, да нравы-обычаи тут каковы... Зачем, мол, их, москвичей, нелегкая принесла сюда, на край света?..

Крашенинников цепко ухватил Плишкина за рукав.

— Так? — крикнул он. — А сам-то ты что, Степан Иванович? Мало слыхать! Говорить надо. Надобно здешним служилым растолковать, что не край света тут, а окраина великого государства российского — полуостров Камчатка. И работа наша здесь к познанию отечества надлежит. Все мы четверо от Академии облечены доверием.

— Разумею слова твои, — почтительно ответил Плишкин.

— Если разумеешь, то слушай... Смотрел я сейчас на юрты камчадальские и вспоминал все наше путешествие. Как мы ехали из Охотска на «Фортуне», как трепала нас буря, как выбросило нас на побережье. В мемориальной тетради записано у меня, что из Москвы-то мы выехали в тысяча семьсот тридцать третьем году, в августе, а в Большерецк прибыли мы октября двадцать второго дня тысяча семьсот тридцать седьмого. Четыре года! Как время-то бежит, Плишкин! А нынче у нас уже генварь. Сидеть больше в Большерецке нам нечего.

— Что задумал ты? — спросил Плишкин.

— Надо нам изъездить вдоль и поперек эту землю камчатскую, изучить ее.

— На чем поедем? — возразил Плишкин. — Ежжалых оленей тут нету. Лошаденки слабосильны. Одни поедем — пропадем. Ведь казаки-то не поедут с нами. Ни один не поедет. Лучше и не заикаться. Ха! Им и тут тепло.

Крашенинников подвигал бровями, ответил резко:

— Думаю, что сперва следует поехать нам в местность, где Горячие ключи и где Горячая река протекает. Не так это далеко отсюда. Но расследовать надо, откуда берется кипящая вода в столь морозном климате. Многое слышал я и хочу удостовериться.

— Да как поедем-то, Степан Петрович? — воскликнул Плишкин.

Но Крашенинников не успел ответить: за тыном послышались отчаянные крики и женский визг.

— Опять жениха бьют, — усмехнулся Плишкин. — Смотри-ка...

Внизу у юрт толпа женщин колотила человека.

— Поспешим, посмотрим, — сказал Крашенинников и быстро спустился по обледенелым скользким ступеням.

II

Крашенинников и Плишкин быстро прошли через ворота. Усатый казак смеялся:

— Беспокойство от этих камчадалов! Всегда перед свадьбой драка.

Люди стояли около юрт и смотрели, как женщины набрасывались на человека. Вот он вырвался из их рук. Мужчины расступились. Человек пробежал, скрылся за балаганами, и почти тотчас упряжка в четыре собаки помчала маленькие санки вниз к реке. На санках бочком сидел тот человек и взмахивал палкой. Собачья упряжка быстро скользила по пологому насту.

Лепихин и Кобычев подошли к Крашенинникову.

— Четвертый раз бьют парня, — со смехом сказал Лепихин.

— Расскажи толком, — произнес Крашенинников. — Каждый обычай народов весьма интересует Академию. Познание обычаев важно для науки.

Лепихин развел руками:

— Смехотворный обычай. У камчадалов всегда женихов сначала бьют. Вот в той юрте живет один, прозвищем Талач, по-ихнему, а по-нашему, значит, «морской кот». Девка у него есть, дочь, зовут ее Кениль. Задумал взять ее в женки тот, кого сейчас били, сказал Талачу. Ну, у Талача сказ короткий: «Сумеешь ухватить Кениль, — твоя будет».

Крашенинников внимательно слушал.

— А порядок такой, — продолжал Лепихин. — Оденут невесту в три, а то в четыре кухлянки да сетями опутают. И положат девку на оленьих шкурах в юрте, а сами спрячутся, и лежит она там будто одна. А жених должен неприметно в юрту прокрасться, распутать невесту и все кухлянки с нее снять. А родные того и ждут. Как только тот к ней, они набрасываются и давай колотить жениха.

— Дале говори! Занятный обычай, похоже на старинное наше умыкание девушек, — сказал заинтересованный Крашенинников. — Надобно записать это в меморию. Говори дале.

— Ну, исколотят, — засмеялся Лепихин, — помешают распутать невесту, — значит, свадьбе не бывать. Значит, начинай жених сначала.

— Ну, а тут как дело?

— Тут-то так. Талач непрочь отдать свою девку. Да жена у Талача-то ведьма, простыла злая, Чакава зовут. Вот эта ведьма и не хочет отдавать Кениль за того молодца. Сегодня четвертый раз подстроила ему капкан. Рожу в кровь исцарапала.

Синеглазый Миша Кобычев ввязался в разговор:

— Уговора у них не было. Захотят выдать, небось, только для прилику запутают дочь-то...

Крашенинников и Миша пошли вдоль юрт.

— Нашел я подходящего камчадала, — говорил Миша. — Сам он из стойбища, что за Горячими ключами. Изрядный толмач. Звать его Тырылка. Вот он стоит, дожидается.

— Зови его.

Крепкий, мускулистый Тырылка, часто помаргивая острыми узкими глазами, говорил потом Крашенинникову;

— Не зови нас — камчадал, бачка. Нашему народу имя есть. Ительмен. Русское слово — житель. По-нашему — ительмен.

Поздно вечером Крашенинников при свете двух плошек — эек, со светильнями из моха, потрескивавшими в нерпичьем жиру, писал в свою тетрадь-меморию:

«Один я поеду в первое путешествие по Камчатке, на собаках поеду, прямо на восток. Сученки собачьи тут худеньки, а в езде норовисты и быстры. Довезут до Горячих ключей, и то на первый раз ладно. Посмотрю, что такое за Горячая река. Своих троих оставлю здесь, в Большерецке. Им и тут работы хватит. А если опасно, то один я пропаду, а они живы останутся».

Скрипит гусиное перо по шершавой толстой бумаге. Храпит Плишкин на теплых полатях. Шуршат тараканы, и заунывный ветер тонко посвистывает за стенами избы. В щель под порогом тянет неприятным холодом и запахом прелой рыбы.

За стеной прогорланил петух. А Степан Петрович все писал, склонившись над столом.

III

К Горячим ключам Крашенинников тронулся 17 января 1738 года. Провожал его весь Большерецк. Ительмены и казаки помогали укладывать и увязывать поклажу на санки. Тырылка осматривал снаряжение, прикрикивал на собак, суетился, говорил Крашенинникову:

— Гляди, бачка. Ай, хороши собаки! Ай, жирные собаки! Летом бегали в тундру, мышей копали, мышей жрали много. К рекам бегали, рыбу лапами ловили, как медведи. Ух, сильные собаки! Довезут до Горячей реки. Это я, твой верный харо[1], говорю верно, бачка.

За последние недели Крашенинников успел выучиться немного говорить по-ительменски и теперь спросил Тырылку:

— Хороши ли шежхед?[2]

Тырылка радостно засуетился:

— Э, э... Наш шежхед на костяных полозьях. Из моржовых ребер полозья. Нарты побегут скоро, скоро! Сам злой Пиллячуч не догонит...

Один из ительменов, сопровождавших Крашенинникова, должен был идти по целинному снегу впереди собак и прокладывать дорогу.

Румянолицый бородатый человек бросил ему какое-то замечание.

— Что он сказал? — спросил Крашенинников Тырылку.

— Уминать снег крепче, Галач сказал. Садись, бачка...

Кто считал версты и расстояния в этом далеком краю, в заснеженных просторах, освещенных низким багровым солнцем?

IV

Нестерпимо блестят искристые льды. На лицо Крашенинникова опущена частая черная сетка из конского волоса. Она предохраняет глаза от нестерпимого блеска снега. Видит Крашенинников сквозь сетку, как движется впереди саней ительмен. На ногах у него широкие «дайки», похожие на решета из гнутого дерева, обтянутые оленьими шкурами. Быстро скользят по твердому снегу легкие санки. Тянут их четыре собаки в упряжке. Рядом на лыжах бежит Тырылка, переговариваясь с худым длинноногим ительменом, который правит передней упряжкой. Это Кашак, собачий кучер, каюр. Он машет кривой палкой — ошталом, свистит, кричит на собак:

— Дуклык... дуклык... (Вперед!..) Уга!.. (Влево!..) Хна!.. (Направо!..) — И собаки точно выполняют команду.

Езда убаюкивает. Дремлет Крашенинников. Откуда-то выплывает величавая родная Москва... Бежит по холоду ученик Славяно-греко-латинской академии, что за иконой Спаса, на Никольской, спешит тот ученик, Степа Крашенинников, на Красную площадь разменять алтын жалованья, купить на полденежки кружку горячего сбитня. Шумит, горланит застроенная лавками площадь. Озорник ножку подставил Степану. Со всего размаху падает мальчик лицом в московский снежный сугроб.

Лицом в камчатский снег упал Крашенинников. Слетела волосяная сетка. Набился жухлый снег в нос, в рот, за ворот кухлянки.

— Шалк! шалк! — неистово вопят каюр и подводчик. — Назад! назад!

Тырылка поднял Крашенинникова:

— Руки-ноги не ломал, бачка? Лыжи надевай... Собак лови... Амэй!.. (Ну-ка!..)

Подводчик сидел на снегу, протяжно выл стонущим тонким голосом, показывал себе на ноги.

Ительмены поймали собак, подманив строптивых кусками сушеной рыбы, стали разматывать спутавшиеся ремни упряжек. Сообразил Крашенинников, что собаки раскатили сани на косогоре, сшибли подводчика.

Сидел Тырылка на корточках, мотал головой:

— Худа-беда, бачка. Кашак ногу попортил.

— Э, э... (Да, да...) — жалобно стонал подводчик.

Крашенинников смотрел на дальний густой кедровник, на спускающуюся вниз равнину...

— За лесом река Авач? — спросил он Тырылку.

— Э, крошчу...[3] Там Паратун — острожец. Ночевать в лесу надо. Завтра в острожце будем.

Думал Крашенинников:

«Что делать с Кашаком? Не бросать же его, замерзнет...»

Собаки неистово залаяли.

— Гет! — крикнул на них Тырылка, и собаки, поджав хвосты, умолкли. Люди прислушались. Морозная поземка ясно донесла до них характерный шорох.

«Жич-жвых... Жич-жвых...» — пели лыжи.

Молодой охотник с притороченными к поясу двумя зайцами быстро спустился с косогора. Уткнул копье в снег, застопорил, остановился. Крашенинников встретился взором своим с изумрудными глазами охотника и подумал:

«Какой красивый! Только лицо его почему-то поцарапано. А наконечник копья не железный, а из острого камня».

Крашенинников все более убеждался, что ительменам железо неведомо. Он не видел здесь ни одного железного изделия.

— Кто этот человек, Тырылка?

Толмач улыбнулся:

— Это Апчи. Ты его видел. Это он хотел Кениль распутать.

-— AI Жених. Скажи ему, Тырылка, чтоб помог нам. А я за это помогу ему.

Охотник внимательно выслушал Тырылку. По молодому лицу пробежала тень, и он заговорил.

— Апчи поможет старому Кашаку, — переводил толмач. — Апчи не хочет помощи от огненного человека. Знает он, что у тебя есть трубка, из которой ты выбрасываешь огонь и смерть. Апчи привык преследовать лису и росомаху. Он умеет ставить силки и капканы. Он сильный и будет владеть добычей, которую хочет.

— Скажи ему, пусть Апчи делает так, как самый сильный охотник, — рассмеялся Крашенинников и увидел, что в ответ улыбнулись изумрудные блестящие глаза.

Ночью, когда с неба смотрела ущербная горбатая луна, а люди жались ближе к огню, Кашак уже не стонал. Апчи укутал его ноги волчьей шкурой, пробормотал несколько слов.

— Кашак завтра будет ходить на «лапках», говорит Апчи, — перевел Тырылка.

— Ну, вот и ладно, — обрадовался Крашенинников. Он устал, ему хотелось спать. Лениво жевал он камчатский хлеб охотников — сухую икру, набитую в рыбьи пузыри. Разогрев снег в плошке, путешественники пили теплую, кисловатую воду, пахнущую хвоей и грибами.

Собаки привычно улеглись около Крашенинникова, мирно поворчали, свернулись, уткнув красноносые морды в мохнатые сивые лапы. От собак и от костра тянуло приятным теплом...

Апчи задумчиво смотрел на синеватые огоньки костра и тихо пел.

Ительмены слушали, недвижные, как изваяния.

— Что он поет?

— Запомнить хочешь, бачка? Слушай, вот что он поет:

Потерял я мою девушку.                   С нею душу потерял. Печальный пойду я в лес. Буду там сдирать с дерева                                кору и есть. Встану рано утром,                          пойду к морю. Поднимусь на высокую                            черную скалу. Стану смотреть во все стороны. Нет ли где моей девушки? Только бы ее найти,     Душа тогда вернется сама...

— Скажи, Тырылка, охотнику, что песня его хорошая. Я сейчас запишу ее, и в Москве узнают эту песню...

Крашенинников достал из походного рундучка бумагу и толстый свинцовый карандаш. Пальцы немели от холода, но молодому ученому хотелось записать наивную песню, звучавшую в густом кедровом лесу под зыбким лунным светом...

V

Горячих ключей Крашенинников достиг в конце месяца. Теперь он не расставался с Апчи и Тырылкой. Они стали его преданными друзьями.

— Гляди, студенталь!..

Долинка перед Крашенинниковым курилась теплым паром. Он нежно таял. Но когда с холма навевал злой ветряк, теплые капли брызгали в лицо людям. Фонтаны горячей воды взметывались вверх из расщелин меж серых камней. Потом вода расплывалась дымящимися лужицами, пробивалась струями. Они сливались в ручьи, терялись в болотных трясинах, снова появлялись. Вдали синела речная гладь.

Вот маленькое озерцо вспучилось, и внезапно столб кипящей воды вырвался из недр с гулом и звоном. Гигантским грибом на вершине столба выросла шапка пара, и тотчас же все обрушилось вниз. Волны хлынули из озерца. Тырылка в страхе отскочил. А Крашенинников дрожащими руками всунул в озерцо термометр.

— Восемьдесят четыре... Тридцатью градусами больше... — бормотал Крашенинников. На листах тетради он отмечал температуру камчатских гейзеров.

...Потом они сидели на берегу Горячей реки, варили свежую рыбу. Ели ее вместе со сладкой травой, взятой из Большерецка.

— Апчи говорит тебе, студенталь. Реку эту зовем мы река Большие Звезды. Темной ночью, когда месяц Балатул возвещает начало тепла, пойди на крутой берег, погляди в воду. Увидишь там Большие Звезды. Нет холода в этой реке. Мороз останавливается вдали от ее берегов бессильный, как старик. Рыба здесь плещется, словно всегда месяц Голубых Цветов...

Записывает в меморию Крашенинников эти слова, говорит, не поднимая глаз от тетради:

— Апчи и ты, Тырылка, не хочу звать вас «хоро». Не слуги вы мне, а помощники. Если Апчи знает, почему здесь горячие ключи, пусть скажет он, самый сильный охотник.

Апчи отвечает медленно, нараспев. Тырылка покачивает в такт головой, переводит:

— Смотри, студенталь, на лес. Там деревья. Ты знаешь, как их имя. Дух Пиллячуч летает там на черных куропатках. По снегу он мчится на лисицах. Каждый может видеть их следы. Только Коач — солнце — может прогнать Пиллячуча. Но этот дух отнял у солнца его сестру — прекрасную Билючей. Когда летом дождь выпадет, Билючей по всему небу раскинет свою кухлянку из раскрашенных шкур росомахи. Потом опять пойдет к Пиллячучу в подземную пещеру. Он там ловит китов в большом море. Много наловит китов, возвращается в юрту. Наденет на каждый палец по киту. Билючей разведет огонь...

— Я хочу видеть огонь Билючей, — серьезно сказал Крашенинников. — Сколько дней надо, чтоб доехать до горы, где Билючей разводит огонь?

Тырылка долго советовался с Апчи и сказал, что за пять дней дойти можно.

VI

Идти пешими по болотцам было нелегко, санки тянули за собой, собак пришлось оставить в Паратуне. В районе Горячих ключей они ни к чему. Снегу здесь не было.

Взобрались на крутой берег Кенмен-речки. Крашенинников оглянулся. Слева внизу клубились паром вздымающиеся столбы горячей воды. Серое небо громоздилось тусклыми пузырями облаков.

За речкой неподвижно стояли заросли листвяги и оголенного топольника, а за ним искрилось далекое снежное пространство.

Апчи указал туда копьем. Тырылка сказал:

— Мысти — острожец там. Мал острожец — четыре балагана, два шалаша. Собаки есть, злые собаки. Скоро поедем. Гору увидишь, студенталь. Она сопит, как медведь. Огонь Билючей там. Огнем дышит.

— Дуклык! — скомандовал Крашенинников, плотнее надвигая пыжиковую ушанку. — Вперед!..

Очертания сопки показались на третий день к вечеру. Величественным конусом, заслоняя небо, возвышалась она, курилась сизым дымом. Тихо было в морозном воздухе. И дым над сопкой стоял неподвижной широкой шапкой. Крашенинников любовался этой картиной, зорко запоминал очертания, соображал, как подняться на сопку, чтобы заглянуть в кратер…

Ительмены из Мысти покормили собак, развели огонь. Вернулся Апчи, протянул Крашенинникову раскрытую ладонь.

— Жемчуг!.. — воскликнул Крашенинников. — Где его нашел ты, Апчи? Слыхано раньше было, что на Камчатке водится сей самородный белый бисер... Дивно...

— Говорит Апчи так, — перевел Тырылка: — это — слезы Билючей.

Крашенинников любовался камчатским бисером, мелкими перламутровыми жемчужинами, спросил:

— Где они? Много ли их?

— Апчи не знает, сколько деревьев в лесу, сколько песчинок на дне Авач-реки. Апчи искал дороги, чтоб студенталь мог взойти на гору. Там эти камни.

«Как умеет говорить Апчи... — подумал Крашенинников. — Простой ительмен, а сказки его свидетельствуют о чувствах столь возвышенных, кои не зазорно бы и кавалерам столичным иметь. Многие народы суть под державою российскою, но большая часть нравов и обычаев ихних до сих пор еще неведома. Надобно все это к полному привести познанию. Пребудет из сего лишь польза общая...»

Вечер спустился быстро. В небе дрожали неясные отсветы, и не сразу догадался Крашенинников, что это дымная шапка над сопкой отсвечивала подземным заревом.

Ночью пробудился Крашенинников, почесал отросшую свою рыжеватую бородку. Беспокойно ворчали во сне пестрые собаки. Тырылка спал сидя. Один из каюров подставил теплу тлевшегося костра голую спину, так и спал похрапывая. А спина-то заиндевела...

Крашенинников, не шевелясь, лежал до рассвета с открытыми глазами, глядя на все яснее и яснее вырисовывавшиеся контуры одинокой вершины. А когда край неба чуть порозовел, проснулся Тырылка. Он быстро встал на ноги, размялся, сказал:

— Если студенталь хочет туда забраться, то надо ехать скоро-скоро. Гора будто рядом, а она далеко-далеко.

VII

Подножия сопки путешественники достигли после нескольких часов бешеной скачки по тугому приятному насту. Остановились. Путь теперь преграждали заросли кедровника, упавшие деревья, глубокие заснеженные рытвины.

Вершина сопки манила Крашенинникова. Он смотрел на нее жадными глазами исследователя. Ведь там ход в лабиринт подземных пещер, где бушует огненная материя, где волнуется раскаленное море! И где-то есть жемчуг! Как он там очутился? Не была ли раньше гористая Камчатка дном первобытного океана? Как много неизведанного и таинственного хранит в себе сей далекий суровый край! Но русский человек пришел и сюда.

— Скажи охотнику, Тырылка, — приказал Крашенинников толмачу. — Я хочу один подняться на сопку. Всем же идти будет трудно и опасно.

Апчи подошел к Крашенинникову и протянул ему руку:

— Я пойду с тобой.

Крашенинников понял его без толмача.

Они вдвоем поднимались с трудом, скользя по влажным камням, осыпавшимся под ногами. Пробирались сквозь буреломы, карабкались по отвесным скалам. Отдыхали и снова стремились выше...

На одной из остановок Апчи нагнулся, чтобы подтянуть ремень торбаза[4] над коленом. Внезапно Крашенинников увидел длинную тень, прыгнувшую на охотника, и прянул в сторону. Сверкая золотыми глазами, голодная ушастая рысь подмяла ткнувшегося ничком Апчи. Хищно выпустив кривые когти, гигантская пятнистая кошка злобно мурчала, ища, где удобнее ей прокусить размахай, накинутый на голову охотника.

Горячая кровь бросилась в голову молодого ученого. Сердце его затрепетало, а рука сама нащупала в кармане холодную железную рукоятку пистолета.

Крашенинников выстрелил в голову рыси спокойно, почти не целясь. Хищник вздрогнул и замер.

Пистолет еще дымился, и сквозь легкий горьковатый дымок Крашенинников увидел зеленоватые глаза Апчи. Сильным движением сбросил он с себя мертвую рысь и с восторгом смотрел на оружие в руке своего спасителя.

— Брыхтатын! — пробормотал он взволнованно. — Ты огненный человек, студенталь!

Острым костяным ножом свежевал Апчи убитую рысь, снимал со зверя серебристую пушистую шкуру и что-то говорил Крашенинникову, то будто признавался в чем-то, то словно советовался, как с другом. Крашенинников понял все, услышав одно только слово, сказанное Апчи с наивной нежностью:

— Кениль...

— Ты любишь свою Кениль, — горячо проговорил Крашенинников. — Она будет твоей женой, Апчи. Поверь мне. Я сам пережил это...

И, поддавшись нахлынувшему чувству, Крашенинников быстро расстегнул ворот, нащупал под рубахой серебряную цепочку и вытащил крохотный финифтяной портрет. Там, в далекой Москве, надела ему на шею свое изображение девушка, воспоминание о которой никогда не покидало Степана Петровича в далеких странствованиях.

— Смотри, Апчи, смотри... Это моя Кениль...

И все затуманилось, все пропало — зеленые кедры, шкура рыси, Апчи, скалистый скат горы, замшелые камни и почерневшие трухлявые пни бурелома. Мысли Крашенинникова были далеко...

Огненный столб вырвался из жерла сопки ночью, когда до вершины осталось продвинуться не более версты. Земля дрогнула и разбудила Крашенинникова. Ветер загудел над вершинами деревьев. Блестящие искры устремлялись в небо, расцвечивая клубастый взвившийся дым, и казались звездами, спешившими к себе домой.

Утро развертывалось медленно. Солнце выглянуло на мгновенье, осветив повисшую над вершиной сопки странную серо-багровую тучу. Сухой горячий пепел падал сверху, стряхивая с ветвей снег.

Не отрываясь, жадными глазами следил Степан Петрович за вспышкой вулканических сил. Еще бы поближе!.. Взглянуть, как клокочет раскаленная лава. Измерить ширину кратера.

Дрогнула и будто закачалась гора. С треском рухнула скала, и обломки ее, грохоча, покатились вниз, ломая стволы деревьев, выворачивая их с корнем. В прогалине леса увидал Крашенинников седую поджарую волчицу. Поджав хвост, бежал испуганный зверь.

Тишина пришла сразу. Радостно было снова ощутить под собою привычную твердость земли. Но подниматься выше было невозможно. Неодолимой стеной стоял свежий бурелом. Густая сеть зеленых лиственниц, игольчатых ветвей кедровника и сосен угрожающе преграждала дорогу, и на их ветвях покачивались пепельно-снежные сосульки.

VIII

Весело мчались собаки в обратный путь. Февральское солнце побаловало возвращавшихся путешественников предвесенним нещедрым теплом. Крашенинников приподнял черную сетку и на фоне снежных холмов увидал приземистые очертания Большерецка, черный островерхий тын, избы, колокольню и угластую сторожевую башенку.

Собаки неистово лаяли, чуя человечий дух и сладковатый еловый дым жилья. Ударил сторожевой колокол. Гул его звучным баском поплыл вдоль по реке.

Навстречу Крашенинникову спешили люди. Примчались широкополозые дровни, запряженные пегими лошадьми.

— Садись, Степан Петрович.

Улыбался румянолицый Плишкин, радовались встрече Лепихин, Кобычев и знакомые казаки. Ительмены всем стойбищем двигались за санями. А Тырылка, размахивая руками, громко рассказывал, как далеко они ездили, как смело поднимался приезжий на огненную гору вместе с охотником Апчи.

— А где же он? — окинул глазами Крашенинников окруживших его людей.

Апчи исчез. И вдруг будто из-под земли раздался радостный крик. Глаза всех устремились к выпуклой крыше большой подземной юрты. Из нее, как из сопки, вился густой дым. И крик слышался из дыма.

Все смотрели на этот дым очага.

— Ни!.. Ни!.. — победно кричали два молодых голоса.

Из дыма показалась голова Апчи. Он прочно встал на крышу, сильной рукой вытянул из дыма тонкую фигуру девушки в одной легкой кухлянке, обнял ее...

— Кениль!.. Апчи!.. — закричали люди радостно.

Они смеялись над толстой Чакавой. Апчи, воспользовавшись суматохой, незаметно проник в юрту старого Талача, где терпеливо ждала своего жениха верная Кениль.

Степан Петрович с товарищами был на свадьбе, слушал песни. Ительмены пели шуточную песню, которую запевал хитрый Тырылка:

Если б я был студенталь, Я б все реки описал. Я б зверей и рыб описал, Горы наши и ключи. Я б охотников наших описал, Девушек наших, жен и детей. Они — радость наша!.. Они — народ ительмен!

Примечания

1

Харо — слуга.

2

Шежхед — сани, нарты.

3

Да, господин.

4

Торбаз — меховой сапог.